Юридические исследования - Экономический строй докапиталистических формаций. Р.М. Нуреев -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Экономический строй докапиталистических формаций. Р.М. Нуреев


    Интерес к докапиталистическим формациям в условиях перестройки? Не бегство ли это от реальных проблем реальной экономики в спокойную тишь исторического прошлого? Или писать на эту тему заставляет сила инерции, отражающей «лучшие времена» схоластического теоретизирования? Да и вообще, какое может иметь методологическое, теоретическое и уж тем более практическое значение анализ давно минувших дней в эпоху всестороннего обновления социализма?


    Р.М. Нуреев

    Экономический строй докапиталистических формаций

    ВВЕДЕНИЕ

    Интерес к докапиталистическим формациям в условиях перестройки? Не бегство ли это от реальных проблем реальной экономики в спокойную тишь исторического прошлого? Или писать на эту тему заставляет сила инерции, отражающей «лучшие времена» схоластического теоретизирования? Да и вообще, какое может иметь методологическое, теоретическое и уж тем более практическое значение анализ давно минувших дней в эпоху всестороннего обновления социализма?

    Однако не будем торопиться с ответами на эти вполне, на первый взгляд, справедливые вопросы. Попытаемся сначала определить предмет исследования. Так ли уж далек он от актуальных проблем развития нашего обществознания?

    В 1 -й главе рассматриваются проблемы, возникшие в процессе изучения докапиталистических производственных отношении.

    «Степень осознания жизненных проблем и противоречий, общественных тенденций и перспектив, - говорил на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС М. С. Горбачев, - во многом зависела от состояния и развития теоретической мысли, от существовавшей атмосферы на теоретическом фронте» [11, с. 8]. Очевидно, что существовавшая в стране обстановка не могла не сказаться на итогах дискуссий по проблемам докапиталистических формаций 20-3 0-х и 60 -первой половины 80-х годов. Свертывание дискуссий самым непосредственным образом связано с эпохами застоя теоретической мысли. Тем не менее сами дискуссии зафиксировали противоположные подходы к решению спорных проблем. В ходе обсуждений происходило столкновение «тезиса» и «антитезиса», возникали антиномии. О чем свидетельствует их появление? Что они отражают? Можно ли их разрешить и как? Ответы на эти и подобные им вопросы имеют далеко не абстрактное значение, а часто и непосредственно связаны с практикой. От разрешения их зависит и судьба теории: что ее ждет - разложение или движение вперед. Да и что скрывается за антиномиями: особенности процесса познания или специфика развития предмета, субъективные ошибки или объективные противоречия? Как относился к антиномиям К. Маркс, какую роль они играют в современной науке, - и повествуется во 2-й главе работы.

    Антиномии возникли не только в связи с изучением производственных отношений. В центре внимания обществоведов оказались и проблемы производительных сил. Однако неразвитость общей теории производительных сил привела к такому парадоксальному явлению, когда смену докапиталистических формаций современные исследователи стали объяснять с помощью разных критериев, на свой страх и риск. Переход от рабства к феодализму одни ученые объясняют изменением политической надстройки и идеологии, другие апеллируют к «географической революции». Таков итог одностороннего подхода к производительным силам. Преодолеть его можно, лишь рассмотрев производительные силы как систему. Этому вопросу посвящена 3-я глава.

    Развитие науки остро поставило вопрос об историзме производительных сил, о необходимости выделения основных видов и качественно различных типов. Поэтому в 3-й главе исследуются и основные этапы этого процесса, анализируется диалектика естественных, общественных и всеобщих производительных сил.

    В Предисловии к работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс выдвинул тезис о производстве непосредственной жизни как определяющем факторе развития человеческого общества. Однако понимание структуры этого производства Ф. Энгельсом вызвало резкую и острую критику «слева» и «справа». Ошибался ли Ф. Энгельс в этом вопросе, и какое значение имело производство непосредственной жизни для докапиталистических обществ, - рассказывается в 4-й главе.

    4, 5 и 6-я главы подводят первые итоги предшествующего анализа и характеризуют три стороны докапиталистического производства. Здесь раскрываются и исторические формы единства человека и природы, индивида и общности, собственности и труда.

    В 4-й главе рассматриваются основные формы производственных отношений, анализируются отношения личной зависимости, вещной зависимости, свободной индивидуальности, показываются социально-экономические условия становления и развития личности.

    Где грань между сотрудничеством и эксплуатацией? На чем основывались монополии древности и средневековья? Каковы были способы принуждения к труду непосредственных производителей: экономические или внеэкономические? Эти и другие вопросы анализируются в 5-й главе, в которой читатель найдет «ключ к пониманию истории общества» (Ф. Энгельс).

    Что такое эффект и чем он отличается от эффективности? Совпадает ли эффективность с точки зрения развития производительных сил с эффективностью функционирующих производственных отношений? Если совпадает, то в чем это выражается? А если не совпадает, то можно ли говорить об эффективности способа производства? И уж тем более об эффективности докапиталистических формаций, если их представителям были чужды идеи мелочной расчетливости и методического скопидомства, постоянной скаредности и показной бережливости, типичные для становящейся буржуазии? Об этом читатель узнает из 5-й главы.

    «Есть два разряда путешествий:

    Один - пускаться с места вдаль,

    Другой - сидеть себе на месте,

    Листать обратно календарь» [343, с. 16].

    Не секрет, что исторические путешествия - дело сложное. Успех зависит от многих обстоятельств. Не всех исследователей ожидали открытия в ходе их экскурсов в историю. Что выбрать в качестве главного критерия прогрессивного развития общества: демографические процессы, природные условия или технические изобретения? Или, быть может, главными являются социальные институты или политические учреждения, национальные особенности или духовные ценности? Как соотносятся цивилизации и формации? Почему образовались тупиковые направления анализа докапиталистических обществ? Где критерий прогрессивности выдвигаемых теорий и концепций? Этому посвящена 6-я глава.

    Взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса развивались по мере углубления экономического анализа капитализма. Первоначально разделяя взгляды своих предшественников по этому вопросу (А. Сен-Симона, Г. Гегеля и др.), основоположники сумели произвести настоящий переворот в науке об обществе. В чем он заключается применительно к добуржуазным формациям, повествует 7-я глава.

    В этой главе показываются исторические судьбы учения К. Маркса и Ф. Энгельса о докапиталистических формациях, ленинский этап его развития, анализируются книги социал-демократических теоретиков. Многие работы основоположников марксизма, в частности их рукописное наследие, были опубликованы далеко не сразу, и не удивительно, что для некоторых учеников и последователей Маркса, Энгельса, Ленина, усвоивших лишь революционную фразу, эта публикация оказалась полной неожиданностью. Как развивалась политическая экономия в период культа личности И. В. Сталина и после него, - рассказывается в заключительной главе.

