Юридические исследования - Всё начиналось с десятины: этот многоликий налоговый мир. Ланин Б.Е. -

На главную >>>

Финансовое право: Всё начиналось с десятины: этот многоликий налоговый мир. Ланин Б.Е.


    Книга представляет собой краткую популярную историю налогообложения. Ею охватываемся огромный исторический период времени — от Древнего Египта до современной ФРГ. Авторы не ставили перед собой задачи создать историю техники налогообложения. Напротив, они описывали развитие этой отрасли финансов лишь в той степени, в какой она оказывала воздействие на социальную, политическую, военную и религиозную историю народов. Общий тон работы в отношении налогов достаточно критичен. В кнше собран большой и интересный фактический материал, позволяющий читателю познакомиться с многочисленными и порой малоизвестными эпизодами из истории налогообложения. В подавляющем большинстве очерков читатель вс!ретигсяс весьма яркой популяризацией исторических фактов. с публицистически образной манерой их рассмогрения. Книга рассчитана как на специалистов, так и на самый широкий крут читателей.



    ЛАНИН  Б.Е.


    ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ С ДЕСЯТИНЫ:

    этот многоликий налоговый мир

    Перевод с немецкого Л. А. КОЗЛОВА В.С.МУХИНА

     

    МОСКВА Издательская группа «ПРОГРЕСС» «УНИВЕРС» 1992

    ББК 65.8 (0)

    В 84

    Редакторы:  М. ФРОЛОВА

    ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ С ДЕСЯТИНЫ: Пер, В 84 с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Е. Ланина.—М.:

    . Прогресс, 1992.— 408 с.

    Книга представляет собой краткую популярную историю налогообложения. Ею охватываемся огромный исторический период времени — от Древнего Египта до современной ФРГ. Авторы не ставили перед собой задачи создать историю техники налогообложения. Напротив, они описывали развитие этой отрасли финансов лишь в той степени, в какой она оказывала воздействие на социальную, политическую, военную и религиозную историю народов. Общий тон работы в отношении налогов достаточно критичен. В кнше собран большой и интересный фактический материал, позволяющий читателю познакомиться с многочисленными и порой малоизвестными эпизодами из истории налогообложения. В подавляющем большинстве очерков читатель вс!ретигсяс весьма яркой популяризацией исторических фактов. с публицистически образной манерой их рассмогрения. Книга рассчитана как на специалистов, так и на самый широкий крут читателей.

    в 060700000(1—034 23 92 006(01)—92

    ББК 65.8 (0)


    Редакция литературы по экономике и управлению Зав. редакцией В. И. БОМКИН

     

     

    © Перевод на русский язык, вступительная статья и комментарии, издательство «Прогресс», 1992

     


    ЭТОТ МНОГОЛИКИЙ НАЛОГОВЫЙ МИР (Вступительная статья)

    С чего же все началось? Со слова, которое было у библейского Бога. Правда, не с самого изначального, положенного в основание сотворения неба вместе с «безвидной и пустой» землей, а сказанного несколько позже пророку Моисею на горе Синай в тот исторический момент, когда до сведения непросвещенного человечества были доведены основные заповеди. Когда помимо многообразных правил поведения людей ознакомили с довольно утонченным порядком жертвоприношений. А среди последних как раз и упоминалась достословная десятина — одна из зародышевых форм налогообложения.

    Возможно, любознательный читатель, открывший настоящую книгу и, следовательно, решивший всерьез узнать, кто, во имя чего и как облагает людей различными налогами, когда и как сложился многоликий налоговый мир, испытает чувство недоумения: стоило ли, да и научно ли искать происхождение налоговых систем в библейских текстах?

    Не собираясь утомлять читателя излишней аргументацией, заметим, что в подобном подходе нет ничего предосудительного. Вот уже более двух тысячелетий Библия вызывает интерес у многих выдающихся деятелей науки и культуры. Философы, историки, археологи, этнографы, языковеды и прочие специалисты и поныне обнаруживают здесь немаловажные проблемы не только сложного человеческого бытия, но и причудливых зигзагов человеческого сознания. Разумеется, речь не идет о таких пикантных открытиях, как, например, «установленный» математиками на «библейской основе» факт сотворения мира в 9 часов утра 23 октября 4004 года до н. э. Что же касается экономистов, а особенно историков хозяйственной жизни древнего общества, они-то вправе найти в библейских сюжетах вполне реальные факты давно прошедших эпох. И если профессиональная ориентация двух первых сыновей Адама донесла до нас своеобразные сведения о первом крупном общественном разделении труда (Авель был пастухом, а Каин — земледельцем), то почему не прислушаться к мнению безвестных очевидцев первых жертвоприношений, а равно и первых тягот возлагавшегося на человека налогового бремени.

    Итак, перед нами книга о налогах, точнее—об истории налогообложения и налоговой политики различных государств. Казалось бы, сей предмет и сух и скучен. Он мог бы заинтересовать лишь относительно узкую группу специалистов в области финансов: ученых и практиков — от министров финансов до налоговых инспекторов. Но в данном случае многое, и едва ли не главное, выглядит совсем иначе. И дело заключается отнюдь не в форме изложения, ибо понятно, что образность стиля в состоянии скрасить описание любого материала, а в тех общих критериях, которыми решили руководствоваться авторы этого довольно необычного повествования. «Целью нашей работы,— отмечают они,— были не последовательность и полнота в изображении исторического развития налогов, а приведение характерных примеров того, как человек из вначале еще «одноклеточного» культового жертвоприношения сумел на протяжении всего существования налогов изобрести едва обозримое многообразие их видов, до какой «высоты» поднялся сам налог в качестве прямого фактора власти».

    Поэтому далеко не случайно показ наиболее ярких эпизодов из истории налогов сопровождается небезынтересными, порой спорными рассуждениями о «налоговой морали», «налоговой культуре» и, даже, можно сказать, о «налоговой философии». Став объектом многопланового изучения, налог как бы выходит из естественной среды своего обитания, то есть из сферы перераспределения национального дохода, и становится чрезвычайно важным элементом внутренней структуры человеческого общества, ее политических, экономических и социальных ипостасей.

    Отсюда и наше представление о налогах, возвысившись над обыденной конкретикой их образования, получения и использования, превращается в неотъемлемую часть политического, экономического и социального мышления.

    Хорошо известно, что налоги представляют собой обязательные сборы, взимаемые государством с физических и юридических лиц. Со времени возникновения государства в тех или иных его формах именно налоги становятся необходимым звеном экономических отношений в рамках самых различных способов производства. Более 100 лет назад К. Маркс писал: «В налогах воплощено экономически выраженное существование государства. Чиновники и попы, солдаты и балетные танцовщицы, школьные учителя и полицейские, греческие музеи и готические башни, цивильный лист и табель о рангах — все эти сказочные создания в зародыше покоятся в одном общем семени — в налогах» 1.

    Налоги издревле привлекали обостренное внимание не только правителей всех стран и народов, но и ученых мужей, особенно когда последние пытались разобраться в сложных вопросах хозяйственной жизни общества. В дальнейшем теоретические проблемы налогообложения обернулись составной частью самостоятельной науки — политической экономии. Классик английской политэкономии Адам Смит еще в конце XVIII века сформулировал ряд, как он их назвал, «общих положений относительно налогов вообще», с которыми, думается, не лишне и сегодня, то есть в конце XX столетия, познакомить нашего любознательного читателя 2.

    О чем же говорил Адам Смит в своем знаменитом исследовании о причинах богатства народов? А говорил он, в частности, о следующем. «Подданные государства должны, по возможности, соответственно своей способности и силам участвовать в содержании правительства, т. е. соответственно доходу, каким они пользуются под покровительством и защитой государства. Налог, который обязывается уплачивать каждое отдельное лицо, должен быть точно определен, а не произволен. Срок уплаты, способ платежа, сумма платежа — все это должно быть ясно и определенно для пла-телыцика и для всякого другого лица. Там, где этого нет, каждое лицо, облагаемое данным налогом, отдается в большей или меньшей степени во власть сборщика налогов, который может отягощать налог для всякого неугодного ему плательщика или вымогать для себя угрозой такого отягощения подарок или взятку. Неопределенность обложения развивает наглость и содействует подкупности того разряда людей, которые и без того не пользуются популярностью даже в том случае, если они не отличаются наглостью и подкупностью. Точная определенность того, что каждое отдельное лицо обязано платить, в вопросе налогового обложения представляется делом столь большого значения, что весьма значительная степень неравномерности, как это, по моему мнению, явствует из опыта всех народов, составляет гораздо меньшее зло, чем весьма малая степень неопределенности. Каждый налог должен взиматься в то время или тем способом, когда и как плательщику должно быть удобнее всего платить его. Каждый налог должен быть так задуман и разработан, чтобы он брал и удерживал из карманов народа возможно меньше сверх того, что он приносит государственному казначейству. Налог может брать или удерживать из карманов народа гораздо больше того, что он приносит в казну государства следующими путями: во-первых, его собирание может требовать большого числа чиновников, жалованье которых в состоянии поглощать большую часть той суммы, какую приносит налог, и вымогательства которых могут обременить народ дополнительным налогом. Во-вторых, он может затруднять приложение труда населения и препятствовать ему заниматься теми промыслами, которые дают средства к существованию и работу множеству людей. Обязывая людей платить, он может тем самым уменьшать или даже уничтожать фонды, которые позволяли бы им осуществлять эти платежи с большей легкостью. В-третьих, конфискациями и другими наказаниями, которым подвергаются несчастные люди, пытающиеся уклониться от уплаты налога, он часто разоряет их и таким образом уничтожает ту выгоду, которую общество могло бы получить от приложения их капиталов. Неразумный налог создает большое искушение для контрабанды, а кары за контрабанду должны усиливаться в соответствии с искушением. Вопреки всем обычным принципам справедливости закон сперва создает искушение, а затем наказывает тех, кто поддается ему, и при том он усиливает наказание соответственно тому самому обстоятельству, которое, несомненно, должно было бы смягчать его, а именно — соответственно искушению совершить преступление. Очевидная справедливость и польза этих положений обращали на себя большее или меньшее внимание всех народов» 3.

    О том, насколько справедливость и польза как этих, так и других положений отражались в практике осуществления налоговой политики у разных народов с древнейших времен и вплоть до наших дней, занимательно и профессионально рассказывается в книге «Все начиналось с десятины».

    Разумеется, надо признать, что и научная теория налогов, и конкретные системы налогообложения, в том числе в историческом ракурсе, уже не раз были предметом серьезных исследований советских экономистов, хотя количество подобных публикаций, рассчитанных на широкую читательскую аудиторию, продолжает оставаться микроскопически малым.

    Впрочем, дело не только и даже не столько в этом. В условиях начавшегося чрезвычайно трудного перехода нашей экономики к регулируемым рыночным отношениям пространный список всевозможных дефицитов зримо пополнился еще одним, довольно специфическим и весьма опасным для будущего. Речь идет об остром дефиците компетентности в области управления хозяйственными процессами, о дефиците кадров, обладающих принципиально новой экономической подготовкой, и, наконец, о дефиците соответствующей информации.

    Попытки преобразования командно-административной модели экономики (вместе с прочно встроенным в нее «налоговым блоком») в модель регулируемого рынка путем неторопливой эволюции, путем взращивания последней на скудной ниве и разветвленной корневой системе первой могут оказаться обреченными на провал при всей их кажущейся многовариантности. Сложность возникшей здесь ситуации предопределяется в немалой степени мощной инерцией схоластических догм прежнего экономического мышления, устаревших стереотипов понимания реальной природы рыночных структур хозяйственного механизма.

    В самом построении, равно как и последующем эффективном функционировании этих структур, особую, а в известном случае и ведущую роль призвана сыграть' именно рациональная и гибкая налоговая политика.

    Иными словами, мудрено оздоровить больную экономику с помощью тех «медикаментозных» средств, а одним из них, бесспорно, выступала жесткая система командного налогообложения, которые по сути и довели ее до столь плачевного состояния.

    Поэтому не случайно буквально на наших глазах образовался и бурно растет изо дня в день спрос на «рецепты» передового зарубежного опыта управления, предпринимательства, менеджмента, маркетинга и так далее. При всей дискретности подобного спроса самостоятельное место занимает в нем потребность в озна- ; комлении с основными инструментами регулирования рынка со стороны государства и далеко не в последнюю очередь с практикой налогообложения.

    В данном случае спрос породил весьма удачное предложение—перевод вышедшей уже двумя изданиями в ФРГ книги немецких авторов, где именно эта практика изображена в рамках громадного временного -диапазона — около двух с половиной тысячелетий,— . где отдельные картины прошлого выступают не просто отражением причудливой эволюции налогов, но и как своеобразные «уроки» потомкам.

    И здесь стоит рассеять еще одно недоумение, которое, возможно, сложится у читателя. Дело в том, что : поучительное, местами даже развлекательное повествование об истории налогов не является сочинением , сугубо экономическим. Об этом свидетельствует прежде всего профессиональная принадлежность тех, кто его написал.

    Среди авторов, а их 21 человек, наряду с экономистами и специалистами-практиками из федерального министерства финансов ФРГ есть историки, юристы, философы и даже один археолог. Многие из них — профессора крупнейших университетов страны. Однако ничего парадоксального в «многоотраслевом» составе авторского коллектива нет, поскольку он высту-

    пает естественным следствием многогранности основного объекта их рассмотрения—«его величества налога».

    Этот совместный труд, апробированный вначале в серии культурно-просветительных радиопередач и представляющий собой лишь «избранные места» из многовековой практики развития налогообложения, ни в коей мере не претендует на завершенную целостность. «Чтение этой книги,— говорят ее авторы,— можно начинать произвольно с любой главы». А является ли подобная «разноликость», равно как и связанная с ней разностильность изложения, достоинством или недостатком, судить читателю.

    Конечно, было бы наивно предполагать, что у какой-то части наших специалистов (финансистов, политэкономов и историков) не возникнет определенных негативных эмоций, связанных, например, с применяемой в книге методологией анализа экономических, политических и социальных процессов или с принципом отбора исторических фрагментов.

    Однако следует ли подвергать авторов столь привычной для нас разгромной критике за те очевидные «пробелы» в их образовании, а соответственно и в книге, что не овладели они в совершенстве материалистическим пониманием истории, не до конца разобрались в классовой природе государства, предпочитают порой опираться на чисто эмпирические или институциональные подходы, допускают некоторую модернизацию далекого прошлого.

    Учитывая же то немаловажное обстоятельство, что не только мы выступаем сегодня монопольными собственниками столбовой дороги развития мировой цивилизации, и, следовательно, принимая в расчет очевидный факт нахождения на этой дороге других стран и народов, попробуем взвешенно и непредвзято прислушаться к другим мнениям. И кто знает, быть'может, эти мнения, разумеется, не все, но хотя бы отдельно взятые, вызовут у нас нормальное желание поспорить и не менее нормальную потребность критически оценить (не значит переоценить) собственные, порой излишне ортодоксальные позиции. Да, кстати сказать, авторы открыто и дружелюбно приглашают всех желающих, а особенно профессионалов, к научной дискуссии.

    К тому же нам представляется недостаточно корректным немедленно вступать в развернутую полемику по частным проблемам до того, как состоится реальная встреча читателя с содержанием книги. Излагать же само содержание, этот пестрый калейдоскоп событий, трагических и героических, законопослушных, уголовно наказуемых и курьезных, дело вовсе ненужное.

    Хочется думать, что любой читатель не останется равнодушным и заинтересуется такими «сценами» на арене мировой истории налогов, как показ налоговой политики античной Греции, раскрытие экономического смысла известного библейского изречения «кесарю кесарево» на примере налогового режима Римской империи, описание «налогового ада» Древней Византии и финансирования крестовых походов, налоговых бунтов в городах средневековой Европы и деятельности знаменитого полководца Валленштейна в условиях формирования налоговой системы абсолютистского государства, как и всевозможных модернизаций нало- . гообложения, начиная с Великой французской революции и кончая новейшими планами налоговой реформы ФРГ.

    При этом читатель, конечно, заметит не просто «белые пятна» в этой налоговой историографии, но и огромные «белые регионы» и даже целые «белые континенты». Одно перечисление того, что отсутствует в книге, заняло бы большое место, ибо территориальным центром сосредоточения различных очерков оказалась, по сути, лишь Европа, да и то далеко не вся. . С точки же зрения хронологических рамок, то есть «времени действия», именно сегодняшний день индустриально развитых капиталистических стран с многочисленными новациями в области налоговой политики, имевшими место в 80-х годах, остался (увы!) за пределами данного повествования.

    Для серьезного восполнения отсутствующих и, бесспорно, важных «сюжетов» понадобилась бы, вероятно, книга, и даже не одна. Остается надеяться, что в недалеком будущем все-таки появятся на свет увлекательные рассказы об истории налогов в России и США, о специфических формах налогов в азиатских странах (Китае и Индии), о создании пресловутого «налогового рая» в Панаме, Монако и Лихтенштейне и о многом другом. Что же касается повышенного и далеко еще не удовлет-

    воренного интереса наших современников к истории, то ведь «память о прежнем» важна не сама по себе. Она приобретает особую ценность лишь при ее разумном «вмешательстве» в заботы сегодняшнего и завтрашнего дня.

    Выдающийся русский историк В. О. Ключевский в статье «Памяти Т.Н. Грановского» (1905) высказал ряд мыслей, которые оценит всякий, кто желает знакомиться с давно прошедшим отнюдь не в целях праздного любопытства. «Грановский преподавал науку о прошедшем, а слушатели выносили из его лекций веру в свое будущее, ту веру, которая светила им путеводной звездой среди самых беспросветных ночей нашей жизни. Лекции Грановского о Греции и Риме, о феодальном средневековье воспитывали деятельную любовь к русскому Отечеству, ту энтузиастическую жажду работы на его благо, ту крепость общественного духа, которая помогла лучшим русским людям минувшего полувека пронести на своих плечах сквозь вековые препятствия все тягости преобразовательной эпохи» 1.

    В настоящее далеко не простое время есть очевидная необходимость продолжить разговор о «налогах вообще» и о главном их сборщике—государстве. Ведя речь о сегодняшних делах, попробуем вслед за авторами данной книги не забывать о минувшем, причем как о его практическом опыте, так и о его идеях.

    Налоги по своей внутренней сути неотделимы от государства, развитие и изменение форм которого всегда сопровождалось преобразованием налоговых систем. А поскольку мы привыкли видеть в государстве—от эпохи рабства вплоть до современного капитализма — исключительно орудие классового господства, более того—диктатуру определенного эксплуататорского класса (при всем разнообразии форм правления — от монархии до республики), «машину», охраняющую интересы только этого класса, устанавливающую и поддерживающую выгодный только ему правопорядок, то нетрудно понять, что и государственная миссия в части сбора налогов и соответствующего использования всего собранного была предельно ясна. Иными словами, явно непривлекательный образ такого государства, как главного элемента политической надстройки классовоантагонистических обществ, бросал мрачную тень на его «законорожденных детей» — на налоги. Налог приходил в мир с позорным клеймом, ибо был изначально наделен сотворившим его государством эксплуататорской природой. Правда ли это? Да, абсолютная правда. И многие главы настоящей книги, а ее авторы страшно далеки от марксизма, еще раз позволят убедиться в том, как страдали под непосильным налоговым гнетом трудящиеся массы разных эпох: иудеи, греки, римляне, французы и немцы.

    И все же в сказанном заключена далеко не вся правда о государстве, а следовательно, и о налогах.

    Дело в том, что само государство с момента своего возникновения выступало как достаточно сложное (и по мере развития эта сложность не только не уменьшалась, но даже увеличивалась), социальное формирование, сложный общественный институт. Эволюция общественных отношений, прежде всего отношений экономических, объективно возложила на государство функцию управления обществом, то есть особую и чрезвычайно ответственную функцию. Экономически господствующий класс, разумеется, всегда делал все возможное, чтобы государственная машина работала на него, на поддержание и укрепление его власти. Но и в таких условиях, в «огненной купели» непримиримости классовых противоречий, государство никогда не могло уйти от необходимости обеспечения совокупной жизнедеятельности общественного организма, ибо без этой жизнедеятельности ни господствовать, ни эксплуатировать, иными словами, безвозмездно присваивать чужой труд, просто невозможно. Таким образом, у государства, по существу, никогда не было выбора между исполнением двух основных ролей: претворять в жизнь социальные, экономические заказы господствующего класса или быть хранителем «общественного очага», то есть существования всего «социума». Кстати сказать, даже от предпочтения, которое могло отдаваться первой или второй роли, история знает тому немало примеров, нередко зависела судьба государства. Поэтому, хочешь не хочешь, а ему приходилось во все века служить своеобразным «социальным контролером», работать в качестве «сторожа» и «пожарника». Здесь требовалось и наводить внутренний общественный порядок, и следить в рамках имеющихся сил и механизмов за нормальным течением хозяйственной жизни, и отражать нападения внешних врагов, и ликвидировать последствия стихийных бедствий, и создавать хоть какую-нибудь, скажем современным языком, инфраструктуру. Для всех же перечисленных и подобных работ нужны деньги, порой немалые. Чтобы мобилизовать их, использовались опять-таки налоги. Правда, в подобных случаях налог уже приобретал вполне пристойную внешность, поскольку его уплата означала посильное, а иногда и непосильное участие налогоплательщика в благородной помощи своему собственному отечеству, в «общем благе».

    В связи с этим обращают на себя внимание рассуждения, содержащиеся в гл. К. Хойзера «Жертва и налог». Рассчитывая, что читатель еще познакомится с ней самостоятельно, заметим лишь, что автор довольно оригинально и логично выдвигает здесь по сути философскую проблему противоречия между добровольностью жертвоприношения и принудительностью налога. Специфическую же форму разрешения этого противоречия он видит в реализации идеи «справедливого налогообложения», или так называемой «теории равной и справедливой налоговой жертвы».

    О конкретных попытках создать сегодня систему справедливого распределения налогового бремени мы еще расскажем ниже. А сейчас, поскольку пришлось коснуться философских аспектов налогообложения, целесообразно предоставить слово философу. Причем говорить он будет с нами из начала XVII века, а тема беседы — все те же интересующие нас до сих пор вопросы государственного управления и налогов.

    Английский философ-материалист Фрэнсис Бэкон, выпускник Кембриджского университета, лорд-хранитель большой печати при короле Якове I, в преддверии буржуазной революции издает свой знаменитый труд «Опыты или наставления нравственные и политические» (1625). Одно из «наставлений» носит название «Об истинном величии королевств и республик». Там, рассказав об афинянине Фемистокле, утверждавшем, что он не умеет бренчать на лютне, зато может из малого городка сделать великий город, Ф. Бэкон пишет: «Эти слова (если употребить их в переносном смысле) могут выражать два рода способностей у тех, кто вершит дела государства. Сделав смотр советникам и министрам, мы найдем (хотя и в малом числе) таких, что могут сделать из малого государства великое, но не умеют бренчать; а с другой стороны — великое множество таких, которые бренчат весьма искусно, но отнюдь не сумели бы сделать малое государство великим, ибо одарены талантом как раз противоположным — умением великую и цветущую страну довести до упадка и разорения. Поистине, презренные уловки и хитрости, какими многие советники и министры приобретают и милость своего господина, и расположение толпы, не заслуживают лучшего названия, чем бренчание, ибо доставляют временное удовольствие, а их самих выставляют в приятном свете, но отнюдь не направлены к благу и процветанию государства, которому они служат»4. И далее любопытная мысль об отношении к налогам, о той «добровольности жертвоприношений»: «...Налоги, взимаемые с согласия народа, не так ослабляют его мужество; примером тому могут служить пошлины в Нидерландах и до известной степени субсидии в Англии. Заметьте, что речь идет у нас сейчас не о кошельке, а о сердце. Подать, взимаемая с согласия народа или без такового, может быть одинакова для кошельков, но не одинаково ее действие на дух народа... Пусть государства, стремящиеся к могуществу, не дают слишком расплодиться знати и дворянству, ибо простой народ становится при этом тупым и забитым и работает только на господ. Нечто подобное бывает с лесными посадками: если саженцы слишком густы, никогда не получим мы чистого подлеска, а один лишь кустарник»5.

    Не комментируя эти высказывания, стоит все же заметить, что далеко не все взгляды Ф. Бэкона на государственное правление и налоги носят такой характер. В том же наставлении он решительно утверждает, что «...лучшим упражнением для государства служит справедливая и почетная война... ибо периоды мирной лени несут с собой утрату мужества и испорченность нравов»1. Во что обходится названное «упражнение» с точки зрения налоговых и человеческих жертв, Ф. Бэкон, будучи верховным канцлером страны, конечно, прекрасно знал.

    Еще раз воспользовавшись режимом «свободного плавания» по векам и странам, столь удачно примененным в рекомендуемой читателю книге, перенесемся из XVII века в XX век, из английского королевства в современную ФРГ. Здесь в земле Северный Рейн-Вестфалия находится небольшой город Зигбург. На экономической карте страны он значится как место, где есть машиностроительные и металлургические предприятия, выпускаются синтетические волокна и керамические изделия. И есть в этом городе одна любопытная и редкая достопримечательность — музей истории налогообложения, своеобразная коллекция документов и фактов, рассказывающих о восхождении людей на вершины цивилизации с налоговым бременем на плечах. На этом нелегком пути встречались многочисленные курьезные случаи. Всем читателям, не располагающим возможностью посетить данный музей, мы предлагаем внимательно прочитать главу, иронично написанную X. Шмёльдерсом.

    Что только не служило в прошлом объектами обложения налогами! Общественные туалеты и бороды, женская косметика и драгоценности, эркеры и балконы, окна и двери, скаковые лошади и экипажи. Порой специфические налоги следовало вносить не за вещи, а за определенные действия или отсутствие таковых. Известным феодальным налогом на свадьбу подданных какого-либо сюзерена являлось «право первой ночи», по поводу чего автор дает любопытные разъяснения, несколько меняющие, скажем прямо, наши привычные представления о нравах былых времен. В эпоху мрачного средневековья существовал и довольно необычный «налог на убийство», который в качестве штрафной санкции должен был уплачивать ландфогт, если в границах его земельных угодий свершилось нераскрытое за шесть месяцев хотя бы одно убийство. История умалчивает о степени эффективности подобной формы борьбы за поддержание общественного порядка. Поэтому даже в условиях сложившейся у нас сегодня криминогенной обстановки мы не рискуем вносить предложение о распространении подобного опыта налогообложения на местные органы власти. А что до налоговых курьезов, то трудно не согласиться с мнением немецкого автора, что и по сей день от них несвободна по существу ни одна финансовая система.



    Достаточно сослаться на факт своеобразной причинно-следственной связи, сложившейся между жестким налоговым регулированием (с высокими процентными ставками) и довольно пышно расцветающей в капиталистическом мире теневой экономикой. X. Шмёль-дерс, в частности, сообщает, что сегодня на долю теневой экономики в отдельных странах приходится от 10 до 20%, а в Италии — 40% совокупного социального продукта. Над этим, равно как и другими фактами пусть еще серьезно поразмышляют опытные финансисты, теоретики и практики. В конечном счете им признавать или отрицать наличие аналогичных и, следовательно, курьезных ситуаций в нашем собственном доме.

    Здесь можно было бы завершить этот краткий разговор о «странностях» налогов, если бы не одно обстоятельство. Оно опять-таки касается внутренней сущности налога, а отнюдь не его причудливых, изощренных и просто случайных внешних форм.

    Читатель, тем более специалист, наверняка задержит свое внимание на следующем парадоксальном утверждении, встретившемся в книге: «Величайшим курьезом является, собственно говоря, само налогообложение. Как это случилось, что человек половину или более своего честно заработанного дохода отдает охотящейся за налогами казне без права требовать за это какой-либо ответной услуги?»

    И действительно, какой же принцип должен быть положен в основу налогообложения? Если, к примеру, кредит, разумеется, нормальный кредит немыслим без его возвращения даже без процентов в руки кредитора, то налог, с точки зрения нормального плательщика, представляется безвозвратной потерей.

    Средневековый философ Фома Аквинский, получивший посмертно титул «ангельского доктора» и причисленный к лику святых римско-католической церкви, определил налог ^как «дозволенную форму» грабежа, не отрицая, правда, существования «грабежа без греха», когда собранные платежи употребляются на «всеобщее благо». Возможно, такой подход теолога к сугубо финансовым проблемам вытекал из его религиозного постулата, что «всяческое зло может быть возведено к некоторой благой причине»6. Мы не собираемся вдаваться в эти тонкости, хотя прекрасно понимаем: грабительский характер налогообложения все еще продолжает наблюдаться и в современных налоговых системах самых различных государств.

    Бесспорно, полностью отрицать возвратность «налога вообще» было бы абсурдно. Так или иначе казна удовлетворяет многочисленные общественные потребности. Что бы и кто бы ни финансировался в дальнейшем за счет налоговых платежей, следует считать (если не практически подсчитать, то хотя бы теоретически предположить), что факт их возврата плательщикам обязательно состоялся, даже если принять во внимание все моменты перераспределения доходов.

    К сожалению, однако, не является предельно ясным представление о «всеобщем благе». Отдельно взятые физические и юридические лица, а тем более регионы и другие административно-территориальные образования, если речь пойдет о федеративном государстве, не могут иметь на сей счет свое «особое мнение». В этом случае к бюджетному механизму, в лоне которого свершается «кровообращение», начинают предъявляться серьезные претензии, чем-то напоминающие жалобы, поступающие в отделение связи: дескать, опять перепутали адреса отправителей и получателей.

    И вывод, который позволительно сделать при все еще существующей путанице «адресов», будет таковым: человечество пока еще не изобрело, да и не могло объективно изобрести, системы справедливого налогообложения. На пути к ее созданию уже есть некоторые успехи. И все-таки сама эта справедливость должна опираться на полную возвратность налогов, разве что исключая отдельные издержки обращения, возвратность по отношению к обществу в целом, к тем, кто действительно своим трудом, физическим или умственным, создает общественное богатство, материальное и нематериальное, и, наконец, к тем, чьи услуги являются необходимыми с точки зрения общества, а не к тем, кто их ему предлагает^ Отсюда, собственно говоря, са-

    ма степень справедливости должна определяться степенью возвратности.

    Поскольку же налоговый механизм изначально встроен в сферу распределительных отношений, где играет роль одного из важнейших звеньев общественного воспроизводства, постольку он не в состоянии изолировать себя от данного способа производства и прежде всего от системы определенных общественных отношений. В этом смысле любая конкретная практика налогового обложения не может не обнаружить на своем челе следы породившей ее экономической структуры общества. Думается, К. Маркс был глубоко прав, когда отметил в одной из своих рукописей, что «...способ грабежа сам опять-таки определяется способом производства» 7.

    Хорошо осознав, что в справедливости остро нуждается в настоящее время не только наше духовное бытие, но и бытие экономическое, социальное, решая насущные проблемы сегодняшнего дня, не будем забывать о необходимости постоянно обращать свои взоры как научные, так и практические не только в будущее, но и в прошлое. И здесь не грех уподобиться древнеримскому Янусу, имевшему, как известно, два лица, смотрящих вперед и назад. Кстати, римляне не считали его воплощением позорящего человека двуличия, • а почтительно относились к нему как к божеству «входа и выхода» — символу всякого начала.

    А в качестве небольшой иллюстрации той истины, I что в любом «новом» может неожиданно обнаружиться забытое «старое», приведем отрывок из монолога казначея, то есть человека, разбирающегося в налоговых делах, произнесенного им в классической «трагедии познания» «Фауст»:

    «Пришел конец союзным взносам.

    И денег никаким насосом ;    Теперь    в казну не накачать.    •    ;    3-

    Иссяк приток подушных сборов,

    У нас что город, то и норов И своевольничает знать. ,,    .

    Теперь в любом владенье кнкжьем Хозяйничает новый род.

    Властителям мы рук не свяжем,

    Другим раздавши столько льгот.

    Из партий, как бы их ни звали,

    Опоры мы не создадим.

    Нам так же чужды их печали,

    Как мы и наши нужды им...

    У всех желанье стать богаче,

    На всех дверях замок висячий,

    Но пусто в нашем сундуке» 1.

    Пустота государственного «сундука», именуемая на финансовом языке бюджетным дефицитом, стала характерной приметой развития многих капиталистических стран на протяжении всего нынешнего столетия. А сегодня и нам пришлось погрузиться в это явно дискомфортное состояние.

    Снова и снова экономисты (конечно, изучая и другие факторы наполнения казны) отправляются на поиски не фантастического «философского камня», способного превращать все металлы в золото и быть универсальным лечебным средством, а сокровенных секретов механизмов налогового обложения. Далеко не случайно «налоговые дискуссии» занимают в настоящее время заметное место в политической и экономической жизни, в парламентских дебатах как за рубежом, так и в нашей стране. И там и здесь обсуждение вопросов налоговой политики при всех принципиальных расхождениях, связанных с различием социально-экономических систем, приобретает одну своеобразную общую черту. Налоги рассматриваются не только с позиции общественных и государственных (фискальных) интересов, но и с точки зрения их воздействия на рынок.

    Рынок и налоги — вот интереснейшая проблема сегодняшнего дня. Интереснейшая потому, что налоги являются важным инструментом регулирования рыночных отношений.

    В мировой истории рынок уже прошел долгий путь. Отрицать или приуменьшать роль этого экономического «долгожителя» в развитии человеческой цивилизации наивно и неостроумно. Современный рынок образует вполне объективную реальность, правда, пока еще не данную нам в ощущениях. О невеселых впечатлениях от «черного» рынка или от «свободных» цен, уровень которых в административном порядке пытается устанавливать само государство, речь, разумеется, не идет. Высокоразвитый рынок — это не хаос и разгул стихии, не отсутствие порядка и договорной дисциплины. С полным основанием его можно сегодня назвать «укрощенным хаосом», где одним из «укротителей» выступает налоговая система. На рынке свершился переход от спонтанного саморегулирования к регулированию со стороны государства. Рыночные отношения и процессы сознательного управления ими с помощью дифференцированного налогообложения закономерно образовали противоречивое единство.

    Такого рынка бояться не следует. Для того чтобы перестать видеть в нем исключительно или прежде всего «образ врага», как раз и нужно получить достаточно ясное представление о формах и методах его регулирования. И далеко не в последнюю очередь — о налогах.

    Ну, а поскольку именно нынешний этап становления обновленных налоговых систем в странах с рыночной экономикой оказался почти целиком за рамками содержания настоящей книги, необходимо хотя бы беглым взглядом окинуть панораму происходящих здесь событий.

    Последнее десятилетие явилось периодом существенных изменений в финансовой сфере многих капиталистических государств. Что же касается налоговой политики, то она необходима им для воздействия на циклическое развитие экономики, борьбы с инфляцией, создания производственной и социальной инфраструктуры, осуществления в большей или меньшей степени милитаризации и смягчения социальных конфликтов. Принято считать, что ее основные цели заключаются в обеспечении доходов бюджета, в стимулировании или в соответствующем ограничении предпринимательской деятельности и в общем регулировании доходов.

    Как же выглядит сегодня многоликий налоговый мир? В ведущих капиталистических странах сложилась довольно схожая структура налогообложения, состоящая обычно из таких платежей, как подоходный налог с населения, налог на корпорации, акцизы, налоги на предметы потребления, взносы на социальное страхование, разнообразные другие сборы.

    Структура налогообложения в группе ведущих капнталнстяческнх стран

    (в % от ВНП) *

     

    США

    ФРГ

    Англия

    Япония

    Франция

    Все налоги

    29

    38

    39

    27

    45

    В том числе Подоходный налог

    10

    11

    10

    7

    6

    Налог на корпорации

    2

    2

    4

    6

    2

    Взносы на социальное страхование: рабочих и служащих

    3

    6

    3

    3

    6

    предпринимателей

    5

    7

    4

    4

    13

    Акцизы

    2

    3

    5

    4

    4

    Налоги на предметы потребления

    2

    6

    6

    -

    9

    * “Скап^ез т ЯеУ1еу §1гис1иге$' 'А'аупе §1а11 ГлпуегЩу Ргезз, ОеПой, 1989, р. 23.

    В 80-е годы в этих странах все более заметным становится снижение уровня прогрессивного подоходного налогообложения населения при большой амплитуде колебаний налоговых ставок (от 10 до 50%). При этом существуют налоговые скидки и льготы для пенсионеров, инвалидов и многодетных граждан. Подоходные налоги уплачиваются как по месту работы (в этом случае всю ответственность за правильность и своевременность взносов несет руководство данной фирмы или организации), так и на основе квартальных и годовых налоговых деклараций. Соблюдение же необходимого порядка поддерживается с помощью весьма ощутимых штрафов, а порой и тюремного заключения.

    Значительно дифференцированы также ставки налога на корпорации. Однако, оценивая этот налог с позиций трудящихся, следует иметь в виду, что корпорации, равно как и другие предприниматели, отчисляют в бюджет из своих доходов солидные суммы, как правило заметно превышающие основной налог на социальное страхование. В последующем за счет этих средств, а также взносов из зарплаты самих работников государство выплачивает пенсии и пособия.

    Остановимся еще на одной немаловажной особенности нынешней ситуации. Строго говоря, налог на корпорации отныне перестает быть, как это наблюдалось в прошлом, налогом лишь на их прибыль, ибо обложение начинает распространяться и на часть издержек производства и обращения, в частности на рекламные расходы, на затраты, связанные с предоставлением услуг клиентам, и так далее. Одновременно происходит существенное ограничение налоговых льгот, особенно на инвестиции и ускоренную амортизацию.

    В качестве конкретного примера можно сослаться на опыт взимания налогов на корпорации США. Здесь в условиях неоконсервативной экономической политики ставка основного налога на крупные компании уменьшилась с 46 до 34%. При этом средние корпорации пользуются двумя уровнями налогообложения —15 и 25%. Отсюда общая картина налогообложения представляется такой: с первых 50 тысяч долларов дохода, определенного для начисления налогов, берется 15%, со следующих 25 тысяч долларов — 25, а с остальной суммы — 34%. Если названный доход колеблется в пределах 100 тысяч — 335 тысяч долларов, то необходимо дополнительно вносить еще 5%, а в случаях получения дохода, величина которого превышает 335 тысяч долларов, применяется суммарный налог по ставке 34%. Понижение ставок налога на корпорации произошло и в других странах: в Англии — до 35%, а по низкорентабельным компаниям до 25%, в Японии — до 37,5% (вместо прежних 42%).

    Не вдаваясь в детали, хотелось бы отметить, что в целом в области прямого налогообложения, куда как раз и относятся подоходные налоги с населения и налоги на корпорации, наблюдается серьезная попытка добиться более справедливого общего перераспределения налогового бремени. Подобное выравнивание достигается прежде всего с помощью, во-первых, увеличения взносов самих корпораций (снижение налоговых ставок здесь компенсируется увеличением доходов, с которых начинают взиматься соответствующие платежи), а во-вторых, общим уменьшением налогов с населения. Одновременно эти налоговые корректировки призваны стимулировать дальнейшее оживление рынка за счет поощрения роста предложения товаров и услуг, с одной стороны, и спроса на них, с другой.

    ! Важную роль в налоговых системах капиталистических стран продолжает играть также и косвенное налогообложение, в рамках которого особое место занимают акцизы, налоги на предметы потребления и таможенные пошлины. В конечном счете все они оплачиваются потребителями, поскольку принимают форму надбавки к ценам на различные товары и услуги.

    Акцизы вначале попадают в руки либо производителей соответствующих товаров, либо торговцев, занимающихся их реализацией. В среднем около 4/5 их поступлений в бюджеты капиталистических стран приходится на обложение владельцев автомобилей и таких предметов личного потребления, как алкогольные напитки и табачные изделия. В дальнейшем они не только пополняют казну, но и направляются на различные социальные цели: на борьбу с курением, потреблением наркотиков и алкоголя, на строительство и эксплуатацию автомобильных дорог, протекционистскую защиту внутреннего рынка, охрану окружающей среды. По проекту федерального бюджета США на 1991 финансовый год планируется, например, выделить на программы борьбы с наркоманией 10,6 миллиарда долларов, а на экологические программы—2 миллиарда долларов *.

    Весомую часть налоговых поступлений составляют налоги на предметы потребления, к числу которых относятся прежде всего налоги на покупки в розничной торговле, налог с оборота в сфере услуг, налог со зрелищ, страховая пошлина и налог на добавленную стоимость, действующий в производстве потребительских товаров и услуг, торговле, операциях по аренде и в некоторых сферах коммерческой деятельности, который большинство специалистов считает достаточно эффективным инструментом стимулирования предпринимательства во всех его разновидностях.

    Приведенный перечень прямых и косвенных налогов на практике дополняется и многими другими платежами, активно используемыми во всех странах: налогами на недвижимость, земельную собственность и с наследства, а также штрафами за загрязнение окружающей среды, за нарушение компаниями антимонополистического законодательства и различными целевыми сборами.

    И наконец, важно сказать о том, что в любой налоговой системе наряду с пестрым многообразием видов налогообложения и механизмов его осуществления самостоятельный интерес представляет организация распределения и перераспределения налоговых поступлений между различными уровнями государственного управления (тремя — в странах с федеративным устройством и двумя — во всех остальных).

    Совершенно очевидно, что накопленный в капиталистическом мире опыт проведения государственной налоговой политики, особенно в ходе последнего десятилетия, нуждается сейчас во вполне определенной переоценке. Предельно односторонний подход к буржуазному налогообложению, в котором мы частенько любили рассматривать под увеличительным стеклом постоянно растущее давление непосильного налогового бремени на людей труда либо столь же постоянные попытки капитала, главным образом большого бизнеса, всеми правдами и неправдами избавиться от него, в состоянии лишь затруднить наше продвижение вперед в области разумного (критического) освоения всего действительно позитивного и рационального, что есть в налоговых системах зарубежных государств, создавших регулируемый рынок.

    Именно по этой причине нам представляется целесообразным подробно рассказать об одном из таких рынков и об особенностях одной из современных налоговых реформ. Имеется в виду ФРГ — страна, которая уже на протяжении 40 лет называет свою экономическую систему «социальным рыночным хозяйством».

    В не столь отдаленном прошлом у нас было издано немало книг и статей, посвященных «теории социального рыночного хозяйства», а равно и практике возрождения западногерманского империализма после второй мировой войны. Считалось, что государственно-монополистический капитализм ФРГ решил создать подобным способом благородный идеологический камуфляж, а монополистический капитал страны сделал очередную попытку скрыть свое всевластие под маской «социального рыночного хозяйства». Вышедшая в 1957 году в Дюссельдорфе книга Л. Эрхарда «Благосостояние для всех» была воспринята нами как сплошная социальная демагогия 8.

    Разумеется, ФРГ никогда не была и сегодня не является каким-то «социальным раем». Это страна могущественных транснациональных концернов и едва ли не самого крупного в Западной Европе военно-промышленного комплекса, страна, где реальными фактами продолжают оставаться и поляризация общественного богатства, и отнюдь не ликвидированные определенные социальные противоречия. Численность безработных, к примеру, составила в 1989 году 1,9 миллиона человек.

    И все же не только рекламные проспекты для туристов и впечатления очевидцев, но и лишенная эмоций статистика, если, конечно, не считать, что она призвана лишь обманывать непосвященных, свидетельствуют о некоторых других моментах и результатах социально-экономического развития этого государства.

    Престижный и хорошо известный в научных кругах Институт немецкой экономики в Кёльне опубликовал к 40-летнему юбилею «социального рыночного хозяйства» специальный выпуск под броским названием «Свобода, работа, успех». В нем можно найти ряд небезынтересных чисто количественных показателей.

    Валовый социальный продукт ФРГ в расчете на душу населения в ценах 1980 года за период с 1950 по 1987 год увеличился с 7,4 тысячи до 26,9 тысячи марок, то есть в 3,5 раза. А сумма всех социальных расходов государства, приходящаяся на одного жителя страны, возросла за то же время с 249 марок до 10,4 тысячи марок, более чем в 40 раз. Доля этих государственных затрат в валовом социальном продукте, так называемая «социальная квота», повысилась соответственно с 12,2% до 31,1 %. Средняя продолжительность рабочей недели каждого занятого в народном хозяйстве (в часах) за время с 1960 по 1987 год уменьшилась с 38,3 до 31,1, тогда как средняя продолжительность ежегодного отпуска увеличилась с 16,7 дня до 30,4 дня.

    В конце 80-х годов на основе расчетов «среднестатистических домашних хозяйств» (семья из четырех человек со средним уровнем дохода) было установлено, что 94,8% из них имеют легковые автомобили, 96,9% — телефоны, 91,2% — цветные телевизоры, 97,7% — фотоаппараты, 76% — холодильники с камерами глубокой заморозки, 98,2%—полностью автоматизированные стиральные машины, 98,7% — пылесосы. Для сравнения укажем, что еще в 1965 году обладателями автомобилей были 30,2%, телефонов — 8,3%, фотоаппаратов— 77,9%, глубоко замораживающих холодильников— 2,0%, автоматизированных стиральных машин—19,8% и пылесосов—90,2% семей.

    Среднечасовой уровень оплаты труда промышленных рабочих, мужчин и женщин, достиг в 1988 году 18,43 марки (в 1958 году—всего 2,32 марки). Покупательную силу этого заработка можно выявить, в частности, с помощью следующих «трудозатратных» измерителей. Для покупки одного килограмма хлеба требуется поработать 10 минут, 250 граммов сливочного масла— 7 минут, одного килограмма сахара — 6 минут, одного литра молока — 4 минуты, одного яйца — 1 минуту, 250 граммов кофе в зернах — 15 минут, одного литра обычного бензина — 3 минуты, месячной подписки ежедневной газеты — 1 час и 9 минут, холодильника— 30 часов и 20 минут, стиральной машины — 53 часа и 13 минут, телевизора — 83 часа и 30 минут *.

    При всей уязвимости приведенных средних показателей, видимо, все-таки нельзя не видеть достаточно высокого уровня, кстати, и роста реального благосостояния граждан ФРГ. Стоит ли после этого удивляться тому обстоятельству, что общая сумма налоговых поступлений в бюджеты федерации, земель и общин (в ФРГ существует трехуровневая структура) за 1950— 1988 годы возросла с 18,8 миллиарда до 488,1 миллиарда марок, то есть почти в 26 раз9. Да и позволительно ли в этом случае испытывать лишь страх перед подобным ростом налогового бремени? Специфический парадокс заключается в существовании определенной взаимосвязи между величиной налогового бремени и уровнем облагаемых доходов, а также между объемом различных благ, получаемых в последующем от общества, и размером того же самого бремени. Иными словами, вновь возникает проблема достижения известной возвратности налогов.

    Налоговая политика государства играет, бесспорно, чрезвычайно важную роль в «социальном рыночном хозяйстве». В связи с этим будет не лишне познакомиться с рассуждениями одного современного немецкого автора. «...Социальное рыночное хозяйство,— пишет он,— потому и называется «социальным», что государство проявляет заботу о своих гражданах. Рыночный принцип соседствует на равных с принципом социальным, включающим в себя компоненты ответственности. Не каждый гражданин в состоянии работать в соответствии с требованиями рынка. В таком случае на помощь призывается государство. Оно должно создать в высшей степени равные стартовые условия для всех граждан, пресекать проявления несправедливости и защитить всех обездоленных и беззащитных: безработных, старых, больных, детей... Для государства это всегда балансирование на лезвии ножа: чем больше социальных гарантий оно предоставляет, тем выше становятся требования граждан, а это снижает экономический потенциал, который, собственно, и позволяет государству проведение и финансирование социальных мер. Государство должно быть готовым к экономическим провалам, от которых не застрахованы ни предприниматели, на работающие по найму. Это как дамоклов меч, постоянно угрожающий как непосредственным производителям, так и предпринимателям, заставляя их трудиться. Но одновременно это и движущая сила, создающая изобилие, которое непосредственно или в опосредованной форме идет на пользу всем» 10.

    О подобном «балансировании на лезвии ножа», о маневрах в сфере налогообложения как раз и свидетельствует новая налоговая реформа в ФРГ, самая крупная за всю ее историю.

    Разделив проведение реформы на три этапа (с выделением основных рубежных лет— 1986, 1988 и 1990 годы), государство решило, с одной стороны, облегчить для предприятий и населения тяготы налогового бремени, а с другой — содействовать активизации рынка путем обеспечения лучших условий для роста как производственных инвестиций, так и личного потребления, то есть двух важнейших факторов ускорения экономического развития.

    Не касаясь многочисленных конкретных механизмов реформы, которые заинтересуют только специалистов, ограничимся уточнением ее общих направлений. Сегодня здесь происходит прежде всего изменение структуры налогообложения: снижаются прямые налоги (подоходный и налог на корпорации) и одновременно увеличиваются косвенные (налоги на предметы потребления). Общий объем уменьшения прямых налогов путем снижения максимальных налоговых ставок и введения нового линейно-прогрессивного налогообложения уже составил в рамках двух первых этапов реформы 25 миллиардов марок. На последнем этапе ожидается его сокращение еще на такую же величину.

    Налоговая реформа должна повысить конкурентоспособность немецких компаний, так как национальные различия в уровнях налогообложения уже привели к достаточно сильному оттоку капиталов за границу. Для тех же целей вводятся свободные от обложения надбавки на инвестиции. Расширяется налоговая поддержка среднего и мелкого бизнеса: намечено полностью освобождать от налогообложения на 5 лет все новые предпринимательские инвестиции на сумму до 100 тысяч марок 11.

    Но происходящий рост налогов на предметы потребления (до 1989 года по этой линии уже дополнительно поступило в бюджет 8,1 миллиарда марок), естественно, вызывает резко отрицательную реакцию малообеспеченных слоев населения. Последнее дает лишний повод оппозиционной социал-демократической партии выдвигать свою альтернативную программу налоговой реформы. Немаловажные процессы, а равно и острые баталии связаны в настоящее время и с проблемой выравнивания распределения различных платежей по вертикали (между федерацией, землями и общинами) и по горизонтали (между землями и общинами с различными стартовыми условиями своего развития). Какой окончательный вид примет налоговая система

    ФРГ, сказать еще нельзя. Ясно, однако, одно: история налогов продолжается.

    Сложный механизм налогообложения так или иначе должен приспосабливаться и к новому уровню производительных сил, и к постоянно изменяющейся практике хозяйствования. Причем он не так уж плохо зарекомендовал себя в качестве инструмента выхода из тяжелых кризисных ситуаций, инструментом стабилизации экономики и ее динамичного ускорения.

    Налогам, да и рассказывающим о них книгам су-ждена долгая жизнь. И нам лишь остается по-доброму позавидовать читателю, который отправится сейчас в увлекательное путешествие на поиски прошлого. А разобравшись в ответе на вопрос «с чего все началось?», он наверняка извлечет из былых времен полезные уроки для завтрашнего дня.

    Б. Е. ЛАНИН

    Москва, декабрь 1991

    СИНАЙСКИЙ ЗАВЕТ И ОБМАН НАЛОГОВЫХ ОРГАНОВ ВО ФРИДРИХСРУ 12

    И всякая десятина на земле из семени земли и из плодов дерева принадлежит Господу: это святыня Господня.

    «”Пятикнижие Моисея". Левит», 27, строфа 30

    Г» ,,чД, *    Это    ужасно взволнует его

    (Бисмарка). Вы же знаете, что он думает о налогах. И вообще, почему не отнестись с пониманием к такому человеку, как он. Кстати говоря, «наверху» со-м гласны с таким подходом.

    Хельмут фон Гер-лах, правительственный асессор, по дол-•    гу службы занимав-

    й    шийся налоговыми

    декларациями Бисмарка. Ландрат дал ему указание не подвергать никакому сомнению налоговые декларации Бисмар-,    '    ка, как бы неверны

    они ни были.

    Библейский бог на горе Синай не ограничился тем, что продиктовал Моисею свое исключительное право

    на монопольное религиозное представительство («Да не будет у тебя других богов перед лицом моим»), но и проявил достаточную хозяйственную дальновидность, чтобы обеспечить торжественное соблюдение завета и в финансовом плане—в форме жертвоприношений. Сомнения вызывает лишь его право на авторский приоритет данной комбинации, поскольку еще до авторов Библии первые властители древности с такой же ясностью поняли, что их божественное происхождение само по себе не обеспечит им физическую неприкосновенность и что культ их торжественного обожествления нуждается в финансовых средствах, которые соответственно должны быть канонизированы в «жертве». Уже на ранней стадии возникновения культовых жертвоприношений и в самой библейской формулировке «десятины» для обоснования налогов было необходимо ни много ни мало как возвести их в ранг святыни — несомненное доказательство полной профанации этого понятия. Ведь банально-архаический инстинкт человека без какой-либо ответной услуги добраться до кармана ближнего, чтобы укрепить свое господство и тем самым подчинить себе других людей за их же собственные деньги, требовал по крайней мере в античные времена религиозной завуалированности, которая благодаря христианству была сохранена в Европе на следующие полторы тысячи лет.

    Но и дворянам франкской империи раннего средневековья, и английским купцам раннего периода новейшей истории в равной степени был очевиден характер налогов как знака их зависимости и подчиненности. Для избежания постыдного чувства покорности и зависимости имелись две возможности. Затребованные деньги обретали форму подарка и добровольно вручались свободным дворянином империи франков своему королю в качестве платы за свободу. Другой путь предполагал отказ от выплаты налогов в свободной парламентской речи. Тем самым он становился опасным оружием в борьбе за власть, на заключительной фазе которой англичане, победившие с помощью конституции, клали к ногам своего монарха его собственную голову. Политико-финансовое уравнение — государство = бюджет — проделало долгий исторический путь, начиная с Франции Генеральных штатов в 1614 и 1789 годах, Англии Долгого и Короткого парламентов во времена правления Карла I, Новой Англии времен «бостонского чаепития» и кончая Пруссией времен Бисмарка в период «конституционного конфликта» 13. Самое позднее после первой мировой войны и после исчезновения монархий с политической сцены это государство стало мощным инструментом власти, что с негативной точки зрения продемонстрировал мировой экономический кризис 1929 года, а с положительной — «экономическое чудо» в ФРГ в послевоенные годы. Оба эти явления не случайно сопровождались дефицитом политического мышления.

    3-2123


    Следовательно, налогообложение, начавшееся в древности с «десятины» и пожиравшее во время крестьянских войн около половины доходов крестьян, а после Французской буржуазной революции сумевшее уравнять в налогах и привилегированные группы — дворянство и духовенство,— с чисто количественной стороны отличалось постоянной прогрессией. В своем триумфальном шествии, проходившем без лишнего шума, налогообложение постепенно достигло уровня, создававшего серьезную угрозу для государства, которое сегодня самовластно и спокойно опирается на налоги, как когда-то феодализм опирался на божью благодать. Такой ход событий может угрожать самой сути государства или по меньшей мере препятствовать его развитию.

    Если в XIX веке это был пруссак Отто фон Бисмарк, склонный к личному анархизму в финансовых делах, чье чувство долга налогоплательщика так фатально отказало ему по отношению к им же созданному государству, то целенаправленное уклонение от налогов в федеративной Германии характерно как для отдельных владельцев крупных капиталов, так и простых граждан, а также для некоторых из «первых» людей страны. Ведь некая мистика, связывавшая античные культовые жертвоприношения даже с «патриотическими пожертвованиями» девятнадцатого столетия, в современном налогообложении полностью утратила свою таинственность и благоговейность, а обязанность платить налоги стала некоей антиметафизической честностью, которой логически соответствует нечестность «просвещенного» налогоплательщика. Однако пусть разрушается налоговая мораль многих граждан и отдельных высокопоставленных слуг государства, как-никак сегодня налоговое государство, черпающее свою экономическую значимость и политическую свободу действий из налоговой мощи своих граждан и даже направляющее развитие демократической стабильности благодаря распределению денежных расходов из поступлений налогообложения, безмятежно осуществляет свое господство.

    Такого рода мысли, ориентированные на исследование налогообложения и его малоочевидной «вездесущности» в истории до нынешних дней, дали толчок к началу серии передач под названием «Все начиналось с десятины — краткая история культуры налогообложения», которые транслировались по Гессенскому радио по воскресеньям с 22 апреля по 9 сентября 1984 года. Продолжительность каждой встречи не превышала тридцати минут. Речь шла о том, чтобы документировать качественное многообразие налогов, а также количественное нарастание налогообложения, то есть соединить систематический принцип с хронологическим. Перехлесты и дополнения систематического анализа, например финансирование крестовых походов или взимание еврейского налога с хронологическим изложением, например финансовая реформа Эрцбергера в рейхе, были неизбежны и предусматривались в работе как целевое развертывание тематического многообразия. И лишь одно понятие нуждается в пояснении и благопристойном повышении его значимости: история культуры с той точки зрения, как она описала налоги, в равной мере является и историей антикультуры. «Культура» католических церквей и монастырей Европы была отнюдь не той добровольной ценой, которую в течение столетий платило угнетенное крестьянство, с которого драли шкуру, а архитектурные шедевры феодальных замков и дворцов были в конечном счете результатом беспощадного гнета аристократии, который или утонченно, или безжалостно осуществлялся в виде налогообложения третьего сословия в двух ипостасях: как барщина и как оброк. Поэтому понятие «культура», употребляемое в необычной и в то же время неизбежной связи с налогами, не может пониматься чересчур узко. Более того, оно целиком охватывает противоречивое поле напряженной борьбы за власть и перераспределение благ на протяжении всей истории.

    з:


    В то же время понятие «история культуры» служит и осмысленному ограничению. Дело в том, что целью серии передач и настоящей книги была отнюдь не история налогообложения — навязать хитростью его тягостные законы во всей полноте рядового, искусственно запутанного опуса,— а лишь история культуры налогообложения. Культура конкретизируется здесь как то предельное критическое значение, которое не вдается в финансово-технические детали или абстрактные налоговые предписания, а указывает на тесное переплетение социальных, военных, религиозных и не в последнюю очередь политических факторов, симптоматичных для состояния эпохи. Критика как свобода и необходимость показать налогообложение в ходе исторического развития, то есть то, как злоупотребление налогами может стать средством унижения индивида, и одновременно отметить, как разумное налогообложение служит прогрессу науки, архитектуры, транспорта, медицины, целям социальной справедливости, короче говоря, всей цивилизации. Подобная критика в положительном смысле обнажает целый пласт культуры в историческом процессе.

    Следовательно, налоги каждый раз попадают в поле

    зрения тогда, когда в социальной среде, оставляя на ней свой отпечаток и изменяя ее, начинает действовать новый вид налога (начиная с «простого пфеннига» в 1495 году до «пожертвования на Берлин» первых послевоенных лег), или же тогда, когда изменения налоговой системы являются прямым выражением, даже открытой демонстрацией нового политического мышления (от налогов на крестовые походы до «налога на имущество евреев»). Целью нашей работы были не полнота и точность изображения исторического развития налогообложения, а приведение характерных примеров того, как человек из на первых порах примитивного «одноклеточного» жертвоприношения сумел на протяжении существования налогов изобрести почти невообразимое множество видов налогов, а также показ того, до каких «высот» налоги выросли, будучи прямым фактором экономической мощи.

    В основу отдельных очерков положен именно этот критерий рассмотрения конкретных примеров. Поэтому они представляют собой тематическое и аргументированное единство. Чтение этой книги можно начинать произвольно с любой главы, подобно тому как слушатели Гессенского радио каждое воскресенье могли знакомиться с новой и законченной главой «налоговой культуры», не зная предыдущих передач. В то же время отдельные главы, изложение которых следует исторической хронологии с большими разрывами, в книге как бы сдвинулись во времени, благодаря чему характерные процессы развития налогообложения оказались очерченными более ярко. Определенные «белые пятна» и «перехлесты» («накладки») столь же неизбежны, как и индивидуально избранные авторами приемы и стилистические особенности, не говоря уже об их собственной позиции по проблемам налогообложения, иногда весьма спорной. Дополнительная последующая унификация не имела смысла и не была желательной. Однако книга снабжена приложением с комментариями и библиографией, а также иллюстративным материалом. Как историк, так и ученый-финансист без особого труда подключатся к научной дискуссии, да и заинтересованный непосвященный читатель довольно легко сможет получить определенное представление о налогах, всемирно-историческая значимость которых вначале кроется в абстрактных цифрах и сухих текстах законов,

    а в дальней перспективе стремится ввысь, способствуя осуществлению военных программ, и, проявляя требовательность к самой себе, добирается до таких малозаметных мест общественного пользования, запахи которых не смогли остановить римского императора Веспа-сиана требовать мзду от посетителей этих заведений. Тем самым добывание денег законным путем уже в давние времена было освобождено от любого запаха — как от отталкивающего, так и от запаха святости.

    Уве Шулыпц Франкфурт-на-Майне, 1986

    Карл ХОЙЗЕР ЖЕРТВА И НАЛОГ

    От античности до современности

    Налог и жертва должны казаться нам, современным людям, такими же непримиримыми понятиями, как принуждение и добровольность. И все же налог и жертва имеют много общего и на протяжении тысячелетий были одним и тем же сбором, а именно сбором, шедшим божеству, храму, священникам, королю или властелину. Оба понятия — жертва и налог — представляют собой древнейшие явления человеческой культуры и цивилизации, и, пожалуй, не найдется лучшего источника для подтверждения сказанного, чем Библия и описание жизни Иисуса Христа.

    Даже тому, кто не слишком силен в знании Библии, наверняка известны знаменитые строки, которыми в Евангелии от Луки начинается повествование о рождении Христа. На сочном языке (лютеровского перевода) Библии они звучат так: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город»1.

    Первая известная перепись населения, которую здесь описывает Лука, по-видимому, в меньшей степени служила римской статистике, чем налоговому кадастру, то есть описи, согласно которой римские провинции облагались налогом. Другие источники подтверждают эту целенаправленность налоговой политики2. Лютер также увидел двойственный смысл переписи: и как таковой, и как регистрации налогоплательщиков— и перевел поэтому не «сделать перепись по всей земле», а с умыслом написал: «сделать оценку по всей земле», то есть оценить, определить основу налогообложения. Таким образом, самое позднее в момент рождения Христа налог считался известным методом взимания денег в пользу государства или власть имущих и, кроме того, был превосходно организован, если учесть, что речь шла о Римской империи или, вернее, о ее императоре в далеком Риме, издавшем указ о налоге, копия которого по меньшей мере две недели находилась в пути, прежде чем была получена в Иудее Квири-нием, римским правителем, в подчинении которого находилась и провинция Сирия.

    В Библии можно найти еще целый ряд других свидетельств того, что налоги существовали, но уже тогда не пользовались особой любовью. Наиболее известной является притча о динарии, когда Иисусу был задан лукавый вопрос о позволительности подати. Лукавым вопрос был потому, что ненавистные подати шли римским завоевателям, а не своему иудейскому государству или же храму. Клаус Брингман обстоятельно излагает историческую ситуацию периода, по которому был задан каверзный вопрос, в своем очерке. Иисус дал известный ответ: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» 3.

    Его ссылка на изображение на динарии как на основание своего ответа может показаться нам сегодня непонятным или по крайней мере загадочным. Но для того времени ответ, по-видимому, был ясен всем. Два обстоятельства весьма важны для его понимания. Во-первых, в те времена не каждый имел деньги, их не было, например, у Иисуса, почему он и попросил дать ему динарий. Тот, кто имел деньги, не был бедняком и относился к тем, кто платил подати деньгами, то есть облагался налогом. Ибо там, где ничего нет, и император теряет свои права. На нет и суда нет, гласит современная пословица. Во-вторых, изображение на монете имело символическое значение, которое было неприемлемо для иудеев. Ведь они не могли изображать ни людей, ни других существ, ибо это право оставалось за творцом. Римляне в эпоху, предшествовавшую правлению Цезаря, также изображали на своих монетах только богов и государственные символы. Цезарь стал первым римлянином и первым человеком, отважившимся изображать себя на монетах. Это — чудовищный поступок, требовавший сурового наказания, вплоть до смертной казни4. Только образование империи создало легальные условия для того, чтобы теперь, начиная с Августа, изображение властителя могло чеканиться на монетах, по-видимому, с той целью, чтобы зримо возвысить его над другими людьми. Монета была к тому же единственной и желанной возможностью повсеместно распространять и демонстрировать портрет императора, а также обозначать символически и в стоимости монеты его присутствие повсюду и везде. Изображение императора должно было придать стоимость небольшому металлическому предмету, вначале изготовлявшемуся преимущественно из серебра, которое постепенно заменялось медью или бронзой и истинная цена которого уже не соответствовала его рыночной цене.

    Но вернемся к библейскому «проценту». Несмотря на то что речь идет о проценте, подразумевается на деле подать. Неудивительно, что Лютер отождествляет процент с налогом. Ведь он отвергал взимание процента как несправедливость и грех, кстати говоря, в соответствии с тогдашними представлениями и с учением католической церкви, которая рассматривала взимание процента как грех и даже включила этот запрет в церковное право. Для Лютера процент был налогом, точнее, октрудой (ввозной пошлиной), то есть неким принудительно возлагавшимся сбором. Поэтому когда он переводил притчу о проценте с греческого на немецкий, то употребил в Евангелиях от Марка и Матфея слово «процент» вместо понятия «подать». Он, конечно, знал, почему делает это, так как в отличие от двух первых Евангелий в Евангелии от Луки он употребляет не слово «процент», а слово «шос», являющееся старинным, употребительным во времена Лютера обозначением общественной подати, иными словами, разновидности налога14.

    Возникает принципиальный вопрос: что же такое налог, собственно говоря? С какого времени существуют налоги, как и где они возникли? Эти вопросы уводят нас в глубь веков, во мрак истории. Поскольку налоги пришли к нам из далекого прошлого, они, так сказать, «были всегда», по крайней мере в исторически обозримом времени. Конечно, их формы и обозначения различались между собой в такой степени, что часто трудно решить, идет ли речь о налоге, аренде, участии в доходе или же просто о дани, штрафе или вымогательстве. В противоположность этому нам проще с определением того, чем является налог, поскольку в § 3 «Положения о налогах и платежах» основного налогового закона ФРГ государство само дает это определение налогоплательщикам: «Налоги — это денежные платежи, которые не представляют собой встречного исполнения обязательства за какую-либо особую услугу и которые возлагаются публично-правовым институтом для получения доходов на всех тех, чьи фактические обстоятельства соответствуют тому, чтобы закон мог возложить на них обязанность исполнять обязательства; извлечение доходов может быть побочной целью» 5.

    Такова обстоятельность — ничего двусмысленного!— налоговых экспертов. Ответ можно упростить в том отношении, что под налогами следует понимать осуществляемые каждым человеком платежи государству, исключающие любые притязания на встречное исполнение обязательств. Итак, это платежи государству на основе закона без встречных обязательств. Но что или кто это государство и с каких пор оно существует?

    Когда возник налог или то, что сегодня под этим понимается, «государства» в нашем смысле слова еще не было и существовали исторически предшествующие и ранние формы государственной организации, например у германских народов — патриархально организованные объединения племен, в греческом мире и на Апеннинском полуострове — управлявшиеся олигархиями города-государства и, наконец, базировавшиеся на теократии династии в Египте и Передней Азии. Следовательно, в отношении ранних стадий общественного развития совсем непросто говорить о государстве, тем более о налоге или о едином процессе развития налогообложения. В лучшем случае можно высказываться лишь о некоторых типичных формах сборов, приношений или услуг, которые оказывались или должны были оказываться общине, властителю или богу.

    Одной из таких архаичных начальных форм налогообложения было жертвоприношение. Теоретически принесение жертвы базируется на доброй воле, но всем известно, как быстро заканчивается добровольное начало, становясь принуждением, неписаным законом, когда жертва ожидается, то есть если отказ от нее будет кем-то плохо воспринят или даже вызовет гнев богов. Один из известнейших исследователей в области истории налогообложения Вильгельм Герлоф, скончавшийся в 1953 году, следующей фразой выразил эту взаимосвязь: «...приношение стало выплатой или сбором»6. Таким образом, дар по обету или дар поклонения неизбежно мог стать жертвой. Религиозное же жертвоприношение вовсе не означало сожжение жертвы на алтаре храма, а точно так же являлось подношением храму или его служителям или жертвоприношением святыне.

    Так все же жертва или налог? На этот вопрос нельзя ответить однозначно, поскольку он связан с ранним этапом развития цивилизации. Так как государства в его современном виде не существовало, то, например, религиозные общины храмов и его служителей выполняли значительную часть тех задач, которые ныне берут на себя коммунальные предприятия. Храмы, подобно государству в государстве, задолго до того, как возникло современное государство, могли опираться на постоянных, зачастую находившихся «в штате» священников, то есть в известной степени на лояльных и усердных чиновников. Аппарат такого рода, иными словами, сам храм как сооружение и его служители нуждались в постоянном поступлении средств, то есть в жертвах и пожертвованиях, которые сегодня трудно квалифицировать однозначно как налоги или жертвоприношения. Определенным критерием в формулировании понятия налога можно считать следующее: находится ли уплата налогов в рамках очевидного общественного принуждения и поступают ли налоги в какой-либо общественный институт, несомненно обладающий качествами государства.

    Наиболее полного тождества государства с религиозной общиной удалось добиться там, где правитель, осуществлявший светскую власть, одновременно являлся и верховным священнослужителем, иначе говоря, в таких теократических государствах, как Египет, библейские Иудея и Самария, или в странах, исповедовавших фундаменталистский ислам. В этих государствах было абсолютно невозможно провести разграничительную черту между жертвой и налогом. Однако и в классической Греции, когда уже существовали города-государства с демократическими конституциями, равно как и в республиканском Риме, жертвоприношения для храмов и богов были, несомненно, наиболее важным, если вообще не единственным прямым сбором с граждан.

    В своем большинстве храмы были богатыми и располагали значительными доходами и состоянием, совсем так же как монастыри полторы тысячи лет спустя, существовавшие в основном за счет сборов, которые по сути своей находились как бы по обе стороны разграничительной линии между жертвой и налогом. И сегодня каждый волен решать по-своему, что же такое так называемый церковный налог: членский взнос, регулярная жертва или налог, ибо никто не обязан платить этот налог, если только он решится выйти из церкви своего вероучения. Но подобный шаг даже у нас, в Германии, в прежние времена был бы, видимо, невозможен, так как представлял опасность для решившегося на такой шаг и, кроме того, автоматически влек за собой существенное ущемление прав. Остается он таковым и нынче в отдельных странах мира. В данном случае правомерно говорить скорее не о жертве, а о налоге, конкретнее, прямом налоге. Поэтому нам может показаться странным, что в классическом древнем мире, в Риме или Афинах, в Спарте или Фивах, прямые налоги, за исключением, пожалуй, тяжелых времен, взимались лишь в редких случаях. Несмотря на то что было принято оказывать государству услуги путем личного участия, особенно в военное время, было бы упрощением видеть в этом одну из форм реального прямого налогообложения. Ведь государство было, по крайней мере в республиканские эпохи Афин и Рима, общественным делом, результатом совместных действий. Общественным делом — тех риЬИса— граждане занимались сами. Государство еще не управлялось учреждениями и ведомствами с их оплачиваемыми государственными чиновниками. Государственные должности были почетными, и на отправление общественных обязанностей назначенным, то есть избранным, лицам приходилось использовать собственные денежные средства. Более крупные работы, строительство и т. п.. осуществлялись силами самих граждан или с помощью рабов. По этой причине такие общественные организмы обычно нуждались в сравнительно небольших средствах, если не иметь в виду, разумеется, периоды ведения войн. Поэтому граждан не облагали налогами. Скорее наблюдалось прямо противоположное: граждане даже кое-что получали от своего государства. В Афинах им, например, регулярно выплачивались доходы от эксплуатации аттически* серебряных рудников, до тех пор пока они приносили прибыль. В Риме торжествовавшие полководцы жертвовали часть захваченных трофеев на общее благо. Разумеется, свою долю трофеев до того получали солдаты. В античную эпоху государство ожидало от сво»их граждан оказания прямых услуг для общего дела, но не денег, ибо подобное требование было бы равносильно вымогательству. Прямые денежные сборы взимались с побежденных или попавших в зависимость, но только не с собственных граждан. Налог воспринимался воистину как выражение зависимости, как дань победителю. Только во времена исключительной опасности, когда решалась судьба государства, последнее гмогло требовать от своих граждан прямых материальных жертв. Было ли это жертвой? Как бы то ни былсэ, и в данном случае жертва и налог представляют собой одно и то же.

    Иначе обстояло дело с пошлинами и прочими косвенными сборами, которые взимались с торговцев и купцов с входивших в порты суд<ов, у городских ворот и на рынках в расчете на ввозимые, складируемые и предлагаемые к продаже товары. Но здесь речь шла, как правило, об иноземцах или же об иноземных товарах, иными словами, об импортируемых товарах и услугах. Эти косвенные налоги, иначе говоря, налоги, взимавшиеся с товаров и услуг и не ложившиеся в первую очередь на лиц, во многих культурах являлись древнейшими сборами, память о которых сохранили исторические источники. Лица же, взимавшие эти подати, мытари, не пользовались никакой любовью. В Новом Завете они неоднократно упоминаются наряду с грешниками7.

    Итак, принципиальное значение имеет разделение на прямые и косвенные налоги. В случае с прямыми налогами речь идет о том, чтобы конкретно определить способность лиц осуществлять налоговые платежи, то есть напрямую обложить налогом лито, предприятие, организацию. С косвенными налогам** дело обстоит иначе. Здесь пытаются достичь той же цели косвенными путями и более тонким способом, а именно: обложить товары налогами, которые будут взиматься с тех лиц, которые считаются способными нести налоговое бремя, поскольку они в состоянии приобрести эти товары. Образно выражаясь, косвенные налоги бьют по переметной суме, но имеют в виду осла, в то время как прямые налоги попадают точно в осла, который должен дать золотые дукаты. К примеру, в наши дни налог на пиво касается только любителя пива, налог на табак—только курильщика, а налог с оборота и налог на добавленную стоимость давит на потребителя. При этом последний зачастую даже приблизительно не знает, какую сумму он отдаст государству, приобретая указанные товары, так как налог содержится в цене. Следовательно, его величина скрыта от глаз потребителя, и в силу этого по меньшей мере его размеры становятся для покупателя практически незаметными. Эта незаметность косвенных налогов нередко выдается за их особое преимущество, потому что в большинстве случаев они вызывают меньшее сопротивление, чем прямые налоги, возлагаемые непосредственно на налогоплательщика.

    Различие между прямыми и косвенными налогами не возникло само по себе и является знаменательным во многих отношениях. Оно красной нитью проходи! сквозь финансовую науку и учение о налогах и отнюдь не было выдумано профессорами с единственной целью мучить студентов на экзаменах, как однажды кто-то саркастически заметил. То, что жертва и налог на начальной стадии развития порой бывали идентичными, имеет отношение только к прямым налогам, но никак не к косвенным, поскольку вид и природа происхождения последних совершенно отличны. Если прямые налоги в конечном счете всегда ориентируются на личную работоспособность, которая как раз и является источником жертвы, то косвенные налоги остаются индифферентными. Они ориентируются на вещи, а не на физические лица. Прямые налоги как бы зависают на имеющихся в наличии товарах, на изготовлении или обмене товаров и предоставлении услуг, а также на вступлениях в договорные отношения и т. п. Косвенные же налоги взимаются почти всегда с производителей, торговцев, купцов, содержателей товарных складов и тех, кто занимается перевозкой грузов. Но в итоге они уплачиваются покупателями и потребителями.

    Поэтому истоки возникновения косвенных налогов следует искать на античных базарах, в портах, у городских ворот, на дорогах и перевалах и во всех других узких местах торговых отношений.

    Еще и сегодня так называемые косвенные налоги, которыми облагаются товары и услуги, во многих странах представляют собой привилегированные сборы. В противоположность прямым налогам, ориентирующимся на способность физических лиц осуществлять налоговые платежи, такие, например, как подоходный налог, налог на имущество или налог с наследства, косвенные налоги более примитивны и грубы, но именно поэтому с ними легче манипулировать и их легче взимать. Тот, кто однажды пытался заполнить бланк подоходного налога или налога на имущество, имеет представление о том, насколько сложными могут быть прямые налоги (по сей день они повсеместно остаются таковыми) и какие требования предъявляются нынче не только к налогоплательщикам, но и к налоговым управлениям. В сравнении с этим почти все косвенные налоги напоминают нам детскую забаву, как-никак даже гимназист смог бы, к примеру, сосчитать количество пивных бутылок, бутылок шампанского или пачек сигарет, а затем взимать с бутылки или с пачки соответственно налог на пиво, шампанское или сигареты.

    Так было еще в античные времена. Сборщики налогов, мытари, не должны были даже уметь читать и писать, им нужно было только знать счет, чтобы соответствовать должности. Аналогию со средневековым налоговым хозяйством в Европе и тем же хозяйством нынешних развивающихся стран можно провести довольно легко. Достаточно быть знакомым с налоговой структурой страны, чтобы догадаться, на какой ступени развития она находится. Если, скажем, две трети или больше всех налоговых поступлений приходится на налоги на предметы потребления и налоги, вытекающие из товарно-денежных и имущественных отношений, то практически всегда речь идет о слаборазвитой в промышленном отношении стране. Из сказанного можно вывести правило, что страны со слаборазвитой экономикой вынуждены взимать в основном косвенные налоги, в то время как взимание прямых налогов приобретает большее значение в странах с развитой экономикой и с населением, обладающим достаточно высоким уровнем образования.

    Таково правило. Но на человека и его общественные структуры не так легко взвалить бремя следования какому-то постоянно действующему правилу. Поэтому нет правил без исключений. Одно из самых известных исключений представляет собой десятина, прямой налог, иногда приобретавший другой цифровой коэффициент и имеющий библейский возраст. Предположительно— во всяком случае в Германии—десятина уходит корнями в историю сеньоральной власти. Она была чем-то вроде арендной платы за землю, принадлежавшую феодалу и переданную проживавшему на ней крестьянину для обработки. Последнему надлежало вносить эту плату за аренду в виде десятой части собранного урожая. Это объяснялось тем, что крестьяне вели хозяйство, дававшее лишь средства к существованию, и имели крайне небольшие или вообще не имели денежных доходов. Но и там, где правовые взаимоотношения постепенно изменялись, этот сбор, или по крайней мере его наименование «десятина», был сохранен. Нередко он существовал как «светская» десятина, которая взималась в пользу владетельных князей, наряду с десятиной церковной на вознаграждение за труд пастора и на содержание церквей.

    Отчасти десятина взималась еще в прошлом столетии8. Об этом сообщал пастор Христ, бывший с 1786 по 1813 год священником в Кронберге в Таунусе и к тому же приобретший известность как садовод и селекционер, о чем напоминает нам сорт груши под названием «вильямс-христ». По его словам, крестьяне от случая к случаю часть урожая убирали ночью, чтобы оставшаяся часть и соответственно церковная десятина при дневном свете казалась меньше, чем была в действительности. Десятина, известная во многих странах и в разные исторические эпохи, и в древнем Египте, и в средневековой Германии—еще и сегодня географические и исторические имена и сооружения свидетельствуют об этом, например внушительного вида Цент-шойер15 в городке Швабиш-Халль,— нередко являлась своего рода вознаграждением за оказанные услуги или же арендной платой, с помощью которых

    как бы компенсировались имущественные права владетельного князя, исконного хозяина земли. И вновь мы должны признать, что очень сложно провести четкое разграничение между понятиями «налог», «пожертвование», «вознаграждение» и «арендная плата».

    Поэтому-то и считается, как правило, что прямые налоги, если речь идет действительно о налогах в их сегодняшнем понимании, играли до новейшего времени, даже до начала прошлого века в основном незначительную роль. Более того, к ним прибегали в исключительных случаях не только в древности, но и во времена абсолютизма. Порой это заметно даже в названиях подобных налогов. Скажем, к примеру, что наиболее распространенный и взимавшийся в средневековье в различных формах налог назывался Ъейе. Это понятие происходит от слова ВШе16. В самом деле, налог нес на

    себе черты просьбы, разумеется просьбы весьма настойчивой. Поразительно, что сходно обозначался налог, взимавшийся в средневековой Франции — аШе, что соответствует понятию «помощь». И даже немецкое слово §1еиег (налог), которое для некоторых имеет воинственное звучание и, во всяком случае, не звучит как «просьба», происходит от средневекового айига, что означает «поддержка», «столп», «опора». Оттенок добровольности и близость к понятию «жертва» еще присутствуют в первоначальном значении слова 51еиег, хотя при взимании этой так называемой помощи манеры далеко не всегда были изысканными.

    Даже там, где эти налоги, а именно Ъейе, однозначно могут квалифицироваться как прямые, например в средневековых городах Германии и Италии, их отличает высокая степень добровольности и самостоятельной оценки своих возможностей, что опять-таки сближало их с жертвой, правда, жертвой весьма светского характера. Например, так называемая налоговая клятва, принесения которой требовали от граждан городов и в которой они должны были декларировать свою налоговую задолженность на основе имеющегося у них состояния, была скорее торжественным обещанием, изъявлением доброй воли, нежели заявлением должника о своем имущественном положении. Многие городские грамоты тех времен свидетельствуют о снисходительном отношении к выполнению налоговых обязательств, иначе говоря, на нарушения налоговой дисциплины смотрели сквозь пальцы9.

    После Ъейе, тйе и зНига прошли еще века. И воз государство постепенно окрепло и расширилось, распространило систему государственного управления на всю страну, начало осуществлять свое вмешательство в экономику и деятельность транспорта, в строительство, культуру, образование и, наконец, даже в сферу поступления доходов, а также образования собственности и имущества. Для всего этого были необходимы все новые и новые учреждения, органы, институты, для функционирования которых требовалось больше средств и, следовательно, больше налогов. В начале нашего столетия налоги и сборы в Германском рейхе составляли примерно одну двенадцатую часть социального продукта, то есть всего того, что произвело народное хозяйство страны. В наши дни, когда достигнута отметка, практически равная 40%, если принять во внимание также отчисления на социальное страхование, мы приближаемся к сумме, в пять раз превышающей прежнюю. Такое громадное приращение было бы невозможно без соответственного роста экономического благосостояния. В противоположность этому население бедных стран вначале должно обеспечить свое существование, прежде чем иметь возможность оказывать помощь государству в форме налогов.

    Только всеобщее благосостояние может дать государству средства, позволяющие ему предоставить нам, гражданам «общества всеобщего благоденствия», то, что мы ожидаем от него: хорошо развитую сеть дорог, безукоризненную систему управления, широкую совокупность нормально действующих правовых норм, социальное обеспечение и государственное попечение, школы, больницы и многое другое. Только всеобщее благосостояние могло привести к формированию представления о том, что в нормальных условиях любой человек должен располагать значительными доходами, которые станут важнейшим налоговым источником. При этом становится очевидным, что как способность субъекта налогообложения платить налоги, так и налоговая система, то есть эффективность и вид налогов страны, теснейшим образом связаны с уровнем ее экономического развития. Короче говоря, налоговая система и экономическое благосостояние взаимозависимы. Другими словами, в простом обществе крестьян и вассалов, живущих только плодами своего труда на земле, что еще 200 лет назад можно было видеть почти на всей территории Германии, всеобщее налогообложение, будь то подоходное налогообложение, обложение налогом с оборота или налогообложение потребительских товаров, едва ли возможно. Пока со всем усердием читалась молитва: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», не существовало ни представления о доходе, ни самого понятия дохода и, следовательно, не существовало и всеобщей налоговой базы такого рода, а были всего лишь те многочисленные, жалкие разовые сборы с товаров и услуг, с которыми связывалось обычно представление об особо расточительных издержках. Поэтому государство того времени еще не могло быть так называемым налоговым государством.

    Налоговое государство, то есть государство, деятельность которого финансируется за счет налоговых поступлений, по этой причине есть не что иное, как явление нового времени, собственно говоря, явление последних ста лет. Ведь еще полтора века тому назад в целом ряде тогдашних немецких государств из налоговых поступлений финансировалось менее половины государственных расходов. Еще сравнительно небольшие органы государственного управления, суды и ведомства существовали в основном за счет доходов от государственных земель, сборов за услуги органов управления и других поступлений, иными словами, за счет пошлин, правовых сборов и сборов в виде вознаграждений, и лишь после того за счет налоговых поступлений.

    Громадное увеличение расходов, характерное для государства XIX и XX веков, было бы, однако, немыслимо без развития современной налоговой системы с ее большими и весьма прибыльными централизованными налогами, налогами с оборота и на добавленную

    стоимость, а также подоходным налогом. Формирование современного государства привело к становлению налогового государства, а вместе с ним увеличению прямых налогов, в первую очередь подоходного налога, налога на корпорации и отчислений на социальное страхование. Тем самым перед государством неминуемо встала проблема равного или справедливого налогообложения, ибо, если вместо благ, как это имеет место в случае с косвенными налогами, облагаются налогами непосредственно физические лица в соответствии с их доходами или состоянием, тогда с ними следует обращаться дифференцированно: с равными — равно, с неравными — неравно. Но насколько же неравно?

    Неожиданно в поле зрения вновь попадает жертва, пусть в несколько ином, чем первоначальном, смысле, а именно как проблема справедливого налогообложения или, как говорится, равного налогового жертвоприношения.

    Действительно, учение о равном налоговом жертвоприношении занимает в современной финансовой науке и в теории о справедливом налогообложении значительное место. При этом путем сложных выкладок делается попытка найти основу для справедливого распределения налогового бремени, то есть для равной налоговой жертвы, и тем самым решить сложную проблему соразмерной прогрессии налогообложения. Но основная идея имеет уже библейский возраст, и ее можно еще раз проиллюстрировать словами Христа. Справедливая жертва, о которой он говорит,— это скромная лепта несчастной вдовы. Апостол Марк сообщает об этом следующими словами:

    «И сел Иисус против сокровищницы и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудности своей положила все, что имела, все пропитание свое»17. Таково древнее обоснование современной теории равной и справедливой налоговой жертвы.

    1 “Евангелие от Луки”, 2, строфы 1—3.

    2 В своем труде “Ое тогОЪиз регзесШогит” римский писатель Лактаний, придерживаясь точки зрения представителя раннего христианства (III век н.э.), приводит безжалостную характеристику и описание процесса взимания налогов и использовавшихся при этом методов (ЛезсггрНо ргйпа). Кроме того, см.: В. I. Магциагб!. “Ко ппзсЬе 81аа1зуегуа1!ип§’ Ге1р71§. 1876, 8. 211; XV. О о Г Г а г I. “Сари! апб Со1опа1”. Тогоп!о, 1974, 8. 7 ГГ, и приведенную в данной работе литературу.

    3 “Евангелие от Марка”, 12, строфы 14—17.

    4 По данному вопросу см. также: К. КгаГ!. “Оег §о1<1епе Кгап? Сазагз ипб бег КатрГ ит <йе Еп(1агуип§ без Тугаппеп”.— МкгЬиск/ш Мит1$таик ит1 СеМ%е5сккк1е (Кс§епхЬиг§). 1952, Уо1. 3/4, 8. 7—104.

    5 См.' “АЬ§аЪепогбпип$; (Раззип^ уош 16. Магг 1976)’’, § 3, АЪз. 1, 8а!г 1.

    6 XV. Оег1оГГ. “01е бГГепШсЬе РтапгдаНзсЬаГ!”. РгапкГиг! ат Маш, 1947. I, 8. 15.

    7 См., например: “Евангелие от Луки”, 18, строфы 10—14, и 19, строфа 7.

    8 См.: XV. К о п п е г. “А1з КгопЬег§ Ып1ег Маиегп 1৔. РгапкГиг! аш Маш, о. Г, 8. 81 Г.

    9 По данному вопросу см. также: А. Ег1ег. “ВйгдеггесЬ! ипб 81еиегрПк1н 1т пп1!с1а1!егНсЬсп 8!аб!еусзеп т1! Ъезопбегег 1бп1ег5и-сЬипё без 8!сисгеЛез”. РгапкГиг! аш Мат, 1963.

    КАК АФИНЯНЕ ФИНАНСИРОВАЛИ СВОИ ОБЩЕСТВЕННЫЕ СТРУКТУРЫ

    Первые шаги налоговой политики в античной Греции

    Финансирование общества слишком тесно связано с его структурой, чтобы их можно было рассматривать, а может быть, даже понимать изолированно друг от друга. Ведь не только финансово-экономические причины лежат в основе того, что общественные структуры, например греческие, облагают своих граждан в виде исключения налогом на имущество и почти никогда регулярным подоходным, что у них нет центральной государственной кассы и что различные кассы накапливают определенные поступления на определенные цели и что очень многие расходы на общество не проходят через общественные кассы, а напрямую покрываются отдельными гражданами или группами граждан.

    Способ финансирования общественных структур обусловливается, видимо, тем, как построены последние, каким целям служат, каким образом выполнение задач и несение тягот распределяются между частным и целым. И наконец, он связан с тем, в какой степени граждане зависят от общества, насколько они специализированы и отрешены от верховной власти, насколько обеспечены и согласуются между собой как части целого, которое намного выше их, или же в какой степени целое, которое едва ли больше суммы частей, его слагающих, предстает перед гражданами в образе самодовлеющего центра, власти, другими словами, является тем, что создают сами граждане, и, может быть, именно те, кто только и в состоянии отвечать за решение большинства задач.

    При этом речь идет не только об организации самого финансового хозяйства, то есть, скажем, о поступлениях и расходах, но одновременно и о том, какая часть финансовых поступлений для общества вообще идет через общественные кассы, или еще проще: какая часть

    средств, предоставляемых обществу гражданами, вообще обладает финансовым характером.

    В любом случае у древних греков все было иначе, чем у нас сегодня. Их финансового хозяйства нельзя понять, если не рассматривать его как выражение особого бытия гражданина и общества в Греции. Мы попытаемся здесь исходить из этого соображения, рассматривая античную Грецию вообще и Афины V и IV веков до н. э. в частности.

    В связи с этим для начала следует отметить, что греческие общественные структуры не создавались монархами. Конечно, в самом начале цари-василевсы существовали, но власть их была слабой, и, когда эллинистический мир примерно в 750 году до н.э. пришел в движение и начал сильно меняться, она рухнула окончательно: доходы от новых стремительно росших предприятий обогатили и укрепили положение многих представителей знати. Почти повсеместно с монархическими режимами было покончено. Вот почему на основополагающем этапе развития греческой цивилизации отсутствует нечто такое, что в других обстоятельствах является весьма важным моментом. Дело в том, что монархи, концентрируя власть в своих руках, испытывают нужду в деньгах. Им хотелось бы увековечить себя великими свершениями, которые тоже чего-то стоят. Иными словами, они имеют обыкновение присваивать все деньги, чтобы затем тратить их. Все это в известной степени ведет к централизации финансов.

    В Древней Греции аналогия с этим обнаруживается в VII и VI веках до н. э. Когда представители знати в различных областях страны закладывали основы тирании, они ввели регулярно взимавшиеся налоги на доходы, достигавшие одной десятой или одной двадцатой части дохода. Это позволяло тираниям тратить деньги на содержание наемников и при необходимости на возведение укреплений, на строительство храмов, городских стен, водопроводов, колодезных сооружений, колоннад, прокладку дорог, устройство празднеств и, наконец, осуществлять определенные инвестиции. Многое из того шло на пользу городам и, вероятно, являлось важным вкладом тирании в укрепление и развитие своего хозяйства и городов.

    Но тирания нигде не смогла укорениться по-настоящему. Хотя многие граждане и ценили получаемые ими выгоды, все же владычество тиранов — по меньшей мере в перспективе — рассматривалось как незаконное. И они бесследно исчезли. В Европе периода новой истории абсолютные властители смогли выжить благодаря своему творению — государству. Демократия наследовала его, и повсюду меты этого происхождения проявляются в современном государстве, не в последнюю очередь в управлении финансами. От тиранов же не осталось ничего существенного, кроме памятников архитектуры и религиозных нововведений. Среди греков не только крепло убеждение в том, что ни одному человеку не следует доверять власть. Они также отвергали любое правление, установленное сверху, как бы оно ни выглядело. Они желали решать общественно значимые вопросы непосредственно в своем кругу—с участием только знати или же, как это было позднее, всех граждан. При этом не должно было быть никаких предстоящих им инстанций, никаких специалистов вообще, никакого государства. Их политическая общность—полис — была не чем иным, как сами они, вместе взятые. В условиях того времени это явилось предпосылкой создания в конечном счете первой в мире демократии, что наложило свой отпечаток и на финансовое хозяйство.

    То, как греки пришли к тому, чтобы проложить особый путь развития культуры,— сюжет не нашего повествования. Однако определенные условия, возникшие и окончательно сформировавшиеся при этом, по-видимому, необходимо рассмотреть здесь, чтобы лучше понять древнегреческие общественные структуры и, следовательно, то, каким образом граждане обеспечивали их жизнеспособность. В первую очередь это автаркия, экономическая самостоятельность, которая привела к возникновению знати периода древней истории (около 800 года до н. э). В своих домах (и имениях) они стремились сами себя обеспечивать и отрицали установление любой власти над собой. Разумеется, они жили рядом с другими людьми. Но общества, которые они образовывали, были немногочисленными и обозримыми. Они состояли из них самих и им подобных (ведь и другие входившие в них принадлежали только их домам). Эти общества были, если можно так сказать, беспримерно большими по отношению к тем событиям, в которых они принимали участие.

    Своеобразие ранней истории Древней Греции состояло в том, что эта относительная самостоятельность отдельных индивидов и общества не нарушалась. Возникновение культуры означает появление дифференциации. которая проявляется, как правило, в централизации полномочий и толкований в руках монарха. Короче говоря, права отдельного человека урезаются и унифицируются, человек служит монарху, а тот как бы пересаживает его в искусственную почву, где всякая самостоятельность теряется. Стремление так или иначе обосновать установление прочного, длительного узаконенного господства сопровождается формированием такой картины мира, что отдельная личность может лишь опосредованно приобщиться к его величию. В этом проявляются существенные различия между эллинистическим и монархическим восприятием мира, сохраняющие свою актуальность и в наши дни.

    Дифференциация, положившая начало древнегреческой культуре, напротив, шла своеобразными путями размежевания, которые позволили возникнуть в ее недрах не монархии, а группе, объединенной солидарностью. Понятие свободы исключительно четко отделялось здесь от понятия несвободы, равно как мужчины от женщин, граждан от лиц, не являвшихся таковыми, а также полноправных граждан от неполноправных. В кругу полноправных граждан -на первых порах это была родовая знать, а затем и крестьяне возникали ожесточенные конфликты, велись войны и устанавливались тирании. Однако определяющим фактором оставались равенство и независимость лиц, принадлежавших к этому кругу. Последнее означало дальнейшее разделение, разделение между домом и полисом Особые интересы оставались в сфере дома, в общественной жизни человек был только гражданином. Это означало, что в политическом отношении протекала самая настоящая деспециализация - каждый хотел быть всем, в равной мере компетентным и способным для решения проблем дома и полиса, включая также военные вопросы.

    Общество, обрисованное здесь весьма кратко и в общих типических чертах, имело небольшое число общественных институтов. Существовала потребность в судах, обеспечении определенного порядка, осуществлении контроля за рынком, военной организации и мерах по упорядочению внешних сношений. Путем принесения жертв и устройства празднеств нужно было заручиться благосклонностью богов. Кроме того, требовалось провести кое-какие работы в городском хозяйстве и порту. Большего, пожалуй, и не было. А расходы должны были оставаться по возможности низкими. Ведь знать не любила поборов с собственных владений. Да и крестьяне навряд ли думали иначе.

    Позднее стали уже говорить: свободный гражданин отличается тем, что не платит прямых налогов. Это распространялось на Афины и также считалось там лишь обозначением правила, ибо во многих городах без такого рода сборов никак нельзя было обойтись. Сказанное однозначно подтверждается источниками. Спрашивается только, как регулярно они взимались (как часто прибегали к использованию твердых процентных ставок независимо от каких-либо расходов) и в каких размерах. Регулярное взимание десятины или двадцатой части было типичным для тираний. Вообще оно встречалось довольно часто и в других местностях (разумеется, прежде всего в менее богатых городах).

    В целом же можно сказать, что граждане обеспечивали жизнедеятельность своих общественных структур самым различным образом и лишь частично путем налогообложения. Последнее начиналось с военного дела. Все граждане, начиная с обладателей определенного состояния, должны были не только нести военную службу, но и вооружаться на собственные деньги. Обучение воинскому делу также не требовало расходов. В лучшем случае из общей кассы выплачивались деньги на содержание во время военных походов, если те затягивались, что бывало крайне редко. Если же удавалось захватить военную добычу, то, по-видимому, все в той или иной степени участвовали в ее дележе. Иначе обстояло дело с кораблями, которые, естественно, требовались для охраны побережья. В таких случаях в Афинах граждан или, скорее всего, только состоятельных людей подразделяли на группы (так называемые нав-крарии), каждая из которых снаряжала один корабль 18.

    Когда предстояли крупные расходы, например строительство или ремонт городской стены или сооружение храмов, и деньги на это не поступали из экстраординарных доходов и пожертвований, то обходились, по-видимому, разовыми процентными отчислениями от состояния. В случае если деньги расходовались, на это можно было согласиться. Это было не что иное, как регулярная уплата налогов. Деньги здесь не шли в общую кассу. При этом их вносили в том размере, какой устанавливался советом или народным собранием и был необходим.

    Управление не требовало больших расходов. Должности были почетными, то есть безвозмездно отправлялись представителями знати и частично включали в себя обязанности нести расходы на общество. И только низшие чины администрации, глашатаи и писцы, а может быть, и люди, занятые уборкой мусора, нанимались или получали заработную плату. Возможно, в общественной собственности находились и рабы, расходы по содержанию которых между прочим ложились иногда на должностных лиц. Воспитание также совсем ничего не стоило, поскольку община об этом не заботилась. Быть может, люди содержали для своих нужд врача или нанимали себе певца. В Афинах существовал обычай платить вознаграждение за уничтожение волков. Наибольших затрат требовали проведение культовых мероприятий, приношение жертв (которые затем шли на угощение общины), организация празднеств и торжественных миссий и тому подобных мероприятий.

    Средства на общественные расходы большей частью поступали от общинной собственности, например с земельных участков, порой от рудников, а кроме того, от таможенных пошлин, податей на иноземцев, с налогов на продажу, судебных пошлин и штрафов. Когда этих поступлений не хватало, взимали налоги на доходы, в частности на доходы от сельского хозяйства. Решения об этом принимались в зависимости от обстоятельств.

    Во всяком случае, определенная часть налогов на доходы зачастую шла на содержание храмов. В то же время последние получали доходы со своего имущества, от продажи шкур животных, приносимых в жертву, и из других источников. Священнослужители знатного происхождения брали на себя различные культовые расходы, а на отдельные должности специально назначались самые богатые граждане. Подробности этого нам просто неизвестны. Как бы то ни было, храмы имели свои собственные кассы.

    В целом размеры пожертвований зажиточных семейств на устройство празднеств, организацию представлений, ведение строительных работ трудно переоценить. В те времена богатство не связывалось с нечистой совестью, напротив, его охотно выставляли напоказ. Как раз в Древней Греции можно найти примеры демонстративного расточительства. И именно поэтому прилагались многочисленные усилия, чтобы ограничить проявление излишней роскоши со стороны отдельных лиц. Тем самым пытались предотвратить возникновение общественного недовольства, повысить эффективность хозяйства и одновременно направить честолюбие зажиточных людей в другое русло, с тем чтобы они использовали выставляемое напоказ богатство во славу богов и на благо городов. Образцом для подражания могли служить архитектурные амбиции тиранов. Наверняка деяния на благо общества могли проявиться, скорее всего, в соперничестве как частных лиц, так и семейств. Самостоятельность и соперничество были взаимосвязаны между собой. Наряду со стремлением к власти было довольно четко выражено также желание превзойти другого.

    Когда во второй половине VI века общественные структуры обрели новые формы, грубо говоря, были заново созданы и упорядочены широкими крестьянскими массами, многое изменилось. Неизменным оставалось одно — та сумма заинтересованных участников, которая и являлась обществом. Только в дальнейшем в политической жизни стали активно участвовать более широкие круги населения. Структура же издержек не изменилась совсем. По-прежнему через центральные кассы шла лишь небольшая часть денег, расходовавшихся на общественные нужды. Впрочем, дело вполне могло обстоять таким образом, что доходы города превышали его расходы. Разница в этом случае распределялась между гражданами полиса. То, что в такого рода обществах не могли быть удовлетворены многие притязания жителей, вернее сказать, что таковые даже не возникали, очевидно. Но стремление олицетворять общество было сильнее желания что-либо получать от этого общества.