    Предпринимая столь обширное исследование, автор прекрасно понимает, что далеко не все возникшие в ходе современной дискуссии о докапиталистических формациях вопросы ему удалось полностью и окончательно решить. Многие проблемы еще ждут своих исследователей, которые сумеют, наконец, преодолеть отсталость самого неразвитого отдела современной политической экономии. Если настоящая книга будет способствовать развитию интереса к поставленным вопросам и поможет определить дальнейшие пути исследования проблемы, автор может считать свою задачу в значительной степени выполненной

    Автор считает споим приятым долгом выразить искреннюю благодарность коллегам: академику Х.М. Саидмурадову, докторам наук К. В. Иванову, В. П. Илюшечкину, В. В. Корочкину, В. С. Лямину, Ю. К. Плотникову, Ю. М. Рачинскому, И. Е. Рудаковой, П. В. Савченко, X. У. Умарову, В. Н Черковцу, кандидатам наук Л. X. Саидмурадову, С. В. Слабуну,

    А. Л. Смышляеву, И. С. Филиппову, аспирантам Ю. В. Латову, А. Б. Дровалёву и А. М. Никулину - за советы, критические замечания и помощь в подготовке рукописи к печати.

    Раздел I. АНТИНОМИИ ПРОЦЕССА ПОЗНАНИЯ

    «Стремление устранить противоречия при    помощи

    фантазирования есть вместе с тем подтверждение того, что в действительности имеются налицо те противоречия,    которые

    согласно благочестивому пожеланию, не    должны

    существовать».

    К. Маркс.

    Характер, закономерности, основные формы и этапы экономического развития общества в    докапиталистическую    эпоху    -    мало изученная область политической экономии.

    Несоответствие уровня политико-экономической разработки данного раздела требованиям, предъявляемым    к    нему    историками    и философами, стало особенно заметно    в ходе

    развернувшейся в 60-80-е годы дискуссии об азиатском способе производства. Элементарный вопрос о количестве докапиталистических формаций вырос в сложную и до сих пор не решенную участниками дискуссии проблему именно в силу неразвитости общей теории докапиталистических способов производства. Действительно, на простой, казалось бы, вопрос о числе докапиталистических антагонистических формаций участники дискуссии отвечают по-разному. Одни считают, что существовала единая докапиталистическая антагонистическая формация - феодализм или рентный способ производства, другие стремятся обосновать последовательную смену рабовладельческого строя феодальным, третьи называют три способа производства: азиатский, античный и феодальный. Рассмотрим их аргументы подробнее.

    Глава I. РАБОВЛАДЕНИЕ, ФЕОДАЛИЗМ ИЛИ АЗИАТСКИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА?

    1. ДИСКУССИЯ ОБ АЗИАТСКОМ СПОСОБЕ ПРОИЗВОДСТВА 20-30-х ГОДОВ И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

    Азиатский способ производства - гипотеза, сформулированная К. Марксом и Ф. Энгельсом в начале 1850-х годов и получившая свое обоснование и развитие в «Экономических рукописях 1857-1859 годов», «К критике политической экономии», «Капитале», «Анти-Дюринге» и ряде других работ1. Попытки творчески овладеть наследием основоположников марксизма по данной проблеме выразились в оживленном обмене взглядами в 1925-1931 гг. и с 1964 г. по настоящее время.

    Уже в 20-е годы исследователи стремились не только рассмотреть развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса на азиатский способ производства, соотнести их с основными положениями марксизма-ленинизма о прогрессивном развитии общества через ряд способов производства, но и проверить, дополнить и уточнить их на конкретном фактическом материале [о дискуссии см.: 51; 88; 234; 233 1 изд., с.171 -177; 246, с. 207-212; 248, с. 13-18; 281, с. 6-14; 374, с. 275-286 и др.] Мы остановимся лишь на вопросе об основных чертах азиатского способа производства, проблеме, явившейся важнейшей составной частью всей теоретической работы, проделанной в ходе дискуссии. Естественно, что большинство участников дискуссии не могли не остановиться на тех критериях, которые позволили К. Марксу и Ф. Энгельсу поставить азиатский способ производства наряду с другими способами производства.

    Поэтому целью настоящей главы является не столько анализ хронологической последовательности возникновения тех или иных точек зрения, сколько краткая характеристика основных аргументов, выдвинутых в ходе дискуссии «за» и «против» существования особой азиатской формации.

    Дискуссия 20 - начала 30-х годов

    В начале 1920-х годов в связи с кризисом начала колониальной системы, подъемом национально-освободительного движения остро встала проблема определения социальноэкономического строя зарубежного Востока, уяснения его прошлого и настоящего. Поводом к дискуссии послужил вопрос о движущих аилах и перспективах национально-освободительного движения в странах Востока и, в частности, китайской революции 1925-1927 гг. Данная проблема заставила исследователей попытаться с марксистских позиций подойти к определению социально-экономической структуры обществ зарубежного Востока вообще и Китая в особенности.

    Относя азиатский способ производства к антагонистическому, его сторонники прежде всего пытались установить специфику классового деления общества, особенности его сословий и каст. «Наша задача, - формулировал ее индолог И. М. Рейснер, - в том именно и состоит, чтобы вопреки индийским националистам, которые окутывают индийскую историю туманом мистицизма, найти в этой истории законы классовой борьбы» [89, с. 115]. Применительно к социально-экономическому строю Китая эту задачу решали сразу несколько исследователей. Одним из первых об этом писал И. С. Варга, находивший в Китае, с одной стороны, эксплуатируемую сельскую общину, значительные остатки родовых связей, а с другой - «класс грамотеев как господствующий класс» [52, с. 172, 174]. Эту мысль поддержал и А. Я. Канторович, подчеркивавший, что «власть, осуществляемая бюрократией в Китае, есть власть особого рода: в ней гораздо больше экономических элементов, «права на прибавочный продукт», нежели публично-правовых начал, которые связываются с понятием управления» [135, с. 82; см. также с. 77-81, 87-90].

    Шеньши, джентри или, по терминологии Е. С. Варги, «класс грамотеев» - это сословие чиновников (потенциальных и реальных), которое сложилось на стыке между центральным государственным аппаратом и общинными мирками. Осуществляя переписку с центральной властью, способствуя поступлению ренты-налога в государственную казну, оно в то же время присваивало значительную часть уплачиваемого государству прибавочного продукта. Мало похожее на западноевропейских феодалов, это сословие воспринималось рядом ученых (Л. И. Мадьяром, М. Д. Кокиным, Г. К. Папаяном и др.) как господствующий класс азиатского способа производства.

    Проблема джентри была предметом специального рассмотрения на дискуссии, посвященной тайпинской революции [130, с. 11,. 24-37]. Наиболее развернутую социальноэкономическую характеристику джентри дал Гриневич, который считал существенными следующие моменты:

    I ) «джентри имеет сословный характер и происходит из самих джентри; 2) джентри по преимуществу связан с землевладением, хотя и не является всегда землевладельцем; 3) джентри является получателем прибавочного продукта, отчуждаемого через государственную организацию, монополизируя в своих руках (с определенными ограничениями) государственную службу и являясь интеллигенцией по преимуществу; 4) интересы джентри, как общественной группы, вступают в противоречие с дальнейшим развитием товарных отношений, что связано с характером землевладения и извлечения прибавочного продукта джентри» [130, с. 26].

    Подчеркивая сословный характер джентри, Гриневич, несомненно, делает шаг вперед. Общеизвестно, что в докапиталистических способах производства классовые отношения складывались в недрах общинных организаций, несли на себе их отпечаток, были освящены традицией, оформлены как правовые нормы. Классы юридически оформлялись как сословия, процесс классообразования еще не дошел до возникновения бессословных классов. В ходе китайской революции 1925-1927 гг. Коммунистическая партия Китая выдвинула лозунг «Долой помещиков и джентри!» Упоминание об азиатском способе производства появилось в Программе Коминтерна [9, с. 57].

    Гриневич во многом верно определил и специфическую основу получения прибавочного продукта. На подобное своеобразие обществ Востока еще на стадии классообразования обратил внимание Ф. Энгельс. В «Анти-Дюринге» он отмечает, что на Востоке «...в основе политического господства повсюду лежало отправление какой-либо общественной должностной функции и что политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло» [1, т. 20, с. 184]. Таким образом, в рассматриваемом нами обществе доходы господствующего класса определяются не столько собственностью па землю и воду, сколько его положением в административно-территориальной иерархии деспотического государства.

    Однако это положение, заслужившее ныне широкую поддержку современных исследователей, к сожалению, не получило дальнейшего развития в ходе дискуссии 20-х годов. Подавляющее большинство сторонников азиатской формации видело специфическую экономическую основу получения прибавочного продукта в государственной собственности на землю. В данном случае они опирались на известное место из переписки К. Маркса и Ф. Энгельса 1853 г. [см.: 1, т. 28, с. 215, 221], пытаясь на конкретном материале обосновать это положение [310, с. 92-118; 89, с. 108, 125; 304, с. 121; 252, с. 16, 35-40; 363, с. 25 и др.]. Однако не всем это удавалось. Особенно тем, кто, как Л. И. Мадьяр, пытался доказать отсутствие частной собственности не на доколониальном Востоке (о чем писали К. Маркс и Ф. Энгельс), а в современном ему Китае. Это было не только теоретически неверно, но и в условиях подъема революции в Китае объективно могло привести к односторонним политическим выводам, приуменьшавшим роль борьбы крестьянства против мелких и средних собственников. Однако к чести Л. Мадьяра следует отметить, что фактический материал, собранный им в книге «Экономика сельского хозяйства в Китае», наглядно показывал развитие феодальных отношений в китайской деревне. Это отмечалось редакцией в предисловии к его монографии [200, с. VII-XV] и вскоре было признано и самим автором, ограничившим азиатский способ производства отдельными странами Востока в доколониальную эпоху [89, с. 108; 157, с. I.XVIII-^XX].

    Государственная собственность на землю, по мнению сторонников азиатского способа производства, предопределила и характерную форму выжимания прибавочного продукта. Такой специфической формой являлись на Востоке рента-налог и общественные работы, к которым привлекалось все трудоспособное население [135, с. 68; 252, с. 17, 132; 89, с. 123]. Последние были необходимы в связи с огромным размахом ирригационных работ, террасированием склонов [см.: 200, с. 60-611, обработкой царских земель [200, с. 138-139], организациейлесопосадок [200, с. 80] и т. п. Эту особенность восточного земледелия отмечал еще К. Маркс, связывая ее не только со своеобразием природных условий, но и с неразвитостью производительных сил.

    «В Азии, - писал К. Маркс, - с незапамятных времен, как правило, существовали лишь три отрасли управления: финансовое ведомство, или ведомство по ограблению своего собственного народа, военное ведомство, или ведомство по ограблению других народов и, наконец, ведомство общественных работ. Климатические условия и своеобразие поверхности, особенно наличие огромных пространств пустыни, тянущейся от Сахары через Аравию,

    Персию, Индию и Татарию вплоть до наиболее возвышенных областей Азиатского плоскогорья, сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой восточного земледелия... Эта элементарная необходимость экономного и совместного использования воды... на Востоке, где цивилизация была на слишком низком уровне и где размеры территории слишком обширны, чтобы вызвать к жизни добровольные ассоциации, повелительно требовала вмешательства централизующей власти правительства. Отсюда та экономическая функция, которую вынуждены были выполнять все азиатские правительства, а именно функция организации общественных работ» [1, т. 9, с. 132].

    Отсутствие частной собственности на землю и воду, с одной стороны, и специфические формы прибавочного продукта (рента-налог и общественные работы) - с другой, явились, по мнению сторонников концепции азиатского способа производства, причиной того отмеченного Марксом и Энгельсом факта, что крупное частное феодальное производство на доколониальном Востоке так и не возникло. Исходя из этой предпосылки, Т. Д. Берии, например, делал вывод, что на Востоке непосредственный эксплуататор не является хозяином, организатором производства [252, с. 42 а лишь получателем той или иной части ренты-налога, выколачиваемого из непосредственного производителя. Отсюда становится понятной и та необычная характеристика сословно-классового деления восточного общества, которая отмечалась выше.

    Подводя некоторые итоги, хотелось бы подчеркнуть, что признаки основного производственного отношения азиатского способа производства участниками дискуссии рассматривались как бы в статике. Главное виделось в отношениях собственности (в отношении собственников средств производства к непосредственному производителю), тогда как сам процесс производства прибавочного продукта оставался еще в тени. Характер и способ соединения непосредственного производителя со средствами производства, сам механизм эксплуатации не нашел еще подобающего ему места в экономической литературе.

    Наряду с основными признаками, характеризующими специфический азиатский способ производства, многие из участников дискуссии указывали еще целую гамму разнопорядковых особенностей азиатской формации. Одной из важнейших следует признать попытку охарактеризовать уровень развития производительных сил, получившую наиболее обстоятельное развитие в монографии Л. Мадьяра. В ряду специфических черт азиатской формации фигурировала также организация государством амбарной системы, которая служила в качестве страхового фонда всего населения против стихийных бедствий (наводнений, неурожая и т. п.) [см.: 200, с. 14]. Были проанализированы паразитическая роль ростовщичества на Востоке, деспотия как форма государства и другие признаки.

    С выходом в 1929 г. книги С. М. Дубровского «К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала» дискуссия об азиатском способе производства переросла в общесоциологическую дискуссию о докапиталистических формациях.

    С. М. Дубровский в своей книге и в ряде выступлений пытался опровергнуть тезис о существовании особого азиатского способа производства. С этой целью он, с одной стороны, пытался отрицать тот факт, что Маркс, Энгельс и Ленин писали об азиатском способе производства, а с другой, стремясь обосновать свою, отличную от общепринятой, схему социально-экономического развития человечества, выдвинул 10 основных способов производства и хозяйственных укладов [см.: 93, с. 17- 19]. С. М. Дубровский считал, в частности, что феодализм и крепостничество составляют два различных способа производства [93, с. 72-104]. Он выделил в отдельные формации (уклады?!) хозяйство переходной эпохи от капитализма к социализму, социалистическое хозяйство и мировой коммунизм. Как язвительно заметил И. И. Минц, у Дубровского каждой феодальной ренте соответствует целый независимый способ производства (феодальный, крепостнический, мелкотоварный). Эти положения были подвергнуты уничтожающей критике в литературе тех лет [см.: 89, с. 104-127; 304; 252].

    Отвергая азиатский способ производства, С. М. Дубровский считал, что на древнем и средневековом Востоке существовал феодализм. Такая точка зрения была широко распространена как в русской буржуазной, так и в советской литературе 20-начала 30-х годов. О феодализме в Китае писали, например, Н. В. Кюнер, К. А. Харнский, Г. И. Сафаров и др. [см.: 185; 319; 365). Как видно уже из названия книги С. М. Дубровского, рабовладельческий способ производства еще не попал в поле зрения этого исследователя.