    Еще одно глубокое изменение произошло в Афинах в начале V столетия до н. э. Примерно в 483 году там был построен большой флот. Вскоре был создан и оборонительный Морской союз греческих государств, направленный против персов, который в дальнейшем превратился в афинскую морскую державу, нуждавшуюся в защите. Где-то в 461 году возникает радикальная демократия. Наконец, принимается грандиозная строительная программа, задача которой— украсить город и стать доказательством величия Афин. Все это породило совершенно новые, принципиально отличные от прежних финансовые требования. Конечно, уже существовали и новые средства их удовлетворения.

    Создание флота стало возможным благодаря открытию новых месторождений серебра в Лаврионе, горнорудном центре страны. По совету Фемистокла было решено относительно высокие доходы от этих рудников не распределять между гражданами, а выдавать по одному таланту на каждую сотню богатых граждан, чтобы каждая из них выстроила на эти деньги по одной триере, самому современному военному судну того времени. Денег, возможно, хватало на постройку судна, но их не хватало на его оснащение. Таким образом, хозяевам приходилось доплачивать из собственного кармана. Вместе с тем им доверялось командование судном. Это обстоятельство, впрочем, поражало в том смысле, что для этого следовало бы обладать соответствующими техническими способностями. Этот институт получил название триерархии и в последующий период играл большую роль в Афинах. Богатые граждане нерегулярно, по мере надобности, чаще всего раз в год, являлись сами или — что в конечном счете становилось необходимостью — привлекались для то-' го, чтобы брать на себя обязательства по ремонту и оснащению (возможно, даже по постройке) судов. Они делали это хотя и не полностью, но в значительной мере за свой счет.

    Триерархия была одной из многочисленных литургий19, количество которых начало расти с конца VI — начала V века до н. э. С течением времени совершенствовалась их организация. К тому же их сознательно ставят на службу полису. чЛитургия» в переводе на русский язык означает «общественная повинность». В число лих повинностей входили финансирование праздничных шествий, культовых факельных шествий, хоров, комедий, трагедий, строительства и, как в прошлом, выделение средств на приношение единичных жертв (что означает на деле общественные трапезы) и культовые обряды. Не всегда оправдывавшиеся ожидания общества, что состоятельные слои своими деньгами помогут ему в различных обстоятельствах, переплетались теперь уже необъяснимым для нас образом с традиционным честолюбием знати, ее стремлением выделиться из общей массы и блеснуть своим состоянием с помощью вызывающего размаха, чтобы не сказать мотовства. Литургии как бы дополняли личную независимость 1раждан, которая находила свое отражение также в том, что им не приходилось регулярно платить прямых налогов. Впрочем, платежи знати с учетом обозримости как пространства — Аттика была меньше сегодняшнего Люксембурга,— гак и общественного характера той жизни проявляли себя как весьма действенный фактор. Этот город, за несколько десятилетий ставший первой державой Греции и центром блистательной высокоразвитой культуры, казалось, стоил таких затрат. И еще: гот, кто не платит в общий котел, которым распоряжаются другие, даже не получая за это благодарности, а тратит свои деньги ради достижения собственных целей, постарается сделать все лучшим образом и вложит в дело все свое честолюбие, чтобы превзойти других. О морской экспедиции в Сицилию в 415 году до н. э. сообщается, например, что триерархи «оснастили свои корабли великолепными щитами и оружием и на спор постарались превзойти других в великолепии украшений судов». Подобные масштабы честолюбивых проявлений были исключением. Но дух соперничества сам по себе становится правилом. Более того, его развитие поощряет общество, учреждая многочисленные призы и проводя чествования. В V веке до н.э. система, по-видимому, функционировала без особых осложнений, хотя предпосылки к этому уже существовали: многое зависело от того, в какой степени пожертвования и политическое руководство соответствовали друг другу. Правда, была и еще одна причина: отдельным гражданам хотелось заслужить признание у правящего демоса. Как был в деталях организован институт литургии, нам неизвестно. Но уже тогда существовали определенные нормы, а может быть, и законы, регламентировавшие эти повинности. Их несение отнюдь не было добровольным делом.

    Не исключено, что накануне греко-персидских войн триерархи несли существенную часть расходов не только по оснащению судов, но и по оплате труда гребцов. У Афин не было денег на покупку соответствующего числа гребцов, ведь на каждое судно требовалось до 170 гребцов. Всего же нужно было обеспечить командами свыше 100 судов. Кроме того, город, по-видимому, нес расходы и по содержанию необходимых верфей, а еще раньше приступили к работам по расширению гавани в Пирее. Во всяком случае, приходилось либо вербовать множество афинян в качестве гребцов, либо просто обязывать их к этому. Обычно гребцы рекрутировались из беднейших слоев горожан. Следовательно, нужно было не только содержать их, но и платить им жалованье.

    После победы над персами флот могли содержать в основном новые союзники Афин, поскольку союз древнегреческих городов-государств, возникший для защиты от персов, предусматривал, что его члены должны были или предоставлять корабли, или платить определенную сумму афинянам, на которую содержался, строился и находил боевое применение флот. Большая часть союзников предпочитала платить. Денег вполне хватало на флот и гребцов и прочие столь нужные затраты, например на сооружение ангаров для судов (дело в том, что суда не могли долгое время оставаться на плаву). Зачастую денег хватало еще и на другие дела.

    Не позднее середины V века появилась необходимость все в большей степени оплачивать также содержание пеших войск и, возможно, выдавать солдатам денежное довольствие, особенно тогда, когда они отправлялись в длительные военные походы или участвовали в многомесячных осадах крепостей. Вскоре стали создавать специальные войска из наемников. Хотя греки и финансировали войны по возможности за счет войн, то есть за счет реквизиций, эта сторона военного дела тем не менее порождала большие расходы. Во время войны львиную долю имевшихся в распбряже-нии средств поглощали военные расходы, включая те, которые направлялись на флот. Следствием ведения войн явилось установление особой статьи в бюджете— материальное обеспечение многочисленных сирот войны. Они получали содержание, а когда становились взрослыми, город полностью брал на себя расходы по их вооружению.

    Второй довольно значительный комплекс расходов сложился в то время, когда низшие слои граждан стали активнее участвовать в политической жизни. Демократия в условиях античности могла формироваться лишь как прямая демократия. Широкие слои не хотели, чтобы кто-то представлял их интересы. И для соблюдения своих прав им нужно было проявлять большую активность, в особенности в народном собрании, народных судах и Совете пятисот, состав которого каждый год полностью переизбирался: его членом можно было стать всего два раза в жизни. Регулярное участие многих граждан в управлении городом сдерживалось тем, что они не находили необходимого для этого свободного времени. В конечном счете это привело к краху политической системы Афин. Вот почему выборные должности стали оплачивать, были введены диеты 20 . Примерно в то же время была реорганизована структура присутственных мест. Их количество резко увеличилось, возросла сменяемость людей на каждом месте, чиновников назначали по жребию, а их труд стал оплачиваться. Кроме того, во время больших театральных представлений каждому гражданину выплачивалась определенная денежная сумма, чтобы он смог принять участие в празднестве.

    Эти деньги представляли собой административные расходы особого ряда. В те времена новая ситуация как бы требовала по-новому взглянуть на характер греческого общества, поскольку чрезвычайно расширившиеся задачи первого греческого государства — великой державы Афин — должны были решаться по возможности самими гражданами. И если низшие слои населения теперь полностью причислялись к гражданам, то им также следовало принимать участие в этом. Поэтому их труд надлежало оплачивать. Лишь диеты делали их полноправными гражданами. Впрочем, диеты были не слишком высокими. Неясно, действительно ли с самого начала, то есть с конца V века до н. э., этих денег хватало на пропитание одного человека. Как раз в это время происходило быстрое обесценение денег, а денежное содержание, по-видимому, оставалось прежним. Возможно, что первоначально диеты хватало на то, чтобы как-то прокормить семью.

    Под воздействием диет характер города-государства коренным образом менялся. В то время как представители знати и крестьянства как бы в силу собственной независимости при известных условиях выполняли функции граждан, бедные слои городского населения во многом зависели от общества. Одновременно степень их участия в жизни общества была столь высока, что это наполняло само это понятие совершенно новым содержанием. Более того, добывание денег тем или иным способом стало их постоянной заботой.

    Политическая деятельность, должности, общественная активность значили для них не меньше, чем когда-то для знати. Идеалы знати воодушевляли их. И поскольку эти слои не могли существовать за свой счет, их требования (притязания) к обществу были большими. Афины — великая держава — были в состоянии удовлетворить эти требования. Разумеется, до тех пор, пока оставались таковой.

    В середине V века эти притязания нашли свое отражение в третьем, очень обширном комплексе расходов: в строительстве Акрополя, являвшемся символом могущества, богатства, побед города-государства Афин и, конечно, его культуры, поскольку демократическим Афинам очень важно было показать, что и в этом отношении они в состоянии соперничать со знатью. Громадный фриз Парфенона служил, помимо всего прочего, самоизображению самих граждан во всем их блеске, благочестии и привлекательности — в рамках торжественной процессии во время празднеств в честь богини Афины 21.

    Наряду с перечисленными расходами в V веке до н. э. появилось множество других, новых. Так, нужно было содержать полицию из скифских рабов численностью в 300 человек, тратить средства на снабжение города зерном и лесом (на строительство судов), дипломатические миссии, на публикацию законов (когда их текст высекался на камне) и на спортивные игры. Строились протяженные крепостные стены между Афинами и Пиреем, в новых великолепных формах перестраивалась агора — место политических собраний, сооружались общественные здания. По проекту Гипподама22 был заново перепланирован Пирей. В какой степени строительство спортивных сооружений и бань, которыми в то время пользовались все жители, финансировалось обществом и какое распространение получили общественные школы — все это и многое другое остается неясным.

    Очевидно, что затраты заметно колебались год от года. Мерилом в этом деле были военные расходы. Ведь войны были частыми и непредсказуемыми по продолжительности. В середине столетия большая часть поступлений на случай возникновения кризисных ситуаций хранилась в Парфеноне.

    Доходы города в V веке до н. э. складывались чуть ли не наполовину из взносов государств — членов союза. По-прежнему большую роль играли доходы от эксплуатации серебряных рудников Лавриона. Заметно выросли поступления от взимания таможенных пошлин, рыночных налогов и налогов на иноземцев. Каждому иностранцу, селившемуся в Афинах, надлежало платить подушную подать. Богатство города и его возможности, потребности в вооруженной силе привлекали многих иностранцев. По тем же самым причинам Пирей стал одним из важнейших перевалочных пунктов на Эгейском море. Ввозная и вывозная пошлины составляли вначале 1%, а затем повысились до 2%. Сильно выросли судебные сборы. Афинские суды рассматривали многочисленные спорные вопросы участников Морского союза, участились случаи судебных разбирательств дел граждан самих Афин, да и отдельные штрафы были весьма высоки. Возникли новые виды налогов, среди них и на древнейшую в мире профессию, однако не на другие промыслы. Прямых же налогов в тогдашних Афинах, насколько мы можем судить, не было.

    Более точными данными мы не располагаем. Известно, что примерно в 430 году до н. э. денежные поступления Афин составляли около 1000 талантов. Однако трудно сказать, какова была их реальная стоимость. Никакие цифры и никакие пропорции не позволяют объективно сопоставлять эти данные с аналогами сегодняшней действительности. Впрочем, интересен тот факт, что максимальная сумма, которую богатые горожане должны были затратить на триерархии, равнялась примерно 200 талантам. Такую сумму вносил всего 1% всех граждан. И далее, отчисления на Пело-понненсскую войну, начавшуюся в 431 году, составляли также 200 талантов. При расчете этой суммы исходили из того, что на такие сборы следовало уплатить 2—3% стоимости имущества. Наконец, есть и еще некоторые данные, характеризующие расходную часть финансового хозяйства Афин. Так, расходы на возведение Парфенона оцениваются примерно в 700 талантов, содержание команды одной триеры стоило в 430 году половину таланта в месяц, в 415 году эту сумму увеличили до одного таланта. Правда, эта мера была проведена в жизнь в связи с сицилийским походом. Таким образом, легко подсчитать, что содержание ста судов, находившихся в море 6 месяцев, поглощало бы почти половину доходов города, если бы до того союзников не заставили увеличить вдвое свои взносы (в действительности же просто-напросто дань). Впрочем, чуть позже Афины ввели 10%-ную пошлину на все товары, следовавшие через Босфорский пролив.

    Взимание налогов осуществлялось откупщиками, обязавшимися платить твердую сумму общине. Деньги поступали в различные кассы, которые возглавляли казначеи. Это был, пожалуй, единственный способ сохранять надзор и осуществлять контроль за финансовым хозяйством. Но в этом же нашло свое отражение и то обстоятельство, что деньги шли не только в руки государства, которое ведало бы ими в рамках общего бюджета. Различие при этом вовсе не столь маловажно. Даже если излишки по соответствующему решению могли быть переданы из одной кассы в другую, прямая взаимосвязь между расходами и доходами все же сохранялась. Впоследствии нашли и нужную формулировку: деньги появляются только тогда, когда они действительно нужны, но не раньше. Тем самым очень верно подмечен способ общественного хозяйствования. Доходы конкретно и напрямую соизмерялись с потребностями в расходах, а не наоборот — расходы, которые намечались бы в зависимости от суммы доходов, имевшихся в распоряжении. Помимо различных касс полиса существовали еще и кассы храмов, поступления в которые шли от сдачи в аренду земельных участков, из денежных пожертвований и приношений, а также от налогов на доходы из той части военных трофеев, которая посвящалась богам. Полис мог рассчитывать на эти средства и, если заставляла нужда, брал эти деньги в качестве займа под проценты, правда зачастую не имея возможности возвратить их. Общественных займов практически не было. При необходимости для покрытия дефицита на состоятельных граждан полиса раскладывался соответствующий налог.

    Итак, финансирование общественных структур в Афинах V века до н. э. было поставлено на совершенно новую основу. Конечно, это было уникальным явлением, равно как и богатства, которыми владел город. Одновременно с этим произошло и весьма любопытное смещение акцентов. Литургии в большей мере стали служить решению проблем флота и организации празднеств, а демократия взяла на себя реализацию крупных строительных программ города. Прежде осуществление такого рода проектов отдавалось знати, которая за свои деньги — и к собственной славе— возводила сооружения во всем их блеске. Теперь за это дело взялись комиссии граждан, считавших каждый обол. Инвестиции же, не служившие умножению могущества города или украшению его храмов и рынка, заметно сократились (за исключением, быть может, колодцев и водопроводов). В целом Афины были малопривлекательным городом. О состоянии домов, улиц, даже канализации, судя по всему, не слишком заботились. В этом не было никакого политического интереса, политику творили в иных местах.

    После поражения в Пелопоннесской войне и распада Морского союза, давно ставшего империей, финансовое положение Афин заметно ухудшилось. Доходы упали, казна опустела, затраты же, особенно во время войны, могли быть крайне высокими. Не оставалось ничего другого, как только опираться на состоятельных граждан, включая, возможно, и средние слои крестьян. Между 376 и 366 годами до н.э. пришлось использовать различные сборы, составившие в сумме налог на имущество в размере 1% в год. В то же самое время и триерархия практически превратилась в своего рода налог. Уже в ходе Пелопоннесской войны было предписано, что в снаряжении одного судна могут участвовать два человека. Теперь же принимались меры к систематизации финансового хозяйства. Общие тяготы, которые нес город, были уточнены и распределены. В ходе двух финансовых реформ предпринималась попытка распределить повинности более справедливо. Было также решено переводить излишки из всех касс города в ту кассу, которая распределяла среди населения так называемые зрелищные деньги для посещения театров, что между прочим служило средством привития жителям чувства сдержанности при осуществлении расходов и являлось каналом пропаганды миролюбивой политики. Тогда же были введены более четкие правила, согласно которым между двумя сроками исполнения триерархий должно было пройти определенное время. В 378 — 377 годах провели всеобъемлющую оценку имущества и состояния граждан. Один из богатых афинян заявил тогда, что для себя лично он оставляет столько, сколько ему «требовалось для умеренного жизнеобеспечения, а все остальное готов предоставить для удовлетворения общественных потребностей». Определенную роль сыграло и учреждение института так называемого «антидосиса». Тот, кто считал, что его состояние меньше, чем у другого, и, следовательно, он в меньшей степени обязан исполнять литургию, мог подать в суд прошение об изменении оценки его состояния. До наших дней дошли сведения о многочисленных жалобах богатых граждан по поводу их эксплуатации и несправедливого к ним отношения. Конечно, они преувеличивали свое бедственное положение. В те времена целые состояния по доброй воле тратились на осуществление крупных проектов. Однако готовность исполнять государственные повинности заметно уменьшалась. Причиной тому были как перегрузки при несении тягот, так и желание сохранить деньги или же тратить их на личные нужды и предметы роскоши. Описание всех этих подробностей увело бы нас далеко от темы. Важнее дать краткое описание сути дела и провести некоторые сравнения.

    Способ финансирования афинянами своих общественных структур является точным отражением их гражданского и общественного бытия и истории этого бытия. Ничем не ограниченная независимость знати еще только зарождалась. Когда широкие слои крестьянства, опираясь на политическое мышление своего времени, начинают требовать права голоса при решении важных вопросов, чтобы контролировать общественную жизнь, то единственный путь к этому лежит через активное участие в формировании политических решений. Участию же в политической жизни все более широких кругов населения соответствует и расширение масштабов политической деятельности полиса. Этот вид деятельности осуществляется знатью и всеми так или иначе независимыми гражданами. Таким образом, нет никаких причин для создания особого аппарата власти, помимо меняющихся и располагающих особой властью чиновников. Пока эти граждане являются олицетворением полиса в той мере, в какой они сами формируют полис в политическом смысле слова.

    Когда в V веке до н. э. Афины начинают проводить внешнюю политику и вести войны с невиданным доселе размахом, обстоятельства, казалось, поменялись местами. Масштабы политической деятельности сильно расширяются. И полис в той степени олицетворяется гражданами, в какой беднейшие слои населения не в силу своего статуса, а на основании своих военных заслуг требуют практического участия в политической жизни. Их существование как граждан зависит от диет. Но в силу этого они не становятся нахлебниками города, а напротив, принося жертвы, служат городу во время войн, влекущих за собой большие людские потери. Именно эти граждане и наполняют сущностью понятие города. Что же касается участия граждан в финансовом хозяйстве, то результат таков: низшие слои получают диеты, средние—ничего не получают, но и не платят ничего, знать же несет повинности (литургии). В политическом плане господствует равноправие де-юре и де-факто. Это равноправие выражено столь явно, является столь осознанным и делает участие в политической жизни столь важным потому, что общественный порядок со всеми его различиями продолжает существовать, и потому, что едва ли можно себе представить какие-либо изменения этого порядка. Равенство и неравенство, постоянно дополняющие друг друга, в данном случае выражаются в том, что знатные .и богатые граждане оплачивают многое в жизни города, а также в том, что некоторые из них занимают важнейшие посты в городской иерархии. Они руководят, они и платят. Но делают они это — и это имеет решающее значение— в духе общественного служения. Большая же часть состоятельных людей лишь платит, но не руководит. Участие в политической деятельности предполагает наличие ярко выраженной гражданственности, а также умения поступаться материальными потребностями. Следует сказать и о том, что они уже не столь оторваны от окружающей действительности и от своего времени, а также о том, что их труд оценивается не столь высоко. Такая политическая деятельность, равно как и весьма солидное использование частного имущества, величину которого трудно определить, должна была одновременно установить тесные рамки будущим инвестициям и планам. Иначе говоря, даже здесь в этом смысле господствовало «потребительское мышление», которому вскоре стали тесны эти рамки.

    Расходы на общество, серьезно занявшееся политикой, несли, однако, в основном люди, не являвшиеся гражданами полиса: союзники, поселившиеся в городе иностранцы, купцы и другие лица, а в известном смысле и женщины, на плечах которых лежала большая часть работ по хозяйству и дому, и, опосредованно, в больших масштабах многочисленные рабы.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    А. ВоскЬ. "П1С 8(аа(хЬаи5Ьа1(ип§ с!ег АЛепег”, Вс1.1, 2, Ь§. V. М. Ргапкек ВегНп, 1886.

    Н. Р г а п с о ((. “Е’А0гшш81а1юп Гтапасге 0е8 С11ёз Огссцис”. Рапа, 1903.

    А. АпОгеаОев. “ОевсЫсЬк Ос г ^песЫзсНеп 81аа18У1Г18сЬаГ1’’, ВО. 1. МйпсЬеп, 1931.

    XV' 8сЬсаЬп. “Тек”.— “Раи1у8 Кса1-Епсус1орасИс Оег с1а881-8сЬеп Аиег1шп8У188еп8сЬаГ1”, ВО. V А. 1934, 8. 226 310.

    XV. ЕНгепЬег^. “Оег 81аа1 Оег ОгксЬеп”. 2йпсЬ, 1965.

    3. К. Оау1е8. “А1Ьешап РгорегНеО ЕатШеа 600- 300 В. С.”. ОхГогО, 1971.

    8. Ь а и Ге г. “01с ЬИиг^еп т Оег КтепрепоОе АЛепз. Оах Рго-Ыет уоп Ртап/8у81ет ипО Остокгаис".— Е.СЬ. XV с 18 к о р Г. “Не11еп18сЬе Ро1е18? ВегНп, 1974, 8. 147—159.

    5 2123


    Дитвульф БААТЦ

    «ИТАК, ОТДАВАЙТЕ КЕСАРЕВО КЕСАРЮ»

    Налоги в Римской империи

    «Откуда же взять необходимые средства на содержание армии и на покрытие остальных государственных расходов? Я объясню это вам, но сначала хотел бы подчеркнуть, что даже в том случае, если бы у нас была демократия, деньги для государственного бюджета все равно понадобились бы. Ибо без солдат государство существовать не может, а без денежного довольствия мы не в состоянии содержать армию. Итак, налогообложение вовсе не отличительная черта монархии, любая форма правления требует взимания налогов... Нам следует облагать сборами любую собственность, приносящую прибыль ее владельцу, и для этого станем взимать налоги в империи повсеместно. Ведь вполне справедливо то, что ни одно лицо и ни одна местность не остаются свободными от налогов, в то время как сами они, подобно всем остальным, пользуются благами, которые государство предоставляет всем посредством взимания налогов...»

    Такими словами римский историк Кассий Дион Коккеян 23 в начале III века н. э. обосновывал необходимость взимания имперских налогов. Эти слова мы находим в рожденной фантазией Диона беседе между Августом (Октавианом) и двумя его ближайшими друзьями и советниками Агриппой и Меценатом вскоре после разгрома флота Антония и Клеопатры у мыса Акций (у берегов западной Греции), благодаря которой Окта-виан стал абсолютным правителем Римской империи. В 31 году до н. э. этой победой он положил конец длительной гражданской войне, разбив своего последнего могущественного соперника. Исключительно сложные политические проблемы ожидали своего решения. Население жаждало мира. Нужно было ликвидировать последствия гражданской войны. Но прежде всего правительству империи предстояло найти новую, соответствующую духу времени форму правления. Вопрос, останется ли Римская империя республикой или превратится в монархию, обрел большую актуальность. За долгие годы гражданской войны финансовое хозяйство пришло в упадок, а существовавшая до сих пор налоговая система оказалась в конечном счете малоэффективной и в высшей степени коррумпированной. Август энергично взялся за преобразование империи. В течение первых двух десятилетий его правления постепенно формировалась форма правления империей. К важнейшим агсапа трет, тайнам империи, относилось также установление нового порядка взимания имперских налогов.

    Как же развивалась налоговая система в республике на Тибре? Рим начинал свое существование как незначительное общинное образование в Средней Италии, небольшой город-государство, подобный этрусским или греческим городам в тогдашней Италии. Государ-ство состояло, собственно, из города Рима и окружавшей его области. Его гражданами были преимущественно крестьяне. В мирное время общественные расходы были невелики. Городом управляли избранные магистраты, отправлявшие свои должности безвозмездно, как почетные обязанности. Все они принадлежали к высшим состоятельным слоям населения. Необходимые общественные здания строились зачастую на их собственные деньги. Действовал принцип, согласно которому город должен был нести расходы за счет собственных доходов, к примеру за счет сдачи в аренду общественных земель. И лишь для решения чрезвычайных задач, стоявших перед государством, от граждан требовалась уплата налогов или их привлекали к выполнению ряда работ. Совершенно по-другому дело обстояло в военное время. Военнообязанные граждане по мере сил и возможностей должны были сами обеспечивать себя оружием, но в то же время все без исключения— также в соответствии со своим достатком— облагались налогом — 1пЬи1ит,— который, однако, при благоприятном исходе войны мог быть возвращен из средств, полученных в качестве военных трофеев. В тогдашнем аграрном обществе состояние измерялось в основном величиной земельных владений, так что

    IпЬшит был своего рода разновидностью поземельного налога, взимавшегося в денежной форме.

    Определение суммы налогов называлось цензом (сетт) и проводилось каждые пять лет специально избранными для этого чиновниками высокого ранга— цензорами (сепзогез). Граждане Рима собирались на Марсовом поле за пределами города и делали цензорам клятвенное заявление о своем семейном положении и имущественном состоянии. Эти заявления, именовавшиеся рго/еззю,служили основанием для создания списков граждан и военнообязанных. Дело в том, что ценз использовался не только для определения суммы налогов, но и для освидетельствования с целью выяснения годности к несению воинской службы. При этом цензоры делили граждан на классы в соответствии с их имущественным положением. Они определяли, наконец, размеры налога для отдельных лиц, руководствуясь заранее провозглашенными принципами, если планы общественных структур делали необходимым взимание налогов.

    В IV и III веках до н. э. как внутриполитическая сплоченность молодой республики, так и чрезвычайно жесткая дисциплина армии действовали в одном направлении: политические и военные начинания Рима всегда венчались успехом. Его территория расширялась. Первыми его союзниками стали латины 24, а затем к ним примкнули и другие италийские племена. Для обеспечения безопасности своих территорий римляне основали ряд городов-колоний. К 250 году до н. э. Риму принадлежала вся Средняя Италия, а на территории этого государственного образования располагались многочисленные города. Римская республика далеко раздвинула границы небольшого города-государства. Это повлекло за собой усложнение налоговой системы Рима.

    Каждая римская колония, подобно Риму, имела свое городское управление: двум ежегодно переизбиравшимся консулам Рима, управлявшим государством, соответствовали в городе-колонии два дуумвира, которых каждый год переизбирали. И подобно тому, как в Риме при консулах существовал совещательный ор-

    ган - сенат, так и в колониях были советы декурио-нов 25. члены которого обсуждали проблемы города и принимали необходимые решения. Само собой разумеется, что такие города несли коммунальные расходы на управление городом, строительство общественных зданий и на прочие дела. В случаях, когда расходы не покрывались поступлениями в городскую казну от сдачи в аренду земель, сбора пошлин и других источников, к уплате коммунальных налогов и оказанию необходимых услуг привлекались горожане. Эти налоги и повинности назывались гттега.Их величина устанавливалась в зависимости от размеров состояния граждан. Как и в Риме, определение суммы налогов производилось каждые пять лет. Для этого граждане избирали двух человек, обладавших расширенными полно-

    Внсссние податей. Барельеф на римской гробнице, II век н.э.

    мочиями и носивших титул 11иот ципщиегта1е$. Должность требовала от претендента умения, мастерства и авторитета и считалась наиболее почетной из всех долж-

    ностей, предоставлявшихся гражданам колонии. Она соответствовала должности цензора в Риме и отправлялась по тому же образцу.

    Таким образом, расширение территории способствовало тому, что из небольшого города-государства Рим превратился в обширное государство, которое в свою очередь представляло собой как бы мозаичную картину, составленную из многочисленных городов, имевших коммунальное самоуправление, а также собственные земли. Тот, кто, будучи римским гражданином, не проживал непосредственно в Риме, являлся прежде всего гражданином одного из этих городов. Он был обязан платить установленные там коммунальные налоги — типега — и привлекался также к уплате государственного налога — (г1Ьи(ит.

    В результате победоносных войн римское государство с середины третьего столетия до новой эры стало обладателем значительных денежных средств. Так, побежденный Карфаген был обязан платить громадные контрибуции, то же самое делали побежденные эллинистические государства Востока.Тем самым уменьшилось налоговое бремя римских граждан. После окончания 3-й Македонской войны в руки Рима в 168 году попали неисчислимые богатства, и тЬшит на длительное время был отменен. Денежные поступления, шедшие из зависимых государств, а также доходы от вновь приобретенных провинций полностью покрывали текущие государственные расходы. В силу этого римские граждане в Италии были освобождены от уплаты поземельного дохода. Если же они жили в колонии, а не в самом Риме, то им приходилось по-прежнему вносить коммунальные налоги — типега.

    Тем временем Рим из рядового италийского государства превратился в мировую державу. Завоеванные за пределами Италии области получили статус провинций, которыми управлял наместник. По мнению римлян, провинции являлись собственностью народа Рима. Их жители были подданными Рима, однако не пользовались правами римских граждан. Они должны были платить налоги, что на первых порах обосновывалось необходимостью покрытия военных расходов. Затем эта обязанность стала отличительной чертой их зависимого положения — сар1тШ8. Вначале Рим стремился получать из провинций лишь денежные доходы для покрытия административных расходов и для утверждения своего права на владение. При этом в провинциях не существовало единого налогового права. Часто римская администрация использовала уже существующую налоговую систему. В 227 году до н.э. Сицилия стала первой провинцией Рима за пределами Италии. Римляне оставили в силе прежнюю налоговую систему бывшего сицилийского королевства Иерона II. Только теперь налоги потекли в Рим. В той же части Сицилии, которая прежде принадлежала Карфагену, действовали другие налоговые уложения. В особенно благоприятном положении оказались те общины острова, которые своевременно вступили в союз с Римом. Как правило, те племена или города, которые оказывали упорное сопротивление римским завоевателям, облагались более высокими налогами, а зачастую даже теряли значительную часть своих земель, где позднее могли возникнуть римские колонии. Если на такую колонию распространялось действие так называемого ш НаИсит, то есть на ее территории функционировала правовая система Рима, то их граждане, подобно гражданам Рима, освобождались от уплаты поземельного налога. Следовательно, налоговое право не было единым даже в рамках одной определенной провинции. Оно закреплялось при основании провинции в 1ех ргошпааШ, в Законе о провинциях.

    С середины II века до н. э. Римская империя господствовала практически во всем Средиземноморье. То обстоятельство, что империя продолжала сохранять почти без изменений свою административную систему, сформировавшуюся в небольшом городе-государстве, порождало напряженность и трудности. Нужно ясно представлять себе, что люди того времени не осознавали, да, пожалуй, и не могли осознавать необходимость проведения реформы правления. Так, несмотря на исключительную сложность свода налоговых установлений, в провинциях не существовало государственных финансовых органов, которые бы устанавливали и взимали налоги со знанием дела и не оказывались подкупленными. Для решения столь важной административной задачи прибегали к помощи откупщиков — риЪИеат, деятельность которых государство не могло в достаточной мере контролировать. Результатом явились коррупция и серьезные злоупотребления властью.

    Наместник провинции, призванный в силу своего положения наблюдать за их работой, зачастую сам оказывался замешанным в махинациях откупщиков. Как и царь, он пользовался в провинции неограниченной властью и имел право компенсировать свои расходы за счет налоговых поступлений от жителей провинции. Многие наместники без зазрения совести пользовались этой возможностью. Часто, будучи политическими деятелями, в начале своей карьеры они тратили большие средства и порой залезали в долги, чтобы быть избранными на высокие государственные должности. Если же им удавалось в конце концов стать наместниками богатых провинций, то это означало возможность возместить свои предвыборные расходы. Эксплуатация провинций означала возложение на хозяйство страны тяжкого бремени, что никак не отвечало глобальным интересам Римской империи.

    К чести Рима будет сказано, что сенат знал о злоупотреблениях и неоднократно пытался поставить им заслон в виде законов. Применение этих /ере.ч гереШп-сИх—законов о возвращении денег, полученных незаконным путем,— оказалось между тем непростым делом, так как обвинители, судьи и обвиняемые были сенаторами и потому принадлежали к одним и тем же высшим кругам общества. Часто политические соображения приводили к снисходительному отношению к ответчику, установлению незначительных наказаний или же к тому, что все разбирательство бесследно исчезало в процессуальной волоките.

    В I веке до н.э. римское государство потряс тяжелый экономический кризис. Старая конституция первоначально небольшого города-государства была просто не в состоянии удовлетворить нужды администрации мировой державы. Возникла напряженнейшая ситуация, проведение реформ стало насущной необходимостью. Современники не понимали истинных причин возникновения своих трудностей — ведь именно конституция Рима обеспечила исключительный внешнеполитический успех общественного строя империи. Поэтому понятно, почему в правящих кругах Рима возникло мощное движение протеста против любых радикальных реформ.

    Возникновение напряженности породило эпоху гражданских войн. Эта кровавая полоса в истории Рима началась в 88 году до н. э. одновременно с походом на Рим Суллы и закончилась победой Октавиана над Антонием в морском сражении у мыса Акций в 31 году до н.э. Теперь перед Октавианом встала задача создания стабильной структуры управления империей. Старая республика приказала долго жить, а монархия по образцу эллинистических тираний была неприемлема для Рима по политическим мотивам. Август 26 создал нечто совершенно новое — Римскую империю. Преобразование налоговой системы стало при этом одним из основных пунктов его программы реформ. Только тот, кто распоряжается денежными- средствами государства, обладает реальной властью.

    На первый взгляд, по замыслу Августа, создавалось впечатление, что республика продолжает существовать. Для себя он требовал лишь отдельных особых полномочий — помимо прочего, пост главнокомандующего войсками и титул принцепса, первого гражданина страны27. Сенат заседал, как и столетия назад, консулы по-прежнему избирались на год, и даже государственная казна, куда до сих пор стекались налоговые поступления, не была упразднена. В Риме казна размещалась в храме Сатурна, поэтому государственная касса называлась также аегапит ЗаШгт. И по сей день у подножия Капитолия неподалеку от римского Форума видны руины храма. Но из-за грабительской эксплуатации провинций и гражданских войн государственная казна оказалась пустой. Это вызывало определенное беспокойство, поскольку теперь армии, участвовавшие в гражданской войне, оказались ненужными и великое множество солдат предстояло, по возможности не создавая новых очагов напряженности и волнений, демобилизовать и вновь интегрировать в общество. Это требовало больших денег, которые Август пожертвовал из своих личных средств. Он славил сам себя в своеобразном отчете о своей деятельности следующим образом: «Самостоятельным городским общинам я заплатил деньги за те пахотные земли, которые я пожаловал солдатам во время моего четвертого консульства (в 30 году до н. э.) и позже во времена консулов Марка Красса и Гнея Лентула Авгура (14 год до н. э.). Сумма отступных составила в общей сложности 600 миллионов сестерциев, которые я потратил на земельные участки в самой Италии, и примерно 260 миллионов за земли в провинциях». Итак, солдаты были расселены на личные средства Августа по всей стране уже в качестве крестьян. Тем самым не только устранялась опасность возникновения волнений. Новые поселенцы чувствовали себя весьма обязанными императору.

    Из чего же складывалось личное состояние Августа? В силу своего рождения Октавиан, будущий император Август, принадлежал к сенаторскому сословию и уже поэтому был очень богат. Позднее он наследовал состояние Цезаря, что обеспечило ему головокружительную политическую карьеру. Ему, одержавшему победу в гражданской войне, достались огромные трофеи. Помимо прочего, в их число входило все бывшее царство Египет. Доходы от громадного личного состояния императора поступали в особую кассу—фиск. Кроме того, император взял на себя управление пограничными провинциями, где размещались римские армии. Поступления из этих провинций также шли в фиск. К ним прибавлялись и договорные платежи королевств и княжеств, находившихся под протекторатом Рима. Некоторые другие виды доходов, которые прежде поступали в аегагшт ЗаШгт, старую государственную казну, и в основном предназначались на содержание армии, с согласия сената также стал получать император, поскольку его функция главнокомандующего всеми войсками включала в себя выплату жалованья солдатам и несение других военных расходов.

    Во время его правления выяснилось, что военные расходы по-прежнему оставались очень высоки, что побудило искать новые источники доходов. С этой целью в 6 году н. э. император учредил еще одну государственную кассу, аегагшт тИИаге, и вложил в нее в качестве начального капитала 170 миллионов сестерциев из личных средств. Касса использовалась прежде всего для обеспечения ушедших на покой профессиональных солдат. Касса получала средства за счет вновь введенного вида налога — гкезта НегесИшшт, пятипроцентного налога с наследства. Им облагались только граждане Рима, но не жители провинций. Первоначально сенат участвовал в управлении аегагшт тИНаге, позже все распорядительные полномочия полностью перешли к императору.

    Реорганизация финансового хозяйства империи стала реальной основой установления почти единоличной власти принцепса. Он не только был главнокомандующим вооруженными силами империи, но и единолично распоряжался средствами, шедшими на содержание армии. Принцепс осуществлял отныне и управление провинциями путем установления более жесткого контроля. Во всех провинциях были созданы особые филиалы фиска в виде финансовых учреждений, осуществлявших контроль за определением суммы налогов и их взиманием. Практика взимания налогов откупщиками—риЬИсат — еще не была полностью отменена. В финансовых управлениях работало меньше людей, в силу чего в отдельных провинциях государство было вынуждено по-прежнему прибегать к услугам откупщиков. Однако над ними установили более строгий контроль. Служащие налоговых откупщиков раннего периода Римской империи известны нам из Нового Завета в образе ненавистных мытарей.

    Прежде всего император счел необходимым заново провести оценку налоговых возможностей провинций, чтобы путем более справедливого распределения налогового бремени добиться в конечном счете большей налоговой отдачи. Принципиальное определение размеров налогообложения было проведено на основе провинциальных цензов. Первому цензу провинции предшествовали большие подготовительные работы. Была составлена карта провинции, уточнено местонахождение городов, дорог, рек. Затем провели тщательный обмер каждой городской общины с ее земельными угодьями. Были составлены кадастры по каждому городу империи, содержавшие сведения о землевладельцах, а также другую необходимую для налогообложения информацию. Одна такая кадастровая карта галльского города Араузис, ныне это город Оранж, высеченная в камне, дошла до наших дней. Города были также

    заинтересованы в кадастрах, так как они облегчали определение коммунальных налогов.

    Затем был проведен собственно ценз - перепись имущественного состояния граждан, которым в одних случаях руководил сам император, а в других - -наместник. Наместник должен был тесно сотрудничать

    с доверенным лицом фиска — прокуратором, который возглавлял соответствующее финансовое управление провинции — 1аЬи1апит. Как и в уже упоминавшейся выше переписи, проходившей в самом Риме, речь шла о том, чтобы определить численность, правовое положение и имущественное положение всех жителей провинции. Каждому жителю надлежало явиться в определенный день к властям своей общины и представить декларацию—рго/еззю. Нам знаком этот процесс из повествования о Рождестве Христовом в Новом Завете (Евангелие от Луки, глава 2).

    Провинциальные цензы повторялись нерегулярно, через относительно большие отрезки времени, примерно через 20—30 лет. Каждый ценз в силу значительного временного разрыва означал для многих жителей провинции серьезное вмешательство в их имущественные дела. Иногда ситуация обострялась до того, что приходилось даже прибегать к помощи войск. Но как бы то ни было, при каждой последующей переписи финансовые органы могли опереться на уже существующие переписи общин, им оставалось лишь уточнить настоящее положение объекта переписи. Налоговые документы общин хранились в соответствующем финансовом управлении. Для трех провинций — Бельгийской Галлии, Нижней Германии и Верхней Германии,— которые некогда простирались на территории сегодняшней ФРГ, существовало единое финансовое управление— 1аЬи1агшт — в городе Трире, возглавлявшемся императорским прокуратором. Большая часть римской провинции Реция располагалась на территории нынешней Южной Германии, 1аЬи1агшт этой провинции находился в ее столице А щита УтАеНсогит, современном Аугсбурге.

    Главным в провинциях был поземельный налог. В среднем он составлял одну десятую доходов. В некоторых провинциях существовали также иные ставки взимания налогов и особые формы налогобложения, к примеру на количество виноградных лоз или фруктовых деревьев. Облагались налогом прочая недвижимость, живой инвентарь, включая рабов, и ценности. Наконец, каждый житель провинции должен был платить единую для всех подушную подать, ич/тШт сарШз. Сроки налоговых платежей приходились, видимо, на Г1Х (начало налогового года), 1.1 и ГУ каждого года.

    В компетенцию финансового прокуратора входило также взимание косвенных налогов, а именно налога с оборота в размере 1 % — семшта гегит уепаНит, особого 4%-ного налога с оборота при торговле рабами — укеыта ци'па уепаИит тапсчрюгит, а также налога за освобождение рабов, величина которого составляла 5%,— кезта НЬегшйа.

    Однако сеть государственных финансовых учреждений имела слишком крупную ячею, а чиновников было ничтожно мало. Эти органы напрямую не взимали налогов и не вели ежегодных налоговых счетов жителей провинций. Они поручали это общинам. Благодаря цензу финансовые учреждения имели возможность пау-шально оценивать налоговые поступления каждой общины. Эту сумму общинам нужно было самим взыскивать со своих жителей и полностью отдавать ее в управление. Магистраты и члены общинных советов лично отвечали за поступление означенных сумм. В последний период существования империи эта система взимания налогов действовала угнетающе и привела к тому, что никто больше не хотел добровольно становиться председателем или членом городского совета. Следствием явилось вырождение городских форм жизни. Однако раннюю империю отделял от этого еще довольно длительный отрезок времени.

    Таким образом, многообразие налогов было столь значительным, что напрашивается на сравнение с современной практикой. Однако по своей тяжести налоговое бремя было на несколько порядков ниже того, что имеем мы сейчас. К сожалению, из античных времен не сохранилось исчерпывающих сведений о государственном бюджете и налогообложении, хотя они, несомненно, существовали. Римский историк Кассий Дион сообщает, что император Август детально описал в своем политическом завещании «расходы на армию, а также государственные доходы и расходы». Современная же историческая наука может лишь в первом приближении оценить бюджет Римской империи, опираясь на довольно подробные данные античных источников. Годовой объем бюджета равнялся почти одному миллиарду сестерциев. Эти налоговые поступления шли от населения империи, численность которого на раннем этапе ее существования едва ли превышала 60 миллионов человек. Последнее означает, что в среднем с человека бралось около 15 сестерциев в год.

    Проводить сравнения стоимости античных денег с современными — весьма рискованное дело. Ведь для этого недостает вполне сопоставимой «корзины товаров». Римлянин мог на свои деньги приобретать такие товары и ценности, которых нельзя купить за наши деньги, например рабов. С другой стороны, мы можем получить за деньги товары, которых в те времена просто не существовало, скажем автомобили. Заметно большую, чем сегодня, часть «корзины товаров» античности составляли продукты питания, которые в сравнении с платой за труд были намного дороже. Учитывая сказанное, назовем одну цифру: один модий немолотой пшеницы, то есть 6,5 кг, стоил в среднем (взятом за несколько лет) около трех сестерциев. Это означает, что на сумму, равную величине среднегодового налога жителя провинции, можно было бы купить всего лишь 40 кг пшеницы!

    Поразительно низкие, с точки зрения нашего современника, налоговые поступления в Римской империи объясняются тем, что тогдашнее хозяйство было преимущественно сельским. Свыше 80% населения работало и жило в сельской местности, частично в исключительно примитивных условиях. Были земли, на которых сельское хозяйство производило едва ли больше, чем было необходимо для собственного пропитания. Для этих людей и низкое налогообложение оказывалось тяжким бременем и даже незначительное повышение налогов могло породить серьезные волнения. Однако не все отрасли сельского хозяйства Древнего Рима были столь примитивными. Существовали учебники по ведению сельского хозяйства, которые частично дошли до нас, встречались планомерно работавшие в соответствии с правилами этих учебников сельскохозяйственные поместья, которые и давали значительную часть налоговых поступлений. Такого рода поместья первоначально были только в Италии и в тех провинциях Средиземноморья, которые входили в область распространения древней культуры.

    Совсем по-иному обстояло дело в ранний период существования империи в ее северных провинциях: традиционное сельское хозяйство кельтских племен в Гал-лии или германских и прирейнских провинциях давало лишь незначительный избыток продукции. Здесь налог играл роль принудительного стимула к развитию хозяйства. Поскольку население платило налоги деньгами, оно было вынуждено продавать излишки. Это способствовало возникновению городов вообще, а также дальнейшему углублению процесса разделения труда. Городские ремесленники в свою очередь предлагали товары, например высокого качества орудия и изделия из железа, которые опять же предназначались для сельского хозяйства и вели к росту доходов.

    Другим аспектом является воздействие римской налоговой системы на общественное устройство. Римские налоги не знали прогрессии, которая явилась детищем новой истории. При определении размеров налога большую роль играли общинные органы, потому что государство из-за незначительных налоговых поступлений могло позволить себе оплачивать труд лишь недостаточно квалифицированных чиновников, устанавливающих налоги и контролирующих их взимание. Общинные органы полностью подчинялись местной правящей верхушке, которая в ряде случаев пыталась по возможности переложить бремя уплаты налогов, установленных для всей общины, на плечи простого народа. Таким злоупотреблениям государство не всегда могло поставить заслон. Даже превышения власти наместниками и налоговыми чиновниками высокого ранга зачастую оставались безнаказанными по причинам сословной солидарности. Существование подобного рода недостатков приводило к установлению системы не прогрессивных, а дегрессивных налогов. Все это способствовало накоплению крупных личных состояний и сокращало возможности межсословного взаимопроникновения общества.

    Империя принесла большинству провинций длительный мир, рах Котапа. Сыграло свою роль и умеренное налогообложение. Оба эти фактора способствовали небывалому для тех условий экономическому расцвету и установлению политической стабильности империи, сохранившейся на протяжении многих столетий. Уровень жизни даже простых людей в северных провинциях оказался заметно выше того, который был нормой в доримскую эпоху.

    Нельзя также утверждать, что провинции эксплуатировались лишь на пользу Рима или Италии. Самой крупной статьей бюджета были военные расходы. Можно предположить, что они составляли величину горядка 400 миллионов сестерциев в год и практически были равны половине всего бюджета. Но почти весь флот находился в пограничных провинциях. В самом Риме и Италии размещались лишь императорская гвардия и два военно-морских соединения в Равенне и Мизенуме. Римская империя создала внутренний пояс из относительно богатых провинций, которые вносили в казну больше налогов, чем тратили на самих себя. Их окружал внешний пояс пограничных провинций, получавших большие суммы на организацию обороны. На границе Римской империи по Рейну приток денег способствовал ускорению и углублению процесса урбанизации. Примером тому могут служить города Кёльн и Майнц, которые на раннем этапе существования империи были основаны римлянами по военным соображениям. В центре империи находилась Италия, занимавшая привилегированное положение: она расходовала больше средств, чем собирала налогов, ведь она все еще не платила поземельного налога и Получала громадные суммы на административные расхода и содержание императорского двора.


    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    Какого-либо систематизированного изложения становления и развития налогового хозяйства в Римской империи нет. Для информации сообщаем перечень старых работ по этой тематике.

    I. Магциагё!, ТЬ. Моттзеп. “КбгшзсЬез 81аа18гесЬГ’, Вё. 2. 1887, 8. 992 ГГ.

    О. Н1 гзсЬГе 1 (1. “01е ка18егИсЬеп Уепуакип^зЪеагШеп Ыз аиГ Оюс1еёап”, 1905.

    “Раи1уз Кеа1-Епсус1орасНе ёег с1а8818сЬеп А11ег1ит8У188еп8сЬаГГ’, Вё. VII А, 1939, 8р. 1 ГГ. (АгПке1 “ТпЬи1ит” ипё “ТпЬиШв” уоп IV. 8сЬуаЬп).

    Р. А. В г и п I. “СЬаг§е$ оГ Ргоушс1а1 Ма1аёпнш81гаЬоп т 1Ье Еаг1у Етрпе”.— Нтогш, 1961, № 10, 8. 189 ГГ.

    ТЬ. Рекагу. “Е1п1ег8исЬип§еп /и ёеп гбпн8сЬеп КеюЬззПаВеп". 1968, 8. 91 ГГ. (Финансирование дорожного строительства).

    К. НоркIпз. “Тахе8 апё Тгаёе ш (Ье Котап Етрпе”.— ,1оита1 о/ Котап ЗшсИез, 1980, № 70, 8. 101 ГГ.

    С1 се г о. “ОгаОо т Уеггет”, II, 3, 6 (Налоговые отношения в провинции Сицилия, Римская республика позднего периода).

    А и § и 81 и 8. “Ке8 §ез1ае" (“МопитепШт Апсугапит”. Сообщение императора о происходивших событиях).

    Клаус БРИНГМАН

    НАЛОГИ И ИНОЗЕМНОЕ ГОСПОДСТВО

    Иудея во времена Христа

    После триумфального вхождения Иисуса Христа в Иерусалим в вербное воскресенье правители еврейского храмового государства решили погубить новоявленного Мессию с помощью коварного вопроса: позволительно ли платить подати римскому императору? Об этом повествуют евангелисты Марк, Матфей и Лука1. Сети были расставлены умело. Иудея была римской провинцией, и римский император взимал здесь, как и во всех других провинциях, налоги и пошлины, и вопрос, позволительно ли платить налоги императору, считался, с точки зрения Рима, явной провокацией, так как все подданные империи под угрозой сурового наказания были обязаны платить установленные повинности. Итак, если бы Иисус на поставленный вопрос ответил отрицательно, ему бы не поздоровилось. В этом случае власть предержащие арестовали бы его как смутьяна, уклоняющегося от уплаты налогов, и передали бы его римскому прокуратору. С таким намерением, как говорит Лука, столь опасный вопрос и задали Иисусу: «И наблюдая за Ним, подослали лукавых людей, которые, притворившись благочестивыми, уловили бы Его в каком-либо слове, чтобы предать Его начальству и власти правителя» 28.