    В работах сторонников азиатского способа производства содержалось и немало таких положений, которые не могли не встретить серьезных возражений. Не были безупречны и попытки определения специфического способа соединения рабочей силы со средствами производства. Ряд участников дискуссий справедливо обращал внимание на неопределенность хронологических и пространственных границ способа производства, тенденции к географическому материализму в работах отдельных азиатофилов. Их критиковали и «справа» и «слева». Одни критиковали их за чрезмерный догматизм [см.: 252, с.53], другие, наоборот, за чрезмерное вольнодумство, доходя до прямого отрицания теории азиатского способа производства в трудах классиков марксизма, пытаясь найти скрытый, противоположный очевидному, смысл в общеизвестных высказываниях К. Маркса и Ф. Энгельса [см.: 121, с. 142143]. В. И. Ленин был зачислен в сторонники крепостничества на Востоке, которое С. М. Дубровский объявил особой формацией, отличной от феодализма [см.: 93, с. 17, 72-104].

    Жаркие споры шли и вокруг попыток определения специфики классов и классовой борьбы в азиатской формации. Действительно, в отдельных выступлениях азиатофилов содержался ряд неточностей2. Критикуя их, противники (особенно С. М. Дубровский и Е. С. Иолк) нередко отбрасывали и то положительное, что имелось у сторонников концепции азиатского способа производства, которые стремились разобраться во всей сложности и противоречивости антагонистического деления общества на Востоке. Противники азиатского способа производства отвергали и тезис о государственной собственности на землю. Одни при этом пытались доказать несущественность самих отношений собственности, объявляя их лишь «надстроечными явлениями» [см.: 93, с. 27], другие апеллировали к источникам [см.: 252, с. 66].

    Прежде чем разобрать эти замечания по существу, надо напомнить, что противники обнаруживали на Востоке, как древнем, так и средневековом, господство феодализма, т. е., по сути дела, возвращались к концепции «вечного феодализма», выдвинутой еще в буржуазной историографии Э. Мейером, концепции, в которой вопрос о классе-эксплуататоре также оставался открытым. Следует подчеркнуть и тот факт, что работа С. М. Дубровского, начавшая поход против азиатофилов, покоилась на сомнительных теоретических предпосылках и была оторвана от фактического материала. Поэтому она подверглась уничтожающей критике в литературе тех лет. Даже не разделявшие концепции азиатского способа производства исследователи были вынуждены указать на несостоятельность методологических посылок С. М. Дубровского. «...Те товарищи, которые подобно мне мало знакомы с этим конкретноисторическим материалом, - отмечал, например, В. Касименко, - поступают весьма неосторожно, присоединяясь безоговорочно к взглядам Дубровского. Уже один тот факт, что вся концепция Дубровского покоится на весьма шатких и невыдержанных методологических основаниях, должен был бы заставить их отнестись весьма настороженно к его трактовке азиатского способа производства» [304, с. 1861

    Положения С. М. Дубровского и поддержавшего его Е, С. Иолка [см.: 121] о том, что Маркс и Энгельс никогда не признавали существование азиатского способа производства, вызвали возражения среди большинства ученых, специально занимавшихся этим вопросом. Уже в 1928-1931 гг. исследованиями Л. Мадьяра, А. Ефимова, Т. Берина, М. Кокина, Г. Папаяна, Р. Фокса, А. Штуссера, М. Годеса и других было убедительно показано, что концепция азиатского способа производства составляла важную часть учения К. Маркса и Ф. Энгельса об общественно-экономических формациях [см.: 200; 157, с. I - ЬХХ^, с. 67-92; 102; 252, с. 16 -30; 390; 90, с. 5-34] Понятие «азиатский способ производства» служило для обозначения раннеклассового общества - государственной системы сельских земледельческих общин. Верховным собственником основных условий производства (земли и воды) являлось государство. Основными формами эксплуатации были рента-налог и трудовая повинность («общественные работы»).

    Следует, конечно, согласиться с целым рядом серьезных замечаний, высказанных в ходе обсуждения гипотезы азиатского способа производства. Прежде всего справедливы указания на хронологическую расплывчатость построений некоторых азиатофилов. Более близкими к истине нам представляются гипотезы тех исследователей, которые относили к азиатскому способу производства не средневековый Восток, а древнеазиатские монархии. Такие предположения были и в статье А. Я. Канторовича [135, с. 68], и в выступлении Цвибака3, но особое развитие они получили в книге М. Д. Кокина и Г. К. Папаяна - первой советской монографии, посвященной анализу социально-экономического строя древнего Китая4. Это, видимо, ближе отвечает и гипотезе К. Маркса, сформулированной в «Экономических рукописях 1857-1859 годов», в Предисловии к «К критике политической экономии», в «Капитале» и других работах, в которых азиатский способ производства обычно указывается до античного и феодального [см.: 1, т. 13,. с. 7; т. 23, с. 89; т. 46, ч. 1, с. 461-508 и др.].

    В ходе обсуждения были попытки уточнить границы азиатского способа производства и в пространственном отношении. Т. Д, Берин, в частности, стремился конкретизировать его на материале Персии, Азербайджана. Авторы все чаще приходили к пониманию ограниченности термина «азиатский». М. С. Годес, один из активных критиков сторонников азиатского способа производства, отмечал, что «термин «восточное» Маркса в таких случаях применяется не как географический, а как социально-исторический. Происхождение термина объясняется тем, что на современном Марксу Востоке он больше всего находил следов этой специфической формы собственности» [334, с. 2121 Будучи сторонником феодализма на Востоке, Годес был вынужден признать, что «по вопросу об отношении Маркса к азиатскому способу производства мы должны прекратить споры о том, признавал ли его Маркс, или; нет. Иного ответа, кроме положительного, на этот вопрос не может быть дано» [334, с. 213]. Свою задачу Годес видел в другом: в раскрытии причин возникновения данной концепции.

    Под влиянием критики характеристика азиатского строя была дополнена. Она получила наиболее развернутую форму в Предисловии Л. Мадьяра к работе двух дипломников Ленинградского восточного института им. А. С. Енукидзе - М. Кокина и Г. Папаяна. «Маркс и

    Энгельс в своих первых работах, - писал Л. И. Мадьяр, - приводили следующие характерные черты восточного общества:

    1)    отсутствие частной собственности на землю;

    2)    необходимость    искусственного орошения    и соответственно этому

    необходимость организации общественных работ в большом масштабе;

    3) деревенская община;

    4) деспотия как форма государства» [157, с. ХЪ^П-ХЫХ].

    Нельзя не заметить, что признаки азиатского способа производства сформулированы Л. И. Мадьяром здесь еще слишком абстрактно. Характерные черты восточного общества раскрываются либо через отрицание (отсутствие частной собственности на землю), либо без анализа их специфики (деревенская община вообще). Указание на деспотию как форму государства также ничего не говорит о специфическом способе производства. Однако уже на этом этапе дискуссии многие ее участники чувствовали недостаточность указанных выше признаков для характеристики китайского общества.

    Мадьяр прежде всего пытается уточнить социально-экономическую характеристику каждого из антагонистических классов. Указав вслед за Марксом, что условие существования древних общин - «низкая степень развития производительных сил труда я соответственная связанность отношений людей в рамках процесса, создающего их материальную жизнь, а вместе с тем и связанность всех их отношений друг к другу и к природе», Л. И. Мадьяр ищет специфику данной общины, ее отличие от тех форм общинной организации, которые существовали у римлян, кельтов, германцев, - и находит ее в необходимости искусственного орошения [157, с. ХЫХ] Тем самым Л. И. Мадьяру все же не удалось выйти за национальногеографические границы Востока, показать закономерность возникновения азиатского способа производства на определенной ступени развития производительных сил, его универсальность как определенного этапа развития человечества. Характеристика общественных, производственных отношений, специфика характера труда данного типа общины остались закрытыми для него естественными, природными условиями определенного ограниченного района. Необходимость преодоления этого чувствовали, видимо, и М. Кокин с Г. Папаяном, однако и они не пошли дальше общего утверждения о том, что «община существовала при всех докапиталистических формациях, правда, в различных формах». Зато им глубже удалось сформулировать социально-экономическую особенность класса эксплуататоров. «В азиатском обществе, - писали они, - господствующий класс и аппарат власти совпадают» [157, с. 96, 97].

    Л. И Мадьяр попытался дать сжатую характеристику азиатского способа производства. Вот она: «Основное классовое деление восточного общества происходит между основными крестьянскими массами, объединенными в общинах, и между выделившимися из общин бывшими слугами общины, конституировавшими себя как класс (жрецы в Египте, литераторы в древнем Китае и т. д.). Форма государства - деспотия. Частная собственность на землю отсутствует. Верховным собственником земли и воды-этих основных условий производства -является государство. Основной экономической формой эксплуатации является налог, который совпадает с рентой. Господствующий класс эксплуатирует общины, взимая прибавочный продукт в виде налога-ренты. Экономическая форма высасывания прибавочного продукта... несомненно, сближает этот способ эксплуатации с феодальным. Отсутствие феодальной собственности и классов феодалов все же создает принципиальное различие между восточным и феодальным обществом». И далее следует характеристика многообразных форм классовой борьбы в восточном обществе [157, с. ЫП]. Однако здесь - как и во всякой краткой формуле -много изъянов: жрецы и литераторы как господствующий класс (без необходимого указания на их место в системе общественного производства, анализа их отношения к средствам производства, роли в общественной организации труда и т. п. [см.: 5, т. 39, с. 15]), почему-то исчезли из краткой характеристики и общественные работы, о которых так много писал Л. И. Мадьяр, и т. д.

    Несомненная близость азиатского и феодального способов производства была отмечена многими участниками дискуссии. Однако уже тогда ряд ученых стремился найти характерные различия между ними. В этом направлении заметных успехов достигли С.И. Ковалев и В. В. Струве, выступившие на дискуссии 1931 г. в Ленинграде с интересными сообщениями. Оба исследователя разделяли в эту пору концепцию азиатского способа производства.

    И. Ковалев придавал большое значение «характеру расчленения собственности». Феодальная собственность, как считал он, это прежде всего индивидуальная собственность, каждый отдельный феодал эксплуатирует определенного производителя. При азиатском способе производства «мы имеем, - продолжал далее Ковалев, - коллективную эксплуатацию группы привилегированных землевладельцев примитивного общинного коллектива. Эта группа организована в классовый аппарат и выступает не как группа отдельных землевладельцев, а как государство, как организованная в государственный аппарат группа эксплуататоров, которые эксплуатируют отдельных производителей через общину, как известный коллектив» [90, с. 80].

    Отстаивая концепцию азиатского способа производства, С. И. Ковалев решительно отвергал господство феодализма в древности, прекрасно осознавая, что признание его в дорабовладельческую эпоху означало бы отрицание закономерного развития человечества по пути социального прогресса через ряд прогрессивных формаций. «Если считать, что азиатский способ производства - феодализм, - писал С. И. Ковалев, - тогда нам придется и раннее античное общество считать феодальным, так как в основе его, по Марксу, лежали коллективная эксплуатация и коллективное владение. Таким образом, феодализм окажется у нас существующим до античного способа производства и после него и мы прямым путем попадем в объятия реакционной теории цикличности» [90, с.79-80].

    В. В. Струве посвятил большую часть своего выступления выявлению тех принципиальных отличий, которые имелись в положении непосредственного производителя на древнем Востоке и в феодальной Европе. «Для феодального крестьянина, - отмечал В. В. Струве, - является характерной чертой именно полная самостоятельность... Он... выступает как организатор своего производственного труда». Иное на древнем Востоке. Непосредственный производитель в Египте зависел от водоснабжения, не обладал скотом, посевное зерно получал из казны (особенно в эллинистическую эпоху), не мог самостоятельно осуществлять даже жатву, - «Получалось, что крестьянин, непосредственный производитель, работал не как самостоятельный хозяин, и это напоминало положение раба» [90, с. 94, 98].

    Внимательный разбор демотических текстов привел В. В. Струве выводу о том, что «земли, которые продаются, как казалось, в полное владение, в сущности не являются частновладельческими землями, а являются землями храмовыми и даже царскими», что «здесь перед нами не продажа в собственность, а отдача в наследственную аренду» [90, с. 98, 99]. На основании этих данных В. В. Струве считал, что в нильской долине ведущую роль играла государственная собственность на землю. Поэтому он относил древний Египет (до римского завоевания) к азиатскому способу производства.

    Таков был уровень разработки теории азиатского способа производства к 1931 г. Однако в целом дискуссия осталась незавершенной, хотя она, несомненно, имела важное значение для развития исторической, экономической и философской науки. Именно в это время активизируется творческое изучение богатого наследия основоположников марксизма-ленинизма по проблемам докапиталистических способов производства, получает широкое распространение в советской литературе марксистское учение о прогрессивном развитии общества через несколько общественно - экономических формаций, преодолеваются буржуазные концепции «вечного феодализма», «капитализма в древнем мире», разнообразные циклические теории и т. п.

    Однако важность общего итога дискуссии не должна закрывать от нас и ряд ее существенных недостатков. Прежде всего следует отметить теоретическую и историческую некомпетентность некоторых участников дискуссии, ограниченность фактического материала, вовлеченного в обсуждение. Так, противники концепции азиатского способа производства (С. М. Дубровский, Е. С. Иолк) [см.: 93, с. 27; 121, с. 140] отрывали понятие способа производства от отношений собственности, дискуссия велась в основном на материале китайской истории, в ее ходе выяснилось, что многие плохо знакомы с первоисточниками и т. д.