    В представлении евреев этот вопрос в те времена был столь злободневен, сколь и спорен. Взимание налогов означало осуществление права на господство, а уплата налогов являлась выражением подчинения этому господству. Евреи были богоизбранным народом, а земля, которую они населяли, была землей Бога. И несмотря на это, должны ли они были признавать власть языческого императора и даже платить ему налоги? Тот, кто считал, что избранному народу не позволительно служить двум господам — Богу и императору,— должен был ответить на вопрос только отрицательно. А если бы Иисус ответил утвердительно, то этим он навлек бы на себя гнев всех тех, кто по разного рода причинам выступал против уплаты налогов римскому императору. Ведь народ никогда и ни за что бы не признал в верноподданном языческого чужеземного властелина долгожданного мессию, который, по народным представлениям, должен был свергнуть иго язычников и установить власть «народа Божия».

    Правда, Святая земля (Палестина) была вынуждена постоянно, если не считать периодов непрочной независимости, нести бремя владычества сменявших друг друга чужеземцев. Все эти иноземные властители, начиная с царей Ассирии и Вавилона, персидских великих царей, Александра Великого и его преемников и кончая римлянами, взимали дань с поверженной страны. Как вообще можно было привести к единому знаменателю опыт многих столетий и обещание Бога, гласившее: «Господь поклялся десницею Своею и крепкою мышцею Своею: не дам зерна твоего более в пищу врагам твоим, и сыновья чужих не будут пить вина твоего, над которым ты трудился»2.

    Тот, кто непременно хотел найти смысл в этой непостижимости, мог утешать себя мыслью о том, что Бог карает свой народ за грехи и непослушание, ввергая его во владычество язычников, а практическим выводом, который он мог сделать, было подчинение благочестивых евреев игу пришельцев до тех пор, пока Господь не избавит от них свой народ. Таким образом, он мог одновременно верить во всемогущество и справедливость Создателя и все же мириться с гнетом чужеземного владычества. Но во времена Иисуса подобные мысли отнюдь не были само собой разумеющимся делом. Тогда возрастало влияние учения, отвергавшего пассивное примирение с иноземным игом. При этом его сторонники главным вопросом считали вопрос о налогах. По их мнению, платить налоги римскому императору означало непослушание Богу, и было немало людей, для которых это убеждение стало руководством к действию. Они уклонялись от регистрации в списках налогоплательщиков, отказывались от любого налогообложения и скорее готовы были принять смерть и подвергаться преследованиям за это. Они ушли в пустыню и начали затяжную повстанческую войну. Себя

    Император Август издает эдикт о проведении оценки имущества на территории империи (вверху’). По этой причине Иосиф и Мария отправляются в Вилеем (внизу). Иллюстрация из Библии императора Генриха II. Монастырь в Райхенау, около 1010 года

    они называли зелотами, что означает «ревнители», и прославили свое имя в веках3.

    Это чреватое последствиями учение окончательно

    сформировалось, когда римляне в 6 году н. э. основали провинцию Иудея. Тогда же в Иудее в первый раз был проведен провинциальный ценз. Речь шла о переписи населения, связанной с регистрацией всех подлежащих налогообложению имущественных ценностей. Это тот самый ценз 6 года н. э., о котором повествует Лука в своем рождественском Евангелии: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей - земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею» 4.

    Провинциальный ценз явился основой прямого налогообложения подданных империи. Глава каждой семьи был обязан указать всех проживающих с ним лиц, а также все свое движимое и недвижимое имущество для регистрации местным уполномоченным наместника Рима в провинции.

    Что означало проведение ценза для каждого заинтересованного лица, можно представить себе, ознакомившись с правилами подачи налогового заявления, которые римский историк Ульпиан включил в свой труд о цензе. Там говорится:

    «В предписании о проведении ценза предусматривается, что сведения о землевладении записываются следующим образом:

    — наименование отдельного подворья, к какой общине оно относится и в каком угодье находится, кто является его двумя ближайшими соседями;

    — количество моргенов пахотных угодий, которые будут засеяны в предстоящие десять лет;

    — сколько виноградных лоз насчитывают виноградники;

    — сколько моргенов земли и сколько деревьев насчитывают оливковые плантации;

    — сколько моргенов лугов будет скошено в ближайшие десять лет;

    — сколько моргенов в приблизительном исчислении отводится под пастбища;

    — равно как и лесные угодья, способные давать деловую древесину.

    Заявитель должен все оценить сам»5.

    Налоговая декларация, как явствует из предписания, служила точному определению продуктивности используемых в сельском хозяйстве земель. Конечно, предельно допустимое налоговое бремя отдельно взятого налогоплательщика могло быть уменьшено в силу разного рода причин, например из-за гибели плодовых деревьев или стихийных бедствий. Поэтому чиновникам, уполномоченным на проведение ценза, было дано указание освобождать от налогообложения отдельных лиц в зависимости от снижения продуктивности хозяйства. Ульпиан замечает по этому поводу:

    «Тот, кто проводит ценз, должен, поступая по справедливости, помнить, что его долг — облегчить участь тех, кто по понятным причинам не в состоянии получить доход со всех своих сельскохозяйственных угодий, внесенных в общественные реестры. Если, например, часть поля пропала в результате оползня, то чиновник, уполномоченный на проведение ценза, обязан соответственно уменьшить налогообложение данного лица. Если виноградные лозы погибли или засохли маслины, то несправедливо включать соответствующее количество их в ценз. Но если кто-то выкорчевал виноградные лозы или маслины, он должен указать количество таковых в налоговой декларации, если он не сможет привести чиновнику уважительных причин их выкорчевывания...»6

    При заполнении налоговой декларации следовало указывать также пол и возраст всех без исключения членов семьи. Дело в том, что личные налоги, так называемые подушные подати, взимались в рамках определенных возрастных групп, состав которых менялся в зависимости от пола входивших в них лиц. Ульпиан говорит об этом: «При проведении ценза необходимо указывать возраст, поскольку в зависимости от него определенные группы лиц могут быть освобождены от налогообложения. Так, например, в Сирии подушной податью облагаются мужчины в возрасте от 14 до 65 лет, а женщины в возрасте от 12 до 65 лет»7.

    Провинциальная перепись не только служила точному учету способности субъекта налогообложения платить налоги. Одновременно она обеспечивала справедливое в известной мере налогообложение, так как принимались меры к тому, чтобы налоговое бремя отдельных лиц соответствовало их экономической производительности. Правда, здесь следует сразу же сделать важное уточнение: налоговая система в те времена не знала того положения, согласно которому высокие Доходы могли облагаться более высоким в процентном

    отношении налогом, нежели низкие доходы. Используя современную терминологию, можно сказать, что налогообложение было не прогрессивным, а линейным, и уже поэтому являлось для основной массы крестьянского населения Иудеи несравнимо более тяжким бременем, чем для незначительной прослойки зажиточных людей.

    Провинциальный ценз являлся основой исчисления прямого налогообложения. Выделялось два вида налогов: поземельный налог (тЬиХит зоН) и подушная подать((пЬиШт сарШа). В первом случае речь шла о подоходном налоге, которым облагалось использовавшееся в сельском хозяйстве имущество, во втором — имелся в виду налог, взимавшийся с отдельных лиц, несших налоговую повинность. Каким образом он исчислялся, до конца не ясно. Возможно, он состоял из незначительного основного сбора и налога, которым облагалось несельскохозяйственное имущество налогоплательщика 8.

    Как высоко было налогообложение — вопрос, на который нелегко ответить. Во всяком случае, единым оно в Римской империи тех времен не было. В этом отношении римляне по возможности ориентировались на местные традиции. В Египте, Сирии и Палестине налоговая система и уровень налогообложения были наследием греческого господства, осуществлявшегося македонскими династиями Птолемеев и Селевкидов. Какая часть сельскохозяйственных доходов Иудеи поступала в виде налога римским верховным правителям во времена Иисуса, источниками не указывается. Но мы располагаем текстом указа Цезаря, в котором устанавливалось, что Иудея (страна уже тогда облагалась налоговыми повинностями, хотя и не была еще римской провинцией) должна была отдавать четверть собранного урожая9. Если принять во внимание религиозный закон евреев-—тору, оказывалось, что каждый седьмой год был свободным от уплаты налогов, так как в этот год шабаша 29 евреям не разрешалось ни сеять, ни собирать урожай. Что же касается подушной подати, то, как сообщает греческий историк II века н. э., имущество

    (несельскохозяйственное) в Сирии облагалось налогом в размере 1% оценочной стоимости10. Особый (начальный) налог, который ежегодно должно было вносить лицо, обязанное платить подушную подать, составлял в Иудее, вероятно, один динарий или же эквивалент стоимости этой серебряной римской монеты, вес которой колебался в ту эпоху в пределах 3,7 грамма. Подушная подать вносилась деньгами, а поземельный налог с земельного владения — деньгами или в натуральной форме, в зависимости от традиций и обстоятельств.

    В целом налог, взимавшийся с доходов сельского хозяйства, являлся основой прямого налогообложения Иудеи. Это объяснялось тем, что аграрная продукция тогдашнего хозяйства составляла большую часть всех созданных ценностей. Таким образом, крестьянское население несло основное бремя прямого налогообложения провинции. К сказанному следует добавить таможенные сборы и косвенные налоги. На границах Иудеи взимались экспортные и импортные пошлины, а в Иерусалиме, столице Иудеи, были введены рыночные сборы 11. Все эти косвенные налоги взимали откупщики и те самые мытари-грешники, о которых так много говорится в Новом Завете. Глубокая неприязнь, проявлявшаяся по отношению к ним в Иудее, в какой-то мере была заложена в самой налоговой системе как таковой. Римское государство отдавало на откуп взимание пошлин и косвенных налогов, требуя взамен уплаты определенной паушальной суммы. Тем самым оно экономило на содержании дорогостоящего аппарата по сбору пошлин и налогов и всегда могло рассчитывать на получение твердой, платившейся вперед суммы в графе доходов. За это оно предоставляло откупщикам возможность при взимании отдельных сборов покрывать свои расходы, связанные с внесением государству паушальной суммы и содержанием своего налогового аппарата, а также получать при этом подобающую прибыль. Следовательно, взимание косвенных налогов теснейшим образом переплеталось с личной заинтересованностью в прибылях. Главные откупщики, просто откупщики и подчинявшийся им персонал — все они стремились не остаться внакладе, и не составляет труда представить себе, как безжалостно и произвольно на практике взимали налоги.

    7 2)23


    В общем и целом налоговое бремя в Сирии и Иудее было гнетущим и тяжко ложилось на плечи народа. Римский историк Тацит сообщает, что в 19 году н.э. в Рим прибыли посланцы обеих провинций, чтобы просить о смягчении налогового бремени12. Он, однако, ничего не говорит о том, была ли эта просьба удовлетворена. Впрочем, известно, что римский наместник в Сирии Люций Вителлий в 36 году н. э. по крайней мере упразднил взимавшийся в Иерусалиме рыночный сбор 13.

    Говоря об Иудее, следует иметь в виду, что страна на своих плечах несла двойное бремя. Главная святыня Иерусалима, священнослужители-аристократы, а также весь персонал, служивший отправлению культа — священники и левиты,— все они содержались за счет народа. Так в V веке до н.э. было установлено Не-емией, уполномоченным великого царя персов 30. С тех пор строгий порядок взимания налогов, этот материальный фундамент еврейского храмового государства, стал составной частью религиозных законов иудеев 14. Во времена Иисуса каждый еврей был обязан ежегодно вносить двойную драхму, что в финикийской денежной системе составляло половину шекеля, на финансирование жертвоприношений. На нужды левитов собиралась «десятина с земли нашей» * *. Сверх того делались подношения в денежной и натуральной форме в пользу священников. Когда Неемия, областеначальник великого персидского царя Артаксеркса I, обязал весь народ выполнять «небесный закон», то иудеи наряду с прочим поклялись: «И обязались мы каждый год приносить в дом Господень начатки с земли нашей и начатки всяких плодов со всякого дерева; также приводить в дом Бога нашего к священникам, служащим в доме Бога нашего, первенцев из сыновей наших 15 и из скота нашего, как написано в законе, и первородное от крупного и мелкого скота нашего. И начатки из молотого хлеба нашего и приношений наших, и плодов со всякого дерева, вина и масла мы будем доставлять священникам в кладовые при доме Бога нашего и десятину с земли нашей левитам16».

    В целом система сборов в рамках выполнения религиозного закона сводилась к взиманию налога на доходы с земли и подушной подати. В этом отношении ее можно было бы сравнивать с налоговыми системами иноземных властителей, и, напротив, второстепенное значение имеет то обстоятельство, что система сборов, впрочем имеющая сильный крен в сторону натурального хозяйства, с точки зрения вульгарной рациональности представляется одновременно и более примитивной и более сложной, чем налоговая система Римской империи.

    Другими словами, еврейский народ, и прежде всего крестьянское население, находился под двойным налоговым гнетом. За счет повинностей он содержал еврейское храмовое государство, финансировал жертвоприношения, оплачивал и содержал аристократов — верховных священнослужителей и сословия священников и левитов. Впрочем, он нес не только расходы по содержанию теократического порядка в соответствии с положениями религиозных законов, но и был вынужден брать на себя расходы, связанные с чужеземным господством. Едва ли будет ошибочным предположение, что это двойное налогообложение поглощало по крайней мере треть всех доходов, получаемых от сельского хозяйства страны.

    Многие крестьяне — независимо от того, являлись они собственниками или арендаторами клочка земли, который они обрабатывали,— были обременены долгами и едва обеспечивали себе прожиточный минимум 11. Во многих случаях единственным способом избежать преследования налоговых органов было бегство в пустыню или в дикие горы. Показательно, что в 66 году н. э., в начале Великого восстания в Палестине, были сожжены долговые книги 18, а до этого почти полностью прекращены налоговые платежи римскому императору 19. Если судить по еврейским источникам, такая же судьба не обошла, по-видимому, и храмовый налог20.

    Как бы то ни было, различие между подчинением закону Всевышнего и покорностью повелениям чужеземного властелина было велико. Конечно, римский император был не только чужеземным властелином, но и язычником и идолопоклонником, как и его предшественники. Поэтому власть его являлась двойным злом, и радикально настроенным жителям провинции представлялось более чем сомнительным следовать учению о безропотном смирении, согласно которому иго язычников являлось наказанием Божьим и правоверные должны были смириться с судьбой, ниспосланной им Богом. Ревнители-зелоты шли дальше и считали это учение предосудительным. Их теологическая и политическая оценка ситуации была прямо противоположной выводам этого учения: не увековечит ли пассивное приятие чужеземного господства народные страдания и не будет ли оно препятствовать наступлению долгожданного царства Божия? И разве перепись населения, осуществленная в ходе проведения ценза, не противоречит Божьей воле? Ведь Бог их отцов это право оставил за собой. Еще царь Давид был сурово наказан за то, что хотел самовольно провести перепись населения21, а пророк Осия провозгласил: «Но будет число сынов Израилевых как песок морской, которого нельзя ни измерить, ни исчислить...»22

    Не меньше нареканий вызвали обмер и оценка земель уполномоченными римского наместника. Ведь Святая земля была наследием и собственностью Бога, а Господь сказал: «...ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня»2 3.

    Тяжкое налоговое бремя, от которого страдал весь народ, несомненно, являлось той самой питательной средой, где возникали и крепли учения зелотской оппозиционной теологии. Основоположники учения о неповиновении, Иуда Гамала из Галилеи и фарисей по имени Цаддок, в 6 году н. э. перешли от слов к делу и воспротивились проведению римского ценза24.

    Нельзя не обратить внимание на то обстоятельство, что «ревнители» свой призыв к сопротивлению и уклонению от уплаты налогов подкрепляли ссылками на известный исторический пример — восстание Маккавеев во II веке до н. э.25 Уже в те времена еврейский народ также страдал под налоговым гнетом чужеземцев-язычников. Тогдашнему верховному правителю Иудеи, царю Антиоху IV из династии Селевкидов (175—164 годы до н. э.), удалось за три года, используя внутренние распри в стране, увеличить взимаемую с нее дань на добрых 150% 26.

    Эта дань представляла собой паушальную сумму, которую первосвященник еврейского храмового государства платил царю и затем под свою ответственность взимал с отдельных налогоплательщиков. С учетом размеров дани налогообложение было всеобъемлющим и тяжким. Тогда доходы сельского хозяйства страны также облагались высокими налогами, и, подобно тому как это было во времена римского владычества, подушная подать явдялась опорой поземельного налога. Помимо того, взимались и другие налоги: соляной налог, так называемый венечный сбор, который взимался первоначально на культовое приношение Золотого Венца, но с течением времени превратился в постоянный налог, а также пошлины и налоги на продажу. Даже сборы, взимавшиеся священниками в силу иудейского религиозного закона, облагались паушальным налогом в размере 5000 серебряных шекелей (вес финикийского шекеля колебался в пределах 13,8 грамма)27.

    Письмо царя государства Селевкидов Деметрия I, датированное 153 годом до н.э.; подтверждает, до какого уровня взвинчивались поземельные налоги в Иудее. Поскольку царь хотел заручиться поддержкой евреев в борьбе с одним из претендентов на престол, он предложил им, помимо прочего, отмену сборов и налогов: «Ныне же разрешаю вас и освобождаю всех Иудеев от податей и пошлины с соли и венцов и за третью часть семян и половинную часть древесных плодов, принадлежащую мне, отныне и впредь я отменяю брать с земли Иудейской и с трех областей, присоединенных к ней от Самарии и Галилеи, от нынешнего дня и на вечные времена»2 8.

    Какой тяжестью ложилось на плечи народа внесение в качестве налога одной трети урожая зерна, можно понять, если сопоставить долю этой повинности со скудными средними урожаями того времени: как правило, при сборе урожая получали зерна всего впятеро больше того, что было посеяно29. Значительную долю ответственности за установление столь непомерного налогообложения несли и еврейские первосвященники того времени. Так, в 172 году до н. э. священник по имени Менелай за предоставление ему сана первосвященника обещал царю Антиоху IV увеличить взимание дани ровно на 66% 30. Но он не смог обеспечить за счет налоговых поступлений страны требовавшихся денежных средств и, не найдя иного выхода, запустил руку в храмовую казну. Он же затем оказал помощь постоянно нуждавшемуся в деньгах царю, когда тот разграбил храм в 169 году до н.э.

    Тем самым оказалась «запрограммированной» грядущая катастрофа. Ответом на разграбление храма явились восстания в Иерусалиме. На это царь по совету первосвященника отреагировал запрещением культа иудаизма и отменой еврейских религиозных законов. Привилегированные сословия священников и левитов, жившие на приношения народа, были, таким образом, упразднены одним росчерком пера. Это означало конец двойному налогообложению, но не предоставляло никакого облегчения для народа, страдавшего от тяжкого налогового бремени. Более того, сборы, установленные законом Бога, теперь были принесены в жертву не знающей границ алчности иноземного властелина- языч ника.

    Еврейский народ ответил на этот неслыханный вызов вначале пассивным, а затем и активным сопротивлением. Под водительством Маккавеев он добился восстановления традиционного религиозного порядка и наконец после долгой борьбы, проходившей с переменным успехом, сумел избавиться от иноземного господства. В первую очередь это означало освобождение от налогов. «В сто семидесятом году снято иго язычников с Израиля» — так комментирует Первая книга Маккавейская итоги освободительного движения 31.

    Тяжелое положение, в котором оказался еврейский народ благодаря сотрудничеству чужеземных завоевателей и первосвященников-иудеев, уже тогда интерпретировалось как кара Господня за то, что народ «отвратился от завета, который Господь поставил с ним». Тогда же была распространена точка зрения, что в условиях самых тяжких лишений гнев Божий был смягчен мученической стойкостью и героическим пылом Маккавеев32. В этом отношении сопротивление благочестивых языческому царю и его пособникам-иудеям по меньшей мере содействовало тому, что Всевышний вновь отвратил от избранного народа суровую судьбу.

    В период римского владычества это все еще оставалось частью живой исторической памяти. Мысль о возможности интерпретировать настоящее в свете опыта прошлого буквально витала в воздухе. Казалось, что могло быть проще, чем от имени Господа Бога призвать народ к выступлению против проведения ценза и установления налогообложения римским императором?

    Именно это и сделали Иуда Гамала и фарисей Цад-док, основатели нового движения «ревнителей» дела Господня. Тем самым принятие иноземного господства было как бы отмечено печатью Каина, свидетельствовавшей о неверности Богу. Понятно, что в таких обстоятельствах вопрос, позволительно ли еврею платить подать римскому кесарю, становился настоящим пробным камнем. Тот, кто давал положительный ответ, в глазах зелотов и их многочисленных приверженцев приобретал репутацию коллаборациониста и даже предателя в царстве Божьем. Подобный ответ должен был также разочаровать всех тех, кто связывал надежду на освобождение от тяжкого налогового и долгового бремени с религиозно-национальными чаяниями. Отрицательный ответ был не менее опасен, и не только потому, что в этом случае нужно было быть готовым к преследованиям со стороны оккупационных властей (вплоть до применения смертной казни), но и по чисто деловым соображениям. Ведь тот, кто сохранил способность трезво оценивать существующую в стране расстановку сил, не мог, к примеру, не видеть того, что курс зелотов на конфронтацию мог подтолкнуть еврейский народ к катастрофе.

    Итак, вопрос, заданный Иисусу, поставил его перед затруднительным выбором между двумя равно неприятными возможностями. Но он не попал в расставленные сети. По евангелисту Марку, он возразил искусителям: «Что искушаете Меня? принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его. Они принесли. Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы. Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу. И дивились Ему»33. В пояснение евангелист Лука добавляет к этой истории следующее: «И не могли уловить Его в слове перед народом, и, удивившись ответу Его, замолчали» 34.

    Другими словами, Иисус уклонился отвечать на коварный вопрос твердым «да» или «нет». Вместо этого он велел принести ему динарий, то есть римскую монету, стоимости которой, возможно, соответствовала начальная величина взимавшегося в Иудее подушного налога. На лицевой стороне динария находилось изображение властителя, имевшего право чеканить монеты. Во времена Иисуса им был император Тиберий (14—37 годы н.э.). Надпись, помещенная вокруг его профиля, гласила: «Т1(Ьепи§) Саезаг Это Аи§(и8б) Р(ь 1ш§) Аи§и§1觻, то есть «Тиберий Цезарь Август, сын божественного Августа». Изображение и надпись Иисус истолковал как знаки, обозначавшие принадлежность, и вывел из факта маркировки знаками принадлежности необходимость возвращения монеты. Но тут же, не переводя дыхания, он добавил, что Богу также следует отдавать то, что ему должно, и это было главным для Иисуса.

    Ведь только на первый взгляд его ответ можно было бы понять так, что он якобы считал, что нужно платить кесарю подати, а Богу — налоги на содержание храма, на жертвоприношения и на оплату священников и левитов. Однако Иисус не говорит об этом, и в свете Евангелия его ответ обладает более глубоким смыслом. Христос жил в ожидании царства Божия и поэтому призывал всех к решительному отказу от прежней жизни и переоценке всех ценностей. Но что такое уплата налогов или проведение ценза в сравнении с предстоящей вечностью? По свидетельству евангелиста Матфея, Иисус не устрашился даже подвергнуть сомнению распространенное представление о том, что требуемый от каждого еврея храмовый налог своим возникновением обязан Закону Божию. Он был готов платить его, скорее всего, из второстепенных соображений, чтобы этим избежать недовольства тех, кому вменялось в обязанность взимание храмового налога35.

    С презрением отзывается Иисус о деньгах и богатстве и в других повествованиях Нового Завета, более того, древнееврейское слово «мамон» только благодаря ему приобрело некий негативный оттенок31. С этой точки зрения требование вернуть Богу то, что ему принадлежит, не может иметь никакой связи с обязанностью платить налоги, закрепленной религиозными законами, ибо здесь подразумевается, что человек должен посвятить Богу всю свою жизнь36. И если Иисус заявлял, что деньги, которые и без того принадлежали римскому кесарю, должно было ему возвратить, то в этой мнимой уступке не было никакого особого почитания императора, а тем более государства, и абсолютно никакого признания права кесаря на господство над народом Божиим. Главным для Христа было разграничение существенного и несущественного: внесение налогов кесарю следовало отличать от обязательства быть преданным Богу.

    Своим ответом Иисус лишил своих недругов не только удобного предлога выдать его как неплательщика налогов и сторонника зелотов римскому прокуратору. Он явно сумел уклониться от необходимости реагировать на содержавшееся в вопросе утверждение, что между уплатой налогов римскому императору и приношениями царству Божию существует непреодолимое противоречие. Это обозначало явное размежевание с точкой зрения зелотов, и ироническая острота ответа Иисуса, быть может, нашла свое выражение именно в том, что к данной проблеме он подошел, отталкиваясь от монеты, которой выплачивалась подушная подать языческому верховному правителю. Зелоты резко протестовали против наглядного, графического изображения людей и, будучи до конца последовательными, не могли терпимо относиться к изображению кесаря на монетах, равно как и к его статуям и бюстам. Каким образом сторонники абсолютного принципа мыслили и действовали в этом плане, свидетельствует религиозный писатель Ипполит: «Некоторые шли в выполнении предписаний (религиозных законов) столь далеко, что даже не дотрагивались до монеты на том основании, что изображение нельзя ни иметь, ни видеть, ни изготавливать»37.

    Легко представить себе, что «ревнители» вдвойне испытывали неприязнь к изображению языческого вла-стелина-иноземца, который в довершение ко всему сам обозначил себя в надписи на лицевой стороне монеты сыном возведенного в ранг божества Августа. И когда Иисус говорил, что кесарю нужно вернуть то, что принадлежит кесарю, то в его словах можно было расслышать и такой нюанс—ревнителям можно было бы отдать кесарю то, к чему они все равно питали глубокое отвращение.

    Своим ответом Иисус избежал расставленной ему ловушки, привел в растерянность своих искусителей, а

    Римская серебряная монета —динарий императора Тиберия (14 37 годы н. т.)

    в столкновении со взглядами зелотов наглядно показал, что, по его убеждению, царство Господне не от мира сего. Но крестьянам и поденщикам, страдавшим под тяжким гнетом двойного налогообложения, это ничуть не помогло. Споры вокруг налогового вопроса продолжались, позиции радикалов, выступавших за отказ от уплаты налогов, укреплялись, а бремя налогов и долгов увеличивало количество благочестивых сторонников идеи активного сопротивления. Значение, которое приобретает ответ Иисуса, следует искать не в области его непосредственной практической силы воздействия, а в том, что этот ответ одним ударом разрубил гордиев узел, в котором неразрешимым образом сплелись социальные, политические и религиозные надежды на избавление. В этом переплетении точек зрения и была во времена Иисуса взрывоопасная суть вопроса: «Позволительно ли платить подати кесарю?»

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    1 «Евангелие от Марка». 12, строфы 13- 17; «Евангелие от Матфея», 22, строфы 15- 22; «Евангелие от Луки», 20, строфы 20- 26.

    2 «Книга пророка Исаии», 62, строфа 8 и сл. (ср. 65, строфа 22). Возникновение обета относится, по предположениям, ко второй трети VI века.

    3 М. Неп§е1. “01е 2е1о1еп. Е1п1егзисЬип§ гиг)йк18сЬеп РгеШекз-Ьеуе§ип§ т Йег 2ек уоп Негокез I Ыз 70 п. СЬг.”. Ье1с1еп/К61п, 1976; Е. Ватше1, С.Р. Мои1е (её.). ‘Лезиз апк 1Ье РоПОсз оГ РИз Бау”. СатЪпк§е, 1984.

    4 «Евангелие от Луки», 2, строфа 1 и сл.

    5 1Лр1ап.— “Согриз 1ипз СиШз”, Ощез1а 50, 15, 4 рг.

    6 1Ык., § 1.

    7 1Ык., 50, 15, 3 рг.

    8 XV. 8сЬуаЬп. “ТпЪШшп” ипс1 “ГНЬиШз”.— “Яеа1-Епсус1орасНе Оег с1аз813сЬеп АкеПшпзмззепзсЬак”, Вк. VII А (1939), 8р. 44—47.

    9 .ГозерЬиз. “Ап^ика1ез .Гикашае”, 14, 10, 6 (§ 203).

    10 Арр1ап. “8упаке, 8, 50 (§ 253).

    11 Е. 8сЬйгег. “ТЬе ШзЮгу оГ 1еУ18Ь Реор1е т 1Ье А§е оГ .Гезиз СЬпз( (175 В. С.— 135 А. О.)”, геу. аш! ек. Ьу С. Уегтез апО Р. МШаг, Уо1. 1. ЕктЬиг§, 1973, 8. 373—376.

    12 Таси и8. “Аппа1е8”, 2, 42, 5.

    13 .ГозерЬиз. Ор. ск., 18, 4, 3 (§ 90).

    14 Е. 8сЬйгег. Ор. ск., ВО. II, 8. 257—274,

    15 “Иитеп”, 8, V, 15 Г.

    16 «Книга Неемии», 10, строфы 36-38.

    17 А. Вел ОауЮ. “Та1тик1зсЬе Окопогте”, Вк. 1. НИкезЬекп, 1974, 8. 291 ГГ.

    18 .ГозерЬиз. “Ве11ит ЛкЫсит”, 2, 17, 6 (§ 427).

    19 Пик., 2, 16, 5 (§ 403 Г.).

    20 XV. НогЬигу. “ТЬе Тетр1е Тах”.— Е. Ватте1, С. О. Р. Мои-1е. Ор. ск., 8. 280 Г.

    21 “8атиеГ 2, V. 24; “Иитеп”, 1, V. 2 ГГ.

    22 «Книга пророка Осии», 1, строфа 10.

    23 «Третья книга Моисея». Левит, 25, строфа 23.    -    '

    24 .ГозерЬиз. “Ап^ика1ез .Гикаюае”, 18, 1, 1 (§§ 1—9).

    25 XV.К. Рагтег. “МассаЬеез, 2еа1о(ея апк .ТозерЬиз. Ап 1пяшгу нНо ЛуЛяЬ 19а1юпаПзт т 1Ье Огесо-Котап Репок”. Йеу Уогк, 1957.

    26 До 175 года до н. э. величина дани составляла 300 серебряных талантов (1 талант равен 6 тысячам драхм, вес которых колебался около 4 граммов). (8и1р1сиз 8еуегиз. “Шз1опа засга”, 2, 7, 15). Затем дань увеличили до 440 талантов. И, наконец, в 172 году до н. э. она стала вноситься в размере 740 талантов («Вторая книга Макка-вейская», 4, строфы 8, 23).

    27 Е. В1кегтап. “1пз1ки1юп кез 8ё1ес1кез”. Рапз, 1938, 8. 106— 132; К. Вппдтапп. “НеПешзбзсЬе КеГогт ипк КеЬ§юпзуегГо1§ип§ т ■Гикаа”. Обитееп, 1983, 8. 112—120.

    28 «Первая книга Маккавейская», 10, строфы 29, 30.

    29 А. Веп ОауЫ. Ор. ск., 8. 106.

    30 Его предложение привело к увеличению размера дани с 440 до 740 талантов (см. сноску 26).

    31 «Первая книга Маккавейская», 13, строфа 41.

    32 «Первая книга Маккавейская», строфы 25—28; «Вторая книга Маккавейская», 6, строфа 12 и сл.

    33 «Евангелие от Марка», 12, строфы 15—17.

    34 «Евангелие от Луки», 20, строфа 26.

    35 «Евангелие от Матфея», 17, строфы 24—27.

    36 Р. Р. Вгисе. “Яепкег (о Саезаг”.— Е. Вашше1, С. Р. О. Мо-и 1 е. Ор. ск., 8. 249—263.

    37 Н1рро1у(оз. “ЯеГиШйо отшит Ьаегезшт”, 9, 26; Н. 8(Л. НагР “ТЬе Сот оГ «Яет1ег 1о Саезаг...»”—Е. Ватте!, С. Р.Б. Мои1е. Ор. ск., 8. 241—248.

    Петер ШРАЙНЕР

    ЦЕНТРАЛИЗОВАННАЯ ВЛАСТЬ И НАЛОГОВЫЙ АД

    Налоговое бремя в Византийской империи

    Главной отличительной особенностью византийского государства, объясняющей или по крайней мере помогающей лучше понять многие культурные и общественные явления в жизни страны, являлось централизованное управление, осуществлявшееся императором и его административным аппаратом, в руках которого находились бразды правления, сходившиеся в столице империи Константинополе. В этом отношении — но не только в нем одном — Византийская империя в полной мере явилась наследницей Рима. Поэтому современники называли ее вплоть до окончательного падения в 1453 году империей ромеев32. В противоположность германским средневековым государствам Запада и частично славянским на Востоке и Юго-Востоке, которые возникли на основе племенной общности, Византийская империя в этом смысле никогда не «возникала». Другими словами, она оставалась просто-напросто частью Римской империи, включавшей в себя почти весь тогдашний мир. Этим она обязана императору Константину Великому, который в 324 году н. э. наряду с Римом создал на Босфоре новый центр империи, получивший позже наименование Константинополя, а также императору Феодосию I, разделившему в 395 году чересчур большую для единого управления страну и тем самым по меньшей мере одной половине — восточной—давший возможность выжить и продолжать существовать дальше.

    Само собой разумеется, что эта восточная половина, которую мы ныне именуем Византийской империей или сокращенно Византией — производное от «Визан-тий», наименования новой столицы,— не могла на протяжении веков оставаться неизменной. Как и все исторические формации, она подвергалась изменениям, приспосабливалась к новым условиям, сохраняя свои определенные основные черты, и, не в последнюю очередь благодаря этой способности, просуществовала длительный период времени, что представляется отдельным исследователям загадочным и труднообъяснимым феноменом. К числу основных черт следует отнести единую денежную систему, оплачиваемый чиновничий аппарат и управляемую из центра систему обороны империи. Кроме того, сохранились античная сеть дорог и почтовая служба. Строительство дорог было продолжено, что позволяло быстро добираться до самых отдаленных уголков страны. Конечно, нельзя забывать, что центральная власть пережила известное ослабление в ходе неприятельских вторжений и народных волнений в самой стране, но в Византийской империи, в отличие от средневековых королевств Запада, это не повлекло за собой длительного или даже окончательного становления самостоятельности целых территорий.

    Расходы и поступления империи осуществлялись в принципе на денежной основе. Видимо, имели место и натуральные повинности — например, в таких сферах, как продовольственное снабжение армии и городского населения. В отдельных случаях для нас не совсем ясно, в какой форме велись платежи: в денежной или натуральной. В целом же основой экономики страны была денежная система, а натуральные повинности допускалось частично заменять денежными платежами. Денежное обращение покоилось на введенной Константином Великим в обращение денежной единице— золотом солиде, который позднее получил греческое наименование «номизма» или «гиперпирон». Наряду с солидом использовались серебряные монеты, а в повседневном денежном обращении находились медные. Те и другие имели определенные пропорции по отношению к золотой монете. Золотое содержание солида постоянно колебалось. Эти колебания влияли на его соотношение с другими монетами. Вот почему в течение столетий происходило обесценивание денег, особенно начиная с XI века. Императоры не останавливались даже перед тем, чтобы втайне снижать золотое содержание монет, и зачастую лишь современные исследователи оказывались в состоянии обнаружить такое уменьшение стоимости денег с помощью химических анализов. Несмотря на это, стабильность золотого солида, чеканить который прекратили лишь в конце XIV века, была просто поразительной. Недаром один итальянский ученый, занимавшийся историко-экономическими исследованиями, назвал его «долларом средневековья» 1.

    В Византийской империи, да и не только в ней одной, на первом месте стояли расходы на оборону. Г ода не проходило, чтобы в одной или нескольких частях государства не велось военных действий. Для предотвращения войны империя зачастую шла на уплату большой дани. В особенности это касалось дани персам, аварам, арабам. В этом отношении мы располагаем рядом надежных цифровых данных. Между 580 и 583 годами аварам ежегодно выплачивалось по 80 тысяч со-лидов, а в 584 году даже 100 тысяч, что примерно соответствует 360—450 килограммам золота2.

    В случае с аварами обратно в империю не вернулось практически ничего из этих сумм, поскольку из-за их отличного от других образа жизни и речи быть не могло о покупке византийских товаров, а если торговля и имела место, то в крайне небольшом объеме. Не следует недооценивать и расходов на общественные нужды и церковь. Несмотря на то что нередко для этих целей насильно привлекали рабочих, тем самым заменяя налоговую повинность, другие остававшиеся издержки были все еще достаточно велики. Нельзя недооценивать также и расходы на администрацию, в особенности на выплату денежного содержания. Денежное содержание самых высокопоставленных чиновников империи, каковыми в ранний период истории Византии являлись префекты провинций, достигало поистине астономических величин. Так, в 534 году губернатор африканской провинции получал в год 7200 солидов. За эту сумму он мог приобрести стадо крупного рогатого скота в 2400 голов3. Намного меньше было денежное содержание чиновников в раннефеодальный период существования империи. В начале X века высший генералитет получал в год лишь 40 фунтов, что соответствовало 2880 солидам, в то время как простые офицеры Должны были довольствоваться 72 солидами в год. Лошадь же в те времена стоила 12 солидов4. Поэтому понятно, что нередко казна византийского государства оказывалась пустой и могла пополняться лишь за счет повышения взимавшихся и введения новых налогов или снижения золотого содержания монет. Лишь немногие из императоров оставляли своим преемникам полную казну: Анастасий, умерший в 518 году, сумел накопить 320 тысяч фунтов золота (чуть более 23 миллионов солидов)5 и Василий II, оставивший в 1025 году почти 200 тысяч фунтов (14,4 миллиона солидов)6.

    Контроль поступлений и расходов находился в руках различных ведомств финансового управления, структуру которого мы можем реконструировать лишь фрагментарно. Известно, что оно подразделялось на управление личных финансов императора и управление государственных финансов. В последнее поступала большая часть налоговых платежей, за счет которых оплачивались расходы. Только в поздний период истории Византии, когда управлять стало нечем — разумеется, кроме долгов,— личное состояние императора и государственная казна стали контролироваться одним и тем же управлением. Финансовое управление было чем угодно, но только не унифицированным учреждением. С самого начала оно распалось на почти полностью независимые друг от друга подразделения, которые номинально всегда подчинялись императору. Различные называвшиеся «фемами» 33 провинции Византийской империи, форма и численность которых существенно менялись, применительно к налоговым поступлениям имели свои собственные финансовые органы, ответственность за деятельностью которых в конечном счете нес губернатор провинции. Наряду с этим в Константинополе находилась собственная государственная касса, в которую шла большая часть налоговых поступлений со всей страны. Руководитель кассы именовался главным казначеем, которого можно было бы приравнять по его положению к министру финансов. Однако он не обладал директивными полномочиями по отношению к провинциальным финансовым органам, руководители которых — губернаторы соответствующих административных округов — подчинялись непосредственно императору. Подобная чересполосица компетенций представляется на первый взгляд помехой именно в финансовом секторе. Не следует, однако, забывать при этом, что Византия не располагала органами государственного управления в современном смысле слова 7.

    Доходы империи в подавляющей части состояли из различных налоговых поступлений от ее подданных. По сравнению с этим другие поступления — от военной добычи, продажи благородных металлов или предметов государственной монополии, прежде всего шелка,— имели меньшее значение. Каждый подданный Византии, имевший в своих руках земельные владения или торговавший товарами или продуктами, был обязан платить налоги. Это положение распространялось и на иностранцев, занимавшихся торговлей в византийском государстве. Даже тот, кто не обладал никакой собственностью (такими были прежде всего представители низших слоев населения), в какой-то неизвестной нам форме подвергался налогообложению8. Доходы от предоставления услуг, то есть заработная плата и денежное содержание, не облагались, как это имеет место сегодня, специальными налогами. Общих исключений из необходимости нести налоговую повинность не существовало. Не освобождались от нее даже церкви и монастыри.

    Основными источниками доходов продолжали оставаться прямые налоги на змельную собственность. В раннем и среднем периодах истории Византии определенный вес приобретают все же косвенные налоги в виде торговых пошлин. Начиная с XII века они все больше теряют свое значение, поскольку оптовая и иногородняя торговля постепенно переходит в руки представителей других стран, которые все больше и больше пользуются таможенными льготами в торговле или освобождением от уплаты пошлин. В принципе прообразом системы налогообложения в Византии на всем протяжении ее существования была система, созданная императором Диоклетианом еще 300 лет назад. В соответствии с принятыми в ней правилами каждый имевший землю в качестве собственности или владения должен был платить за это налоги государству. Размеры налогов определялись в зависимости от качества земель и различались между собой во времени и в пространстве. Неотделимым от налогообложения земли, иными словами — от поземельного налога, был налог на тех лиц, которые владели этой землей или обрабатывали ее, то есть подушная подать. Оба налога, меняя свои названия, сохранились до заката Византийской империи и были затем по форме и по содержанию взяты на вооружение вторгшимися в страну османами 9. Размеры владений, численность налогоплательщиков и величина налога были занесены в кадастры, которые в свою очередь являлись основой исчисления других налогов. Эти кадастры время от времени пересматривались с тем, чтобы их качество соответствующим образом повышалось. Они представляли собой непревзойденную доселе возможность осуществлять контроль, избежать который было нелегко10. Византийская администрация изобретала и другие методы, для того чтобы не допустить потерь налоговых поступлений. Если земельный участок не обрабатывался по причине внезапной смерти владельца или его бегства от сборщика налогов, то налоговую недоимку обязана была возмещать вся община. В принудительном порядке она передавала этот участок соседям или родственникам его хозяина, которые получали право на использование земли с целью получения дохода 11. Но не каждый землевладелец мог справиться с увеличением объема работ, выпавших на его долю, и зачастую, вместо того чтобы получить больший доход, он вынужден был платить более высокие налоги. Такие меры могли вести лишь к разорению мелких крестьянских хозяйств и наряду с другими факторами повлекли за собой начиная с XI века исчезновение большей части свободных земледельцев. Последнее означало потерю византийским государством надежного источника налоговых поступлений, не говоря уже о социальных последствиях этого процесса.

    Не все налоговые сборы поступали в государственную казну. С XII века налоговые поступления с отдельных угодий или от деревень частично или полностью передавались частным лицам, и прежде всего военачальникам, заменяя собой их денежное содержание12. Не следует недооценивать масштабы различного рода дарений императора церкви, особенно передачу ей права взимания налогов, связанных с землей и людьми. Только благодаря этой милости императора церковь и монастыри Византии смогли накопить свои несметные богатства, так как самостоятельное взимание налогов церковью закреплено в правовом отношении лишь в XI веке, да и то в незначительном объеме13. С правовой точки зрения эти меры означали подрыв государственного суверенитета, с налоговой — уменьшение государственного бюджета, а с социальной—создание определенной формы зависимости, которая зачастую характеризуется не совсем подходящим для Византии понятием «феодализм» 14.

    Некоторые из налогов необходимо рассмотреть более тщательно. В ранневизантийскую эпоху, до VII века включительно, существовала 21 разновидность прямых налогов, которые, к счастью, нужно было одновременно вносить сразу все 15. Главным налогом являлся так называемый аннона, производное от латинского аппш (год). Первоначально оно означало годовой доход с земли. Уже из этого следует, что вначале налог взимался в натуральной форме, однако начиная с V века вносился почти всегда деньгами. В этом налоге совмещались поземельный налог и подушная подать. В основном налоговые поступления шли на содержание армии и администрации, а также на снабжение городов хлебом. Меняя свое название, данный налог просуществовал до момента крушения империи16. Помимо него, взимались налоги на оснащение солдат оружием 11, на покупку Лошадей 18, налог на рекрутов, с помощью которого землевладелец мог освободить своих подданных от воинской повинности19. Определенные группы населения, например сенаторы и торговцы, должны были платить особые налоги. Торговцы платили дополнительно пошлину на товары в размере 12,5%, позже лишь 10% 20. Практически каждый государственный административный акт, например выдача грамот и даже собственное повышение в должности чиновника или военного, облагался сборами. Не в последнюю очередь стоит упомянуть и о штрафах, которых объединяло общее наименование «налог на воздух», поскольку первоначально он взимался, когда при строительстве какое-либо здание превышало установленные ранее размеры21. Правда, еще византийский историк Прокопий Кесарийский язвительно заметил, что название возникло просто из воздуха22. И независимо от того, нарушали ли византийцы часто свои законы или нет, этот сбор пользовался таким спросом, что начиная с VIII века стал считаться регулярным налогом23.

    Многие из упомянутых выше налогов исчезли еще до наступления VII века. Они были заменены новыми, столь же многочисленными. Вновь появляется десятина. В Византии она занимает особое положение, но в действительности большого значения она так и не приобрела 24. Прежде всего, она никогда не была налоговым поступлением, которое предназначалось бы только церкви. Истинности этого вывода не может поколебать и то обстоятельство, что в грамотах того времени можно найти упоминания о получении монастырями права на десятину. В действительности она относилась к числу «мелких» налогов, от которых государство скорее и охотнее отказалось бы, нежели от поземельного налога. В законодательстве десятина вообще не упоминается. Разумеется, это практически ничего не значит, ведь «финансового законодательства» как такового просто не существовало. И в этом отношении Византия была менее «современной», чем это часто утверждается. На Западе, правда, уже в средние века многие удивлялись тому, что в законодательстве Византии отсутствует десятина. Юрист XIII века из Южной Италии говорит по этому поводу: «Император Юстиниан, то ли пребывая в полусонном состоянии, то ли будучи удрученным своими многочисленными войнами, не включил десятины в римское право, а у разрабатывавших это право ученых вопрос о десятине так и повис на кончике пера» 25.

    И действительно, десятину можно найти в сборнике скорее частных, чем государственных законов, в так называемом крестьянском законе, который был издан примерно в 700 году н. э. В отношении арендаторов закон гласит: «Девять снопов—доля арендатора, один сноп — для землевладельца»26. Десятина играет в этом случае роль арендной платы. Наряду с ней взимаются десятины со свиноводства и овцеводства, а также налог на пчел, на урожай желудей и выпас свиней. Более широкого применения десятина в Византии не находила. Самым важным для всех, кого это касалось, по-прежнему оставался поземельный налог, наряду с которым в средне- и поздневизантийский периоды следует однозначно выделить подушную подать. Налоги вносились также за владение парой тяглового скота и за пользование пастбищами, которые считались государственными землями. Казна не забывала и тех, кто имел мельницу. Кроме того, именно сельское население не-ело барщинную повинность, в которую входило строительство дорог, мостов, крепостных сооружений (иными словами, нечто вроде отработки вручную и гужевой повинности), достаточно хорошо известных из истории средних веков в Западной Европе27. Торговцам надлежало платить пошлину на ввоз и вывоз товаров 28, в то время как по меньшей мере в средневизантийский период многие городские ремесла подвергались ценовому контролю, иначе говоря, завуалированному косвенному налогообложению. Это вполне очевидно, поскольку само государство являлось поставщиком товаров29. Документы поздневизантийского периода свидетельствуют о том, что изобретательности в области налогообложения не было предела. Так, например, устанавливались сборы за взвешивание, снабжение продуктами питания, охранный налог (для организации полицейских постов и полевых караулов), налог на строившиеся суда, требовалось платить даже «локтевой сбор» — за контрольное измерение тканей. Примеры можно было бы продолжить, и нам без особого труда удалось бы насчитать 30 и даже больше сборов и налогов самого различного рода 30. Нужно отметить, что до сих пор речь шла только о так называемых регулярных налогах. Не меньший страх нагоняли чрезвычайные налоги, которые в общем и целом обозначались техническим термином «обременение». Они могли взиматься несколько раз в год, например в таких случаях, когда в том или ином отдельно взятом регионе возникала необходимость в строительстве флота или если в какой-то местности находились крупные воинские контингенты, и многое, многое другое.

    Обилие налогов и жесткие, централистски ориентированные меры по их взиманию имели свои, весьма немаловажные социальные последствия. К сожалению, мы не располагаем многими данными относительно размеров налогов в сельской местности. Пожалуй, только благодаря случайности нам известно, что в начале IX века взимавшийся с каждого человека так называемый «налог на очаг» составлял две серебряные монеты, что соответствует шестой части золотого солида 31. За пахотные угодья взимался налог, размер которого достигал '/24 части стоимости этого участка. В свою очередь стоимость земли определялась ее качеством32. Перечисление здесь всех сложных деталей способа исчисления налогов завело бы нас слишком далеко, поэтому приведем лишь один пример из многих. В 1301 году земельный участок площадью в 4500 м2 облагался налогом в размере чуть меньшем, чем стоимость одного солида. Нельзя понять, является ли эта величина нормальной или завышенной, так как неизвестна доходность данного участка. Достоверно известно лишь одно: налоговые ставки оставались неизменными даже в неурожайные годы и в тех случаях, когда вражеские войска опустошали поля.

    Сетования на налоговый пресс красной нитью проходят сквозь всю социальную и экономическую историю Византии. Так, богослов и историк Никифор в IX веке обличает императора Константина V: «Снискавший ненависть Христа, златолюбивый тиран, раб золота, в своем алчном безумии превзошедший даже лидийского царя Креза33 и сделавший золото своим богом, жесточайший и неумолимый сборщик податей, который до предела увеличил гнет на налогоплательщиков, мучил частыми и ежегодными увеличениями налогов всех, кто имел отношение к сельскому хозяйству, и самым несправедливым образом выжимал из них все соки, так что все имущество крестьянина вполне можно было бы купить за один золотой. Я видел людей, доведенных налогами до отчаяния. Я видел, как они болтались в воздухе, привязанные за руки к большим и высоким деревьям, видимые издалека. Их подвергали этому тяжкому, бесчеловечному наказанию за то, что они не в состоянии были платить налоги» 34. Кое-что в этом повергающем в ужас повествовании, может быть, и преувеличено, поскольку историк был заклятым врагом императора-иконоборца, но в самой своей сути сообщение, несомненно, правдиво.

    Критические выступления по поводу тяжести налогов не прерываются на протяжении всей истории Византии. Прежде всего это епископы, постоянно наблюдавшие людскую нужду и открыто высказывавшие свое мнение по этому поводу. Так, митрополит Феофилакт Охридский 34 писал в 1100 году, что жители одной из деревень в его епархии по причинам налогового гнета покидают свою родину, чтобы найти убежище в дремучих лесах и, таясь от всех, жить там35. В другом случае он жалуется одному члену императорской семьи: «Если не вмешается твоя сильная рука, исчезнет вся епархия»36. Имелось в виду, что все население епархии уйдет в чужие края. Похожие слова, на этот раз обращенные к самому императору, в 1200 году нашел афинский архиепископ: «Наша афинская епархия, население которой вот уже какое-то время покидает родину из-за налогов, непрерывно взимаемых один за другим, подвергается опасности превратиться в вошедшую в поговорку скифскую пустыню, до такой степени давят на нас налоги». В гневной обличительной филиппике, по своей открытости не имеющей равных во всей византийской литературе, он говорит далее о том, что по нескольку раз в год взимаются чрезвычайные налоги, и саркастически добавляет, что при этом подсчитывается чуть ли не каждый волосок на головах людей37.