    В качестве признаков особой азиатской формации фигурировали государственная собственность на землю, специфические формы эксплуатации (рента-налог и общественные работы), некоторые особенности социальной структуры восточного общества (наличие общины, отсутствие класса крупных частных земельных собственников, слияние класса эксплуататоров с бюрократическим и военным аппаратом и т. д.), а также форма государства (деспотия). Конечно, далеко не все эти признаки могут быть отнесены к главным признакам формации, к способообразующим признакам. Среди них нет таких важнейших, как уровень развития производительных сил, система производственных отношений. Проблема основного производственного отношения и выражающего его основного экономического закона почти не попала в поле зрения участников дискуссии. Не уделяли они достаточного внимания и характеристике процесса производства необходимого и прибавочного продукта и т. д. Даже перечисленные выше черты азиатского способа производства, приводившиеся обычно участниками дискуссии, были сформулированы еще в такой общей форме, что в них еще не была видна их ёИТегепШ зресШса. А без выявления специфических («азиатских») черт этих, признаков (общины, государственной земельной собственности и т. п.) они не показывают нам особого способа соединения непосредственных производителей со средствами производства, а скорее характеризуют то общее, что было в той или иной мере присуще всем докапиталистическим антагонистическим формациям.

    Следует отметить и другую специфическую черту дискуссии об азиатском способе производства 20-30-х годов, оказавшуюся для нее роковой. Мы имеем в виду слишком тесное переплетение теоретического и политического аспектов дискуссии. Обсуждение теоретических вопросов некоторые участники дискуссии пытались перевести в русло политической борьбы, придать дискуссии политический характер. Поэтому существенным недостатком дискуссии 20-начала 30-х годов следует признать форму ведения спора, характер доказательств. Приклеивание политических ярлыков и последовавшие затем необоснованные репрессии-все это не могло не наложить отпечаток и на итоги дискуссии [см.: 51, с. 368-381; 88, с. 99; 234, с. 79-80; 235]. Наступала эпоха расцвета культа личности, когда «из теории и обществоведения ушли живая дискуссия и творческая мысль, а авторитарные оценки и суждения стали непререкаемыми истинами, подлежащими лишь комментированию» [11, с. 8].

    Гипотеза В. В. Струве

    В 1933 г. В.В. Струве, который еще недавно был сторонником концепции о феодальном характере древневосточных обществ (1930 г.), а позднее поддерживал теорию азиатского способа производства (1931 г.), выдвинул концепцию развитого рабовладельческого общества в древних монархиях Египта и Шумера. Такой резкий поворот не в последнюю очередь связан с публикацией в СССР в 1932 г. на языке оригинала, а в 1933 г. на русском языке, «Немецкой идеологии» К. Маркса и Ф. Энгельса, в первой главе которой античная форма собственности фигурировала в качества первой после племенной собственности [см.: 2, т. 2, с. 16-17]. Несомненным достоинством гипотезы В. В. Струве было вовлечение в научный оборот огромного фактического материала. Он опирался на открытые археологами и опубликованные за рубежом многочисленные документы хозяйственной отчетности из древневосточных храмовых архивов. Приведенные В. В. Струве данные доказывали существование значительной группы военнопленных, работавших в храмовых хозяйствах круглый год и получавших от храма средства производства и существования, В. В. Струве квалифицировал эти категории работников как рабов. Считая храмовое хозяйство ведущей формой организации производства и полагая на основании данных, полученных из храмовых хозяйств Лагаша времен III династии Ура, что рабский труд в 4 раза превышал труд свободных, Струве делал вывод о рабовладельческом характере древневосточных обществ [337, с. 32-111].

    Исходя из того, что первой формой эксплуатации обязательно должно быть рабство, В. В. Струве был вынужден без тщательного анализа истолковать различные категории зависимых людей как рабов. Таким образом, то, что требовалось доказать (рабовладельческий характер общества), уже предполагалось доказанным. На этот круг в доказательстве обратили внимание сразу несколько последователей. И. М. Лурье, в частности, отмечал, что «Струве в большей степени основывает свои дальнейшие положения на произвольном переводе социальных терминов, точное значение которых до сих пор не установлено» [337, с. 114]. «В древнеегипетском языке, - уточнял его мысль Д. А. Ольдерогге, - существует около 20 терминов, обозначавших различные виды зависимых людей. Эти термины должны быть разобраны, прежде чем можно будет оперировать ими» [337, с. 142].

    Хотя данная гипотеза, несомненно, отражала некоторые черты древневосточных обществ, все же даже такой сторонник рабовладения, как А. Г. Пригожий, во вступительной статье к докладу В. В. Струве был вынужден признать значительную недооценку феодальной тенденции развития этого региона [337, с. 27-28].

    Однако если внимательнее подойти к гипотезе В. В. Струве, то можно заметить недостатки и более существенного порядка. Это ошибки двоякого рода: логические и исторические. Логические, так как В. В. Струве в это время считал, что К. Маркс и 1 Ф. Энгельс в понятии «античность» объединяли и Восток, и греко-римский мир, что, как показали дальнейшие исследования взглядов основоположников марксизма, конечно, не соответствует действительности. Характерно, что даже поддерживавший концепцию В. В. Струве С. И. Ковалев был вынужден выступить «против расширительного толкования рабства и слишком полного сближения древневосточного общественного строя с греко-римской античностью» [337, с. 151].

    Односторонний подход В. В. Струве не мог не привести и к историческим гипотезам, в дальнейшем не подтвердившимся фактическим материалом. Пытаясь создать полную аналогию античности, В. В. Струве писал, что «...крестьянин древневосточного ирригационного общества был, с одной стороны, непосредственным производителем, как работник на поле; с другой же стороны, он был и эксплуататором, поскольку он работал на полях, которые были способны давать урожай лишь при условии создания ирригационной сети, которая и создавалась и поддерживалась преимущественно трудом военнопленных-рабов» [337, с. 45]. Дальнейшие исследования, однако, показали, что производство ирригационных работ на протяжении всей истории древневосточных обществ оставалось делом самих общинников и выполнялось ими в порядке трудовой повинности [355, с. 32-33, 199, 369-379]5.

    Однако, несмотря на недоказанность тезиса о решающей роли рабского труда на Востоке, гипотезе В. В. Струве суждено было просуществовать в качестве господствующей в течение 30 лет. Движение вперед в те годы могло осуществляться главным образом в форме накопления фактического материала, который обобщался лишь на уровне конкретноисторических исследований. Но и в этих условиях критика схематичности построений В. В. Струве прекращалась по существу на протяжении 30-50-х годов [см.: 298; 75, с. 94-97]. Однако она приняла форму, с одной стороны, дискуссии о социально-экономическом содержании терминов, обозначавших работников государственного (храмового) хозяйства (мерет, гуруши и т. п.), которых В. В. Струве и его последователи считали рабами, а с другой - обсуждения роли нерабовладельческих форм эксплуатации на древнем Востоке и, в частности, значения эксплуатации труда свободных общинников. Каждая из этих проблем с разных сторон вскрывала недостатки гипотезы В. В.Струве.