    Так как император был далек и недосягаем, людской гнев обрушивался на сборщиков налогов, назначавшихся казной на определенное время. Сборщикам по договору отдавались в аренду налоговые поступления какого-либо округа 38. Образно выражаясь, такой чиновник был дьяволом в налоговом аду Византии. «Пусть никогда не придет тебе в голову мысль заниматься взиманием несправедливых налогов, вообще держись подальше от налоговых дел!» — предупреждает один из авторов XI века 39. Однако эта деятельность благодаря взяткам и некорректному учету была весьма прибыльной. Феофилакт Охридский называет этих чиновников «грабителями, не заслуживающими наименования сборщика налогов»40. «Они подбирают даже жалкие плевелы,— говорит он далее,— остающиеся после того, как хлеб был скошен. Они все угнетают нас и если даже не могут равняться с нами ни по возрасту, ни по разуму, то все же более ловки, чем мы, в свершении неправедных дел и при этом не ослабевают и не устают, а изобретают все новые и новые способы обогащения»41. При ссылках на императорские законы, говорит тот же авторитетный источник, они отвечают насмешками и издевательствами42. А афинский архиепископ сравнивает их с осиным роем и с людьми, находящимися во вражеской стране43.

    Что не попадало в поле зрения сборщика налогов, то замечал и доносил куда следует налоговый доносчик, без которого не обойтись в этом сонме злых духов-мучителей. Феофилакт Охридский описывает одну такую личность, достойную проклятия — бывшего монаха и священника-расстригу. Тот предложил чиновнику, ведавшему сбором налогов, свои услуги в качестве шпиона, при этом называл себя «охотником», преследующим «дичь»44.

    Какими же возможностями избавиться от этого гнета располагали подданные империи? Бегство в леса, как об этом рассказывают источники, было скорее исключением из правил. Гораздо чаще встречался, видимо, уход жителей пограничных округов в земли враждебных стран. Так, в середине XI века жители одного налогового округа перебежали к сельджукам и, руководствуясь чувством мести, советовали им, где можно было бы тем поживиться в византийских пределах45. В балканском регионе империи нередки были случаи ухода жителей к сербам или болгарам. Но такое бегство означало одновременно и потерю всей прежней собственности, поэтому оно не приобрело массового характера и в каждом отдельно взятом случае являлось решением людей, находившихся в крайне затруднительном положении. В ранневизантийский период имели место случаи, когда монастыри предоставляли кров бежавшим от налогов людям, однако очень скоро императорское законодательство положило этому конец.

    Чтобы избавиться от налогового гнета и возможной описи имущества, люди нередко искали покровительства могущественного господина, которым мог быть соседний крупный аграрий, церковь, монастырь, высокопоставленный чиновник и даже сам сборщик налогов. Такое явление получило наименование «патронаж». Императорское законодательство никогда не способствовало такому развитию событий, которое наблюдалось еще в ранневизантийский период истории, и пыталось, хотя и без особого успеха, препятствовать ему с помощью различных постановлений46. Как-никак для государства оно означало потерю доходов, а искавшим защиты создавало лишь видимость выгоды. Лицо, осуществлявшее патронаж, брало на себя обязательство по отношению к государству платить налоги за опекаемых, причем земля являлась при этом гарантией исполнения обязательств. Если же отдельный крестьянин не мог через определенный срок вер-

    нуть своему господину сумму его авансового платежа, то вещная зависимость быстро превращалась в личную зависимость. Собственность соразмерно задолженности переходила в руки кредитора, и свободный крестьянин превращался в зависимого от заработка подданного. Для государства это означало не только возникновение проблемы увеличения слоя населения с урезанными * правами. К тому же уменьшались доходы самого государства, ибо великие мира сего располагали гораздо большими возможностями отказываться или уклоняться от уплаты налогов47.

    Настоящих налоговых бунтов и крестьянских восстаний в Византии почти не было. Лишь в отдельных случаях источники сообщают об убийствах сборщиков налогов48. Очевидно также, что некоторые узурпаторы, каким, например, был поднявший в IX веке восстание Фома Славянин35, пользовались симпатиями угнетенного сельского населения. Но показательно, что тот же Фома заставил взимать налоги, с тем чтобы поделить полученное среди своих приверженцев 49. Вопрос о том, было ли для платившего налоги крестьянина большим преимуществом то, что деньги поступали в казну узурпатора, а не императора, остается спорным. Конечно, любой узурпатор на первых порах внушал надежду сельским жителям, которая в большинстве случаев быстро оборачивалась разочарованием, как только цель—императорский трон — была достигнута. В какой степени налоговое бремя облегчило османским завоевателям в XIV и XV веках решение стоявшей перед ними задачи, трудно определить. Однако отсутствие национального пафоса, которое наблюдалось именно в поздневизантийское время, имело, несомненно, более глубокие причины.

    Итак, нами нарисована довольно мрачная картина византийского государства, представляющая собой полную противоположность бытовавшему повсеместно представлению о великолепных дворцах, о товарах, кричащих о роскоши, изысканности и об утонченности императорского двора, на которые вся остальная Европа, преисполненная завистью, взирала на протяжении столетий. Византийскую империю — как и любую другую— нельзя должным образом оценить с помощью

    кривого зеркала налоговой политики. Ее историческая заслуга и значение состоят в том, что она сохранила и передала нам античную культуру и науку, без которых сегодняшняя картина мира была бы немыслимой 50.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    I К. 8. Ь о р е 2. “ТЬе бо11аг о Г 1Ье ппбб1е-ацез'— Зоита! о/ Есопо-тк ВШсНея”, 1951, № 11, 8. 209—234.

    Р. Оо1§ег. “РецезТеп Оег Ка1зегигкипбеп без 0$(гбггп$сЬеп Кею-Ьез I”. МипсЬеп, 1924. В то время солид весил около 4,5 грамма.

    3 С. ОМговогзку. “ЕбЬпе ипб Ргейзе т Ву/ап/’— Вушпкпх-вске 2еквскп/1, 1932, № 32, 8. 293—333.

    4 1Ыб„ 8. 302.

    5 А. А. УазШеу. ‘ЧизОп 1Ье РкзГ Ап РПгобисбоп 1о Ле ЕросЬ оГ ЗизНшап 1Ье ОгеаР’. СатЬпб§е (Мазз.), 1950, 8. 374 Р

    6 М 1сЬае1 Рзе11 оз. “СЬтопо^гарЫе”, Вб. II, Рапз, 1928, 8. 19.

    7 Более подробные сведения об управлении финансами, о котором мы здесь рассказывали в общих чертах, читатель найдет в литературе, приведенной ниже, в сноске 50.

    8 Что касается безземельных жителей сельской местности, то здесь дано довольно обоснованное изложение положения дел. В то же время городским «беднякам» были известны по крайней мере косвенные налоги (что-то вроде сборов).

    9 К агау апп о ри1 оз. “Ршапгтоезеп’’, 8. 28—43; Р. Об1§ег. “Ршап2Уетакип§", 8. 48- 57.

    10 Кагауппори1оз. Ор. ск., 8. 43—53; Р. Оо1§ег. “Ртап/-уепуакипё”, 8. 92—112.

    II Р. Об1йег. “РтаП2Уег»аии倫, 8. 128—132; Г Кагауап-п о р и I о з. ‘Т9|С коНекиус 8(еисгсгап('А'ог1ипц т ГгиНЫ/апПзсНе 2ек“. — УкПе1]акгеввскп]1 [йг 8021а!- ипс! У1пвска/15^евсккк1е", 1956, № 43. 8. 289—322.

    12 О. ОзОо^огзку. “Роиг ГЫз1о1ге Ве 1а Гёоба1кё Ьу/апбпе' . Вгиззе1, 1954.— А. НоЫуе|*. “2иг Рга^е бег Ргопо1а т Шгапг". ВугапНтвске 2еквскг1/1, 1967, № 60, 8. 288—308.

    13 Е. Негтап. “2ит кнсЬПсЬеп ВепеП/луезеп пп Ы/апОшзсЬсп РеюЬ”.— 81и<Н ШгаМШ е Ыеое11епкС 1939, № 5, 8. 657—671, Ьез. 8. 668.

    14 Для читателя, мало знающего Византию, следует заметить, что с подобными подношениями было связано не только право распоряжаться землей и людьми в смысле права собственности, но и о г-каз государства от всех или части налогов в пользу третьей стороны.

    15 3. Кагауаппори1оз. “Ршапг^езеп”, 8. 94—168.

    к* 1Ы0., 3. 94—112.

    17 Сапоп уехИит о(1ег уехНх соИаИо; Кагауаппори1о8. “Ртап-гмгеяеп”, 3. 112—117.

    18 Ециогит соИаИо; К а га у а п п о р и I о 8. “Ртап/'лкеп”, 8. 117—

    119.

    19 Аигит Иготсит; Кагауаппори1о8. “Ртап/'Л'евеп”. 8. 119—

    123.

    20 Н. Ап I о п 1 а(118-В1Ы с о и. “КесЬегсЬев 8иг 1ез Оиапев а ВР гапг". Рапе, 1963.

    21 ]. Ка га у ап п о р и! о 8. “Ртапг^езеп”, 8. 177—178.

    22 Ргокор. “№81опа агсапа (Апесс1о1а)“, сар. 21, 1—2 (8. 128, 21—129, 1, еО. На игу).

    23 р. О б I {> е г. “Оаз аепсоп".— ШгапИтхске 2еШскг1/(, 1929/30, № 30, 8. 450—457.

    24 Н. Р. 8сЬтЮ. “ШгапОшзсЬез 2еЬп№е8еп”.— АакгЬиск Лег бмепекШскеп ШгамтйсИеп СехеНхска/1, 1957, № 6, 8. 45—110.

    25 В1а81из Ое Магсопо. “Ое ОИТегепШз шз Ьап§оЬаг(1огит е1 1и8 Котапогит 1гас1а1и8”, еО. 1. АЫ^пеШе. 1Чеаре1, 1912, сар. 309, 8. 379.

    26 XV. АзЬЬигпег. “ТЬе Рагтег’8 Ьа^”.— Тке ЗошпаI о/ЕИетс ШисИех, 1910, № 30, 8. 99.

    27 Р. 061 §е г. “Айв Оеп 8сЬа1гкаттегп Оез НеШ^еп Вег^ев”. МипсЬеп, 1948, 8. 191.

    28 Н. Ап I о П1 а сП 8-В1 Ыс о и. Ор. сЦ., 8. 97—122.

    29 Сответствующие предписания собраны в так называемом “ЕрагсЬепЬисЬ”, относящемся к X веку, поскольку на городские епархии был возложен контроль за торговлей и ремеслами.

    30 Р. 8сЬге1пег. “Ет Рго81айта АпОгошкоз’ III Гиг (Не Мопет-Ьазкнеп ш Реца! (1328)”.— АакгЬиск скг бх1епе1сЫхскеп ВйапНтхИк, 1978, № 27, 8. 203—228.

    31 Р. 061 г. “РтапгуепуаИипё", 8. 52.

    32 Е. 8сЫ1ЬасЬ. “В12ап1т18сЬе Ме1го1оше”. МипсЬеп, 1970, 8. 248—263.

    33 Имеется в виду Крез.

    34 РПкерЬогоз РатагсЬез. “АпОггЬебкоз Ш”.— “Ра1го1о|ра Огаеса”, ВО. 100, 8р. 513 0 — 516 А.

    36 “ТЬеорЬНасО... ер1з1и1ае”.— “Ра1г. Огаеса”, ВО. 126, 8р. 532 О.

    35 “ТЬеорЬу1асО агсЫер. Ви1еапае ер|8ш1ае”.— “Ра1го1оша Огаеса”, ВО. 126, 8р. 529 В.

    31 О. 81а 01гп и! 1е г. “М1сЬае1 СЬоша1ез, Ме1гороН1 уоп АЛеп”. ш, 1928, 8. 283—286.

    38 Р. Об1§ег. “Ршапгуег^аЬипй”, 8. 74—75.

    Кекаитепов. “81га1е|ркоп”, сар. 95.

    40 “ТЬеорЬИасб... ер181и1ае”.— “Ра1го1о§1а Огаеса”, Вб. 126, 8р 405 А.

    41 1Ы6., 8р. 313 С — Б.

    42 “ХапакПое 69”.

    43 Р. О о 1 §е г. “Р1пап2егУаки倫, 8. 61, А. 10.

    44 “ХапаЫоз 44”.

    45 Кекаитепов. Ор. ск., сар. 50.

    46 Р. "ПппеГеЫ. “01е ГшЬЫгапбшесЬе ОезеИзсЬак”. Мйпскеп, 1977, 8. 36—44.

    47 Р. Ретег 1е. “ТЬе А§гапап ЬРзЮгу оПк/апОит Ггот 1Ье Оп-§т8 1о 1Ье Ти/еШЬ СепШгу”. Оа1уау, 1979, 8. 90—108.

    48 О. ХУеПЗ. “ОеНопиесЬе Веапке 1т 8р1е§е1 бег 8сЬпкеп без М1скае1 РзеНое”. МипсЬеп, 1973, 8. 4 Р.

    49 Н. К о р 81 е I п. “2иг РгЬеЬип^ без ТЬотаз”.— “ЗккЬеп гит 8. ипб 9. баЬгЬипбеП т В1гапг”. ВегИп, 1983, 8. 61—87.

    50 Ь. ВгёЫег. “Ьез 1п81ки1юп8 бе ГРтрие В1гап1т”, Вб. 2. Рапе, 1949, 8. 248—280; б. Кагауаппори1 о8. “Оае Ртапггуеееп без ГгйЬЫгапкшзсЬеп 81аа1е8”. МипсЬеп, 1958; Р. О о 1 § е г. “Векга§е гиг Ое8сЫсЬ1е бег ЫгапбзсЬеп Ртапгегуакип2 Ьезопбегз без 10. ипб 11. .кЬгЬипбегк”. Ьегргщ, 1927; Р. О о 1 § е г. “2ит ОеЬикгепи/езеп бег Вь гапкпег”.— “В1гапг ипб б1е РигоршзсЬе 8[аа1егшек”. ОагтзГабр 1964, 8. 232—260.

    О КОРОЛЕВСКОЙ КАЗНЕ И ЗЕМЕЛЬНОМ КАДАСТРЕ

    Развитие налогов во Франкском государстве

    «Дабы Бертоальд быстрее нашел свою смерть, его послали в (определенные) края и города (королевства) с поручением... взыскивать налоги». Это предложение, взятое из хроники VII века, ошеломляет своей сухой деловитостью. Написанная в 604 году, она пришла к нам из Бургундии, одной из частей Франкского государства. Ничего неслыханного или невероятного в этом сообщении не было. Современники отлично понимали его. Бертоальд, мажордом и один из могущественных людей в государстве, которым правил король Теодо-рих, нажил себе врагов в лице королевы Брунгильды и ее любимца. Желая убрать мажордома со своего пути, самой не прибегая к силе, она якобы вынудила короля, как считает хронист, использовать свое право налогообложения и руками Бертоальда собирать подати. Подробностей рассказчик не сообщает, стремясь изобличить вероломную королеву, которую он так ненавидит. Посвященное в эти обстоятельства лицо, на слух воспринимавшее это сообщение, знало: Бертоальду придется столкнуться с отчаянным сопротивлением налогоплательщиков 1.

    Что касается причин подобного сопротивления, то между хронистом и его публикой существовало полное взаимопонимание, а поэтому о них нет никаких упоминаний. И все же имеет смысл спросить о них. Как-никак налоговое дело, подобно суставу, связывает между собой власть имущих, подданных, государство и общество. В праве обложения налогом, задачах налогообложения и практике взимания налогов просматриваются основы и условия господства государства. Тщательный анализ налогового права и налоговых реальностей Дает возможность познакомиться также с укладом и условиями жизни всех проживавших в государстве социальных групп.

    Сказанное распространяется и на государство франков, первую империю, которой правили представители германского племени2. Военные успехи Хлодвига, одного из королей династии Меровингов, позволили ему примерно в 500 году создать это государство. Ему удалось стабилизировать свою власть принятием разумных политических решений и умелым устранением своих соперников. Территория Франкского государства простиралась от Атлантики до Везера и от Северного моря до самого юга современной Франции. Его прямые преемники, как, впрочем, и Карл Великий, к тому же покорили весьма обширные прилегающие к государству области.

    С самого начала угрозу единству империи создавали господствовавшие в то время правовые представления, согласно которым все наследники короля мужского пола имели право предъявлять равные притязания и на его наследство, королевскую власть и государство. По этой причине Франкское государство постоянно дробилось. Однако одному из наследников удалось все же заполучить в свои руки наследственные доли своих братьев и племянников, и в результате творение Хлодвига в целом продержалось три с половиной столетия. И только в середине IX века единое государство окончательно распалось. На развалинах гибнущей франкской великой империи образовались новые самостоятельные государства — зародыши современных европейских национальных государств.

    Хлодвиг установил свою власть над многонациональным государством. В восточных областях государства, по правобережью Рейна, расселились различные германские племена со своими архаичными формами организации и укладом жизни. Германцы с давних пор обитали на территории современной Франции. Находки таких характерных предметов погребений, как оружие, украшения, домашняя утварь, свидетельствуют о присутствии франков в римской провинции Галлии примерно с середины IV века. Эти франки нанимались солдатами в римскую армию или селились на тамошних землях. В обоих случаях они буквально врастали в высокоразвитую цивилизацию, характерную для римской провинции. Но уже во времена Хлодвига уклад жизни в областях севернее Луары не определялся влиянием Рима. Этот регион на позднеантичной фазе заката Западной Римской империи постепенно уходил из-под власти Рима. Одновременно исчезло и цивилизаторское влияние римских институтов. Лишь только заселенный романскими племенами юг Галлии сохранял без изменений высокий уровень римских достижений. К их числу относилась превосходно организованная система управления с присущей ей чрезмерной бюрократией, которая давно уже воспринималась как тяжкое бремя.

    Рамки, в которых могло расширяться господство франков, были сильно ограничены, о чем свидетельствует такой статистический факт: франки в своем государстве все еще оставались в меньшинстве. На территории сегодняшней Франции в V—VI веках расселились’ примерно 150—200 тысяч франков, то есть около 5, максимум 10% всего тогдашнего населения3. Они образовали правящую прослойку, стоявшую над завоеванными коренными народами. Ни один из королей династии Меровингов не мог даже думать о том, чтобы заставить все население государства придерживаться франкских принципов в области права и управления. Хлодвиг и его преемники даже не пытались начать процесс «франкизации». Они оставили без изменений существовавшие до них племенные и народные права и обычаи, продолжали использовать давно прижившиеся учреждения римской провинции, распространяя их по возможности на те области империи, в которых преобладали германцы.

    Осуществление важных функций поручалось высококвалифицированным, грамотным романским чиновникам. Эти благородные романцы не оказывали такого формалистического нажима, как их предшественники позднеантичного времени, но тем не менее олицетворяли собой явно различимую преемственность римской практики управления. Это относилось прежде всего к управлению государственными имениями, городскому самоуправлению, юрисдикции и налоговому хозяйству.

    Во франкской налоговой системе эта преемственность прослеживается во многом. Хорошо просматривается она прежде всего в названиях и обозначениях. Такими понятиями, как скажем,1г1Ьи(ит сепхих или /ипс-1ю, именуются налоги и подати как в позднеантичной римской провинции, так и в Франкском государстве раннего средневековья. Оба важнейших вида налогов, а именно поземельный налог и подушная подать, также были известны еще во времена римского господства, их же взимали и во Франкском государстве4.

    Поземельные налоги короли династии Меровингов взимали преимущественно в западной части своего го-сударства. Этот налог в соответствии с его названием надлежало платить тем, кто владел землей и получал с нее доход, и, кроме того, владельцам домов в городах. Обязанность платить поземельный налог была взаимоувязана с имуществом вне зависимости от того, кому оно принадлежало. Конечно, знатные франки и романские епископы часто получали королевские привилегии, освобождавшие их от уплаты налогов на свои владения. Впрочем, само существование подобных документов подтверждает тот факт, что обязанность уплаты налога первоначально распространялась также и на представителей правящих слоев. Свободно от уплаты налога в принципе было только имущество короля. За этим имуществом сохранялось особое право даже в том случае, когда оно в порядке дарения переходило в другие руки.

    Поземельные налоги взимали, как правило, в денежной, реже—в натуральной форме. Источники из эпохи королей династии Меровингов свидетельствуют о том, что налогоплательщики были заинтересованы в превращении натуральных обязательств в денежные требования. И хотя денежное хозяйство позднеантичного периода шло к упадку, во Франкском государстве, по всей видимости, находились в свободном обращении значительные суммы денег из благородных металлов. И это неудивительно. Особенно в эпоху экспансии франкского государства в страну регулярно поступали— причем в распоряжение большой массы людей — новые деньги. Источником этих денег были трофеи от проводившихся франками каждый год боевых походов и выкуп за пленников, захваченных во время походов. Военную добычу распределяли вместо денежного содержания между франками, обязанными нести воинскую службу, и контингентами воинов из числа покоренных народов. Определенную часть добычи оставлял за собой король. Многим было легче платить налог из такого рода поступлений, чем за счет отказа от части дохода от урожая, который мог оказаться низким.

    Франки переняли от своих римских учителей также и важнейший инструмент практики налогообложения— кадастр. В нем перечислялись все виды имущества, подлежавшие обложению налогом, и их владельцы. Правда, бюрократической энергии франкской администрации оказывалось недостаточно для того, чтобы поддерживать документацию на должном уровне, реестры теряли свою значимость с точки зрения взимания налогов, поскольку в них нерегулярно вносились данные о смене владельцев, разделе имущества между наследниками и тому подобное. Должникам, не показанным в кадастре в качестве владельцев имущества, было не столь трудно уклониться от выполнения обязательств по уплате налога.

    В таких условиях взимание налогов становилось трудноразрешимой задачей. Она была возложена на видных служителей франкских королей. Помимо них этим занимались также и независимые откупщики, взимавшие налоги по поручению короля. Они брали на себя обязательство доставлять королю определенные суммы денег и отвечали за них своим имуществом. Для исполнения договора им приходилось нередко прибегать к займам. Это было рискованным делом, поскольку наложить арест на имущество должников при просрочке платежа или неплатежеспособности можно было только тогда, когда было точно известно их имя. Впрочем, взимать недоимки, связанные с описанными недостатками франкской бюрократии, задним числом было равным образом невозможно. По этой причине разорился не один откупщик 5.

    В хрониках времен государства Меровингов не приводится данных о традиционной величине взимавшихся поземельных налогов. Вполне понятно, что хронистов не интересовали обычные, повторяющиеся изо дня в день события. Более точные сведения можно почерпнуть из материалов о двух попытках обложения налогом, о которых писал епископ Григорий Турский, известный романский историк второй половины VI века. Он рассказывает, что Хлотарь I, король Нейстрии, западной части Франкского государства, в 544 году потребовал от церкви третью часть ее натурального дохода. Такое воспринятое как чрезмерно высокое требование было все же выполнено почти всеми епископами. В 579 году сын Хлотаря I Хильперик I потребовал

    вносить 25 литров вина с каждых 10 соток виноградников. В климатически неблагоприятной области Лимож это составляло примерно 20% среднего урожая. Многие налогоплательщики вскоре после этого покинули государство Хильперика, будучи уверены, что в других местах они смогут найти менее тяжелые жизненные условия. Григорий Турский, весьма добросовестный и сочувствующий наблюдатель, с возмущением 6 сообщает об этих двух фактах. То обстоятельство, что он с таким негодованием реагировал на требования платить налоги в размере 20-~33% дохода, позволяет предположить, что обычными были гораздо более низкие налоговые ставки. Возможно, что в большинстве случаев они составляли 10% дохода.

    Выставляя требования об уплате поземельных налогов, Франкское государство стремилось охватить все - имущие слои. Что касается неимущих, то их — опять же в соответствии с римскими образцами — облагали подушной податью. Вносить эту подать обязан был каждый, кто не владел землей или домом. Франкская налоговая система облагала податью также и несовершеннолетних, за которых соответствующие суммы были обязаны платить их отцы. Аналогичным образом феодалы платили налог за зависимых от них крепостных. Податью облагалась в этом случае используемая феодалом рабочая сила. По воле королей освобождались от уплаты подати лишь вдовы, сироты и больные.

    Поскольку подушной податью облагались только лица, не владевшие имуществом, в позднеантичную эпоху факт обложения податью характеризовал их низкое социальное положение. Во Франкском государстве ее деклассирующий характер воспринимался в гораздо большей степени. По франкским понятиям, обязанность вносить постоянную подать в пользу другого лица означала ущемление свободы плательщика. Принятие на себя такого обязательства связывалось, в частности, с потребностью в защите со стороны влиятельного получателя платежа. В полном соответствии с таким пониманием обязанность платить подушную подать рассматривалась как навязанное извне, вынужденное и связанное с понижением общественного статуса личное обязательство по отношению к королю. Подобные взгляды отчетливо прослеживаются во многих летописных источниках периода правления королей дина-:

    стии Меровингов (к примеру, в одном, правда, мифическом, но рассчитанном на восприятие франкского общества сообщении уже цитированного анонимного хрониста VII века)7. Согласно этой хронике, франк Виомад решил вернуть королевский престол своему другу, изгнанному королю Хильдерику, отцу Хлодвига. Для осуществления своего плана он задумал опорочить в глазах народа римского наместника Хиль-дерика на троне — Эгидия. Исполненный коварства Виомад посоветовал Эгидию, плохо разбиравшемуся в психологии франков, обложить каждого франка подушной податью. Он рассчитывал на то, что подобное требование со стороны Эгидия вызовет у франков законное возмущение и спровоцирует его свержение. Гри-горий Турский также характеризует обложение подушной податью унижением для свободных до того франков 8. Из одного франкского закона видно, какой характер могло принимать ограничение свободы. Закон устанавливал, что никто из подлежащих обложению подушной податью не имел права принимать ду ховный сан, не получив предварительно разрешения короля или королевского судьи9. Отказ в разрешении уйти в монастырь, который в порядке особой льготы был освобожден от уплаты подушной подати, преследовал своей целью не допустить уменьшения королевских доходов. Зажиточные круги, то есть франки, обязанные вносить подати, напротив, были свободны в выборе своих решений. Они могли беспрепятственно принимать духовный сан, могли также свободно распоряжаться своим подлежащим обложению налогом имуществом, поскольку возможная смена владельца не влекла за собой никаких изменений в обязательствах по уплате сборов. Таким образом, соответствует истине то, что было зафиксировано в одном из предписаний времен династии Меровингов: действительно свободным, по-доброму свободным (Ъепе гщепиш) был только тот, кого не заносили в реестр подушной подати 10.

    Как и в случае с поземельным налогом, нет никаких сведений о размерах ставок подушной подати. Возможно, что с каждого, подлежащего обложению таковой, взимали, как и во времена Рима, по золотому со-лиду, что соответствовало примерно стоимости коровы. Во всяком случае, и эта подать из-за ее величины рассматривалась весьма обременительной. Биограф святой королевы Батильды утверждает даже, что отцы предпочитали воспитанию своих детей их смерть, лишь бы не платить за них подати 11. Это сообщение, разумеется, не следует понимать буквально, но оно все же обращает внимание на существовавшие непорядки. Заслуживают доверия жалобы Григория Турского на те несправедливости, которые возникали в обложении подушной податью из-за недочетов в ведении бухгалтерского учета органами франкской администрации. Проблема опять же заключалась в том, что постоянного обновления податных списков не проводилось. Имена умерших податных лиц из них не исключались, вновь подлежащих включению — не учитывались. Ну, а сборщики подати были обязаны собирать все суммы, которые были исчислены на основании устаревших данных. Поэтому они выезжали за счет тех, кто, собственно говоря, не подлежал обложению податью, иными словами, за счет вдов, сирот и больных. Тем самым они ставили этих бедняков в крайне тяжелое положение.

    Римская администрация сумела с помощью поземельного налога и подушной подати привлечь владельцев земель и население к финансированию государства. Во Франции осуществить подобное регулярное налогообложение подданных оказалось невозможным. Здесь удавалось взимать налоги, как правило, тем королям, которые твердо держали власть в своих руках, причем более или менее спорадически. Попытки ужесточить систему или даже внести в нее новшества постоянно наталкивались на яростное сопротивление тех, кого это затрагивало. То, как это происходило, красочно описывается, особенно в источниках VI и VII веков. Видимо, именно на такую принципиальную враждебность налогоплательщиков рассчитывала королева Брунгильда, намереваясь, как утверждается в хрониках, устранить мажордома Бертоальда. Однако тот с 300 вооруженными воинами отправился собирать налоги как на войну. Вероятно, по этой причине он не оказался в затруднительном положении, достойном упоминания, и окончил свой жизненный путь не при исполнении своих обязанностей, а в бою. Против же его коллеги Маркуса в 579 году объединились жители Лиможа и хотели его убить. С преогромнейшим трудом ему удалось бежать и отделаться испугом, в то время как Партений был убит в 548 году жителями Трира в отместку за сбор налогов, который он проводил от имени короля. При этом жители нарушили право неприкосновенности церкви, схватив его в ризнице 12.

    Большое возмущение у горожан вызывали также налоговые реестры, в особенности те, которые составлялись заново. В хрониках сообщается о многочисленных случаях сожжения таких списков. Многие епископы поддерживали свои города и выступали против налогообложения. Хронисты духовного звания никогда не колебались признавать законными подобные протесты, а также клеймить как незаконные меры королей и их доверенных лиц. Григорий Турский с чувством удовлетворения отмечал, что малолетний сын сборщика налогов Аудинуса смертельно заболел в тот самый день, когда отец хотел незаконно обложить налогом жителей Тура 13. Сами правители, по-видимому, порой тоже воспринимали происходившие с ними несчастья как знак возмездия со стороны Бога, которое они навлекли на себя за попытки взимать налоги с церкви14. Во всяком случае, королям постоянно приходилось отменять свои распоряжения и давать обещания о сохранении старых, то есть бессистемных, обычаев.

    И хотя поземельный налог и подушная подать во времена правления королей династии Меровингов вызывали чувства неприятия со стороны налогоплательщиков, эти два важнейших вида налогов также продолжали сохраняться в арсенале средств королевской налоговой политики при правителях династии Каролин-гов. Поземельный налог выступал теперь зачастую под названиемсетш ге§аНх, то есть королевского налога.

    Королевским налогом облагались свободные франки (ИЬеп поттез) в зависимости от размера их землевладения. Основой расчета была гуфа, крестьянский двор с 30—60 моргенами земли. Многие налогоплательщики владели, однако, всего-навсего частями гуфы. Более или менее зажиточным мог считаться владелец четырех туф. Он имел возможность хотя бы на время отсутствовать в хозяйстве, отправляясь с франкским войском в поход, имел в своем подчинении достаточное количество крепостных, обрабатывавших в его отсутствие принадлежавшую ему землю. Богатыми считались владельцы 50 туф. В отдельных случаях свободный франк владел 1 ООО туф и даже более 15. По своему правовому статусу свободные франки образовывали единую прослойку общества, среднюю между феодалами и церковной знатью, с одной стороны, и широкими слоями несвободных — с другой. Четко различимое громадное имущественное неравенство доказывает, что эта средняя прослойка совсем не была однородной по своему составу. Она подразделялась на многочисленные группы. Нормальным следует скорее предположить, что степень личной свободы или зависимости была напрямую связана с размером владения.

    Хроники времен Каролингов не сообщают нам ничего о волнениях, связанных с налогами. Вероятнее всего, их не было вообще. Очевидно, взимали старые налоги и то только там, где к ним уже привыкли. Кроме того, феодалы и церковная знать со временем сумели освободиться от уплаты поземельного налога. Уже не нужно было опасаться, что представители этой группы выступят в качестве зачинщиков налоговых смут. Наконец, ранние Каролинги взиманием налогов уже не преследовали одной-единственной цели — по возможности быстрее мобилизовать крупные денежные суммы. Наоборот, они принимали свои решения по налогам, преследуя прежде всего общественно-политические цели. Для них особенно важным представлялось обеспечение дальнейшего существования прослойки независимых от феодалов свободных франков, предотвращение социального сползания бедных свободных франков в зависимое состояние, например долгового закабаления. Освобождение от уплаты налогов в исключительных случаях, скажем, в голодные годы, вероятно, также способствовало уменьшению потенциала недовольства.

    Наряду с поземельным налогом и подушной податью с середины VII столетия стало возрастать значение различных старых, еще не полностью позабытых традиционных франко-германских налогов. Об этих налогах история мало что знает. Древнегерманская администрация обходилась большей частью без письменных документов, да и налогоплательщики, проживавшие в основном не в городах, а в деревнях, не оспаривали обоснованности требований. Хронисты не ощущали потребности рассказывать о такой стороне повседневной жизни. Сведения об этих доходах франкских правителей можно почерпнуть в основном из случайных упоминаний в законах и общих административных предписаниях. Со времен правления королей династии Каролингов сохранилось довольно большое количество таких капитулярий 36 (документы называются так, поскольку они подразделялись на небольшие разделы). Сегодня невозможно определить правовую основу взимания всех этих налогов. Так, например, не ясно, почему именно жители территорий, прилегавших к Женевскому озеру, обязаны были ежегодно пригонять к королевскому двору стадо из 100 коров ,б.Возможно, что за это их освобождали от других повинностей. Не исключено также, что это был своего рода штраф. Подобные поборы налагались обычно в виде контрибуции на покоренные народы. Жители района Женевского озера еще во времена Меровингов могли вместо коров вносить налог деньгами. Принятый повсеместно обменный курс (один золотой солид равен стоимости одной коровы) увеличивался при внесении денежной суммы вдвое. Причины тому вполне понятны. С одной стороны, не только вносился натуральный налог, но и предоставлялись услуги, а именно — к королевскому двору перегонялись коровы. С другой — для того чтобы поставить необходимое количество коров королевскому двору, в путь нужно было отправлять более 100 коров, ведь предстояло учесть те потери, которые легко могли возникнуть в пути из-за болезней скота или нехватки кормов. Следовательно, для налогоплательщиков, проживавших в регионе Женевского озера, общая тяжесть повинностей вряд ли увеличивалась при замене натурального налога на денежный.

    По-разному толкуется также и правовая основа того налога, который взимался еще со времен Меровингов на Среднем и Верхнем Рейне под именем &1еога или о$ег$иорка. Налог вносится медом и одеждой, в других местах — ягнятами, курами, яйцами, лесом, зерном, а в отдельных случаях и деньгами. По-видимому, не без оснований зШорка считается разновидностью поземельного налога, сепзш ге%аИ$. Правда, принималась в расчет и другая интерпретация этого налога — как налога с лиц, которые будучи самостоятельными крестьянами селились на принадлежащих королю землях.

    В этом случае зШорИа представляла бы собой разновидность арендной платы. Подобные сборы встречались, их платили за пользование королевскими пашнями, лугами и лесными угодьями. Налоги королю платили также и за приобретение права варить соль, курить смолу, пользоваться охотничьими, рыболовными угодьями. Ведь король был владельцем громадных государственных имений, пустошей, целинных земель, водоемов, гигантских лесных угодий.

    Размеры такого рода арендных платежей составляли зачастую 10% дохода. Сами налоги называются десятина (йеста). Однако их не следует путать с церковной десятиной. Последняя взималась во Франкском государстве в соответствии с библейской заповедью. Законодательство Каролингов полностью поддерживало церковь в этом вопросе. Тем не менее десятина в отдельных случаях доставалась вовсе не церкви, а светской власти, в том числе и королю. Дело в том, что короли и феодалы возводили церкви на своих землях и рассматривали их как свою личную собственность. Доходы от таких «домашних» церквей они использовали для своих целей. И только церковная реформа в начале IX века изменила это положение. Имущество «домашних» церквей было отделено от остального имущества феодала. Его самого лишили права использовать церковное имущество в своих собственных интересах. Но он все еще мог подарить или продать церковь со всем ее имуществом. До этого же времени церковная десятина с королевских «домашних» церквей попадала, как и налоги, в королевскую казну.

    Как и в позднеантичный период Римской империи, во времена франков подданные были обязаны не только платить налоги и подати. Их привлекали также к выполнению государственных работ. Так, например, короли возлагали на общество обязанность строительства крупных сооружений: церквей и средневековых дворцов (пфальцев), дорог и мостов. В таких случаях отдельным правителям, как правило, поручались определенные работы, которые они обязаны были выполнять с помощью имевшихся в их распоряжении средств и рабочей силы. Пфальцграф в переданных в его управление областях набирал людей для осуществления небольших проектов строительства. Эти люди не имели права уклоняться от выполнения этого требования и работали по указаниям графа.

    Выполнение работ по сооружению крупных объектов было довольно обременительным делом даже для представителей правящих слоев населения. Иначе выглядело оказание услуг по обслуживанию короля (яет-йит ге%1х), как называется в хрониках право короля на приют и ночлег. При свите до 1000 человек расходы на них оказывались довольно значительными. Однако это бремя, видимо, не возлагалось на подданных. Уже короли из династии Меровингов черпали средства на свое содержание в основном из доходов от бывших римских государственных земельных владений, которые они прибрали к своим рукам, останавливались же преимущественно в старых римских городских дворцах. Правители из династии Каролингов, первые представители средневековой бродячей королевской власти, также предпочитали королевские поместья, а в крайнем случае— поместья, принадлежавшие монастырям. При Каролингах на королевских землях сооружались даже пфальцы. Необходимые съестные припасы доставляли крупные королевские поместья, которые в большинстве случаев были соответствующим образом оборудованы также и для приема правителей. Обязанность обслуживания ограничивалась для подданных обычно обязательством, четко фиксировавшемся в каждом новом законе, предоставлять послам и другим лицам, находящимся под покровительством короля, ночлег и питание при совершении ими поездок.

    Активное участие подданных в осуществлении власти королями не ограничивалось лишь внутренними интересами Франкского государства. Политика внешней экспансии первых королей из династии Меровингов проводилась в жизнь руками народа. Обязанность свободных франков принимать участие в военных походах отвечала потребностям королевской власти франков раннего средневековья. Одновременно это приносило выгоду самим подданным в виде покоренных земель и военной добычи. Лишь при Каролингах исполнение воинской повинности стало, по-видимому, восприниматься как тяжелая повинность. Короли вынуждены были вводить для уклонявшихся строгие наказания. Одновременно был ограничен круг лиц, обязанных лично являться с оружием. Обязательно участвовать

    в походах должны были только те лица, которые владели четырьмя или более туфами земли. На массу мелких крестьян возлагалась обязанность помогать вооружению и снабжению воинов. С отменой воинской повинности эти крестьяне лишались права ношения оружия. Они перешли на далеко не уважаемое положение тех людей, которые не могли сами себя защищать, а были вынуждены искать покровительства у короля17.

    Рассмотрение существовавших во Франкском государстве налогов, податей и услуг подвело нас к необычному выводу. В принципе, франки были готовы оказывать существенную услугу своему государству и своему королю. Но требованию платить налоги, как таковые, они оказывали упорное и зачастую успешное сопротивление. Подобное расхождение в позициях правителя и его подданных заслуживает самого пристального внимания, поскольку его нельзя объяснить одним недовольством по поводу допущенных нарушений или ожесточением неимущих налогоплательщиков. Очевидно, дело в более принципиальных вещах. В общем и целом отвергалось право короля вообще требовать уплаты налогов. Из времен позднего средневековья, откуда были позаимствованы все институты налоговой системы, до нас не дошла необходимость подобного обоснования права государства. Граждане Рима понимали правомерность высоких требований государства. Ведь позднеантичное государство вообще могло выжить только за счет содержания громадной армии, способной противостоять угрозам, порождавшимся великим переселением народов. Содержать такое войско было не просто обязанностью граждан. Ее исполнение отвечало интересам каждого гражданина, желавшего пользоваться плодами римской цивилизации под защитой римского правового порядка. Для существования же Франкского государства среди всех услуг, возложенных на подданных, налоги играли наименьшую роль. Дело ; в том, что государственные учреждения франков содер- ; жались не за счет налогов. В тех случаях, когда на эти цели не использовались услуги общества в целом, учреждения содержали себя сами за счет сборов, которые они получали от своей клиентуры. Так, расходы на ремонт мостов и дорог покрывались за счет таможенных пошлин, а судьи отчуждали в свою пользу часть штрафов и так далее. Таким образом, налоги не возвращались, как это происходит сейчас, в руки общества, а пополняли королевскую казну.

    Любой франкский король должен был иметь такую казну, или сокровище. Казна служила доказательством права короля на власть в государстве. Государство и казна, по представлениям того времени, были нераздельно связаны между собой. Обладать казной, держать ее в руках и приумножать ее содержание означало, и это было ясно всем, осуществлять королевскую власть. Кроме того, казна была необходима для того, чтобы при необходимости оплачивать из нее особые услуги или же за счет подарков улучшать отношения с правителями других государств. Следовательно, каждый франк, который отождествлял себя с Франкским государством, был заинтересован в блеске и богатстве королевской казны. Однако, по представлениям франков, налоги не были подходящим средством для ее пополнения. Источники пополнения казны свидетельствовали об архаичности структуры королевской власти. Казна питалась за счет доли короля в военной добыче, регулярно поступающих контрибуций от попавших в зависимость народов, конфискации имущества реальных или мнимых правонарушителей, а также ограбления церквей. Все сокровища, которые хранились в казне, а именно золото и серебро в монетах, слитках и предметах украшения, драгоценные камни, оружие, кареты, дорогая утварь, дорогие кони,— все это напоминало об успешных военных походах, об удавшемся покорении чужих племен и народов, о тех ситуациях, в которых противнику были наглядно продемонстрированы королевское могущество и воинская доблесть народа. Пополнять казну за счет налогов означало признание своего поражения. Франки, соучастники военных походов своих королей, не желали, чтобы их вынудили на такое признание. Требование пополнять казну за счет регулярно взимаемых налогов воспринималось ими как оскорбительная несправедливость, как сознательно учиненное унижение. Решительное неприятие вызывали не требования со стороны государства вообще и тем более не существующие порядки, а наскоки на честь. Источники подтверждают это. Люди хотели жить в королевстве. При возведении короля на трон, при его выборе они сохраняли верность правившей династии, но требовали того, чтобы властители считались с существующим социальным порядком.

    За исключением последних Меровингов, всем франкским королям удавалось сохранять свою власть в государстве. При этом им все же'было выгодно выдвигать такие требования, которые их подданные могли выполнять с известной долей самостоятельности и даже добровольности. Именно этим можно объяснить то необычное обстоятельство, что франкские короли могли с уверенностью в успехе требовать подношения подарков (ёопа)37. О подарках упоминается во многих источниках. Короли претендовали на них по особым случаям, например тогда, когда предстояла свадьба в королевском семействе. Впрочем, подарки преподносились королю также и регулярно, в определенное время года. На первых порах, вероятно, к «мартовским полям» 38, позднее—к началу года. Подношением обязательных подарков франки выражали свою сопринадлежность к государству и признавали правомерность королевской власти. При этом сохранялась, по крайней мере внешне, видимость определенной добровольности, поскольку по господствовавшим тогда понятиям каждый, как правило, самостоятельно определял предмет и ценность своего подношения, причем король не мог отвергнуть подарка. Принимая подарок часто в торжественной обстановке, король признавал со своей стороны право дарителя на соответствовавшее правилам исполнение королевских поручений. Таким образом, подношением и принятием подарков определялись, закреплялись и утверждались в представительных формах правовые отношения, основанные на взаимности. Схожим образом понимали свои обязанности и подданные короля. Вместе с королем они вносили свой вклад в расширение государства и обеспечение его безопасности.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    1 Рассказ содержится в “01е у)ег ВйсЬег СЬготкеп Лез зо§епапп-1еп Рге<1е§аг IV”, сар. 24. ОагтЯаск, 1982. Оставшегося неизвестным автора лишь в XVI веке назвали Фредегаром.

    2 Яе1пЬагё8сЬпе1ёег. “Оа$ РгапкепгеюЬ”. МипсЬеп/У1еп,

    1982.

    3 Еи§еп Е XV1 §. “Оа$ Рог11еЬеп гбпшсЬег 1п81кииопеп т Оа1-Неп ипё Сеппашеп”.— Е. Е XV1 §. “8ра1апкке5 ипё Ггапк18сЬе8 Оа1-Неп”. МипсЬеп, 1976, 8. 429.

    4 регсИпапё Ьо1. “ЬЗтрб! Гопкег е1 1а саркаёоп регхопеНе 5СШ5 1е8 Етрке е1 а Гёроцие Ггапцие”. Рап'8, 1928; О е о г § 9аЙ2.“Пеи18сЬе УегГа88ип§8{те‘;с'тсЬ1е’ Вс1. 2/2 ипб 4 (1882 ипё 1885), 3. Ьгу.2. АиП. Оагт&1аё1, 1953.

    5 Оге§ог уоп Тоигх. “2еЬп ВйсЬег ОезсЫсЫеп”, 2 Вёе. ОаггаЛасЬ, 1977 ипб 1974, Ыег: X, сар. 7.

    6 1Ыё., IV, сар. 2 ипб V, сар. 28.

    7 Ргеёе§аг (У1е Апт. 1). III, 11.

    8 Сге%ог уоп То иг 5. Ор. ск., VII, сар.15.

    9 Оеог§УаЙ2. Ор. ск., Вё. 2/2, 8. 273.

    10 “Рогтике Мегоут§1а е1 КагоЬш АеуГ’. Наппоуег, 1886, 8.

    55 Г.

    11 “Мопитеп1а Оегшап1ае, 8спр1оге8 гегит МегоУ1П§1сагит 2”. Наппоуег, 1888, 8. 488.

    12 Оге§ог уоп Тоигх. Ор. ск., V, сар. 28, III, сар. 36.

    13 1Ыё„ IX, сар. 30.

    14 1Ыё., V, сар. 34.

    15 Яе1пЬагё 8сЬпе1ёег. Ор. ск., 8. 77.    ,

    16 О. Уайг. Ор. ск., Вё. 2/2, 8. 251 Г., Вё. 4, 8. 115. ,    «

    17 Эти новшества введены в начале IX века. 1о8еГ Р1ескеп-81е1п. “Сгипё)а§еп ипё Ве§тп ёег ёеиксЬеп ОехсЫсЫе”. С6ит§еп, 1974, 8. 52 Г.

    Ханнес МЁРИНГ

    ДЕНЬГИ ДЛЯ БОРЬБЫ С НЕВЕРНЫМИ

    Финансирование крестовых походов и налоги на духовенство

    Что такое крестовый поход? Современная историография под крестовым походом в узком смысле понимает военный поход западноевропейских христиан, который был предпринят впервые в конце XI века, преследовал цель утверждения господства над гробом Го-сподним в Иерусалиме, был провозглашен и распропагандирован папой римским, обеспечивал вооруженным паломникам отпущение грехов и наказаний, а также предоставление светских привилегий, и требовал от них клятвенного обещания довести дело до конца. В широком смысле, то есть оставляя в стороне характер паломничества и его цель — Иерусалим — и рассматривая крестовый поход с чисто церковно-правовой точки зрения, его можно трактовать как войну с язычниками или политическими противниками папской власти.

    История крестовых походов начинается с обращения правившего в Константинополе византийского императора к европейским христианам с просьбой оказать помощь в пограничной войне с продвигавшимися все дальше на запад турками-сельджуками. Папа Урбан II в ответ на это обращение в 1095 году призвал христианство освободить гроб Господень в Иерусалиме, находившийся с 637 года в руках мусульман. Этот призыв был воспринят, и в первую очередь во Франции, с большим воодушевлением, правда, как выяснилось довольно скоро, не всегда вызванным чисто религиозными соображениями. Через какое-то время в путь отправились беспорядочные массы простого народа, большая часть которых погибла по дороге через Балканы и нынешнюю Турцию. За ними последовало организованное воинство из Франции и норманнской Южной Италии. В этом крестовом походе немцы еще не принимали участия. Довольно быстро византийцы убедились, что западноевропейские крестоносцы несут с собой не желанную помощь, а скорее угрозу, и вздохнули с облегчением, когда крестоносцы покинули пределы их империи, направляясь в Сирию и Палестину. Именно там положено начало завоеваниям, завершившимся в 1099 году кровопролитным штурмом Иерусалима и созданием четырех государств крестоносцев — Эдессы, Антиохии, Иерусалима и Триполи. Когда же в 1144 году над Эдессой вновь установилось господство мусульман, Европа организовала второй крестовый поход, во главе которого встали германский и французский короли. Но этот поход потерпел неудачу под стенами Дамаска. Часть немцев вообще не пошла в Святую землю, а предприняла крестовый поход нового толка на востоке империи против язычников-вендов, который, правда, не закончился их покорением и обращением в христианскую веру. Дальнейшие попытки организовать крестовые походы оказались тщетными из-за соперничества, разгоравшегося между английским и французским королями. И только в 1187 году, когда султану Саладину удалось завоевать священный и для мусульман город Иерусалим и захватить христианское королевство Иерусалим, включая важный портовый город Тир, такое развитие событий на Востоке породило самый крупный из крестовых походов— третий, в котором приняли участие правители всех ведущих государств. Однако в сравнении с первоначально поставленными целями и с колоссальными расходами европейцев на вооружение его успехи оказались довольно скромными: по окончании третьего крестового похода в 1192 году Иерусалим остался в руках мусульман, и только в 1229 году император Фридрих II смог дипломатическими средствами, и то только на короткое время, установить там христианскую власть. Правда, удалось отвоевать важнейший город государств крестоносцев, лежащую на берегу моря Аккру, и на несколько столетий продлить существование сохранившихся в неприкосновенности территорий государств крестоносцев.

    В области налогов крестовые походы внесли новый элемент, историческое значение которого бесспорно, хотя мимо него проходят исследователи истории крестовых походов: суть его состоит в том, что крестовый поход без налога уступил место налогу без крестового похода. На конечном этапе этого процесса реальным фактом стало налогообложение духовенства светской властью. Подобное развитие само по себе представляет интерес. При рассмотрении идеи крестовых походок и ее формирования оно является, кроме того, важным моментом, здравая оценка которого помогает избежать неверных выводов.

    Первые крестоносцы самостоятельно покрывали все свои расходы. Это оставалось правилом и в XII веке. Однако большинство крестоносцев могли получить необходимые им средства лишь через продажу или залог принадлежавшего им имущества: земли, домов, своих постоянных натуральных и денежных доходов, частично даже людей. На денежные суммы, полученные отдельно взятыми крестоносцами под залог своего имущества, проценты не начислялись. Но поскольку кредитор получал доходы от заложенного имущества в течение длительного периода времени, практически до тех пор, пока не погашался весь долг, эти займы могли стать для него весьма прибыльными. Тем более что заложенное имущество зачастую вообще не выкупалось. Нередко в договор включалось условие о том, что срок действия договора о залоге вообще истекает в случае смерти или невозвращения крестоносца.

    Такого рода сделки не могли не влечь за собой социальных и экономических последствий. В то время как семьи многих крестоносцев доходили до сумы, росло богатство церковных институтов, выступавших во многих случаях кредиторами. Одновременно повышалась также денежная ликвидность, из чего извлекали солидную выгоду рынки как на Западе, так и на Востоке.

    В 1147 году в ответ на отвоевание мусульманами Эдессы в 1144 году был провозглашен крестовый поход, в котором впервые приняли участие короли. Также впервые в ходе его подготовки король Франции Людовик VII предпринял попытку поддержать затею дополнительными налогами. К сожалению, нам почти ничего не известно о деталях и конечных результатах этого начинания.

    Первый указ о взимании всеобщего дополнительного налога в пользу государств крестоносцев был издан в 1166 году английским королем Генрихом II и французским королем Людовиком VII, на которых сильное впечатление оказывало все более опасное продвижение мусульман. Дошедший до нас текст указа Генриха И гласит: «Для защиты и поддержки церкви и земель на Востоке каждый житель короля Генриха обязан в текущем 1166 году с каждого вида движимого имущества, будь это золото или серебро, исключая драгоценные камни, или животные и монеты, или что-либо другое, кроме парадной одежды, равно как и с доходов (иными словами, преимущественно с натуральных поставок.— Прим. авт.), вносить по 2 пфеннига с каждого фунта, а в последующие четыре года — по 1 пфеннигу с каждого фунта. То же самое ему надлежит делать и в отношении возделываемых угодий и виноградников с таким расчетом, чтобы не включались понесенные на их обработку затраты. Те же суммы он должен внести со своих требований, долг по которым он надеется получить... Кто имеет дом, но не обладает движимым имуществом стоимостью 1 фунт, отдает 1 пфенниг. Кто не обладает движимым имуществом стоимостью 1 фунт, но занимается торговлей или ремеслом, отдает 1 пфенниг... Налог уплачивается в течение 14 дней по наступлении ремигия (1 октября)... В англиканских церквах городов и во всех сельских церквах устанавливается ковчег (кружка для пожертвований), в который каждый после принесения присяги и после тщательного подсчета стоимости своего имущества бросает по совести то, что он обязан уплатить в соответствии с установленным порядком. Уклонение от уплаты карается отлучением от церкви. У ковчега три ключа: один—у священника, два — у особо добросовестных прихожан. Сборщики и другие доверенные свидетели обязаны доставить собранные в деревнях деньги к празднику всех святых (1 ноября) в резиденцию епископа. После этого их собирают дальше в местах, определенных архиепископами и епископами. Всем, кто платит добросовестно, отпускается треть грехов». Открытым остается вопрос, было ли согласовано данное обещание с папой римским. Дело в том, что до того времени папы предоставляли отпущение грехов — правда, полностью — только тем лицам, которые сами направлялись крестоносцами в Святую землю или же, если они не могли делать этого сами, выставляли вместо себя кого-то другого. Именно таково было содержание обращения папы Александра III, которое он направил 14 июля 1165 года князьям и всем верующим.

    Ни французский, ни английский король не могли

    решиться на участие в крестовом походе из опасения, что в его отсутствие кто-то нападает на его государство. Тем не менее Генрих II после 1170 года неоднократно посылал в Святую землю крупные суммы денег в качестве компенсации за убийство Томаса Беккета, архиепископа Кентерберийского. Правда, эти деньги, по всей видимости, лежали без движения под надзором тамплиеров и иоаннитов39, поскольку они были предназначены только для финансирования крестового похода, провести который неоднократно обещал Генрих II. Это было удобным средством давления со стороны короля, средством усиления его политического влияния.

    И лишь в 1185 году, когда французский и английский короли еще раз объявили о взимании налога для оказания поддержки государствам крестоносцев, который, однако, так и не был собран и не побудил обоих направиться в Палестину, магистр ордена тамплиеров без согласия Генриха II позволил исрасходовать половину средств короля, находившихся в его управлении, на борьбу с султаном Саладином. И когда после победы Саладина в сражении под Хиттином в 1187 году в руки мусульман целиком попало Иерусалимское королевство, магистр ордена иоаннитов решился использовать вторую половину этих денег на выкуп христиан из Иерусалима и на оборону важного портового города Тира. В итоге Генрих II оказался подготовленным к организации крестового похода в финансовом отношении не лучше, чем французский король.

    Но оба они откликнулись на обращение Григория VIII от 29 октября 1187 года и после посвящения в крестоносцы объявили о взимании наиболее известной повинности на ведение крестовых походов, так называемой «саладиновой десятины». В указе Генриха II, датированном концом января 1188 года, говорится: «Тому, кто берет крест, будь он духовным или светским лицом, по папскому распоряжению и в силу всемогугце-ства Господа и святых апостолов Петра и Павла отпускаются все грехи, в которых он покаялся. Те же, кто не участвует в походе, как духовные, так и светские лица, обязаны платить десятую часть доходов текущего года с движимости и всего имущества в золоте, серебре и в другой форме. Исключаются из этого у духовных лиц одежда, книги, облачение (то есть предметы церковной службы); у духовных и светских — драгоценные камни; у рыцарей — кони, оружие и одежда, предназначенные для личного пользования. Все духовные лица, рыцари и слуги, выступающие в поход, получают в свою пользу десятину со своих земель и земель своих людей, сами же не платят ничего. Горожане и крестьяне, взявшие крест без разрешения своих господ, обязаны тем не менее платить десятину...»

    Генрих II повелел собирать налог с присущей ему в денежных делах беспощадностью. Были накоплены громадные суммы, хотя это и вызывало бурные протесты. И действительно, кто же после всех его обещаний мог продолжать верить в то, что он все же отправится в крестовый поход. А если даже это и произойдет, то разве предприятие, финансированное за счет денег, которые были добыты путем вымогательства, найдет благоволение всевышнего?

    Во Франции «саладинова десятина» также вызвала ожесточенное сопротивление, выразитель которого — духовенство — выставляло напоказ свои тяготы и делало себя защитником экономически слабых. Протест духовенства не вызывает удивления, так как повсюду в Европе церковь пользовалась в отношении своих колоссальных владений — правда, в известных рамках — налоговым иммунитетом. С одной стороны, она, получив от королей право ленного владения, через монастыри и епископства всегда оказывала услуги армии и двору короля и к тому же платила те налоги, которыми было обложено имущество еще до его перехода во владение церкви. С другой — она противилась введению любого нового налога, кем бы таковое ни предпринималось. Еще в 1179 году третий Латеранский собор объявил греховным самовольное обложение налогами имущества церквей и духовных лиц светскими властями. Подобное налогообложение церковного имущества, и то только с прямого одобрения епископа и духовенства, допускалось лишь в исключительных случаях, когда оказывались недостаточными возмо-жности мирян. При этом не допускалось прибегать к принуждению.

    И действительно, в 1188 году французское духовенство успешно выдержало пробу сил. Прошел всего один год—первоначально установленный срок выступления в поход к тому моменту истек,— как французский король Филипп II Август был вынужден отменить указ о «саладиновой десятине», эту «чудовищную вещь», и дать обещание, что ни он сам, ни его преемники не повторят нечто подобное.

    Что касается государства Генриха II, то нам ничего не известно об аналогичной отмене. Однако для нового английского короля Ричарда Львиное Сердце, подвиги которого сделали третий крестовый поход его личным походом, даже наследство в 100 тысяч фунтов стерлингов в золоте и серебре оказалось слишком незначительным. После смерти Генриха II, наступившей в 1189 году, он пошел другим путем в деле финансирования крестовых походов, с успехом предложив к продаже все, что могло быть продано: должности, баронаты, графства, шерифские округа, замки, города, поместья.

    «Саладинова десятина» оставалась последней серьезной попыткой финансировать крестовый поход в Палестину с помощью всеобщего государственного налога. Император Фидрих Барбаросса даже не делал такой попытки в своей империи, поскольку уже его предшественникам пришлось столкнуться с сильным сопротивлением введению имперского налога. И только правителям германских провинций и городам, по-видимому, удалось разработать ординарные государственные налоги.

    В XIII веке введение и взимание налогов на финансирование крестовых походов взяло на себя папство. Начало тому положил папа Григорий VIII, впервые обещавший полное (а вернее сказать, частичное) отпущение грехов всем лицам, жертвующим деньги на крестовый поход. Его воззвание приносить пожертвования прозвучало 29 ноября 1187 года, то есть за два месяца до появления указов Генриха II и Филиппа II Августа о взимании «саладиновой десятины». Преемник Григория, папа Климент III, невзирая на критику «саладиновой десятины» со стороны духовенства, весной 1188 года издал распоряжение, чтобы архиепископы при поддержке небольшой комиссии провели сбор добровольных пожертвований на цели крестового похода со всех духовных лиц. Размер предоставляемого взамен частичного отпущения грехов должен был определяться в зависимости от положения дарителя и величины его вклада. Отличие от обычного налога заключалось в том, что папа был обязан получать согласие духовенства, которое, правда, не могло полностью отклонить подобный, обосновывавшийся самим папой сбор добровольных взносов, но тем не менее участвовало в определении его характера и величины. Если же это было уже сделано, папа римский имел право собирать эти деньги даже силой. В XIII веке, правда, дело дошло до принудительных папских сборов, которые уже имели характер подоходного налога, установленного в конкретном размере.

    Принудительный сбор пожертвований для финансирования третьего крестового похода, введенный Климентом III, явился первым шагом на пути введения налогообложения духовенства папой Иннокентием III в связи с подготовкой к четвертому крестовому походу. Он больше не хотел оставлять в руках светских правителей дело планирования и проведения походов и сделал его уделом папской власти. Церковь, располагавшая аппаратом управления, охватывавшим христианский мир Западной Европы, а также колоссальным экономическим могуществом, лучше всего подходила для этого. В 1198 году папа Иннокентий III пообещал полностью отпустить грехи всем тем, кто лично примет участие в крестовом походе или возьмет на себя труд в течение двух лет нести расходы одного крестоносца на вооружение, довольствие и пребывание в пути. Частичное отпущение грехов было обещано тем, кто в соответствии со своим имущественным положением поможет покрывать расходы крестового похода, причем размер отпущения должен был определяться в зависимости от величины вклада и благочестия дарителя.

    В отличие от проповедей, произносившихся в поддержку крестового похода, эффект от сбора добровольных пожертвований был довольно ограниченным, даже вопреки тому, что Иннокентий III попросту приказал всем духовным лицам под угрозой лишения льгот (прежде всего потери их доходов) выставить определенный воинский контингент или же предоставить средства, необходимые для его содержания. В конце 1199 года он еще раз призвал мирян делать пожертвования, смягчив при этом условия, необходимые для предоставления отпущения грехов. Принудительный же сбор пожертвований с духовенства он превратил в настоящий налог на ведение крестовых походов в размере '/40 всех доходов духовных лиц, за исключением некоторых орденов, которые обязаны были платить ‘/ю. За это он обещал отпущение четвертой части их грехов. Одновременно он особо подчеркнул, что речь идет об единовременной чрезвычайной мере, которая не должна создавать прецеденты. Но даже этот провозглашенный со всей строгостью и четко организованный налог не дал желанного результата. Имея в виду французское духовенство, Иннокентий III в 1200 году жаловался на то, что деньги вместо дела Христова расходуются на театральные представления и на охоту и что это дает пищу для распространения досадных слухов среди мирян. Еще в 1206—1207 годах, когда давно уже закончился четвертый крестовый поход, который по причине извращения первоначальных целей привел к завоеванию христианской Византии, Иннокентию III пришлось в своих письмах в Англию напоминать о том, что необходимо платить налог 1199 года или же взимать его с применением силы. Не лучше оказался епископ Парижский: первую свою сороковину он уплатил лишь в 1208 году.

    Изыскания новых финансовых подходов потребовала борьба с еретиками-альбигойцами 40 в Южной Франции, объявленная в октябре 1208 года крестовым походом. При этом Иннокентий III отверг все попытки нового налогообложения духовенства и распространения этого налога на мирян. На это решение, по всей видимости, оказали влияние ограниченный успех налога 1199 года и существование правовых проблем налогообложения мирян. Все это вынудило его избрать менее опасный путь широкой пропаганды сбора добровольных пожертвований с введением новых ставок, уровень которых значительно превышал ставки налога 1199 года. Для финансовой поддержки всех участников этого крестового похода нового типа, а не только неимущих, как это было до этого, духовенство Франции было обязано призвать христиан своей страны единовременно внести пожертвование в размере одной десятой их годового дохода. И только в том случае, если это окажется недостаточным и возникнет опасность провала крестового похода, уполномоченные папы римского, легаты, должны были ввести налог при условии, что это не вызовет всеобщего возмущения. Что же касается мирян, то здесь нужно было получить еще согласие сеньоров.

    В 1213 году Иннокентий III призвал западноевропейских христиан принять участие в пятом крестовом походе, направленном против Египта. Участникам похода, а также тем, кто поддерживал поход денежными пожертвованиями, как обычно, предоставлялось полное или частичное отпущение грехов. Миряне призывались делать добровольные пожертвования. Что же касается духовенства, то папа римский решил, как это имело место уже в 1199 году, на три года обложить его налогом, на этот раз в размере '/ж годовых доходов. Исключение было сделано для активных крестоносцев и некоторых орденов. Правда, предварительно он постарался заручиться в 1215 году поддержкой четвертого Латеранского собора. Достигнутое там признание необходимости уплаты духовенством налога в интересах крестовых походов позволяло ожидать, что папы римские станут вводить новые налоги и что они не будут считать себя обязанными связывать их с планом крестового похода в Палестину.

    В вопросе налогообложения духовенства светской властью участники собора подтвердили, напротив, решения третьего Латеранского собора 1179 года: введение чрезвычайных государственных налогов на церковь требует наличия согласия со стороны облагаемого налогом клира, который предварительно должен провести консультации с папой. В последующем, однако, стало правилом, что направляющиеся в Святую землю правители и феодалы получали право взимать с принадлежащих им территорий налог на крестовый поход.

    Существенным нововведением при подготовке пятого крестового похода папой Иннокентием III явился отказ от любого контроля при посвящении в крестоносцы и предоставление возможности заменять обет денежными платежами. После того как с 1198 года полное отпущение грехов стало предоставляться также и тем лицам, которые, не принимая личного участия в крестовом походе, оплачивали расходы крестоносца в течение двух лет, было вполне логично, что стало возможным освободиться от обета не только путем выставления вместо себя другого воина и возмещения его расходов, но и просто за счет внесения денежных сумм. Тем более что еще перед первым крестовым походом, в 1089 году, обет паломничества в Иерусалим выкупался подобным же образом. В виде исключения Иннокентий III предоставил такую возможность еще в 1200 году. И хотя он придерживался тогда того мнения, что слабые и бедные в крестовом походе будут только помехой, он все же активно поощрял в 1213 году проявление идущего снизу массового воодушевления: поскольку испытание лиц, желающих участвовать в крестовом походе, на их пригодность требует больших затрат времени, пусть будет допущен к участию в нем каждый желающий, исключая членов монашеских орденов и священников, принявших монашеский обет. Если же того потребуют неотложная необходимость и очевидная выгодность (два очень неопределенных условия), обеты крестоносцев с разрешения папы можно будет трансформировать, отсрочить или заменить денежными платежами.

    Трудно опровергать факт несомненного существования тайных намерений финансового характера. Замена обета внесением заранее твердо не фиксированной денежной суммы, определенной с учетом особенностей каждого отдельного плательщика, очень быстро превратилась в один из важных источников доходов пап. Если при Григории IX при выкупе обета практиковалось в ряде случаев полное отпущение грехов, то Иннокентий IV в 1250 году установил порядок, при котором полное отпущение грехов предоставлялось — начиная с определенной суммы пожертвования, которая, видимо, была меньше действительных расходов на личное участие в крестовом походе,— также и тем лицам, которые вообще не принимали обега крестоносца, а сразу же платили наличными. Подобное развитие событий не стимулировало участия в крестовом походе. Но, учитывая происходившее падение энтузиазма по поводу крестовых походов, как кажется, было бы правильнее позаботиться по меньшей мере о необходимых денежных средствах при условии, что они действительно пошли бы на дело Святой земли.

    Несколько слов о налоге на крестовый поход, датированном 1215 годом. Едва только начали взимать его, в кругах духовенства поднялась волна протеста, хотя на этот случай имелось решение собора. В 1221 году преемнику Иннокентия III, папе Гонорию III, пришлось прибегнуть к отлучению от церкви и к лишению сана ряда священников, которые отказывались от уплаты налога на том основании, что папа не имеет права использовать для борьбы с альбигойцами двадцатину, предназначенную на дело Святой земли. Действительно, Гонорий III, видя, что крестовый поход против еретиков грозит провалом, передал французскому королю часть собранных в его королевстве и предназначенных для Святой земли средств. Свой шаг он оправдывал тем, что папская казна на службе Святой земли опустела и поэтому необходимо для войны с альбигойцами выделить средства из налога на крестовый поход. Использование этого налога не по назначению под любыми предлогами находило впоследствии подражателей.

    При Гонории III начался процесс централизации взимания и управления налогами на крестовые походы. Формирование процесса привело к тому, что этим делом стали заниматься не епископы, а специально назначавшиеся папские сборщики. Централизация становилась все более необходимой по мере того, как уменьшалось использование налогов на первоначальные цели и как росло по этой причине сопротивление со стороны налогоплательщиков из среды духовенства. Это сопротивление — и то далеко не всегда — удавалось сломить лишь путем наложения церковных наказаний. Правда, собранные налоговые доходы редко пересылались с курьерами прямо в Римскую курию. Как правило, деньги, шедшие в распоряжение папы римского, оставались на хранении в монастырях и церквах, еще чаще — в домах тамплиеров. Обычной была также передача денег купцам и банкирам, поддерживавшим деловые связи с курией, частично в порядке погашения ссуд, предоставленных под будущие поступления налоговых сумм, частично для их дальнейшей пересылки в курию или же на временное хранение. Подобное сотрудничество в немалой степени способствовало укреплению ведущих позиций итальянских банкиров.

    Что касается распределения денег, поступавших на крестовые походы, то крестоносец, первоначально лишь нуждающийся, по обыкновению получал свою долю только при фактическом выступлении в поход. Так, Иннокентий III в 1198 году распорядился о том, чтобы крестоносцы вносили залог в качестве гарантии того, что они по крайней мере в течение одного года будут активно участвовать в защите Святой земли. Залог возвращался лишь по предъявлении расписки, выданной специально уполномоченной на то стороной. Если крестоносец появлялся на родине раньше положенного срока, ему надлежало возвратить полученные им деньги. Несмотря на существование такого порядка, имелась возможность злоупотреблять деньгами, полученными на цели крестового похода, в качестве дешевых ссуд—путем бесконечного затягивания их возврата, которое заканчивалось предоставлением отсрочки на всю или на часть задолженности. В распоряжение крупных феодалов, к примеру, только по одному их обещанию принять участие в крестовом походе предоставлялись средства, собранные на их землях при взимании налога на крестовый поход. Результатом этого нередко было то, что они вовсе не воспринимали всерьез свой обет, а рассматривали его как гарантию защиты уже собранных денег от возможных злоупотреблений со стороны папы римского или взимания новых налогов. Наверное, никто не владел этим искусством лучше английского короля Генриха III и его сына Эдуарда I. Как и его отец, Эдуард, который, будучи наследным принцем, в 1271—1272 годах после крестового похода Людовика Святого в Тунис уже посетил паломником Святую землю, поддерживал веру в то, что он еще раз намерен принять участие в крестовом походе. Таким образом, ему удавалось добиваться согласия на взимание новых налогов, с помощью которых он финансировал ведение войн с Уэльсом и Шотландией. При этом он не стеснялся запрещать перевод за границу налоговых сумм, предназначенных для Святой земли, и насильственно присваивать их.

    Итак, при Гонории III началось использование налогов папами римскими и королями не по их прямому назначению. Здесь следует иметь в виду, что они предназначались для финансовой поддержки господства христиан в Святой земле. Помимо этого, в последующие годы XIII века папы стали вводить особые налоги на доходы духовенства, которые с самого начала не преследовали этой цели. Начало было положено преемником Гонория III папой Григорием IX, который в 1228 году распорядился взимать десятину на цели борьбы с императором Фридрихом II. Такое развитие событий протекало параллельно с расширением понятия крестовых походов в сфере практической политики. Уже в XII веке существовали крестовые походы, проведение которых имело очевидные политические цели. Их связывало с крестовым походом в Святую землю только то, что их объявляли первым шагом, столь необходимым для успешного проведения последнего. Но этого нельзя было утверждать по поводу войны против еретиков-альбигойцев в начале XIII века, считавшейся крестовым походом. Отныне борьбу против внутренних врагов церкви (или папы) стали считать столь же достойной, как и войну против внешних врагов. Крестовый поход против еретиков от борьбы против христианского правителя, которая приобретала форму крестового похода, но обусловливалась, несомненно, совершенно другими политическими интересами, отделял один-единственный шаг: было достаточно совершенно немногого — представить политического противника еретиком и носителем угрозы для церкви. Под видом такого крестового похода нового типа папы повели начиная с 1240 года борьбу против Фридриха II и его наследников, преследовавшую цель основать на Юге преданную курии династию властителей, которая обеспечивала бы ее надежное прикрытие с тыла. Подобное развитие событий привело к вырождению идеи крестового похода и превращению последнего в совершенно обычную войну между европейскими князьями. Самым наглядным примером тому служит развязанная папством по причине владычества, установленного Арагоном над Сицилией, война Франции против Арагона, по завершении которой обе стороны объединились в борьбе против Англии, которую курия объявила препятствием, стоящим на пути ведения дел Святой земли. Помимо того, что идеологизация войны была весьма выгодным делом, признание ее в качестве крестового похода давало князю определенное преимущество: он получал в свое распоряжение собранные в его владениях налоги, предназначавшиеся для ведения этой войны или крестового похода в Палестину.

    В каком же положении находились в XII веке государства крестоносцев, о сохранении которых с самого начала как раз и шла речь? Оно характеризуется их слабостью, тем положением, улучшить которое на длительное время было невозможно путем оказания военной помощи, хотя предпринимавшиеся в этом столетии на Востоке крестовые походы при всех имевшихся злоупотреблениях следовали один за другим гораздо быстрее, чем в XII веке. Преемники Иннокентия III вновь передали решение вопросов подготовки походов в руки отдельных королей и более мелких правителей. В качестве примера сошлемся на крестовый поход императора Фридриха II, который в 1229 году вернул Иерусалим в лоно христианства, а также на поход французского короля Людовика Святого, завершившийся в 1250 году на египетской земле пленением всего французского воинства крестоносцев. Позиция, которую папство занимало в ту эпоху, характеризуется тем, что Григорий IX в 1239 году пожелал повернуть на Константинополь для защиты Латинской империи, возникшей в 1204 году в результате полного провала четвертого крестового похода, походы графа Теобальда IV Шампаньского, короля Наваррского и графа Ричарда Корнуэльского, будущего германского короля. И лишь папа Григорий X вновь направил все свои усилия на организацию крестового похода на Восток. Однако ввиду неблагоприятного развития событий предпринятая им на втором Лионском соборе 1274 года грандиозная попытка еще раз привлечь к новому походу в Палестину весь западноевропейский христианский мир потерпела фиаско, несмотря на тщательно продуманное и прекрасно организованное обложение налогами духовенства и на обещание почти всех западноевропейских правителей принять участие в крестовом походе. Не прошло после этого и двадцати лет, как в 1291 году в руки мусульман перешла Акра, последний христианский город в Святой земле.

    Утрата государств крестоносцев на Востоке не означала ни отказа от проектов западноевропейских крестовых походов, ни отмены соответствующих налогов, хотя почти одновременно произошел решительный поворот в вопросе налогообложения духовенства. В предшествовавшие десятилетия стало обычаем нерегулярное взимание папами римскими налогов с английского и французского клира. В то же самое время такие владыки, как король Англии Эдуард I и король Франции Филипп IV, стали пользоваться благами, не всегда поступая в полном соответствии с поставленными целями: как для первого из них крестовый поход в Палестину, так и для второго крестовая война против Арагона были всего лишь средством получения денег. Поэтому довольно скоро случилось, что светская власть попыталась прямо наложить свою лапу на деньги духовенства, и это даже при том, что Англия и Франция воевали между собой, как, скажем, в 1294 году. Эдуард I и Филипп IV потребовали от английского и французского духовенства финансовой помощи. Тогда еще не был избран новый папа римский, с которым можно было бы посоветоваться, и потому французские епископы не видели ничего страшного в том, чтобы согласиться на уплату десятины в течение двух лет. Но этого оказалось недостаточно, и в 1296 году на севере Франции предстояло получить от епископов согласие вносить десятину еще в течение двух лет, а на юге — даже четырех лет. Правда, за исключением епископов, французский клир этому воспротивился.

    Папа Бонифаций VIII счел нужным вмешаться и в 1296 году своей буллой "С1епах 1акох” запретил духовным лицам платить мирянам чрезвычайные налоги без папского разрешения. Одновременно светской власти запрещалось требовать внесения таких налогов. Нарушителям запрета грозило отлучение от церкви.

    Булла означала ужесточение действовавшего права не столько потому, что Бонифаций VIII заменил консультацию с папой необходимостью получать его разрешение (ведь папа всегда имел возможность отказать в одобрении), сколько потому, что он без лишних разговоров строго наказывал любое согласие с вводимым налогом или его уплату, если на то не было дано папского разрешения. Такой порядок должен был действовать повсеместно, то есть не только во Франции, но и в Англии. Возможно, что Бонифаций VIII, угрожая воюющим сторонам наложением запрета на использование денежных средств, связывал с этим надежду на подкрепление своих усилий, направленных на мирное посредничество и не приносивших ему до сих пор никаких успехов.

    Сопротивление папы сломил Филипп IV. Провозглашенный им всеобщий запрет на вывоз, включая вывоз драгоценностей и денег, создавал угрозу полного развала папских финансов. Бонифацию VIII не оставалось ничего другого, как уступить. В начале февраля 1297 года он написал Филиппу IV, что введенную им рекомендацию следует понимать так, что духовные лица могут одобрять введение сборов, если оно не связано с принуждением, и что в исключительных случаях не требуется получать предварительного разрешения папы римского. В конце февраля он, кроме того, согласился с тем, чтобы французский клир платил в течение одного года «добровольные» сборы. Право на одобрение их величины он оставил за собой. И тем не менее французские епископы в конце марта высказали своему королю одобрение на взимание двойной десятины с уплатой ее в течение двух лет. Будучи поставлен перед свершившимся фактом, Бонифаций VIII своей буллой “С1епс18 Ысок” санкционировал и этот шаг и пошел на попятную в вопросе об исключительном случае: право принимать решение о существовании такого случая передавалось королю.

    Итак, помимо папского права вводить церковные налоги, появилось аналогичное право у светской власти. Правда, сделанная Бонифацием VIII уступка распространялась лишь на Францию. Поэтому превратилась в пустую формальность отмена в 1306 году папой Климентом буллы “С1епа8 1аюо8” и восстановление в вопросе налогообложения духовенства правового порядка, установленного четвертым Латеранским собором в 1215 году. Тем не менее на протяжении XIV века светские правители в тех случаях, когда они хотели ввести налоги на клир своих территорий, как правило, еще обращались к папе римскому за разрешением.

    Несмотря на такой ход событий, налог на цели крестового похода на Восток отнюдь не потерял своей привлекательности. Как свидетельствует пример одной только Франции, его частенько вводили даже в XIV веке, и прежде всего потому, что в сравнении с другими чрезвычайными налогами он обеспечивал более высокие доходы и его было легче провести в жизнь. Прошлое показало, какие широкие возможности он открывал для злоупотреблений.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    Т. 8. К. Воазе. “ВошГасе УШ”. Бопс1оп, 1933.

    I асцие В о и я 5 а г с1. “Бе ёош'егпетеп! сГНепп П Р1ап1с§епсГ', Раш, 1956.

    СЬп51орЬег Я. СЬепеу. “Роре 1ппосеп1 III апс! Еп§1ап<1”. 81ии§аП, 1976.

    Оеог^е О^агсБ “РЬШрре 1е Ве1 е! 1е 8ат1-81ё§е с1е 1285 а 1304”, 2 Вс1е. Раш, 1936.

    I е а п р а V I е г. “Ппапсе е! Й5саН1ё аи Ъа$ тоуеп-а{>е”. Раш, 1971.

    1оЬп Ве 11 Неппетап. “Коуа1 ТахаБоп т ЕоиЛееЫЬ Сеп1и-гу Ргапсе. ТЬе Оеуе1ортеп1 оГ Уаг Ртапст;> 1322—1356”. РппсеПт, 1971.

    Егп51 Непп1§. “Ою рарвШсЬеп 2еЬп1еп айв ОеиНсЫапс! 1т 2еНа11ег <1е5 ау1§попе515сЬеп РарзШтз ип<1 «абгет! <1е8 §гоЙеп ЗсЫб-та$”. На11е, 1909.

    У 11Пат Е. Ьип1. “Рара! Кеуепиея т (Не М1с1с11е А§е5”, 2 В(1е., 18еу Уогк, 1934.

    N 1 к о 1 а и 5 Раи1и5. “ОезсЫсМе Пен АЫазвез 1т МП1е1а11ег”, 3 Вск РайегЬогп, 1922—1923.

    СЬ. 8 а та г ап, О. М о 11 а Б ”Ба Б$са1Нё роп0Пса1е еп ргапсе аи XIV' 51ёс1е”. Раш, 1905.

    Ахатц фон МЮЛЛЕР

    МЕЖДУ ЗАДОЛЖЕННОСТЬЮ И НАЛОГОВЫМИ БУНТАМИ

    Средневековый город на примере Флоренции и Кёльна

    Люди позднего средневековья никак не хотели понять, что власть имущие вправе взимать налоги. Разумеется, им была знакома мысль из Евангелия от Матфея, которая стала определяющей для всех платящих налоги христианских обществ и которая цитировалась носителями власти в большинстве случаев без христианского смирения: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу». Однако кесарю (императору) уже было отдано свое — имущество империи и владения королевской семьи. Аналогичным же образом было отдано и другим носителям власти: князьям, землевладельцам, духовному сословию и городам. Все они обладали богатствами и имели доходы, с помощью которых им следовало исполнять свои, говоря современным языком, «государственные обязанности». Еще Фома Аквинский, один из самых значительных средневековых авторитетов по теории государства и права, воспринимал эту форму финансирования государственных задач наиболее богоугодной. Именно она, а не налог соответствует духу обращения Бога к людям: «Для того даны богатства владыкам, чтобы из них они черпали свое содержание и воздерживались обирать подданных. Поэтому по божьему предписанию пророк Иезекииль говорит: ”Это его владение в Израиле, чтобы князья мои вперед не теснили народа моего“».

    О том, что здесь идет речь вовсе не о какой-то бледной теологической теории, говорит всего-навсего беглый взгляд, брошенный на многочисленные жалобы и стенания подданных, которых правители все же обложили налогом. Требовавшийся от них налог оценивался ими как «принуждение», «насилие» или даже, по словам Фомы Аквинского, как «грабеж». Частота поступления подобных жалоб свидетельствует о том, что феодальные власти в годы позднего средневековья находились на пути создания современного, бюрократически организованного и централизованно управлявшегося государства, которое требовало не только совершенно новых прав, но и новых обязанностей.Дойти до конца этого пути удалось только тем феодалам, которые были в состоянии финансировать его прохождение за счет дополнительных доходов, за счет налогов. Можно, конечно, подобно историкам, спорить о том, состоял ли стимул к формированию современного государства в том, что эти правители искали новые возможности финансирования или же изыскивали способы повышения престижности занимаемого ими места, увеличения прав и усиления власти в сравнении со своими феодальными конкурентами лишь через новые институты власти и через новые публичные союзы, которые просто стоили больших денег. Остается бесспорным по меньшей мере одно: основополагающие связи между государством и налогом. Итак, путь к современному государству вел через внедрение налога, или, вернее сказать, через право на взимание налогов.

    Фома Аквинский первым предпринимает попытку узаконить это право. Разумеется, это происходит у него на фоне уже упомянутой выше позиции, в соответствии с которой налог приравнивался к разбою. При этом он тем не менее последовательно и реалистично называет расширение государственных задач правителей решающим мотивом для предоставления им к тому же права на взимание налогов. Заслуживает внимания тот критерий, которым Фома Аквинский обосновывает экспансию власти. Это — здравый смысл, а в спорных случаях, необходимо дополнить,— здравый смысл правителя. Подобную рациональность целей владык Фома Аквинский ставит рядом с традиционным аргументом защиты отечества, в соответствии с которым еще задолго до него, как, впрочем, и после него, обосновывалось требование увеличить бремя расходов, услуг и налогов, возлагавшееся на плечи подданных: «Временами случается, что князья не располагают в достаточном объеме средствами для обороны страны и для решения всех прочих задач, которые они, руководствуясь здравым смыслом, должны брать на себя. В таком случае будет справедливо, если подданные оплатят то, чем обеспечивается их общее благополучие».

    Аналогично он поясняет, что следует понимать под налогами в отличие от прочих господских доходов. Последние всегда выступают в качестве ренты, дохода от землевладений, предоставления услуг или от использования таких «публичных институтов», как рынок, городские ворота, гавань и многое другое. В противоположность всему этому Фома Аквинский увязывает налоги с двумя критериями: всеобщим благом (шИИаз сот-титх) и с взиманием налога с каждого отдельно взятого человека (соИщаНо а хт%иИ.ч). Таким образом, с исторической точки зрения уже давно — с середины XIII века — были четко сформулированы два признака налога: распространение его на всех и неограниченное право правителя, или «государства». С появлением такого толкования борьба вокруг налога разгорелась с новой силой. Ведь в обществе с его многочисленными и разнообразыми правами, с чиновными и сословными иерархиями, с разными жизненными укладами и даже с различающимися между собой жизненными целями идею равных обязанностей для всех и всеобщего блага было не так легко претворить в жизнь. Впрочем, содержание жалоб и стенаний изменялось по мере того, как все более и более расширялась эта борьба. Правда, это происходило постепенно и с возвратом к прежнему принципиальному неприятию. Два столетия спустя, в середине XV века, жалобы начинают звучать совсем на современный лад: налоги чересчур высоки, они снижают уровень жизни и так далее. Адвокат одного из жалобщиков очень ясно выразил эту мысль: “()иоё поп сарк СЬп8Ш8, сарк Р18си8” («То, что не берет церковь, берет казна»).

    Но независимо от того, кто — церковь или государство (а именно они скрываются в этой фразе за Христом и казной) — притеснял подданных налогами, последние, хотя и обращались с жалобами, не подвергали сомнению правомерность самого притеснения. В городах процесс принципиального признания права власть имущих на взимание налогов протекал быстрее, чем в деревне. Городские свободы, относительная, а иногда и полная самостоятельность горожан и не в последнюю очередь социальная и военная идентичность городского общества создавали все предпосылки для признания общих, надличностных целей и их законности. Вот почему городские власти оказались в состоянии реализовывать эти цели с финансовой помощью горожан. Неудивительно, что сетования по поводу налогов исходили в основном от низших слоев общества, которые, несмотря на наличие городских свобод, а по меньшей мере до конца XV века и на социальную интеграцию в экономическом и политическом отношении, не имели возможностей удовлетворять требования системы налогообложения. Схожие жалобы можно было слышать уже в те времена, когда речь шла о том, чтобы внедрять налоговое право в жизнь.

    К середине XIV века относится жалоба рабочего из Флоренции, который четко обрисовал проблемы, возникавшие у людей его круга в связи с налоговой системой города: «Вы, господа приоры Флоренции! Вам нужно что-то сделать с налогами, которые приходится платить беднякам города Флоренции, равно как и с государственными займами и особыми поборами... Если вы ничего не предпримете, то обнаружите, что никто в городе не в состоянии выполнить все ваши требования. Если вы не умерите свои займы и особые повинности, народ взбунтуется, потому что здесь царит великая нужда. Подумайте в первую очередь о тех, у кого четверо или пятеро детей и кто должен платить два или три гульдена налогов, хотя они могут жить лишь трудом рук своих и рук жен своих. И как они вообще могут жить здесь?»

    Вопрос был поставлен с полным основанием, ибо Флоренция никак не могла считаться налоговым раем. Городские доходы от коммунальных земель, конфискованного имущества изгнанных противников режима, городских монополий, прежде всего от весьма доходной монополии на продажу соли, от использования городских “инструментов” (налоги, взимавшиеся с ввозимых в город товаров, рыночные пошлины, сборы за хранение грузов на берегу реки, складские пошлины, дорожные сборы) и, наконец, от многочисленных штрафов, предусмотренных городским уголовным правом, дополнялись с середины XIII столетия массой косвенных, а также прямых сборов. Самую сомнительную роль при этом играли городские принудительные займы, затрагивавшие практически каждого жителя. Среди косвенных налогов самое видное место занимали промысловый налог и налог с оборота. Налогом облагалось даже само открытие ремесленной мастерской. Владельцам магазинов приходилось платить своего рода витринный налог и еще один — за установку крайне необходимой в солнечное летнее время маркизы. Телеги извозчиков не пользовались спросом, они усиливали налоговые тяготы, лежавшие на ремесле этой категории граждан. Особое возмущение подобное обложение налогами промыслового оборудования вызывало у крупных инвесторов. Надо иметь в виду, что, скажем, мельницы, использовавшиеся в самых разнообразных целях, требовали исключительно больших капиталовложений. Без них не мог обойтись такой средневековый город, как Флоренция, насчитывавшая 90 тысяч жителей и располагавшая самой развитой в Европе суконной промышленностью. Без мукомольных мельниц и суковален было бы невозможно обеспечить снабжение города и производительность его промышленности и ремесел. Владельцы таких машин и оборудования неоднократно выступали с резкими протестами против новых и, разумеется, всегда более высоких налогов, угрожая в крайнем случае сломать, уничтожить принадлежащие им мельницы. Необходимо не забывать и о том, что город в высшей степени зависел как раз от работы таких мельниц. По этой причине к середине XIV столетия подобные угрозы привели к некоторому уменьшению налогового бремени, которое несли на своих плечах их владельцы.

    п


    Это бремя можно было с определенной надеждой на успех переложить на «потребителя», то есть на тех, кто прибегал к услугам мельниц, поскольку их использование тоже оборачивалось налогом. И поскольку, наконец, даже булочники должны были вносить налоги за содержание лавки и за продажу своих продуктов^ цены при последовательном перекладывании налога с хозяина мельницы на торговца мукой, а с того на булочника и с последнего на конечного потребителя обременялись шестью различными налогами. Итак, цена на хлеб, важнейший источник социальных волнений в доиндустриальных обществах, практически в равной мере зависела как от налоговых решений отцов города, так и от плохих или хороших урожаев, которые, правда, влекли за собой отказ от обложения хлеба налогами.

    Но вот в наше поле зрения попадают налоги на предметы потребления. В производстве и торговле пищевыми продуктами они выступали в основном в виде налога с оборота, который можно было переложить прямо на потребителя. Разделение труда в производстве и посредническая торговля способствовали постоянному повышению доли налогов в конечной цене. У продовольственных товаров соответствующий налог составлял 1,5% прибыли с оборота. Прочие ремесла облагались налогом в размере 2,5%. Освобождения от уплаты налога с оборота даже по соображениям «социальной гигиены» практически не существовало. Даже те профессии, носители которых по сословным канонам позднего средневековья считались «бесчестными людьми» и которых держали на дистанции от городского общества с помощью исключительно конкретных предписаний, рассматривались вполне полноправными с точки зрения налогообложения. В переводе на простой язык это означало, что их носители должны были вносить в казну соответствующие налоги. Сказанное относилось к живодерам, ассенизаторам, помощникам палачей и к тем, кто в любом обществе должен платить,— к проституткам.

    Впрочем, налогом облагалась даже бездеятельность. Руководствуясь политическими соображениями, дворяне и другие рантье нередко стремились стать членами ремесленных цехов, не обладая соответствующей цеховой профессией. С 1321 года флорентийская синьория обязала и этих бездеятельных членов цеха платить налог с оборота, исчисленного в виде определенной твердой суммы, равной доле налога в фиктивной прибыли. Для лучшего охвата и учета всех лиц, подлежавших обложению налогом с оборота, были разработаны 73 налоговые группы, охватывавшие соответствующие сходные профессии. При этом проводилась паушальная оценка общей суммы налога с каждой группы. Смысл такой оценки состоял в том, что с ее помощью надеялись, и это удалось сделать на самом деле, привлечь откупщиков налогов. Дело в том, что сбор всех косвенных налогов осуществлялся не государством или его налоговым учреждением. Им занималось большое число откупщиков. Город предлагал свои 73 группы по налогу с оборота к продаже на своего рода открытых торгах и передавал каждую группу после формальной проверки на добропорядочность тому или тем, кто

    предлагал самую высокую цену. Для города достоинство такой процедуры заключалось в быстром получении оценочной суммы налога. В свою очередь откупщик налогов помимо прибыли от процентов, поскольку сумма арендной платы рассматривалась в качестве ссуды, приобретал возможность получать также прибыль на разнице между оценочной стоимостью налога и реальной величиной налоговых поступлений.

    Точно так же через торги выставлялись на продажу и другие городские доходы, исключая разве что прямой налог. Помимо косвенных налогов предлагались такие городские сборы, которые зачастую практически нельзя было отличить от них. Гербовый сбор и плата за оформление договора при составлении документов официального и частного характера, судебные пошлины, сборы с домов, имеющих нависающие верхние этажи или выступающие на улицу пристройки, сборы за клеймение мер и весов, пошлины за выдачу разрешений

    на право ношения оружия, сборы за примирение враждующих сторон, сборы за вступление в должность или за отказ от должности, прочие поборы, которые по сути своей являлись наполовину налогами,— с приданого, с наследства, квартирная плата... Один насмешник той эпохи отмечал, по-видимому, с чувством некоторого отчаяния: «Во Флоренции за все, кроме воздуха и воды, нужно платить сборы».

    Что же вынуждало город столь откровенно и постоянно запускать руку в карманы своих жителей? До середины XIII века расходы коммуны были вполне обозримы. Они состояли, собственно говоря, всего из двух статей: жалованья членов и чиновников городского магистра и довольно-таки дорогостоящих объектов флорентийского строительства, которые даже в наши дни достойны восхищения. Прежде всего возведение городских стен с самого начала требовало дополнительных поступлений финансовых средств, иными словами, взимания специальных налогов. Такого рода меры поддавались исчислению, их можно было предусматривать и планировать, причем расходы, как правило, удавалось покрывать за счет «классических» доходов города от его землевладений и от использования суверенных прав.

    Но начиная со второй половины XIII века город все больше втягивался в борьбу между французами и немцами. Свое участие в ней ему приходилось оплачивать выставлением собственного войска или войска из наемных солдат. К сказанному следует добавить рост притязаний на господство в Тоскане, которые порождали конфликты с близлежащими городами. Жители города не могли, да и не хотели выполнять связанные с этим военные обязательства своими руками. Они предпочитали привлекать к этому делу наемников. Действительно, экспансионистскую политику Флоренции в XIV и XV столетиях вряд ли можно было осуществлять силами одного городского ополчения. Наемные же войска стоили громадных денег. Даже в мирные времена их использование приводило к удвоению городских расходов. При ведении тяжелых и продолжительных войн (конфликты с папой римским, Луккой, Миланом в конце XIV и начале XV века) расходы намного превышали все обозримые на годы вперед городские доходы. В середине XV столетия один богатый купец и флорентийский патриций в своем трактате об искусстве приумножения денежного богатства характеризовал свой родной город как самый неблагоприятный денежный рынок. Виной тому, по его мнению, была военная и захватническая политика коммуны, которая вовлекла Флоренцию в настоящий омут долгов и налогового гнета: «Истинная правда, что деньги весьма трудно сохранять и приумножать! Чересчур чувствительны они к прелестям Фортуны, и мало кто умеет обходиться с ними. Но у кого много денег и кто умеет иметь дела с ними, тот, можно сказать, является нервным узлом всей деловой жизни... Правда, мне хотелось бы предостеречь от нашего города Флоренции. Здесь благосостояние можно сохранить лишь ценой больших усилий. Объясняется это частыми, почти бесконечными войнами коммуны, которые требовали и требуют еще и сейчас колоссальных денежных расходов, которые вынуждали и вынуждают коммуну увеличивать налоги и принудительные займы».

    И в самом деле, со второй половины XIII века город пытался покрывать свои возраставшие расходы путем использования новых финансовых источников, путем введения косвенного налога и выпуска принудительных займов. Оба источника исчислялись одинаковым образом, а именно в процентах от стоимости имущества. Следовательно, оба представляли собой своего рода налог на имущество. Принудительный же заем сопровождался обещаниями выкупа, причем с процентами. Оба к тому же тесно переплелись между собой, так что прямой налог (ез1то) вскоре превратился в особую факультативную форму займа {ргезШпге). Как никакой другой город средневековья, Флоренция сумела усовершенствовать методы налогообложения имущества. Еще в XIII веке при исчислении налога исходили из твердых конечных сумм, которые распределялись по городским кварталам (правда, во Флоренции существовали не кварталы, а «сексталы»), а те в свою очередь подразделялись на церковные округа. И только эти округа, объединявшие непосредственных соседей, оценивали имущество каждого отдельно взятого горожанина и затем собирали налоги, величина которых достигала 2,5% совокупного имущества или 35% стоимости жизни. Неимущие бедняки и рабочие вносили фиксированную сумму подушной подати. Многочисленные жалобы на несправедливости и притеснения жителей округов вызвали к жизни в первой половине XIV столетия налоговую реформу, цель которой было проведение самооценки как основы налогообложения. Но налогоплательщику необходимо было иметь в своих руках данное под присягой свидетельство семерых соседей еще до того, как представленные им данные могли быть признаны главным налоговым чиновником городского квартала. При первом платеже разрешалось вычитать стоимость жизни.

    Данная посылка была окончательно отработана в ходе известной флорентийской налоговой реформы 1427 года. С той поры все вопросы решались на основе самооценки. К тому же стоимость имущества, подлежавшего обложению налогом, уменьшалась на величину долгов и стоимости жизни, которые исчислялись в твердой сумме в расчете на каждого члена семьи. По земле и домовладениям стоимость капитала определялась на основе твердых ставок. Собственный жилой дом налогом не облагался. Подлежавшая налогообложению стоимость капитала по недвижимости также уменьшалась на сумму ипотек и долгов по процентам. В итоге этим путем сформировали три налоговые группы: группу богатой верхней прослойки, облагавшейся налогом в соответствии с размерами ее имущества; более многочисленную группу горожан, у которых вычеты налогового капитала превышали их активы (они были обязаны договариваться с налоговыми учреждениями о величине налога, подлежавшего уплате); группу неимущих и безземельных бедняков и наемных рабочих (тйегаЬШ), вносивших твердую подушную подать.

    Полностью в духе налоговых протестов, с которыми прежде выступали в основном средние и низшие слои, эта система предусматривала принудительное представление крайне мелочных данных об имуществе и условиях жизни. Но даже теперь верхним слоям жителей Флоренции удавалось утаивать значительные суммы капитала от налогообложения. Лишь они располагали для этого возможностями в форме своих обширных торговых и банковских операций с капиталом, системы счетов и филиалов на территории всей Европы. Более того, налоговая реформа допускала, как это было в прошлом, возможность освобождения от уплаты налогов за особые заслуги перед коммуной. Такое передававшееся по наследству право предоставлялось обычно правящей верхушке, которая имела обыкновение считать своей заслугой сосредоточенные в ее руках власть и влияние в городе.

    Особое возмущение у «маленьких людей» вызывали принудительные займы. Вообще говоря, эти займы затрагивали данную группу в наименьшей степени. Здесь не нужно забывать о том, что к принудительным займам город привлекал прежде всего членов первой налоговой группы и частично членов второй. И поскольку тем самым правящая верхушка ставила самое себя перед необходимостью платить деньги, она соответствующим образом вознаграждала себя, поскольку займы приносили проценты. Правда, налоговое право устанавливало относительно низкую процентную ставку, всего 5%. Но этот процент повышали простейшим способом: вместо реальной суммы заемных средств в городскую долговую книгу заносилась их двойная или тройная величина. Как следствие, фактический размер процента колебался между 10 и 15%. Поскольку город из-за постоянного роста потребностей в финансовых средствах все равно не имел никаких шансов когда-либо в будущем вернуть долг, он в качестве обеспечения полученных принудительных кредитов передавал в залог косвенные налоги и сборы. В XIV веке все они объединялись общим понятием «габель». Одновременно все долги города сосредоточивались в управляемой по единым правилам налоговой массе, именовавшейся «налоговой горой» (топ1е). Поскольку постоянно выпускались все новые и новые принудительные займы и одновременно росла задолженность по выплате процентов, залог габели в скором времени мог обеспечивать лишь выплату процентов. Это обстоятельство ускорило процесс повышения, правда скрытого, процентной ставки, что можно было компенсировать только одним путем — за счет роста косвенных налогов (габели). Не забывавшая своих интересов правящая верхушка охотно спекулировала ценными бумагами «Монте», поскольку их доходность представлялась обеспеченной увеличением размера габели, которого систематически добивались с помощью политических средств. Итак, принудительные займы в конечном счете предоставляли прежде всего этой группе возможность получения гарантированного дохода на ее капитал.