    Приведем в качестве примера дискуссию о статусе непосредственных производителей, обозначаемых древнеегипетским термином «мерет» (тг. I). В. В. Струве, Е. В. Черезов, И. С. Кацнельсон, Т. Н. Савельева, указывая на тяжелое положение мерет, отсутствие у них собственности на землю, на отношение к ним как к «имуществу, которым можно завладеть», на перечисление их наряду со скотом и т. п., говорили о том, что это рабы6. Выступая против трактовки мерет как рабов, И.М. Лурье наглядно показал, что в ряде источников они фигурируют наравне со жрецами, которых вряд ли можно отнести к рабскому населению. Он доказывал, что положение военнопленных мерет почти не отличалось от положения местных свободных общинников. Они также подлежали защите, были субъектами права, вели самостоятельное хозяйство и выполняли трудовую повинность (если не были освобождены от нее специальным декретом) [194; 192; 193]. Сторонники И. М. Лурье справедливо отмечали, что сам факт эксплуатации пленника еще не доказывает, что эта эксплуатация была рабской. И. А. Стучевский позднее писал: «...документы, на которые ссылались Е. В. Черезов и И. С. Кацнельсон, не показывают сам процесс эксплуатации, а без этого нельзя утверждать, что военнопленные мерет по своему экономическому использованию являлись рабами» [339, с. 64]. Видимо, ближе всех к истине стоят те исследователи, которые, как М. А. Коростовцев и И. А. Стучевский, считают, что термином тг. 1 обозначалась совокупность зависимых от храма (царя, монарха, вельможи) непосредственных производителей, как юридически свободных, так и рабов. К тому же с течением времени выяснилось, что значительную часть населения составляли независимые от храмов лица, а свободные крестьяне, платившие государству ренту-налог.

    Уже в 1934 г. А. В. Мишулин выступил с критикой тезиса В. В. Струве о развитом рабовладении на Востоке, предложив его заменить положением о раннерабовладельческом характере древневосточных обществ. К концу 30-х годов это положение стало общим достоянием науки, с которым согласился и автор первоначальной концепции.

    Работы Н. М Никольского, А. И. Тюменева, И. М. Дьяконова и других ученых [см.: 238241; 355; 96] наглядно показали ограниченность применения рабского труда в материальном производстве и особенно в ведущей его сфере - в сельском хозяйстве. Они способствовали признанию того факта, что экономическую основу древневосточных государств составляла не столько эксплуатация рабов, сколько эксплуатация формально свободного крестьянства. С конца 40-начала 50-х годов этот вывод стал общепризнанным и постепенно получил свое распространение в обобщающих трудах востоковедов и в учебной литературе [см.: 133, с. 4; 14, 1 изд., с. 192- и др.; 74, т. 1,с. 196, 272, 274, 543 и др.; 392, с. 15, 29, 37 и др.]. Однако и в этих работах по-прежнему не уделялось достаточного внимания теоретическому, политикоэкономическому анализу нерабовладельческих форм эксплуатации. Между тем признание того факта, что экономической основой древневосточных обществ была эксплуатация общинного крестьянства, по существу опровергало вывод В. В. Струве о ведущем характере рабовладельческого уклада на древнем Востоке, подчеркивало принципиальное различие, существовавшее между древневосточными и античными государствами, ставило вопрос о формационной принадлежности древневосточных монархий. Неудивительно поэтому, что в 1957 г. академик А. И. Тюменев выдвинул гипотезу о том, что различие между восточным и античным миром заключается не в стадиях одного процесса (раннее и развитое), а в качественно отличных путях развития рабовладельческого способа производства [356]. Но и эта гипотеза была паллиативным решением поставленной ходом развития науки проблемы, так как оставляла в тени вопрос о политико-экономической природе и роли нерабовладельческих форм эксплуатации. Дальнейшие исследования все более и более разрушали примитивные представления о господстве рабовладельческих отношений на древнем Востоке7. Необходимость нового теоретического обобщения давно назрела. В этих условиях возобновление дискуссии об азиатском способе производства стало лишь делом времени. Поэтому не случайно, что уже первый всплеск новой дискуссии привел В. В. Струве к признанию существования азиатского способа производства в отдельных районах древнего Востока (в Южном Междуречье до XXII в. до н. э.) [см.: 338, с. 106-108]. Однако цель возобновившейся дискуссии заключалась не в субъективных признаниях отдельных ученых, она была призвана решить назревшие вопросы исторической науки.

    Причины возобновления дискуссии

    В конце предыдущего раздела мы уже указали па предпосылки для возобновления дискуссии по уточнению понятий и категорий рабовладельческой формации, назревшие внутри самой исторической науки применительно даже к тем центрам древнего мира (Двуречье, Египет и др.)» которые и раньше были относительно неплохо изученными. Еще большие трудности встали перед учеными, исследовавшими 'историю стран и народов, которые до недавнего времени были мало изученными (Юго-Восточная Азия, Африка, Латинская Америка). Действительно, расширение наших знаний о древнем Востоке, доколумбовой Америке и доколониальной Африке, возросший интерес к этому периоду освободившихся стран не могли не способствовать возрождению попыток более правильного объяснения прошлого относительно отставших регионов. Анализ их развития с точки зрения политической экономии и исторического материализма стал тем более необходимым, потому что в последние десятилетия появились антимарксистские построения буржуазных исследователей, включая и те, которые искажают теорию азиатского способа производства. К числу последних прежде всего относится книга профессора китайской истории в Вашингтонском университете К. Виттфогеля «Восточный деспотизм. Сравнительное изучение тоталитарной власти» [439; см. также: 440, с. 357-365] и работа Роже Гароди «Китайская проблема» [411, с. 15-29]. Их тенденциозный характер и политическая направленность уже получили достойную оценку в советской и зарубежной литературе [см.: 189, с. 189-197; 265, с. 184-190; 264, с. 157-171; 27, с.

    153-176; 153, с. 64-75]. Следует подчеркнуть, что азиатский способ производства в концепции Виттфогеля лишен своего основного содержания, которое в него вкладывали К. Маркс и Ф. Энгельс, а именно - учения о способе производства как экономическом базисе общественной формации.

    Таким образом, необходимость воспрепятствовать извращению марксистской теории азиатского способа производства, преодолеть схеманизм в изучении обществ древности, стремление обобщить накопленный фактический материал о древнем Востоке, доколониальной Африке и доколумбовой Америке - все это способствовало возобновлению дискуссии об азиатском способе производства. Одними из первых этим занялись французские марксисты. В 1962 г. во французском Центре марксистских исследований была организована группа по проблемам азиатского способа производства, которая объединила и возглавила выступления ученых-марксистов развитых капиталистических, социалистических и развивающихся стран [412; 423; 406 и др.]. Их журнал «Ьа Репзее Кеуие ёи гаИвпаИ^тв тоёегпе» стал подлинным центром дискуссии об азиатском способе производства [подробнее о дискуссии см.:266; 300; 386 и др.].

    Выступление в 1964 г. Е. С. Варги, опубликование тезисов М. Годелье, Ж. Сюрэ-Каналя и В. В. Струве [см.: 79; 338; 342] вы звало дискуссию и среди советских востоковедов [см.: 233, 1-е изд., с. 4-11], основой которой служит противоречие между старым представлением о предмете, выработанным философами, политико-экономами и историками еще в середине 30-х годов, и новыми данными развития исторической науки. В связи с этим старое представление, акцентирующее внимание на изучении лишь рабовладельческого уклада хозяйства в древневосточных, так называемых раннерабовладельческих государствах, оказалось не только неполным, т. е. не отражающим всего многообразия производственных отношений рассматриваемой эпохи, не только односторонним и, следовательно, абстрактным, но и мешающим дальнейшим исследованиям, т. е. достижению конкретного знания о предмете.