    С первой половины XIV столетия город выпускал также свободные займы в виде ценных бумаг с твердым процентом, увеличивая тем самым размеры своего долга. Начисление процентов происходило, разумеется, с габели. Рост долгов, сопряженный с расширением обязательств по выплате процентов, способствовал увеличению налогов, а с ним и повышению пен. От роста цен особенно сильно страдали низшие слои населения, жившие на грани нищеты. Они быстро раскусили, что причиной тому были налоги. Большинство из них, однако, не скоро поняли, что налоги в свою очередь зависели от динамики процентов на ценные бумаги правящего слоя. И все же они разобрались в этом. Еще в 1343 году в ходе первого бунта, острие которого было направлено против цен, заработной платы и городских властей, народ выходил на улицы с кличем: «Да здравствует простой народ! Долой габель и богачей!»

    Но уже через одно поколение, во время знаменитого восстания чомпи в 1378 году, рабочие требовали, по свидетельству близкого к ним Сгопаске й'апотто и бо-

    лее поздним словам Никколо Макиавелли: «Монте должна наконец покончить с выплатами процентов и начать возвращать капиталы без процентов». И хотя формулировка Н. Макиавелли не совсем совпадает с высказываниями Сгопаске (там речь идет лишь о ликвидации срочных ценных бумаг “шои/е”), он все же точно ухватил смысл программных заявлений и действий бунтовавших рабочих на различных стадиях восстания. Чомпи подкрепляли свои требования кулаками. В процессе практически бескровного восстания они тем не менее потребовали смертной казни двух человек: палача и, казалось бы, простодушного безобидного юриста. Имеется в виду нотариус Сер Пьеро ди Сер Грифо по прозвищу Пьеро-ловкач, которое, очевидно, очень метко характеризовало его. Дело в том, что Пьеро прославился как специалист по умелой переделке действовавших норм и правил. Он показал себя в высшей степени необыкновенным экспертом по государственным займам. Именно его должны были благодарить владельцы ценных бумаг за описанный нехитрый трюк увеличения процентной ставки путем номинального внесения повышенных сумм в долговую книгу города. Этот простенький, впрочем, весьма эффективный метод назывался тоШе Ле11 ’ипо рег йие, а нередко просто рег 1ге. То, что Пьеро, единственный из всей группы власть имущих, был наряду с палачом Сером Нуто, известным как кровопийца «тощего народа» (роро1о ттШо), приговорен рабочими к смерти, свидетельствует о том, что они стали разбираться в связях, существовавших между налогами и ценами. Зависимость цен от налогов, а налогов от уплаты городом процентов, по всей видимости, была им достаточно ясна. Поэтому и ликвидация «горы» казалась им решающим ударом по этой цепочке. Именно это повлекло бы за собой, как предвидел еще Н. Макиавелли, погашение кредитов, которого требовали рабочие. Впрочем, в погашении задолженности по кредитам отнюдь не были заинтересованы кредиторы. С одной стороны, они сами были тем «государством», о задолженности которого шла речь, с другой — операции с ценными бумагами "топ1е” уже давно показали свою прибыльность. Ведь при замаскированных под налоги государственных кредитах богачей, «жирного народа» (роро1о ^газзо), как называли жители Флоренции эту группу, дело шло не просто об уплате долгов или о прибылях с процентов, а об обеспечении капитала и ренты, а также о торговле ценными бумагами с твердым процентом.

    Внутренняя и внешняя экспансия «государства» (внутри — бюрократическая, вне — военная) привела в движение государственную задолжность. Издержки оплаты процентов по взятым для покрытия текущих расходов кредитам имели пагубные последствия в виде роста задолженности и повышения темпов этого роста. Образующие «государство» группировки, стоявшие у власти, сумели сделать из такого развития событий доходный «гешефт», невысокие по условиям той эпохи риски которого были обеспечены налоговыми платежами «общества». С их помощью намеревались также предотвратить кризисную экспансию государственного долга. Однако оказалось, что налоги не в состоянии в течение продолжительного отрезка времени выполнять двойственную функцию обеспечения доходов облаченных властью от ценных бумаг с твердым процентом и гарантии относительной стабильности «государства». Тяжелое бремя все увеличивавшихся налогов на предметы потребления стали ощущать на себе в первую очередь наиболее закабаленные группы — мелкие ремесленники и наемные рабочие. В периоды финансовых кризисов, чаще всего порождавшихся войнами, к примеру во время предшествовавшей восстанию чо-мпи «войны восьмерки святых» против папы Григория XI, или территориальными приобретениями, подобными покупке Лукки в 1343 году, периодически проявлялись границы этой системы. Выяснилось, что потребности не удается покрывать за счет принудительных займов или увеличения выпуска свободных займов. Оказалось также невозможным увеличивать бремя платежей как душе угодно. Система прямого налогообложения, формировавшаяся из принудительных займов (ргезШпге), безвозвратных сборов (ргезшпге а<1 реЫепйит), которые соответствовали старому езИто, а также добровольных займов, не привела к созданию «налога» в современном понимании этого слова. Структура его уже начала вырисовываться, но все же он не терял пока еще характера чрезвычайного налога. Преимущество чрезвычайного налога сводилось к тому, что появлялась возможность вводить, по меньшей мере чисто теоретически, в кратчайшие сроки многократное налогообложение и ставить на колени с налоговой точки зрения противников господствовавшего режима. Правда, при этом не создавалось достаточной финансовой базы для претворения в жизнь последовательной, прогнозируемой и плановой политики. Попытки же уменьшить финансовые тяготы за счет габели, бремя которой несли средние и низшие слои, каждый раз наталкивались на ожесточенное сопротивление. Восстание чомпи еще раз показало власть предержащим, что «тощий народ» прекрасно осознал существо порочного круга связей между принудительными займами, «долговой горой», высокими ставками габели и ценами и был готов разорвать его.

    Примерно сто лет спустя и много сотен километров севернее Флоренции взбунтовавшиеся ремесленники и мелкие бюргеры Кёльна попробовали распутать схожий клубок государственной задолженности, налогов и государственных займов. Налоговая система этого города в отличие от той, которая существовала во Флоренции в XIV столетии, ориентировалась на полное исключение прямых налогов. Что касается косвенных налогов, составлявших основу городского бюджета, то и здесь можно выявить схожую мешанину из сборов, пошлин, налогов на предметы потребления и налогов с оборота. Образцом наблюдавшегося в то время многообразия и «тоталитарного» характера налогов служит налогообложение кёльнского пива в период между 1370 и 1513 годами. В налоговых росписях того времени зафиксированы шесть различных форм налогов и — за небольшими исключениями — такое же количество начислений, повышавших цены на пиво. К примеру, город взимает производственный налог — «пивной пфенниг», приглашает вносить деньги в казну потребителя, который как таковой с 1414 года вносит «бюргерский солодовый пфенниг». Правда, ставка его лежит ниже ставки введенного тогда же «солодового пфеннига пивовара», который взимается с пивоваров-профессионалов. Тому, кто питал надежды хитростью избавиться от этих тягот, покупая импортное пиво, и кто одновременно являлся торговцем и потребителем, приходилось самому убеждаться в своем просчете. Город требовал внесения импортной пошлины, которая обычно оказывалась выше налога на городское пиво. На красное пиво, которое стало появляться в продаже с середины XV века, в 1471 году ввели специальный акциз (КеШеакызе). К слову сказать, под акцизом жители Кёльна имели в виду тот же круг понятий, который флорентийцы объединяли словом «габель».

    Из-за косвенных налогов, сборов и пошлин городские доходы могли покрывать расходы в такой же незначительной степени, как это имело место во Флоренции. Полный перечень расходов по средневековому Кёльну имеется только за 1370—1380 годы. Он позволяет увидеть, что расходы на военные нужды намного превосходили такие столь важные статьи бюджета, как строительство, представительские расходы и расходы на проведение празднеств, жалованье чиновников, причем любое повышение военных расходов влекло за собой сокращение платежей невоенного характера. Длительный дефицит города в сравнении с регулярными налоговыми поступлениями приходилось ограничивать с использованием других средств. Как и во Флоренции, в Кёльне основным средством проведения в жизнь финансовой политики стал государственный займ. Однако здесь с самого начала превалировало правило предоставлять городу добровольные кредиты. Частный капитал города в XIV — XV столетиях, как правило, довольно охотно предоставлял необходимые Кёльну средства. Кредитные сделки с «государством» облегчались за счет того, что на ссуды денег «частному сектору» в немецком городе устанавливались гораздо более узкие рамки, чем во Флоренции. Церковный запрет на взимание процентов ограничивал возможности свободного перемещения искавших применения капиталов (как в целом по Германии, так и в отличие от Италии). В принципе различали две формы вложения капитала: кратко- и долгосрочные займы. Для первой группы устанавливались твердые сроки погашения. В нее включались «неконсолидированные» долги города. Вторая группа включала в себя две формы процента: наследственную и пожизненную ренту. Обе ренты письменно заверялись долговыми обязательствами, но возможность долгосрочного погашения задолженности (применительно, правда, к ее части) предусматривалась лишь для наследственной ренты. Кредиты на процентной основе пожизненной ренты не имели никаких перспектив на погашение, но обязывали город к пожизненной выплате ренты кредитору. Указанные две формы

    долгосрочного займа образовывали «консолидированный долг» городского бюджета. К началу XV века город предлагал также и такие пожизненные ренты, которые можно было выкупать, то есть погашать, досрочно. Последние никогда не пользовались спросом, хотя по ним была установлена высокая процентная ставка - 10% против 8,5% по кредитам, не подлежавшим выкупу. Непогашавшиеся пожизненные ренты приобретали практически все жители Кёльна, занимавшиеся наемным трудом. Высокая смертность и непрекращав-шееся обесценение находившихся в обращении серебряных монет делали займы на основе пожизненной ренты весьма выгодным даже для города делом. Во второй трети XV столетия бремя долгов Кёльна уменьшилось на добрые 30%.

    И лишь злосчастная Нёйская война против герцога Бургундского Карла Смелого вовлекла город в 1474— 1476 годах в самый глубокий за всю его историю финансовый кризис. За эти два года объем вновь взятых кредитов почти вдвое превысил все долги Кёльна за предшествовавшие 50 лет. Очень скоро стало ясно, что

    в таких условиях метод свободных займов оказался неэффективным. Поэтому город решил обратиться к выпуску принудительных займов. Колоссальные суммы в погашение долга, шедшие через денежный рынок и поступавшие за счет правового принуждения со стороны городской казны, вынудили использовать в качестве обеспечения существенное повышение косвенных налогов. Были увеличены в два раза налоги на такие предметы потребления, как вино, пиво и зерно, пошлины на пиво, а также налог с оборота на предметы роскоши, поступавшие в рамках средиземноморской торговли. Следовательно, основное бремя военных расходов несли в Кёльне группы населения с низкими доходами, которые в большей степени ощущали на себе тяжесть косвенных налогов. За их счет обеспечивались, как и во Флоренции, доходы богатых кредиторов с процентов.

    В 1481 году значительная часть ремесленников подняла бунт против такого «распределения доходов снизу вверх». Налоги пришлось снизить. Но, когда прекратились выплаты рент также средним слоям, восстание потерпело неудачу. Налоги же оставались. Более того, они продолжали расти. И только постепенно город научился не только соотносить между собой доходы и расходы, планировать их и «экономить» на них, но и эквивалентно распределять бремя растущих расходов в интересах обеспечения порядка внутри страны, а также внешней безопасности своего «общества» и расширять для подобного распределения консенсус внутри него. Право на одобрение взимания налогов ставило вехи важного этапа того процесса бюрократизации, в конце которого находилось современное государство.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    “Ое ге§1П11пе .ГиОаеогит ас! Оиаззат ВгаЬапЕае, Орега отта”, Вс1. XVI, оризс. XVII. Рагта, 1865; I. КлгзЬпег. “ТЬе Мога1 ТЬео1о-оГ РиЬНс Ртапсе. А 81ис1у ипс! ЕОШоп оГ N100135 с!е АпеПа’з «(^иаезОо сИзриша» оп 1Ье РиЬНс ОеЫ оГ Vешсе”.— “АгсЫуит Рга-1гит РгаесНсаЮгит 40”, 1970.

    А. М о 1Ьо. “Погепипе РиЬНс Р1папсез т 1Ье Еаг1у Кегшззапсе, 1400—1433”. СатЪпОее (Мазз.), 1971; М. В. Вескег. “РгоЫепи 0е11а Ппапга риЬЫюа ГюгепОпа 0е11а зесопОа те 1а с!е1 Тгесеп(о е Пе! рппи с!е1

    С?а11госеп(о”.—АгсЬ. 8(ог. Па1. 1965; СЬ. М. с!е 1а Копс1ёге. “1шИ-гес1 Тахез ог «ОаЬеПез» т 1Ье РоиШееп1Ь СеШигу”.— “Р1огеп1те 8(и-сИез. Ро1шсз апс! Зоае1у т Кепаз1запсе Р1огепсе”; еб. N. КиЫ пзIе 1 п. Ьопбоп, 1968.

    К. Кп1рр1пЁ. “Оаз 8сЬи1бепуе5еп с!ег 81аб1 Ко1п 1т 14. ипс! 15. 1аЬгЬипс1ег1”.— №е$(1еШзске ХеИзскгф XIII, Тпег, 1894; IV. 8сЬбп-Ре I<1 е г. “01е у1г1зсЬаГИюЬе Егиубск1ип§ Кб1пз уоп 1370 Ыз 1513”. Кб1п/У1еп, 1970; Н. Ке11епЬепг. “01е Ртапгеп бег 81аб1 Кб1п 1513 —1532”.— “’ЛбПзсЬаГШсЬе ипб 5сша1е 81гик(игеп 1т заекикгеп Уапбе1. Рез1зсЬпГг Гиг IV. АЬеГ’, ВО. II, 1974.

    Барбара СУХИ

    ОТ «ЗОЛОТОГО ЖЕРТВЕННОГО ПФЕННИГА» К «ПОИМУЩЕСТВЕННОМУ НАЛОГУ НА ЕВРЕЕВ»41

    Тысяча лет налогов на евреев

    История евреев в христианской Западной Европе—это во все времена история еврейского меньшинства и стоящего над ним нееврейского большинства в сложном переплетении их взаимоотношений друг с другом. Решающим фактором в длительной перспективе всегда было противоречие между христианством и иудейством, иными словами, различия в религии 1. Другим фактором, наглядно показывающим наличие тесной взаимосвязи между обеими группами, являются деньги. На протяжении многих столетий налоги на евреев и еврейские кредиты определяли заинтересованность христиан в этом населении, разжигая вновь и вновь у них, от императора до босяка, все новые аппетиты.

    Стечение обстоятельств привело к тому, что деньги стали основой жизни евреев. Во все времена, начиная с крестовых походов и кончая абсолютизмом, в годы скрытой или открытой враждебности и принципиальной правовой неуверенности одни только деньги давали возможность предотвратить опасность, ослабить притеснения, даже купить право на существование. Одновременно при стечении трагических обстоятельств они становились причиной грабежей, убийств и изгнаний. И так случилось, что понятие «еврей» стало «последовательно и безоговорочно отождествляться с золотом и деньгами»2.

    В 797 году Карл Великий направил из Ахена посольство в Багдад, в далекий Левант. Обоих послов, Лант-фрида и Зигимунда, сопровождал еврей Исаак. Через четыре года было получено известие, что посольство с ценными подарками находится в пути на родину.

    Лантфрид и Зигимунд в пути умерли, а еврей Исаак в 801 году прибыл в Порто-Венере (между Генуей и Ливорно). Всеобщее удивление вызвал слон, которого он смог вопреки опасностям, встречавшимся во время столь длинного пути, привезти в качестве подарка императору от халифа Харуна ар-Рашида. Спустя полгода — альпийские перевалы должны были освободиться от снега — Исаак прибыл живым и здоровым в Ахен и передал императору слона и другие подарки. Хронист даже сохранил для нас кличку слона: его звали Абула-баз3. Можно ли представить знавшего иностранные языки и повидавшего свет Исаака в качестве налогоплательщика? Нет, во времена Каролингов евреи находились под особым покровительством короля. Карл Великий, будучи человеком с широким кр I озором, способствовал их приезду в страну. По его мнению, они служили делу развития империи, в первую очередь развитию торговли. В качестве купцов они поддерживали самые широкие контакты. Они привозили специи, пряности, драгоценные камни, меха, мечи и рабов. Евреи получали привилегии, за которые они каждый год платили налог в размере ‘/ю своей торговой прибыли. Вряд ли меньше платили купцы-христиане. Евреи в империи Карла Великого жили свободно. В соответствии с установками своей религии они общались в основном друг с другом и жили своим кругом, однако не обособленно от других представителей третьего сословия. Они носили оружие, занимались ремеслом, обрабатывали поля, в особенности, как следует из хроник, виноградники. В правовом отношении привилегии евреев ничем не отличались от тех привилегий, которые имели купцы нееврейского происхождения. Следовательно, не существовало специального еврейского права и никакого налога на евреев4.

    Поворотным в этом, в целом благоприятном, развитии оказался 1096 год, начало первого крестового похода. К христианам Западной Европы был обращен призыв нашить крест на свои одежды и направиться в Святую землю для борьбы с исламом, с врагами Христа. Но разве не было в своей собственной стране врагов Христа, богоубийц, евреев? И вот, следуя через Францию, крестоносцы, подстрекаемые погромными проповедями, прошли, убивая, сжигая и грабя, через процветавшие еврейские общины Рейнской области.

    Начался процесс лишения евреев эекономических и гражданских прав, нашедший свое отражение в налоге на евреев. Отныне привилегии перестали предоставлять отдельным лицам еврейского происхождения, а покровительство было распространено на все еврейское население. В Майнцском мирном договоре 1103 года император Генрих IV в связи со все еще сохранявшейся опасностью погромов поставил евреев под особую защиту, такую же, какой пользовались священники, купцы и женщины 5. Право ношения оружия было ограничено, а позднее ношение оружия запретили совсем6. «Евреи и их имущество принадлежат королю»,— говорилось в законе английского короля Эдуарда Исповедника, опубликованном в середине XII века7. Это означает, что только король мог распоряжаться налогом на евреев. В еврейской привилегии императора Фридриха II, изданной в 1236 году для евреев Вормса, встречается понятие «каммеркнехт». Как каммеркнехты {зегмг са-тегае поМгае), евреи находились в прямой зависимости от короля8. В этом термине отражена фискальная роль евреев, ибо сатега по$га была местом хранения королевских сокровищ. Наряду с платежами имперских городов налоги на евреев представляли собой наиболее важную часть финансов империи, они были, так сказать, «финансовой основой королевской власти»9. В 1242 году поступления в казну императора от имперских городов составляли 857 марок, внесенных евреями, а также 4290 марок, приходившихся на долю остальных жителей этих городов 10. Из этого можно сделать вывод, что евреи облагались более высокими налогами, чем христиане.

    Впрочем, в те времена далеко не все евреи обязаны были платить налоги императорской казне. Правовые, а тем самым и налоговые отношения евреев стали чрезвычайно запутанными. Правители городов, на первых порах в основном епископы, постепенно прибирали к своим рукам этот ценный налоговый источник, добиваясь передачи им еврейской регалии, то есть суверенного права короля. Еврейская регалия передавалась также и представителям дворянских родов и владетельным князьям. Как следствие возникали бесконечные споры и процессы, причем евреи оказывались в центре борьбы между церковью и светской властью, между епископами, являвшимися властителями городов, и патрицианскими правителями городов, между центральной королевской властью и удельными князьями. После поражения Штауфенов, в те неспокойные годы, начиная с середины XIII века, еврейская регалия окончательно превратилась в объект торговли: ее дарили, закладывали, наследовали, делили, меняли. Нередко евреи одного населенного пункта принадлежали разным владельцам. А налоги тем временем росли. Если в 1241 году все евреи округа Веттерау, на территории которого находились имперские города Франкфурт, Гельнхаузен, Вецлар и Фридберг, платили 150 марок серебром, то спустя всего 34 года одни лишь фридберг-ские евреи вынуждены были вносить 130 марок налога на евреев 11.

    Рудольф фон Габсбург (1273—1291) еще более усилил притязания короля на власть и владение в отношении евреев. Последние были обязаны не только платить налоги, что в принципе защищало от безграничного произвола. Более того, король полностью распоряжался жизнью и имуществом своих каммеркнехтов: «особым образом они принадлежат нам со всеми людьми и всем своим имуществом» (сит регзотз е( геЬт зшз оттЬиз зреааШег поЫа аШпеаШ) — значится в документе, датированном 1286 годом 12. Итак, евреев стали рассматривать уже как объекты хозяйствования, как вещи. Именно из тех лет дошла до нас волнующая история раввина Меира бен Баруха из Ротенбурга. Вероятно, он попытался предпринять то, что назвали бы сегодня уклонением от уплаты налогов или даже еще лучше — бегством из империи. Во всяком случае, он и его спутники из Шпайера, Вормса, Майнца, Оппен-хайма и Веттерау хорошо прочувствовали на своей шкуре то отношение, которое они испытывали к себе в Священной Римской империи германской нации. Раввин Меир родился в Вормсе примерно в 1220 году и как ученый, судья и учитель пользовался глубоким уважением в кругах европейских евреев. В 1286 году он принял решение вместе со своей семьей покинуть город Ротенбург-об-дер-Таубер и переселиться в Святую землю. Видимо, он сумел добраться до Тироля, где его узнали и предали. Его арестовали и выдали Рудольфу фон Габсбургу, который приказал заточить раввина в тюрьму вначале в окрестностях Майнца, а позднее в замке Энзисхайм в Эльзасе. Еврейские общины прилагали немалые усилия, чтобы вызволить на свободу своего досточтимого раввина за выкуп в 20 ООО марок. Но Меир бен Барух не допускал и мысли, чтобы за него платили такие бешеные деньги. Он умер в заточении в 1293 году. Тело умершего родственникам не выдали. И только по прошествии 14 лет одному богатому еврею из Франкфурта по имени Александр Вимпфен удалось выкупить его бренные останки. В 1307 году их погребли на кладбище в Вормсе. Свою финансовую жертву Вимпфен связал с пожеланием, когда настанет пора, быть похороненным рядом с раввином Меиром. Так и произошло. Даже в наши дни памятники этих двух немецких евреев средневековья, стоящие рядом друг с другом и как бы связанные узами дружбы и тихого разговора, являются наглядным свидетельством данного этапа немецко-еврейской истории 13.

    А как обстояло дело за пределами Германии? Вполне достаточно будет в нашем историческом налоговом обзоре ограничиться средневековой Англией. На этом историческом этапе практически невозможно провести различие между обложением налогом, конфискацией, вымогательством и ограблением. С конца XII века в Англии существовало особое еврейское казначейство для взимания налогов с евреев, причем в 26 более или менее крупных населенных пунктах, в которых имелись еврейские общины, были установлены так называемые долговые ковчеги (сундуки) для налогов и долговых обязательств евреев 14. Алчность короны и религиозный фанатизм народа загоняли евреев в водоворот все более интенсивной эксплуатации. Так, например, в 1130 году дело даже дошло до антиеврейских демонстраций после того, как умер мужчина, которого безуспешно пытался вылечить врач-еврей. Распространился слух, что его уморили евреи. Тут же евреев Лондона обложили специальным налогом, чрезвычайной контрибуцией в размере 2000 марок. В условиях дальнейшего ужесточения церковного законодательства в отношении евреев и укоренения духа крестовых походов против еретиков и неверных в 1144 году в Англии — в городе Норуиче — впервые против евреев было выдвинуто обвинение в ритуальном убийстве, то самое, которое вплоть до XX века будет приносить им столько бед. Евреев обвинили в том, что они якобы убивали христиан по религиозным мотивам и использовали христианскую кровь в ритуальных целях. Позднее их к тому же упрекали в кощунстве над просфорами. Эти обвинения, в основе которых лежали суеверия и которые с самого начала опровергались даже представителями христиан, стали причиной еврейских погромов в Англии, а затем и на европейском континенте. Однако погромы лишили «владельцев» евреев их важного источника налоговых поступлений. Порой в связи с подобными обвинениями от евреев требовали, чтобы те платили денежные штрафы. В отдельных случаях наказывали и зачинщиков. Вот, например, в 1190 году в Йорке устроили страшную кровавую баню среди евреев. Группа заговорщиков пожелала избавиться от своих кредиторов, религиозные проповедники-подстрекатели в ходе этой резни всячески разжигали настроения войны за веру. Руководствуясь своей фискальной заинтересованностью в евреях, король приказал провести расследование, и действительно виновные были наказаны, правда, довольно легко. Но такой поворот событий только сделал евреев еще более ненавистными в глазах тех, кто имел достаточно причин возмущаться бесхозяйственностью короля. Разве евреи не были объектами угнетения со стороны короля? Итак, евреи оказались как бы между жерновами: между королем, духовенством, мятежными баронами и угнетенным народом.

    И все же английские евреи в то время еще продолжали играть важную хозяйственную роль. Самым богатым и влиятельным еврейским финансистом средневековья был Аарон из Линкольна. В наше время в Линкольне даже можно увидеть его каменный дом. В первоисточниках, датированых 1166—1188 годами, встречаются многочисленные документальные доказательства деятельности Аарона. Его должниками числились графы, архиепископы, города и монастыри. Когда он ушел в мир иной, его дебиторская задолженность оценивалась в 20 тысяч фунтов стерлингов. Кроме того, осталось имущество, состоявшее из наличных денег и посуды из благородных металлов. Король конфисковал все эти богатства15. Большая часть этого богатства была погружена на корабль и отправлена во Францию. С тех пор оно покоится на дне Ла-Манша, поскольку корабль затонул... Судьба остальных евреев в Англии была аналогична судьбе Аарона. То, что они наживали, король отбирал. Твердо фиксированных налогов евреи в ту эпоху еще не платили, они вносили в казну «только» чрезвычайные сборы. Когда в 1188 году король Генрих II оказался вынужденным принять участие в крестовом походе, он ввел «саладинову десятину», первый в Англии налог на имущество. Подданные христианского вероисповедания должны были платить десятую часть своих доходов и стоимости движимого имущества16. Что касается лиц иудейского вероисповедова-ния, то их налог следовало бы именовать скорее «саладиновой четвертиной», так как им надлежало уступать королю четвертую часть стоимости их движимого имущества. Если сумма налога со всего населения составляла 70 тысяч фунтов, то налог на евреев — 60 тысяч фунтов стерлингов. Все это свидетельствует, с одной стороны, о том богатстве, которым они в те времена все еще располагали, с другой—об их беззастенчивой эксплуатации со стороны короны. Такая налоговая политика привела в действительности к ослаблению экономического потенциала английских евреев, к их обнищанию, а в конечном счете к их изгнанию в 1290 году.

    В 1210 году король Иоанн распорядился заточить в тюрьму евреев Англии, как мужчин, так и женщин, чтобы облегчить взимание с них налогов, а вернее сказать, их ограбление в пользу короля. Вероятно, это затрагивало лишь богатую верхушку, которая была арестована и подвергнута жесточайшим пыткам. С чувством содрогания и откровенной критики бесхозяйственности короля повествует об этих пытках современник, монах Мэтью Пэрис из Сент-Олбанса. Одного богатого еврея из Бристоля хотели заставить уплатить десять тысяч марок. Тот отказался, и тогда король приказал своим палачам вырывать у еврея по одному коренному зубу в день, пока ему не будут доставлены эти деньги. По прошествии семи мучительных дней и после потери семи зубов еврей сдался 17.

    При преемнике Иоанна, короле Генрихе III, масштабы бесхозяйственности и эксплуатации (причем это касалось не одних только евреев) заметно увеличились. Непрерывно растущий поток денежных требований вверг евреев в крайнюю нужду. Прочие притеснения и унижения оказывали деморализирующее воздействие. Все это способствовало возникновению планов эмиграции. В 1254 году верховный раввин Лондона Элиас призвал евреев оставить дома и имущество и покинуть страну. Однако это оказалось далеко не простым делом. Еще до того, как был получен ответ на это прошение, король захотел получить от них еще восемь тысяч марок. Чтобы смягчить эти бессмысленные требования, брат короля Ричард Корнуоллский, богатый человек (он считался самым богатым человеком Европы; утверждали, что он за то, чтобы его выбрали германским королем, буквально «засыпал князей деньгами» 18), взял евреев в залог и выплатил королю из своего кармана пять тысяч марок. Хронист из Сент-Олбанса писал: «Он, Генрих III, вел себя словно новый Веспа-сиан, когда продал евреев на несколько лет своему брату, графу Ричарду. После того как король спустил с них шкуру, графу предстояло их растерзать. Правда, граф сжалился над ними, видя падение их могущества и их убогую нищету»19.

    Очередной престолонаследник Эдуард I не очень-то считался со своими евреями. Постоянный налоговый гнет и порожденные им нужда и бедность вынуждали их даже заниматься порчей монет, что привело многих из них на виселицу. Недолго думая, Эдуард I продал их кехорсинцам 20, конкурентам евреев в торговле деньгами. Позднее они вновь оказались во власти короля. Под влиянием антисемитского церковного законодательства Латеранских соборов 1215—1286 годов, предписания которого в Англии строго соблюдались (сегодня мы говорили бы в таком случае о сегрегации), условия жизни евреев становились все более невыносимыми. Они были уже не в состоянии выполнять свои обязанности по выплате платежей. В результате дело дошло до того, что правоверный католик Эдуард 18 июля 1290 года издал указ о всеобщем изгнании всех евреев.Остававшимся в стране евреям грозила смертная казнь. Глава истории евреев, «глава конфликтов и страданий», была, таким образом, завершена21.

    Однако вернемся на континент. По завершении периода правления Рудольфа фон Габсбурга родилась идея — помимо ежегодных налогов на евреев, взимавшихся общинами, ввести чрезвычайные налоги по случаю выборов, коронаций, военных походов, свадеб или смерти кого-либо из членов королевской семьи. Подумывали и о дополнительной подушной подати, которая в действительности была введена в 1342 году императором Людвигом Баварским под названием «золотой пфенниг». Этот налог, который позднее стал именоваться «золотой жертвенный пфенниг», был первой регулярно взимавшейся государственной подушной податью, возложенной на евреев. Император постановил: «...чтобы каждый еврей и каждая еврейка, являющаяся вдовой, а также лица, достигшие возраста 12 лет и располагающие имуществом стоимостью двадцать гульденов, каждый и каждая ежегодно платили ему оброк в размере одного гульдена с человека, а деньги эти должны пойти на покрытие расходов империи, взамен же он желает лучше защищать евреев»22. Впрочем, этот налог сохранял в силе отношения между евреями и королем, каммеркнехтами которого, по сути дела, они и были. После кошмарных преследований евреев в годы «черной смерти», страшной эпидемии чумы в 1347—1350 годах, жертвами которой стала треть населения Европы, налоги на евреев перестают быть сборами на нужды их защиты и превращаются в повинность, взимаемую за терпимое отношение к ним. Ведь как можно говорить о защите, когда в тот период было уничтожено более 350 еврейских общин? Стало очевидно, что суверенная еврейская регалия здорово потеснила императорское право защиты. Даже имперский закон довольно однозначно поставил во главу угла фискальные соображения. В Золотой булле 1356 года по поводу регалий, то есть суверенных прав, переданных курфюрстам, говорится: «Курфюрсты на своих территориях имеют право пользования рудниками по добыче золота, серебра, меди, олова... Они могут также держать евреев и взимать с них пошлины и получать доходы»23. Итак, евреи были поставлены наравне с богатствами земных недр, их рассматривали уже как объект эксплуатации. Позднее суверенное право «искать металлы и держать евреев» было предоставлено другим князьям, а также и городам.

    Печально известны погашения королем Венцелем в конце XIV века долговых обязательств евреев. Они представляют собой довольно беззастенчивый метод обогащения за их счет, как, впрочем, и за счет поддан-ных-неевреев. Вмешательство короля позволило освободить имперские города, князей и других правителей от исполнения обязательств по выплате сумм, которые

    Император Генрих VII одобряет налог на евреев. На головах у евреев желтые колпаки, которые они были обязаны носить в эпоху позднего средневековья

    они задолжали евреям. Можно, разумеется, считать этот метод ликвидации требований евреев менее жестоким и почти легальным в сравнении с их изгнанием и убийством. Истоки этой политики относятся ко временам второго крестового похода. Папа Евгений III определил тогда в своей булле, что участникам крестового похода не следует платить проценты по своим долгам евреям. Сходным образом этот метод использовался позднее, уже после того, как кончились времена короля Венцеля. В качестве вознаграждения за высочайшее освобождение от уплаты долгов король Венцель потребовал от другой договаривающейся стороны— швабских городов, а также духовных и светских князей- выплаты крупных денежных сумм. Нередко подобная щедрая отмена налоговых долгов оказывалась даром данайцев, поскольку ограбленные таким путем евреи не могли уже платить налоги тем правителям, которым они подчинялись. Испытывая нужду и притеснения, евреи пытались в ту эпоху с помощью крупных денежных взносов получить привилегии, которые позволили бы им на какое-то время избежать разорительного погашения этих долгов. «С точки зрения кредитной и налоговой политики списаниями еврейских долгов добились того, чего ни в коем случае нельзя было допускать: зарезали корову, дававшую молоко»24. Но то, чем занимался король, могли позволить себе и другие. Знатные должники «прямо на улице похищали детей еврейских кредиторов с таким расчетом, чтобы взаимно засчитывались долговые обязательства по договору займа и выкуп»25.

    В результате экономическое могущество евреев в XV веке было существенно подорвано. Налоговое бремя становилось все тяжелее. Прибавился еще чрезвычайный имперский налог — «третий пфенниг», означавший конфискацию одной трети имущества. Последствие было однозначным — всеобщее обнищание евреев. По случаю коронации Максимилиана римским императором в 1486 году евреи были обязаны уплатить 1000 гульденов. В былые времена в подобных случаях гораздо большую сумму могла бы собрать одна-единствен-ная община или даже один еврей. Впрочем, и по другим чрезвычайным налогам, взимавшимся с еврейских общин имперских городов, итог также был плачевным. В этом подоплека многочисленных изгнаний евреев в те далекие годы. К концу XV века они были изгнаны из многих частей империи, из всех крупных торговых городов. Там, где их все еще терпели, существовала атмосфера презрения и недоверия. Нужно было платить бесчисленное множество налогов — городскому магистрату, рыцарям и владетельным князьям, а также церкви, которая тем временем также почувствовала вкус этого источника доходов. Она требовала для себя десятую часть недвижимого имущества евреев. Перечень специальных налогов, существовавших в отдельных городах, довольно значителен. Находчивость, с которой придумывались все новые и новые виды налогов, была поистине безграничной. «По еврейским налоговым актам можно было бы при необходимости восстановить в общих чертах всю политическую историю Гер-манской империи той эпохи» 26. В такой же степени можно восстановить и историю территорий и городов: жертвенный пфенниг, налог, устанавливаемый посланием римского папы, налог на проведение церковных соборов, налог в связи с коронацией, гуситский налог, помощь в борьбе с турками, далее, охранный сбор, сбор на поддержание обводного городского рва, сбор на похоронные процессии, которые взимались и за умерших евреев, оброк на рождественских гусей и «деньги на щуку, которая преподносится на страстную неделю ректору университета», как это было сказано еще в 1724 году в предписании архиепископа Майнца 27.

    В XVI веке еврейское право и налоги на евреев стали исключительной прерогативой городов и владетельных князей. Всякое проживание евреев, появление на территории новых евреев превратились в предмет переговоров по поводу налогов, сроков пребывания, условий хозяйственной деятельности. Налоги представляли собой сумму (размер) арендной платы, с помощью которой покупалось право проживания в течение определенного срока. Все это означало произвол, правовую неуверенность и опасность новых изгнаний. После окончания Тридцатилетней войны из демографических и финансово-политических соображений налоговый гнет несколько смягчили. Многие города лежали в развалинах, значительная часть подданных погибла, сельское хозяйство было разорено. Разве не от богатства народа зависели подъем, благополучие страны? Крупные и мелкие владетельные князья соперничали между собой, стремясь так или иначе привлечь желающих приехать к ним дельных и состоятельных подданных. Складывавшаяся картина оказывалась весьма пестрой. Насчитывалось несколько сотен владений, подчинявшихся непосредственно императору. В конце XVIII века все еще оставалось 350 подобных владений. Согласно положениям еврейских уставов, каждая территория и каждый город, в которых проживали евреи, регулировала условия их жизни и порядок налогообложения. Зачастую количество содержавшихся в них параграфов превышало численность еврейского населения. Здесь необходимо дать краткий набросок развития Пруссии 28.

    Великий курфюрст Фридрих Вильгельм, руководствуясь смешанными чувствами религиозной веротерпимости и соображениями демографической политики, решился на довольно выгодных условиях привлечь в страну иностранных колонистов и ремесленников, в основном голландцев и французов. Не хотелось ему обойтись и без евреев. В тот период ходили слухи о том, какую выгоду получили от допуска большого числа евреев такие новые города, как Мангейм, Глюк-штадт и Ливорно. Ходили также слухи и о сказочном богатстве амстердамских евреев, таких, как семейства Пинто, Дуарте, Перейра, Осорио, а еще более о семействе Тексейра из Гамбурга, которое жило на широкую ногу и в доме которого имела обыкновение останавливаться шведская королева Кристина.

    Евреи представляли собой столь же независимый от одобрения сословий налоговой источник, как государственные земли, леса, пошлины. Правда, у великого курфюрста возник конфликт с проявлявшими упорство элементами в своей стране, с цехами городских ремесленников и купеческими гильдиями. Последние не переставали в своих многочисленных прошениях жаловаться на вредоносность евреев-конкурентов и требовать их изгнания. И как следствие еврейская политика великого курфюрста ориентировалась на то, чтобы взаимоувязать между собой две вещи: собственные фискальные и хозяйственные интересы, с одной стороны, и умиротворение христианского населения, в особенности цехов и гильдий,— с другой. Это повлекло за собой ограничение числа по возможности богатых евреев. Данная политика не претерпела серьезных изменений до того момента, как произошло освобождение от зависимости. Фридрих Великий, просвещенный правитель и философ на троне, подобно обоим своим предшественникам, был твердо убежден во вредоносности евреев. Великий король был далек от того, чтобы распространять на евреев те идеалы терпимости, свободного передвижения и повсеместного проживания, а также гуманизма, которые ассоциируются обычно с эпохой Просветительства. Его целью было держать численность евреев на как можно более низком уровне, увеличивая одновременно пользу (своего рода заклинание той эпохи) от них. Он усилил налоговое бремя и резко уменьшил, желая органичить мнимую вредоносность евреев, их жизненное пространство и возможности деятельности. Теперь педантичной бюрократии предстояло вместо устаревшей еврейской регалии выдумать и внедрить в жизнь каверзную, часто казавшуюся уродливой государственную налоговую систему. Своего апогея это развитие достигло в 1750 году, когда был принят генеральный еврейский регламент (устав).

    Однако еще до этого проводилось различие между ординарными и неординарными евреями, пользовавшимися защитой. Привилегии предоставлялись им в обмен на высокие налоги и сборы. Великий курфюрст требовал с принятых в страну богатых семейств, изгнанных из Вены, по восемь талеров в год на каждую семью. Позднее, когда у Бранденбургской династии резко увеличились потребности в финансовых средствах, с евреев взимались различные по своим размерам налоги по случаю бракосочетаний, рождений, свадеб, смертей и на строительство домов. Начиная с 1700 года еврейские общины были обязаны вносить паушальную сумму налогов, установленную государственной комиссией по делам евреев. Председатели общин распределяли затем взносы между ее членами. Это привело к тому, что председатели также усвоили основной принцип правительства, в соответствии с которым привилегии предоставлялись только особо богатым евреям. В одном из эдиктов 1737 года совершенно четко говорилось, что еврейские иммигранты обязаны документально доказать наличие у них имущества стоимостью десять тысяч рейхсталеров. В «Пересмотренной генеральной привилегии и уставе еврейства в королевстве Пруссии» за 1750 год каверзность политики проявляется уже в языке изложения 29. Вначале там речь шла об ординарных евреях, пользовавшихся защитой, которые, обладая привилегиями, могли перевести на одного из детей свое право на жительство. Неординарных же евреев терпели лишь на протяжении их жизни, они не имели права вовлекать в это дело своих детей. После смерти владельца привилегий или после перехода привилегии на одного из детей остальным надлежало покинуть страну или же найти зависимое положение у других евреев, пользовавшихся защитой. Впрочем, были возможны исключения. «Ребенок, которому родители желают передать привилегии, должен доказать, что у него есть имущество стоимостью 1000 талеров, в которое не входят обычная домашняя утварь, одежда, а также сомнительные долги... Пока жив отец, тот из детей, которому уже переданы привилегии, не может уступать их другому ребенку». Затем, пропустив несколько параграфов (еврейский устав весьма пространен и исключительно подробен), читаем: «Чужеземным евреям в наших землях вообще не разрешается прибегать к передаче привилегий. Если же таковой в самом деле имеет имущество на десять тысяч талеров и привезет его в страну и тут же надежно подтвердит это, ему надлежит узнать у нас, какую сумму он должен уплатить». И далее: «Те, кто хочет женить сына или выдать замуж дочь и передать им привилегии, обязаны выбрать такую невестку или зятя, которые имеют хорошее состояние, с тем чтобы родителям не пришлось растрачивать свое имущество на оплату передачи привилегий и приданого». Когда после Семилетней войны опустели денежные сундуки, евреям было предоставлено право передавать свои привилегии также и второму ребенку. За это им пришлось, однако, платить паушальную сумму 70 тысяч талеров.

    Но, помимо денежного оброка, вносимого за передачу привилегий, евреи были обременены и другими тяготами, в частности рекрутским сбором, введенным солдатским королем вначале для выплаты денежного содержания «долговязым парням». На эти цели им приходилось ежегодно вносить 4800 талеров. Затем с 1766 года им нужно было поставлять серебро: всему еврейскому населению предстояло каждый год направлять на монетный двор в Берлин 12 тысяч марок серебра по цене 12 талеров за марку. Поскольку стоимость серебра в действительности была более высокой, это означало потерю 24 тысяч талеров, иными словами, это означало введение обходным путем специального налога именно на ту же сумму. Более того, следует иметь в виду уплату каждый год 300 талеров на МопзрШаНз и 400 талеров «календарных денег» для Академии наук, а также платежи в пользу городов и провинций: серебряный акциз, талер главы семейства, сбор в пользу старшего пастора, пошлина за снятие ответственности, сбор на содержание сиротского дома в Потсдаме. Последние из этих налогов были введены в 1722 году. В те годы еврейское население Ноймарка было обязано брать со складов в Берлине шерстяные изделия на сумму в 10 тысяч талеров. Их перепродажа была сопряжена с большими убытками. Но шерстяным мануфактурам эта продажа товара по бросовым ценам ничуть не помогла, хотя первоначально именно для этого все и было задумано. По ходатайству евреев эта принудительная закупка была трансформирована в ежегодный налог в размере 500 талеров, который надлежало выплачивать сиротскому дому в Потсдаме. Правда, этим перечень налогов еще не заканчивается. Необходимо упомянуть еще те из них, которые предстояло вносить в виде сборов по особым поводам: при утверждении выбора старосты, при объявлении пожарной тревоги, наконец, гербовый сбор. За печать на брачных свидетельствах с поддан-ных-христиан брали 4 гроша, с дворян и чиновников — 4 талера, а с евреев (в зависимости от их состояния)— от 5 до 20 талеров. Существовали также высокие пошлины при передаче ребенку привилегий и за выдачу свидетельства о браке. Брачный возраст для евреев был установлен в 25 лет. Исключения стоили 40 талеров. Если невеста или жених были иностранцами, они платили 40 талеров. Если это был повторный брак, вносилось 20 талеров. Если к тому требовалось особое разрешение на вступление в брак, то в зависимости от обстоятельств платилось от 40 до 80 талеров. За внесение в списки студентов и за получение ученой степени в университетах с евреев брали вдвое больше, чем с христиан.

    Наиболее известна, пожалуй, пресловутая принудительная покупка фарфора из королевской фарфоровой мануфактуры. И здесь решающими оказались меркантильные соображения. В 1769 году был издан указ, по которому евреи были обязаны в особых случаях покупать фарфор и сбывать его затем за границей. При передаче привилегий первому ребенку вносилось 300 талеров, при выдаче генеральной привилегии—500 талеров, при покупке дома, каким бы маленьким он ни был,—300 талеров, при переходе дома во владение к другому еврею—300 талеров и так далее. Большое число евреев обеднели и разорились при очень строгом выполнении такого принудительного экспорта фарфора. Евреи не могли выбирать тот сорт форфора, который больше соответствовал бы возможностям сбыта. Они обязаны были без разбора брать одну треть тонкого, вторую треть среднего и последнюю треть грубого фарфора. При подобной принудительной покупке и продаже потери обычно были крайне высокими, а репутация мануфактуры от проведения подобных сделок не повысилась, а скорее даже снизилась. После многократных просьб евреев в 1788 году принудительная покупка были отменена. Но за это им пришлось заплатить отступные в размере 40 тысяч талеров.

    В XVIII столетии евреи платили двойную по сравнению с купцами-христианами ставку косвенного налога (налога с оборота). В качестве такового следует назвать подушную пошлину, самый постыдный и унизительный налог, который евреи, причем не только прусские, были обязаны платить на многочисленных таможенных станциях на границах городов, провинций и стран. Евреям приходилось платить пошлину за себя «как за такую-то вещь или скотину». В условиях территориальной раздробленности это означало, что мобильным еврейским торговцам нужно было платить эту пошлину по несколько раз в день. Это было настоящим финансовым бременем, нередко связанным к тому же с оскорблениями со стороны таможенных чиновников и попутчиков. В Австрии подушную подать ликвидировали в 1781 и 1782 годах при Иосифе II, в Пруссии — в 1788 году. Впрочем, следует отметить, что чиновники во многих случаях думали и поступали, не разделяя существовавших предрассудков, гуманнее и осмотри-

    ШаетеШе


    егогОлнпд


    иЬт

    Но 1(ф усг&ергй$геи гоойсл/

    сг(1 тк Ьсг

    Кест(еп=СаЯе

    оМпоеп (ойт.

    5иЬс1аго1хп 18.аийи(1п71*.    ;

    © е Я 1 3 5Е    ~

    ©<5ш<й Ьср ©опЬагЬ&йпЫцгг, Х6ша1.3>«иб<Г. ро(©иф'«Дг'

    Эдикт о введении брачного налога на евреев, изданный в Пруссии

    в 1722 году

    тельнее, чем король. Они просто не замечали отдельных каверзных распоряжений или умышленно затягивали срок их выполнения. В своих заключениях, полностью свободных от раболепства, они нередко выступали против повышения сборов и высказывались против строгих специальных правовых определений на том основании, что они негуманны, неуместны и даже вредны, поскольку не приносят желаемой пользы30.

    С налогами на евреев, которые следует отличать от еврейских налогов, то есть тех налогов, которые налагались евреями на евреев внутри общины (в настоящем очерке мы их не рассматриваем), было покончено в 1812 году, когда вступило в силу законодательство об освобождении от зависимости. В других странах отмена налогов на евреев затянулась еще на несколько лет. Последние остатки правовой и налоговой дискриминации исчезли с принятием конституции Германской империи 1871 года. Но последние ли?

    В 1893 году публике была представлена небольшая книга удобного формата в красивом кожаном переплете зеленого цвета под названием «Антисемитский катехизис». Это было уже 25-е издание. Первое выпущено в Лейпциге в 1886 году. Как и в катехизисе Лютера, в этой книжечке в виде вопросов и ответов содержится религиозное кредо тех, кто с конца 70-х годов присвоил себе кажущееся почтенным имя антисемита. На шестнадцатый вопрос: «Как должен быть решен еврейский вопрос?» — дается такой ответ: «Спекулятивная и ростовщическая деятельность Иуды основана на его неискоренимом расовом своеобразии. Поскольку по этой причине не может быть и речи о каком-либо наставлении или исправлении, наше самое умеренное требование по защите нашего народа должно звучать так: необходимо покончить с эмансипацией евреев; их следует поставить под действие специального закона о чужеземцах (еврейского права)» 31. Переименованное в «Справочник по еврейскому вопросу» 49-е издание вышло в свет в 1944 году. Уже давно то, что когда-то в зеленой книжечке выдвигалось как «самое умеренное требование по защите нашего народа», стало кошмарной реальностью. На территории, на которую распространился суверенитет Германского рейха, на евреев было распространено действие чрезвычайных законов, «еврейского права». Налоги на евреев, эти средневековые искупительные взносы и штрафные санкции, были воссозданы, сформулированы и введены в действие со всей педантичностью и бюрократическим усердием недобросовестных и циничных политиков, а также высших и низших чиновников, ревностных исполнителей распоряжений. В великом множестве законов, постановлений, указов, распоряжений и инструкций проявляется потрясающим образом программа национал-социалистов— ограбление и уничтожение евреев. Тот метод конфискации, ограбления, изгнания и уничтожения, который при случае использовался в средние века, здесь превратился в систему, предписанную и узаконенную государством.

    В «Шестом исполнительном распоряжении к постановлению о предоставлении пособий на детей для многодетных семей» от 31 августа 1937 года можно прочесть, что евреям пособия на детей больше не выплачиваются, а в «Первом законе об изменении закона о налогах на граждан» от 31 октября 1938 года устанавливается, что для евреев скидки с налога за детей не предоставляются. Через три дня после состоявшегося 9 ноября 1938 года с санкции государства погрома на свет появилось «Постановление об искупительных платежах евреев германского подданства». В нем говорится, что враждебному отношению еврейства к немецкому народу и рейху, которому не чужда практика трусливых убийств, необходимо давать решительный отпор. Оно требует сурового возмездия. На основе «Постановления о выполнении четырехлетнего плана» от 18 октября 1936 года предписывалось следующее:

    «§ 1. Евреи германского подданства облагаются контрибуцией в размере 1 ООО ООО ООО (одного миллиарда) рейхсмарок в пользу германского рейха.

    § 2. Исполнительные распоряжения издает рейхсминистр финансов по согласованию с соответствующими рейхсминистрами».

    В тот же день вышло также «Постановление о восстановлении уличного образа (символа) еврейских ремесленных предприятий». В нем говорилось, что евреи обязаны ликвидировать ущерб, нанесенный в ходе так называемой хрустальной ночи 42, и не имеют никакого права на возмещение убытков, в том числе на получение страховых сумм. «Исполнительное распоряжение к постановлению об искупительных платежах евреев» от 21 ноября 1938 года гласило, что искупительные платежи (это слово, видимо, чересчур откровенно раскрывало атавизм идеологов) отныне надлежит именовать «разовым налогом на имущество евреев». 17 февраля 1939 года был принят закон «Об изменении закона о подоходном налоге». Налоговые льготы для многодетных еврейских семей отменялись. Все евреи должны были облагаться налогом по максимальным ставкам. 17 апреля 1939 года было издано «Распоряжение министра финансов о домашнем имуществе при переезде на новую квартиру». В том случае, если вообще разрешалось брать с собой домашнее имущество, предстояло внести в Гольддисконтбанк 100% стоимости забираемых вещей. «Второе исполнительное распоряжение к постановлению об искупительных платежах евреев» от 19 октября 1939 года предусматривало увеличение суммы искупительных платежей на четверть миллиарда рейхсмарок, причем последний платеж нужно было осуществить до 15 ноября 1939 года.

    «Распоряжение контрольной комиссии о сдаче меховых и шерстяных вещей» от 10 ноября 1942 года обязывало евреев сдать все меховые и шерстяные вещи. Им было оставлено лишь самое необходимое. Если еврей имел всего-навсего одно пальто с меховым воротником, то воротник он был обязан отпороть. Действие «Распоряжения рейхсминистра внутренних дел об имуществе врагов рейха» от 15 апреля 1942 года распространялось на имущество, конфискованное у евреев при их депортации...

    Бросим еще один, последний взгляд на те годы, когда действовал Генеральный еврейский устав 1750 года. Надо полагать, что произведения Монтескьё произвели тогда сильное впечатление на просвещенных прусских чиновников. Раздел 13-й его главного сочинения «О духе законов» (оно появилось в 1748 году, за два года до генерального еврейского регламента Фридриха II) озаглавлен: «О связях, существующих между взиманием налогов и размером государственных доходов и свободой». В этом разделе Монтескьё пишет: «Ничто не должно столь точно регулироваться мудростью и разумом, как соотношение между той частью, которую забирают у подданных, и той, которую им оставляют»33. Сегодня у евреев оставляют столько же, сколько забирают. Отнюдь не бесспорно то, что все это делается, исходя из доводов рассудка. Но история показывает, каким трудным, тягостным процессом было завоевание и сохранение свободы и, следовательно, налогового равноправия людей, в нашем случае налогового равноправия еврейского меньшинства.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    1 Н. О г е 1V е. ОезсЫсНе Дея тоДетел АпПзетШзтиз т ОеЩясЬ-1апД. Оагтз1аД1, 1983, 8. 8 Г.

    2 Н. Оге1 уе. 01е ДиДеп. ОгипДгй§е Шгег ОезсЫсЫе ип гшИеЫ-(егНсЬеп ипД пеигеДНсЬеп Еигора. ОагтЛаДг, 1980, 8. 100.

    3 ЕтЬагДя ДаЬгЪйсЬег. ЫасЬ Дег Аиз§аЪе Дег Мопитеп(а Оегта-ша йЬегзеН! уоп 011о АЬе 1, Ьгз§. уоп XV. ХУаИепЬасЬ. Ее1р21§, 1888, 8. 101 Г.

    4 ОюДо К1 зсЬ. РогзсЬип§еп гиг КесЬ1з- ипД 8ог1а1§е5сЫсЬ1е ДегДиДеп т Оеи!зсЫапД уаЬгепД Дез М1ие1а1(егз. 8ши§аг(, 1955, 8. 51; ДоЬаппез Е. 8сЬегег. 01е КесЬ1зуег1т11ш85е Дег ДиДеп т Деп Дси18сЬ-6з1егге1сЫзеЬеп ЬапДегп. ВеИга§е гиг ОезсЫсЫе Дег ДиДеп т МШекЕег. ВД. I. Ее1рг1§, 1901, 8. 111; НеДУ1§ Не1Дег. 01е КесЫз-§езсЫсЬ(е Дез ДеШзсЬеп ДиДеп(итз Ыз гит Аиз§апё Дез АЬзоИпзтиз ипД ДДе ДиДепогДпип§еп т Деп КЬешзсЬеп Тегп1опа1з1аа1еп. 0188. В1е-1еГе1Д, 1973, 8. 4—9; рпеД мсЬ Ва(1епЬег§. 2иг КесЬ15з1е11ип§ Дег ДиДеп ат М1(1е1гЬет 1л зрЛтНГеккегИсЬег ипД ГгйЬег кеигеЦ,— 2е1 {зскгф /иг НШоггзске Ропскип^, ВапД 6 (1979), 8. 143 ГГ.

    5 Каг12еитег. Оие11елзатт1ил§ гиг ОезсЫсГпе Дег ЭеиксЬеп КегсЬзуегГаззипр т МШЫакег ипД кеигек, 2. уегт. АиЯа§е. ТйЫп§еп, 1913, 8. 2; Ои1До КлзсЬ. “РогзсЬип§еп гиг...” Ор. сИ., 8. 18.

    6 Ои1До К1 зсЬ. РогзсЬип§еп гиг... Ор. ск., 8. 20 ГГ.

    7 Е. ПеЬегтапп. (Нгз§.). 01е Оезе1ге Дег Ап§е1засЬзеп, ВД. I, ТйЬт§еп 1903 (19еиДгиск 1960), 8. 650; О е о г § Саго. 8ог1а1- ипД ХУшзсЬаЙз^езсЫске Дег ДиДеп 1т Мц(е1а1(ег ипД Дег Ыеигек, 2 ВДе., РгапкГиП ат Мат, 1924 (ЫасЬДгиск 1964), ВД. I, 8. 317.

    8 Оеог § Саго. 8ог1а1- ипД XVI пзсЬаГ[з^езсЫсГие... Ор. ск., ВД. I, 8.412ГГ; Ои1До КлзсЬ. 01еК.есЬ1зз!е11ип§ ДегХУогтзег ДиДеп 1тМй-1е1аНег.— Рез1зсЬпГ1 гиг ХУ1еДегетуеИшп§ Дег АЬеп 8упа§о§е ги ХУогтз, Ьгз§. уоп Егпз( К о [ Ь. РгапкГиг! ат Мат, 1961,8. 174-— 176;

    , еГап 8сЬуагг. 01е ДиДеп т Вауегп т ХУапДе1 Дег 2екеп. Мйп-спеп/ХУ1еп, 1963, 8. 29.

    „    9 Оеог§ Саго. 8ог1а1- ипД ХУШзсЬаЛз^езсЫсЫе... Ор. ск., ВД. 2,

    П6; КарЬае1 8(гаиз. 01е ДиДеп т ХУШзсЬай ипД ОезеНзсЬаЙ. Цп1егзисЬип§еп гиг ОезсЫсЬ(е етег МтопШ. РгапкГиП ат Ма1п, 1964, 8. 61.

    10 Оеог^Саго. 8ояа1- ипВ ХУВисЬаП^евсЫсЫе... Ор. а!.. Вс!. 2, 8. 118; Негтапп КеПепЬепг. 01е ЗиВеп тс!ег ЗУВисЬаПвёевсЫ-сЬ1е Йев гЬстксЬеп Каитея. Уоп с!ег 8ра1апбке Ык гит 1аЬге 1648.— Мопитеп1а 1иВаюа. 2000 1 аЬгс ОсвсЫсЬЮ ипс! КиИиг с!ег 1иВсп ат КЕет. НапВЪисЬ, Ьгв^. уоп КопгаВ ЗсЬППпё- К61п, 1963, 8. 210.

    11 Негтапп КеПепЬепг. 01е 1иВсп тс!ег Уц[8сЬаГ[8ёе8с1псЬ-1е... Ор. СП., 8. 20 Г.; Оео г^ Саго. 8ог1а1- ипс! У!г[8сЬаГ[8ёС8сЬ1сЬ[е... Ор. сВ., Вс!. 2, 8. 118.

    12 Ои1Во К18сЬ. РогясЬип^еп гиг КесЬ(5-... Ор. сВ., 8. 41; Н ес! и/1 ё Н е I с! е г. Он' КссЬ18ёС8сЫсЫе с!ез с!еи(8сЬеп ЛиВеЩитя... Ор. сВ., 8. 43.

    13 Ьтаг Е1Ьоёеп, Е1еопоге 81егНпё-Е)1е Ое5сЫсЬ(е с!ег 1иВсп т Оеи(8сЫапс!. РгапкГиЛ ат Мат, 1966, 8. 45 (Г.

    14 СесП Ко1Ь. А Н18(огу оГ (Ье Лесув т Еп^апВ. ОхГогс!, 1978, 8. 28 1Г.

    15 С1 ео г2 Саго. 8оиа1- ипс! У1П8сЬаГ15ёе8сЬюЬ1е... Ор. сВ., Вс!. 2, 8. 327.

    16 1ЫВ., 8. 333.

    11 МаиЬасн Рап81еп815 МопасЫ 8апсП А1Ьаш СЬготса Маюга, ес!. Ьу Н. К. Ьиагс!, Уо1. 2, ЬопВоп, 1874, 8. 528.

    18 НапВЪисЬ Вег Веи(8сЬеп Ое8сЫсЬ(е, ВВ. I (РгиЬгсП ипВ МВ(е1а1-1ег), Ьг88- уоп НегЪег! ОгипВтапп. Зтц^аЛ, 1959, 8. 385.

    1д СЬготса Маюга, Уо1. 5, 8. 441, 8. 487—488 (Х)Ьег5. В. 8.).

    20 Кехорсинцы, в Западной Германии их называют также кавер-тинцами (от названия города Каор, административного центра французского департамета Ло),— выходцы из Северной Италии. Подобно «ломбардцам» (в далеком прошлом это слово означало также «ростовщики», «менялы»), они были привилегированными христианскими купцами, которые с XIII века занимались кредитно-денежными операциями. В этом деле они составляли серьезную конкуренцию купцам-евреям.

    21 Негтапп Оге1Уе. 01е ЛиВеп... Ор. сВ., 8. 82.

    22 Ои1Во К18сЬ. РогзсЬипёеп гиг КесЬ(5-..., 8. 89.

    23 Каг1 2еитег. ОисПспаатпВипё гиг ОсксЫсЬСе... Ор. сВ., 8. 202.

    24 КарЬае1 8(гаи5. 01е ЗиВеп т ХУЫвсЬаП... Ор. сВ., 8. 56.

    25 1ЫВ., 8. 60.

    26 1ЫВ., 8. 61.

    27 Н. О. АВ1ег. 0|С 1 иВсп т ОсШксЫапВ. Уоп Вег АиЛВагипц Ь!з гит ЫабопаЬогсаНвтив. МйпсЬеп, 1960, 8. 33.

    28 В тех случаях, когда не указаны иные источники, обзор прусского пути развития базируется на работе: 8е1та 81егп. Оег ргеиШ-ясЬе 8(аа( ипВ В1е ЛиВсп. Ег8(сг ТеВ: 01е 2сВ Вев ОгоВеп КйгГйгкСсп ипВ РпеВпсЬя. Е (ОагМсПип^ ипВ Ак(еп). 2уеВег ТсВ: 01е 2сВ РпеВпсЬ УИЬс1т8 Е (Е)аг8(с11ипё ипВ Ак(еп). Тйбт§еп, 1962. ОпПег ТеВ: 0:0 2еВ РпеВпсЬя Вея ОгоВеп (Оагя(е11ип§ ипВ Ак(еп). ТйЫп§еп, 1971. (8сЬпГ-(епгсгЬс У|ЯяепясЬаГШсЬег АЬЬапВ1ип§еп Вея Ьео Ваеск [пяПШСя).

    29 Кеу1В1гСся Оепсга1-Рг1у11с§1ит ипВ Ке§1етеп1 уог ВЛе ЛиВеп-5сЬаГ( 1т К6т§гс1сЬс Ргеияяеп, Вег СЬиг- ипВ Магск ВгапВепЬиг§... уот 171еп Арп1 1750. Ос г Уо11е ХУогВаи! (28 ГоНо-8сксп) 1яг аЬ§еВгиск! т Ыоуит Согрия Соп Вииюпит Ргия81со-ВгапВепЬиг§епяит ргаеарие МагсЫсагит... а1я Вег 2уеу1е Тотия пеЬзс е1п яирр1етеп( (1756—1760), № ЬХУ, 8. 118—146.

    30 Ре1ег Ваит§агI. АЬяо1и1ег 81аа1 ипВ ЛиВепетапг1ра0оп т ВгапВепЬиг§ — Ргеияяеп.— ЛаЬгЬисЬ Гйг Вге ОеясЫсМе Мк1е1- ипВ Оя1-Веи1ясЫапВя 13/14 (1965), 8. 80; Р. Ваит§аг1. 01е 81е11ип§ Вег )иВР ясЬеп Мтогка! 1т 81аа1 Вея аиГ§ек1аг1еп АЬяо1и(1ятия. Эая Гг1Вег1г!а-тясЬе РгеиВеп ипВ Вая )ояерЫп1ясЬе ОяСеггексЬ 1т Уег§1е1сЬ.— Кшгоз, И.Р., 22 (1980), 8. 241 ГГ.

    31 АпОяеткеп-КаСесЫятия. Гхч рг1§, 1893, 8. 24.

    32 Цитируемые ниже постановления и законы даны по: Вгипо В1аи (ВеагЬ.). Эая АизпаЬтегесЬ! Гйг В1е ЛиВеп т ОеисясЫапВ 1933—1945. ОйяяеИогГ, 1954; Оая 8опВеггесМ Гйг В1е ЛиВеп т Ы8-81аа1. Е1пе 8атт1ип§ Вег §еяе1гИсЬеп МаВпаЬтеп ипВ КГсМНтеп— ГпЬаЦ ипВ ВеВеи(ип§, Ьгя§. уоп ЛояеГ Уа1к и.а. Каг1ягиЬе, 1981.

    33 Моп1еяци1еи. Уот Ое1я1 Вег Сеяечге.— 1п пеиег ЦЬег1га-§ип§ «§е1. ипВ Ьгя§. уоп Е. Рогя1ЬоГГ, I. ВапВ. ТйЫп§еп, 1951, 8. 292.

    Петер МОРАВ

    «ВСЕОБЩИЙ ПФЕННИГ»

    Новые налоги и единство империи в XV—XVI веках

    Для современного государства были и остаются две основные черты разного возраста, дополняющие друг друга странно противоречивым образом. Более старая— это повелевающая рука верховной власти, ибо корни государства находятся во власти феодальных правителей. Более молодая черта — свободное понимание обществом необходимостей.

    Так демократическое государство стало для многих необходимой и незаменимой формой жизни. Поскольку государство заключает в себе некие как охраняющие, так и ограничивающие элементы, приходится постоянно обновлять понимание его необходимости. Сегодня это делает каждый отдельно взятый индивид, врастающий в государство. В прошедшие времена этому училось все общество, которое постепенно росло в ходе исторического развития основных признаков совместной жизни, в ходе процесса, протекавшего столетия. Одним из элементов притеснения и безотлагательности, характерных для государства, была и остается его потребность в деньгах, следовательно, в налогах, а тем самым и эта связь оказывается более тесной, чем кажется на первый взгляд, его стремление к отстаиванию с помощью военной силы своей самостоятельности перед лицом внешней угрозы. Именно так обстояло дело в Западной Европе с тех пор, как возникли государства, а именно в период после позднего средневековья.

    История Германии представляет собой наглядный образец подобного развития событий. Путь немцев к созданию государства был долгим и непрямолинейным. Этот путь занял отрезок времени более, чем в половину тысячелетия—с XII—XIII до XVIII и вплоть до XIX века. Кроме того, у нас было несколько и даже много путей к созданию государства. Ибо уже в средние века вопрос решился таким образом, что быстрее и раньше всего государством стало не единое крупное общественное образование «Священная Римская империя» (как это случилось во Франции), а еГо части, территории. Главными из них в конце этого процесса стали Австрия и Пруссия; Бавария, Саксония, Вюртемберг и другие последовали за ними. Но в то же время старая империя не была негосударством, точно так же, как территории до XVIII столетия не были полноценными государствами. Скорее всего, империя и территории дополняли друг друга, как бы образуя государство.

    В истории империи XV и XVI веков особенно часто можно встретить факты противостояния власти правителей и благожелательного участия управляемых. Можно заметить, как таким образом росла государственность, как именно благодаря этому возникло хорошо продуманное, поддерживаемое многими силами образование—государство. Разумеется, не стоит рисовать слишком уж розовой картины этого противостояния и сотрудничества. Нередко только под давлением горькой необходимости становились партнерами те, кто не был заинтересован, сопротивлялся, боялся друг друга. Увеличение роли государства сопровождалось мучительными срывами и тяжелыми провалами. Наконец, решающий голос принадлежал господам, властителям подчиненных, согласия которых на все эти изменения не так-то уж часто спрашивали.

    Главным объектом столь негероических, зачастую вынужденных, а в то же время важных и имеющих большое будущее перемен был вопрос о налогах. Речь шла не об абстрактных решениях относительно повышения эффективности управления, укрепления согласия и единства, а о проблеме совершенно конкретной, неприятной, вызывавшей горячие споры, о «часах истины». Но все же мир примирился с достигнутыми в конце концов договоренностями. Они дали возможность повысить степень согласия и единства и создали условия для того, чтобы старая империя дожила до порога современности.

    Для понимания ситуации, существовавшей в XV и XVI веках, необходимо бросить взгляд в средневековое прошлое Германии. Избранный курфюрстами император, располагавший сравнительно небольшими средствами власти, противостоял обширной империи. Для того чтобы пересечь ее из конца в конец, требовалось примерно тридцать дней. Многочисленные князья, число и могущество которых не имело равных в Западной Европе, уже превратили (или были заняты этим) свою унаследованную феодальную власть в территории, обладавшие существенными признаками государств. Энергия, приложенная к малым территориям, намного превосходила ту затрату сил, которая приходилась на целое. В силу объективных условий, существовавших в то время, эффективное управление, составляющее, собственно говоря, суть государства, было возможно только в пределах небольших расстояний. Территории стремились, насколько это было объяснимо и приемлемо, обеспечить свои интересы, в то же время по возможности отгородиться от внешнего мира, то есть от короля-императора и от империи.

    В христианской Европе средневековья считалось неписаным законом, что крупные империи серьезно не воевали друг с другом. Следовательно, им не нужна была сильная и требующая больших затрат военная организация. Обширное государственное образование могло быть «слабым в структурном отношении», не чувствовали по этой причине угрозы своему существованию. Угрожать друг другу короли и князья могли в случае предъявления претензии на трон, занятый другим властелином. В подобном случае нападавший и защищавшийся правители собирали как можно больше сил в пределах своих империй, не приводя вместе с тем в движение самих империй. Терпел поражение один из правителей — второй садился на данный трон, тогда как сама империя существенных изменений не претерпевала. И только историки XIX и XX веков стали трактовать определенную часть подобных династических конфликтов с позиций национальных государств. Тем не менее в этой оценке верно то, что в конечном итоге из многочисленных династических решений и династических границ вышли национально-государственные реальности и национальные границы.

    Таким образом, повсеместно в христианской Европе считалось естественным, что король должен покрывать расходы на свое содержание и выполнять свои — довольно ограниченные — обязанности за счет своих личных владений. В Германии он должен был черпать свои денежные средства и средства власти там, где он был территориальным правителем, то есть из своих наследственных земель и из тех имперских имений и прав, которые он получил в связи с избранием. Этим он должен был и обходиться. Налоги в их точном смысле считались неподобающим для дворянства символом подчинения. Лишь в особенно критических ситуациях король имел право обращаться непосредственно к правителям составных частей империи, то есть, в соответствии с феодально-княжеской структурой политической жизни средневековья, к крупным сеньорам (но не прямо к их вассалам). Крупные сеньоры в принципе были обязаны давать только «совет и помощь», получая взамен «защиту и покровительство». Однако во многих случаях эти взаимные обязанности носили лишь теоретический характер, особенно в Германии.

    В позднесредневековой Германии королевская династия в условиях выборности королей часто менялась. Это существенно затрудняло последовательное накопление сил во главе империи. К тому же и материальных средств, с помощью которых король или император должен был подкрепить свои действия, было далеко не достаточно в сравнении с размерами империи. Передаваемые от короля к королю коронные земли, составлявшие наследство позднесредневековых династий Оттонов, Салиев и Штауфенов, в XIII и XIV веках сильно подсократились. Их важнейшей составной частью оставались имперские города, общим числом больше сотни, сконцентрированные в основном в юго-западной части Германии. Они регулярно платили королю каждый год твердо установленную сумму налога. Однако эту сумму никак не удавалось эффективно привести в соответствие ни с постоянным обесценением денег, ни с растущей экономической мощью городов. Короли пытались поэтому получить с городов экстренные платежи. Эти попытки не оставались безуспешными, однако это был все же ненадежный, по меньшей мере нерегулярный источник дохода. В долговременном плане использование такого метода привело к тому, что правители имперских городов из исполнителей приказов короля поднялись до уровня партнеров политической игры в империи и даже членов ее решающей структуры. В конечном итоге имперские города оказались представленными в рейхстаге, правда, длительное время еще без полных прав. В отличие от имперских городов королевская финансовая система превратилась без ясного разграничения в королевскую кредитную систему. Ибо все действия короля или императора и других правителей в средневековой Европе неизбежно сопровождались ростом долгов. Постоянно находились поводы к радикальному пренебрежению финансовым здравым смыслом или же к поступкам отчаяния, выходящим за пределы права. В результате этого погашались далеко не все кредиты. Те суммы, которые оставались долгом навсегда, можно с фискальной точки зрения считать налогом.

    Важнейшими из числа имперских рент, которые можно было использовать в финансовом отношении (регалий), были поступления от пошлин, взимавшихся на Рейне, а также от чеканки монет. Однако к концу XV столетия они сильно сократились. То же самое можно отнести и к разнообразным поступлениям налогоподобного характера, складывавшимся из сборов королевских учреждений (например, наместников) в городах и в сельской местности. Империя находилась в разгаре процесса больших перемен, который в сущности не был преднамеренным, но тем не менее в силу изменения многочисленных факторов приобрел неудержимый характер. Место использования большого числа мелких разбросанных поместий стало занимать использование суверенных прав и их передачи. Речь шла в первую очередь о фискализации двора. Под этим подразумевается, что действия короля или императора в отношении ленных прав, подсудности, раздачи привилегий и других актов управления, то есть практически во всех случаях, сопровождались взиманием довольно высоких сборов. Таким путем двор превратился в единое большое «предприятие», которое, правда, зависело от общего признания королевских действий в пределах империи или, подходя к этому вопросу шире, от растущей законности в империи. Эта законность действительно росла, а в XVI веке была признана почти повсеместно.

    Поскольку король или император был как бы частным владельцем своих налоговых поступлений, а исполнение обязанностей было непосредственно связано с его личностью, не существовало четкого водораздела между его доходами от коронных земель и регалий и наследственными доходами. На практике расходы королевской власти на нужды империи, видимо, покрывались обычно в значительной своей части за счет королевской же собственности. В связи с более интенсивным осуществлением власти и огосударствлением в рамках малых территорий наследственные доходы короля или императора были важнее его поступлений из империи. Доходы короля и князей от их владений складывались по своему происхождению из трех частей. Они состояли из наследственного поместья или домена (то есть из личной собственности правителя в виде земли и людей), из регалий, предоставляемых правителем, а также, если это оказывалось возможным,— из платежей соуправителей в стране, от зарождающихся сословий. Эти сословия — феодалы, церковные власти и города — были обязаны предоставлять «совет и помощь», однако, как и в империи, не во всех случаях, а в результате переговоров или же политических уступок со стороны правителя. Территориальные, а позднее имперские налоги, которые стали взиматься все чаще, начиная с XV столетия в эпоху ускорившейся динамики для покрытия возникавших новых потребностей, имели обычно характер экстренных или «вынужденных» налогов. Среди территориальных регалий самым важным была добыча серебра. Королевская и императорская власть Габсбургов в конце XV и в XVI столетии была бы вообще невозможна без тирольского серебра.

    В XV и XVI веках существование королевской и императорской власти испытывало сильное воздействие денежных затруднений, которые, несмотря на все усилия, не удавалось до конца преодолеть. Для долгосрочного планирования вряд ли созрели условия, не говоря уже о мышлении в категориях годовых бюджетов. Неизбежные расходы, сумма которых сильно колебалась, требовали поиска доходов. К тому же все, что относилось к военным делам, было особенно дорого и все более дорожало.

    Налоговая система короля или императора, существовавшая в эпоху позднего средневековья и в начале нового времени, отличалась от современной системы. Наиболее примечательное отличие заключается в том, что в силу различных юридических условий существовали различия в отношении порядка уплаты налогов, а взимание некоторых налогов вообще было невозможно. Так, по средневековым представлениям территориальные правители в империи и их подданные не платили королю налогов в нынешнем понимании. Для большого числа князей и других правителей участие в делах империи было практически существованием, не влекущим за собой никаких финансовых обязанностей. Такую черту общественного устройства, характерную для времени вплоть до XVI столетия, можно назвать «догосударственной». Она вытекала из того факта, что политическое общество, составлявшее действительную основу империи, было малочисленным, а политическая культура определялась в основном региональными интересами. Однако никто не желал выходить из состава империи. Поскольку догосударственному поведению соответствовали догосударственные, то есть относительно невысокие, требования, для обеспечения целостности империи и его сохранения на будущее было достаточно догосударственного почтения, общей догосударственной лояльности, иногда и расположения.

    Ситуация изменилась коренным образом, начиная с 20-х годов XV столетия. На арену вышли военные соперники, которые не придерживались принятых правил. Примерно в то же время стали раздаваться голоса, требовавшие более надежных средств обеспечения мира и более эффективного судоустройства, чем те, которые мог предоставить король с находившимися в его распоряжении средствами, и искавшие для этих целей новые налоговые источники. Вряд ли нас удивит то обстоятельство, что самым важным мотивом при этом всегда выдвигался мотив военной необходимости. Именно здесь в первую очередь было подвергнуто испытанию догосударственное образование «империя» со своими развитыми в направлении государства частями, территориями. Вопрос стоял так: удастся создать новые формы финансовой солидарности или же империя, побежденная на полях сражений, распадется? После того, как в X веке было отражено вторжение язычников-венгров, а в XIII веке благоприятное стечение обстоятельств позволило империи избежать монгольского завоевания, в XV и XVI веках возникли новые серьезные угрозы. Они выступали в основном в трех различных формах. Еще прежде чем появились язычники-турки, разгромившие Венгрию, пришлось решать военным путем внутриполитическую проблему еретиков-гуситов. Одновременно с угрозой со стороны турок император и империя встретились с совершенно новым, отнюдь не средневековым феноменом — «империализмом» французского короля. Он (так же как и английский король) вынужден был еще в XIV веке модернизировать систему своей власти с тем, чтобы выстоять в Столетней войне между этими двумя монархиями. Эта борьба, продолжавшаяся в течение нескольких поколений и вызванная наследственными притязаниями англичан на французскую корону, к счастью, не затронула историю Германии. Однако она в значительной степени способствовала превращению обеих западноевропейских империй в государства или направила развитие в этом направлении. Этот процесс протекал здесь раньше и намного быстрее, чем в Германии. Силы французской королевской власти, высвободившиеся после победы и тяжелых потрясений, стали искать новые цели на востоке и юге. «Свежий ветер новой истории», феномен современной Европы великих держав, вступил на арену в качестве нового фактора, определяющего развитие событий в Центральной Европе.

    В этой ситуации империи пришлось искать свой собственный ответ на вопрос о государстве. Устаревшие средства принуждения и денежные средства короля и финансовая свобода князей оказались уже недостаточны. В конце концов возникло то, что в конституционно-правовом смысле можно классифицировать как «институционализированный дуализм». Это та политическая форма, отдельные элементы которой встречаются еще и сегодня. В XV и XVI веках это выглядело так: сохранив старую центральную власть с ее недостаточными средствами управления, «империя» выступила в новом качестве. Эту «империю» представляли политические силы вне пределов королевской власти, образовавшие довольно дееспособную структуру, которая сама себя объединила и нашла организационную форму. Так возник старый рейхстаг. Его не нужно смешивать с парламентом, хотя этот последний позднее имел то же имя. И все же старый рейхстаг со своими функциями определенным образом подготовил почву для современного парламента.

    Происшедшая перемена была исключительно важной и имела большое значение для будущего. Она началась с налоговых вопросов и в течение длительного времени концентрировалась на их решении. Но в конечном итоге она достигла большего: модернизации конституционных и жизненных форм империи, в рамках которых она дожила до начала XIX века.

    Историю этой взаимозависимости можно четко проследить на трех этапах: в 1422—1429 годах зачатки новой налоговой системы империи испытывали угрозу со стороны гуситов; дискуссии и решения имперской реформы 1495 года в связи с опасностями, исходившими от турок и французов, придали ей специфические формы; в XVI веке система накапливала опыт и уже представала перед своими прежними противниками, находясь на вершине своей эффективности.

    Внутриполитическая проблема, а именно вызов со стороны еретиков-гуситов, вызвала к жизни первый общий налог в немецкой истории и одновременно первые начала имперского управления, противопоставившего себя в дуалистическом смысле управлению королевскому. Гуситское движение широко распространилось в Праге и в Чехии после того, как оно обрело мученика в лице Яна Гуса, казненного во время Кон-станцского собора 1415 года, и получило зеленую улицу в результате неизлечимого кризиса власти короля Венцеля (Вацлава IV) и его смерти в 1419 году. То, что там верх стали брать постоянно растущие радикальные религиозные оппозиционные группы, не могло считаться лишь чисто внутритерриториальной проблемой. Ибо Чехия со времен императора Карла V (1346—1378) была центром родовых королевских земель и тем самым в известной степени центральной провинцией империи. В меньшей степени можно было оставаться в стороне после того, как германский король Сигизмунд (1410— 1437), который, будучи сводным братом и одновременно династическим и личным наследником Венцеля, в 1420 году потерпел поражение от гуситов при попытке захватить власть в Чехии. Тем более нельзя было оставаться безучастным, раз возникла угроза единству церкви. Церковь все еще оставалась общепризнанной первой инстанцией жизни средневековья, и Священная империя была связана с ее судьбой теснее, чем любое другое государственное образование. И хотя временами выражались чувства симпатии к гуситам, одновременно росли чувства солидарности, для которой пока еще не было образца. Но солидарность далеко не означала еще совместных действий. Прежде всего король, будучи одновременно правителем Венгрии, был занят венгерскими делами и не мог находиться на территории империи в 1410—1414, 1422—1424 и 1426—1430 годах.

    В этой ситуации в 1422 году в Нюрнберге были впервые определены и зафиксированы военные обязательства территорий — частей империи. Эта первая так называемая имперская матрикула обладала еще множеством недостатков. Чего-либо подобного, насколько известно, не встречалось ни при королевском дворе, ни где-нибудь еще. Правда, добиться введения всеобщего налога пока еще не удалось. Дело ограничилось выставлением воинских контингентов, которые лишь отчасти можно было заменить уплатой денег. Скромными были и практические результаты. Важнее был принцип: вызов, брошенный христианской вере, привел к тому, что факт принадлежности к империи, ограниченный ранее ленным правом и участием в коронной собственности, был дополнен принятием обязательств перед империей. Это была идея, которая оставалась спорной и отвергалась еще в течение ряда поколений. Эта новая идея по существу своему не соответствовала духу средневековья, в условиях господства средневековых представлений существование ее можно было обосновать лишь только при чрезвычайном положении, как это случилось здесь, когда оказалась в опасности вера. В конечном счете последствия были вполне современными: и сегодня еще взимание налогов основывается на территориальном принципе.

    Посланные против гуситов войска были разбиты. С 1427 года гуситы перешли от обороны к наступлению, причем за пределами Чехии. В этом же году во Франкфурте-на-Майне члены империи в отсутствие короля под руководством курфюрстов и папских легатов, преодолев упорное сопротивление, приняли решение о введении денежного налога. Этим налогом впервые в истории Германии были непосредственно обложены все жители империи обоего пола, достигшие 15-летнего возраста. Для христиан налог представлял собой комбинацию из подушного, поимущественного, подоходного и сословного личного налога, для евреев — намного более тяжелый подушный налог.

    м*


    По не совсем понятным соображениям была предусмотрена четырехступенчатая модель управления. Для мирян недворянского звания по каждому территориальному городу и деревне, по каждому свободному и имперскому городу были созданы налоговые комиссии твердо установленного состава из шести членов. Духовные лица и дворянство уплачивали налог непосредственно во вторую ступень управления, куда вносили свои налоги также территориальные города и деревни; эта ступень состояла также из комиссий в составе шести членов, расположенных примерно в пятидесяти епископских городах империи. Эти инстанции, а также комиссии свободных и имперских городов в свою очередь передавали деньги комиссиям из шести—восьми членов, созданным в пяти городах: Кёльне, Нюрнберге, Эрфурте, Зальцбурге и Бреславле. Над этими пятью посредническими центрами стояла последняя инстанция—комиссия из девяти членов в Нюрнберге. Таким образом, этот город стал первой столицей империи в дуалистическом смысле. Здесь решались вопросы распределения всей собранной суммы. Верховная комиссия состояла из шести представителей шести курфюрстов (седьмой курфюрст, Сигизмунд, будучи чешским королем, не принимал участия) и из трех представителей имперских городов. Эту девятку дополнял верховный начальник имперских войск. Предусматривалось принятие решений большинством голосов.

    Можно сожалеть, что эта организационная модель, которая возникла раньше рейхстага, оказалась недолговечной и не была усовершенствована. Она не предусматривала участия князей, которые оставались пока в стороне. Имперское общество еще не созрело до политического понимания того, что достижение общих долгосрочных целей требует финансовых жертв. Иными словами, оно еще не созрело для общегосударственных идей. Необходимость дальнейших налоговых планов подобного рода отпала через несколько лет — после того, как угроза со стороны гуситов была преодолена.

    Второй важный шаг, связанный с понятием «всеобщего пфеннига», был сделан более двух поколений позднее, в конце средневековья. Этот шаг связан с так называемой имперской реформой и прежде всего с Вормским рейхстагом 1495 года. Ситуация двадцатых годов повторилась, только враги были другими: на этот раз это были турки и французы. Король Максимилиан (1493—1519), располагавший ограниченными средствами, столкнулся, как в свое время Сигизмунд, с множеством трудноразрешимых проблем. В этих условиях он оказался вынужденным пойти на сотрудничество с членами империи на основе взаимности, то есть на то, чего его отцу, императору Фридриху III (1440—1493), удавалось избегать в течение десятилетий. В свою очередь, члены империи еще раньше сами предприняли шаги к сплочению их «империи». Теперь речь шла уже не только о тех, кто стоял ближе всего к королю, то есть о курфюрстах, выбирающих короля, но и об имперских городах, составлявших часть массы собственности короны. Наоборот, империя князей, возникшая. как сословная империя, стала организовываться в рамках рейхстага. Она противопоставила себя королю как целое и потребовала встречных уступок за свое согласие на превращение старой формулы «совет и помощь» в деньги и налоги. По их требованию королю следовало прежде всего исполнять свои верховные судебные права не по своему усмотрению в месте нахождения своего странствующего двора, а на постоянном месте с участием сословий. Тем самым надеялись обеспечить устойчивый мир в империи. В Вормсе с участием различных сил был достигнут компромисс, который каждый участник надеялся в дальнейшем использовать в своих интересах. Позднейшие события показали, что 1495 год действительно стал той ориентировочной точкой, на которую с тех пор начали ссылаться. Таким образом, имперская реформа означала определенное продвижение вперед на пути желательной модернизации и сплочения, ибо только лучше организованная империя могла в какой-то степени выдержать конкуренцию с современными державами Европы. Такая империя при существовавшем в то время соотношении сил могла иметь только дуалистический характер. На первый взгляд это можно было рассматривать как успех оппозиции против короля, однако одновременно в империи укрепились характерные черты государства. В этом же направлении действовали долговременные процессы, такие, как развитие книгопечатания или увеличение численности юристов. В конечном итоге окрепший вновь император встал рядом с более сплоченным государством. При этом как само собой разумеющееся единство империи понималось в качестве двуединства императора и государства.

    Кроме создания вечного мира, преобразования королевского суда и обещания короля о ежегодном созыве рейхстага, большое значение имел также имперский налог в виде «всеобщего пфеннига». Всеобщий пфенниг был рассчитанным на четыре года, сходным по своей структуре модели 1427 года комбинированным подушным, поимущественным, подоходным и личным налогом на всех подданных империи. Бремя, приходившееся на каждого жителя, было относительно небольшим в сравнении с территориальными и городскими сборами, если не считать евреев и бедняков, потому что даже неимущие обязаны были платить '/и гульдена. Поступления от налога предназначались для погашения аванса, предоставленного королю на его военные нужды. В случае необходимости с помощью этих средств хотели обеспечить работу королевского суда.

    И снова было создано — на этот раз трехступенчатое—налоговое управление. Центр тяжести приходился, если судить по удельному весу в налоговой сумме, на сословия. Налоги собирались комиссиями в отдельных церковных приходах. Над ними для каждой «земли», то есть для территории или сходного с ней образования, был назначен комиссар. На вершине всей конструкции находилась комиссия во Франкфурте-на-Майне, состоявшая номинально из семи, а фактически только из шести казначеев. По одному казначею назначали король, курфюрсты, остальные князья, прелаты, графы и бароны, рыцарство, свободные и имперские города. База дуализма сильно расширилась за время, прошедшее после 1427 года, теперь практически все силы империи были охвачены сословной системой. Правда, в 1495 году, так же как это было и в 1427 году, платили далеко не все сословные чины империи. Более или менее аккуратными плательщиками были прежде всего более мелкие сословные образования, из курфюр-шеств только Майнц. Некоторые крупные территории не могли или не хотели преодолеть сопротивление своих земельных сословных образований. Тем не менее был сделан значительный шаг вперед. Постепенно выяснилось, что попытка сословий добиться максимального участия в решении имперских дел и в то же время брать на себя как можно меньше обязательств оказалась тщетной. Членство в империи становилось все более накладным.

    В последующие годы неоднократно предпринимались попытки снова взимать «всеобщие пфенниги». Но с каждым разом становилось все яснее, что подобный метод налогообложения слишком сильно затрагивал территориальные интересы князей. Поэтому эта налоговая система прекратила свое существование с последним «пфеннигом» в 1551 году. Вряд ли стоит жалеть, что развитие пошло таким путем. Главная цель состояла вовсе не в том, чтобы в целях централизации вокруг короля или императора преодолеть сопротивление территорий,— так стали трактовать события тех лет только современные историки. В то время «всеобщий пфенниг» был предложен не королем, а сословиями с чисто практической целью — уменьшить собственное бремя. Королю же он принес меньше матрикулярно-го сбора. Дело в том, что сумма пфеннига вряд ли поддавалась исчислению, более того — из-за отсутствия статистических данных ее невозможно было даже хотя бы приблизительно оценить. Практика его утверждения требовала гораздо больше времени и усилий, чем ма-трикулярный сбор, а при его реализации возникало множество локальных конфликтов. Ибо в те времена относительно обозримая и простая налоговая система была абсолютно не в состоянии более или менее правильно реагировать на чрезвычайно многочисленные, можно сказать даже бесчисленные юридические, политические и социальные различия. Она возникла как бы слишком рано, поскольку для ее существования была необходима структурно продуманная, «упрощенная» в юридическом и статистическом смысле империя; такой же империи не существовало или почти не существовало. К тому же «пфенниг» был в гораздо большей степени, чем матрикула, обусловлен политическими мотивами, то есть связан с весьма спорной проблемой «имперской реформы». Не случайно последние «пфенниги», особенно пфенниг 1512 года, по методам их сбора, который был целиком передан в руки сословий, стали уже походить на матрикулярный сбор. Подобно ему они преследовали налоговую цель и одновременно имели характер чрезвычайного, а следовательно, вынужденного налога. Настоящим налогом может считаться один только количественно незначительный судебный сбор (Кат-теггШег), обеспечивавший с 1548 года, да и то с грехом пополам, существование королевского суда.

    После 1507 года снова восстановилась — вначале в конкуренции с «пфеннигом» — система 1422 года, которая в принципе просуществовала как минимум до нашего столетия: еще в империи Бисмарка говорили о матрикулярных взносах, обеспечивших паушальное покрытие обязательств сословий перед империей, которые теперь уже никто не оспаривал. Решающий признак системы состоял в том, что определение способов, с помощью которых должны были собираться деньги, было передано на усмотрение князей, других правителей и властей. В результате долгого процесса, длившегося десятилетия и закончившегося в 1543 году принятием соответствующих имперских законов, им удалось распределить налоговые суммы на подданных, разгрузить наследственные владения и тем самым сделать со своей стороны важный шаг в процессе огосударствления. Таким образом, распределение способствовало укреплению позиций князей и других правителей. При этом речь шла не только о вопросах налогового суверенитета и управления; нередко случалось, что князья собирали средств больше, чем они были обязаны передать императору и империи. Осталось невыясненным, было ли это неразрешенной «чистой прибылью» или же присвоением обычной разницы между налоговым требованием и фактическим поступлением денег. Такая процедура в целом устраивала и императора, поскольку она позволяла эффективно покрывать колоссальные расходы во время войн с турками в XV веке. Все реже уклоняясь от удовлетворения становившихся все менее проблематичными налоговых требований, общество незаметно привыкало к тем нововведениям, которые было абсолютно невозможно представить себе в XIII и XIV веках и даже во времена позднего средневековья.

    Размеры отдельных взносов были точнее определены матрикулами Вормского рейхстага 1521 года. За юридическую основу и базу расчета бралась древнейшая, существовавшая еще до основания государства, но именно поэтому бесспорная для всех представителей отдельных частей империи обязанность принимать участие в походе императора на Рим с целью получения императорской короны. Преемственность немецкой налоговой системы с X по XX век видна хотя бы из того, что только в 1904 году империя в дополнение к матрикулярным взносам земель, пошлинам, продолжавшим старые регалии, и косвенным налогам получила новый прямой налог.

    В качестве расчетной единицы для определения размера матрикулярных взносов было принято в XVI веке фиктивное войско для похода на Рим в составе 4000 всадников и 2000 пехотинцев, которое распределялось по составным частям империи. Теоретически это войско стоило в месяц от 120 тысяч до 128 тысяч гульденов; с течением времени установилась реальная средняя сумма в 64 тысячи гульденов. На этой основе была сконструирована фискальная единица, подлежащая утверждению — «римский месяц». В 1603 году императору была утверждена самая большая квота в размере 86 римских месяцев. Поскольку в начале XVI века за все время 37-летнего правления императора Карла V ему были утверждены только 73,5 римского месяца, можно констатировать, что, несмотря на обесценение денег, произошло громадное увеличение налоговых платежей. Поступления за первую половину XVI века оцениваются в 2,5—3,5 миллиона гульденов, а за время с 1576 по 1606 годы — в 30 миллионов гульденов.

    Вплоть до середины XVI столетия имперское налоговое ведомство, привязанное к отдельным периодам получения согласия, работало не постоянно и не с такой уж высокой эффективностью. Речь шла о сословном ведомстве, которое в соответствии с происхождением денег работало совершенно с другими целями, чем постоянные учреждения, с помощью которых император правил империей. Растущее де-факто огосударствление империи проявлялось в том, что имперское налоговое ведомство во второй половине XVI века все же стало постоянным и вопреки своим уставным целям все больше подчинялось императору. Его начальник (КегсЬз-рГепш§те181ег) в конце концов превратился в императорского чиновника. Знающим специалистом проявил себя Захариас Гайцкофлер, пребывавший в этом чине с 1598 по 1604 год. Несмотря на то, что в его распоряжении находились примерно 30 служащих, а материальные затраты были установлены на довольно низком уровне в 300 гусиных перьев (в 1599 году), он развил удивительную активность. За время деятельности Гайцкофле-ра были собраны 88% запланированной суммы имперских налогов. С учетом того обстоятельства, что в его распоряжении не было аппарата принуждения и что ему приходилось рассчитывать только на лояльность представителей частей империи, это следует признать почти невероятным успехом. В королевском суде в Шпайере его поддерживало существовавшее с 1421 года бюро налогового прокуратора, которое можно считать предшественником нынешней федеральной прокуратуры. Налоговый прокуратор вел многочисленные процессы против тех представителей частей империи, которые оказывались должниками.

    Таким образом, накануне Тридцатилетней войны имелась вполне приемлемая система имперских налогов. Она оказала немалую помощь в деле успешной обороны от турок. Все это происходило несмотря на то, что в XV веке реформация и конфессионализм принесли с собой такую поляризацию сил в империи, которая была невозможна во времена средневековья. Не говоря о небольшом радикальном крыле, протестантские сословия были в неменьшей степени, чем сословия, приверженные старой вере, лояльны по отношению к силам, которые под водительством императора-католика обороняли империю.

    Итак, налоговая система XV и XVI столетий давала реалистичное и верное отражение дуалистической конституции государства. Империи, как своего рода союзу государств во главе с остававшейся по-прежнему сильной монархической властью, соответствовала медленно развивавшаяся, наполненная компромиссами, но все же эффективная налоговая практика. Были достигнуты обе цели — неудержимое объединение территорий и самоутверждение империи.

    БИБЛИОГРАФИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ

    Не1пг Ап§егте1ег. “01е КеюЬвгеГогт 1410—1555”. МипсЬеп, 1984.

    О с г Ь а г (1 Вепеске. ”8оае1у ап<1 Ро1Шс5 т Оегтапу 1500— 1750”. ЬопОоп, 1974.

    Ре1ег ВПск1е. “Оете'шег РГепш§ ипс! ОЪп§кск (1495)”.— Уш1еЦактзскг/1 /йг Л'огш/- ипс1 1У1г1зска/(з%езск1скте, 1976, № 63, 8. 180—193.

    Киг1 О. А. .(евепсЬ, Нап5 РоЫ, Оеог§-СЬг151орЬ уоп II п г и Ь (Нг5§.). “ОеиксЬе УсгуаЬип§8§С8сЫсЫс”, ВО. 1. 8ши-§аг1, 1983.

    Уо1кег Рге5 5. “81еиегп, КгсОк ипс1 КергавепШюп”.— 2еИзскп/1 /иг кШоггзске Рогзскищ", 1975, № 2, 8. 59 93.

    V/1 п Гпс0 8 с Ь и 1 г е. “КекЬ ипс1 Тйгкеп§еГаЬг пп 5ра1еп 16. ,1аЬг-ЬипскП”. МипсЬеп, 1978.

    81еуе Коша п. “1трепа1 Тахсз апс1 Оеппап РоЫкз ш 1Ье РН-1ееп1Ь Сеп1игу. Ап ОиШпе”.— СеМга! Еигореап НШогу, 1981, № 13, 8. 203—217.

    Петер БЛИКЛЕ

    «КАСАТЕЛЬНО НАЛОГОВ: НАШЕ ЖЕЛАНИЕ —УМЕНЬШИТЬ ИХ»

    Значение налогообложения для Крестьянской войны 1525 года

    «Вначале... касательно налогов, которые обременяли нас до сих пор, наша смиренная просьба и желание— уменьшить их, дать послабления и уменьшить нашу нужду» *,— писали в 1525 году крестьяне деревни Мартинсцелль из округа Альгёй своему господину, князю-епископу Кемптенскому. Шварцвальдские крестьяне за год до этого утверждали, «что они не обязаны платить своим господам... ни налогов, ни контрибуций, ни сборов, если только они не взимаются по праву»2. Они аргументировали в отличие от жителей Альгёй — не нуждой, а правом. Подданные князя-архиепископа Аугсбургского также критиковали неравное налогообложение: «Обычный поземельный налог... обязаны платить как духовные, так и светские»3.

    Здесь в сжатой форме выдвигается требование отменить освобождение духовенства от уплаты налогов, то же требование, которое с подробными объяснениями на Верхнем Рейне крестьяне княжества Рейнфельден выставили командору Тевтонского ордена в Бойгене: «Для нас, жителей земли, известно, что все мы... обязаны платить обычный налог. Рядом же с нами находится командор... со своими неисчислимыми поместьями, владениями, лесами, полями, низинами и лугами и прочим имуществом, больше и богаче трех или четырех деревень, и ни одним грошем не помогает уменьшить наши налоги и тяготы, так чтобы мы почувствовали их облегчение и сокращение, и мы не только не имеем от него помощи, но наши тяготы еще больше увеличиваются. Мы считаем, что было бы справедливым: тот, кто пользуется благами, обязан платить обычный налог, и поэтому желаем, чтобы он по числу своих владений оказал нам помощь в уплате годового налога»4.

    То, что налоговое бремя чересчур велико или распределяется несправедливо,— это постоянно повторяющийся мотив всех жалоб и требований подданных в ходе Крестьянской войны 1525 года. Но последняя, вне всякого сомнения, не была «налоговым бунтом». Это находит свое выражение уже в том, что в революционном манифесте «Двенадцать статей верхнешвабских крестьян», который всего за три месяца выдержал 25 сенсационных изданий, налоги даже не упоминаются. Налоговый бунт в Германии — это событие конца XVI столетия5. Он—суть французских крестьянских восстаний XVII века6. Наконец, в XVIII веке данное явление распространяется на Англию7.

    Сама ссылка на растущую волну налоговых бунтов в Европе начиная с XVI столетия, позволяет назвать истинную причину их возникновения: это — современное государство, темпы становления и формирования которого заметно ускорялись уже на начальном этапе новой истории. Существенным признаком современного государства является финансирование его расходов через налоги. В эпоху средневековья дело обстояло по-другому. Решение государственных задач король или земельный князь финансировал за счет собственных доходов, которые тот получал от своих подданных в виде натуральных или денежных повинностей или же в форме пошлин, используя свое суверенное право на регалии. По мере того как расширялся круг государственных задач и государство в своей деятельности переходило от исполнения исконных функций обеспечения мира и соблюдения прав к реализации экономической и социальной политики, быстро росло количество административных задач и, следовательно, все ощутимее становилась нехватка традиционных княжеских доходов, шедших на покрытие непрерывно увеличивавшихся расходов на решение таких задач.

    К началу XVI века крестьяне и бюргеры стали ощущать на себе действие начавшегося процесса формирования современного государства. Основы это