    Более тщательное изучение работ основоположников марксизма-ленинизма, особенно рукописного наследия, привело к тому, что большинство исследователей-марксистов (как советских: И. Л. Андреев, Е. С. Варга, Л. С. Васильев, Л. С. Гамаюнов, Ю. М. Гарушянц, Л. В. Данилова, В. И. Керимов, Г. С. Киселев, Р. И. Косолапов, Д. Н. Платонов, В. Г. Попов, И. А. Стучевский, Н. Б. Тер-Акопян, так и зарубежных: М. Годелье, Э. Вельскопф, Д. Льянес, В. Рубен, Ж. Сюрэ-Каналь, Ф. Текеи, Ж. Шено и др.) разделяют ныне вывод о том, что К. Маркс и Ф. Энгельс признавали азиатский способ производства как закономерную ступень в естественно-историческом развитии человечества. Признано также, что азиатский способ производства не был предметом специального изучения В. И. Ленина, однако он не отрицал его, когда цитировал К. Маркса [см.: 5, т. 1, с. 136; т. 26, с. 57; 6, с. 260-263; 292, с. 69-92; 169, с. 59, 64-66]. Мы же во втором параграфе в соответствии с целью, поставленной в начале главы, хотя бы кратко укажем на основные аргументы, выдвинутые в ходе второго этапа дискуссии «за» и «против» существования особого азиатского способа производства в древневосточных государствах.

    2. АЗИАТСКИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА: ГИПОТЕЗА ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

    Если на первом этапе дискуссии ученые стремились, обосновывая существование азиатского способа производства, апеллировать к отношениям собственности, то в настоящее время центр тяжести переместился к отношениям эксплуатации [о ходе дискуссии об азиатском способе производства в 1960-1980-е годы см.: 31; 87; 57; 268; 171; 67; 254; 267; 301, с. 27-66; 236; 143; 146; 208; 233; 246, с. 212-218; 248, с. 18-22; 281, с. 14-23; 206, с. 348- 362; 148]. Досистемное движение науки, как правило, идет от конкретного к абстрактному. Действительно, государственная форма собственности, которую в качестве главного аргумента выдвигали участники 20-3 0-х годов, является не только необходимой предпосылкой становления формации, но в ставшей, развитой системе производственных отношений -результат процесса воспроизводства, т. е. не первичное отношение, а вторичное, производное. Движение вперед, вглубь в изучении основных признаков азиатского строя состоит в том, что теория в данном случае движется от анализа общих условий и результата производства (характеристики собственности, форм прибавочного продукта) к исследованию процесса производства (специфике отношений эксплуатации).

    Сложность определения формы эксплуатации человека человеком в Древнем Египте, Шумере, Индии, Китае, доколониальной Тропической Африке давно уже вызвала дискуссию среди востоковедов и африканистов, а позднее и среди философов и экономистов. Здесь наметилось несколько направлений, среди которых с известной долей условности можно выделить три основных. К первому направлению можно отнести тех ученых, которые определяют древневосточные государства как рабовладельческие, ко второму - исследователей, которые квалифицируют их в качестве феодальных, и к третьему - ученых, которые характеризуют указанные выше государства как общества азиатского способа производства8.

    Переходный период или смешанное общество?

    Ряд современных ученых-марксистов считает, что на древнем Востоке, в доколониальной Африке и доколумбовой Америке существовал азиатский способ производства. Однако само понятие азиатского способа производства трактуется неоднозначно. Некоторые исследователи [см.: 338; 79; 386; 254, с. 194-196; 24; 75; 183; 184; 108; 169, с. 64] считают, что азиатский способ производства существовал в обществе переходного периода от доклассового к классовому. Они выдвигают целый ряд признаков переходности (противоречивое соединение элементов первобытности и антагонистического общества, длительное существование разных укладов и т. п.). Трактовка азиатского способа производства как переходного периода объясняется тем, что, с одной стороны, в древневосточном обществе сохраняются родимые пятна первобытнообщинного строя, существует община, в которой большую роль играет коллективный труд, слабо развито товарное производство, классовый антагонизм маскируется формой ренты-налога и «общественных работ», распространявшихся на всех членов общества и т. п.; с другой стороны, восточное общество, несмотря на всю патриархальность отношений, утеряло то главное, что отличает первобытнообщинный строй от всех антагонистических обществ: отсутствие эксплуатации, классов и государства. Это характеризует двойственность азиатского способа производства, трудность его отнесения к первобытному или развитому классовому обществу. Другие ученые [см.: 326; 322; 255, с. 55-89; 254, с. 105-121; 54; 63; 339; 218; 221; 220; 164 и др.] рассматривают азиатский способ производства как смешанное феодальнорабовладельческое общество. Одна из первых попыток обоснования подобного подхода была предпринята Ю. И. Семеновым. По его мнению, в эксплуатации работников государственного хозяйства противоречиво сочетались элементы рабства и наемного труда («кабальный уклад»), а в положении местного населения отразились черты феодальной зависимости и свободных производителей («протофеодальный уклад»). Учитывая, что «именно кабальный уклад был основой экономического и политического господства класса эксплуататоров», он определяет формацию в целом как кабальную, считая ее первой в ряду антагонистических обществ. Смешанный характер общества и неразвитость форм эксплуатации, соединяющих в себе противоречивые черты, Ю. И. Семенов в конечном счете связывает с уровнем производительных сил, так как этот способ производства возникает, по его мнению, в эпоху меди и бронзы [см.: 326, с. 87, 89]. Ученые этого направления, показывая ограниченный характер распространения рабства на древнем Востоке, концентрируют свое внимание на доказательстве ведущей, определяющей роли государственной собственности и эксплуатации государством формально свободного крестьянства посредством ренты-налога и других полуфеодальных методов [см., например, 219]. Большинство исследователей этого направления исходят из того, что азиатский, рабовладельческий и феодальный способы производства представляют не последовательные ступени развития человеческого общества, а «сосуществующие уклады в рамках единой докапиталистической формации» [54, с. 9].

    Неудовлетворенность характеристикой азиатского строя лишь в качестве смешанного общества заставила сторонников этой точки зрения предпринять попытку положительной разработки системы категорий данного способа производства. Качественный скачок в этом направлении был связан с осмыслением этнографических исследований и прежде всего работ зарубежных ученых по культурной и политической антропологии, сторонников так называемого неоэволюционизма: Э. Р. Сэрвиса, М. X. Фрида, М. Д. Салинза и др. [см..: 431; 429; 430; 410; 428; 421; 408].

    «Государственныи способ производства»

    Результатом обобщения реального фактического материала и теоретического осмысления трудов зарубежных ученых стала концепция «государственного способа производства» - Л. С. Васильев, Г. К. Киселев-или «политаризма» (от греч. «политая»-государство) - Ю. И. Семенов [см.:323; 345, с. 156-164; 327а; 327; 60; 59; 61; 58; 56; 55; 150, с. 28-44; 149]. В его трактовке сохраняются некоторые различия. Ю. И. Семенов, в частности, считает, что существует верховная частная собственность на личность и землю. Однако так как важнейшей особенностью этого общества является тот факт, что государственно-экономические отношения в политарном обществе «не просто определяли политические, а в известной степени воплощались в них», то фактически он отождествляет «классовую частную верховную собственность» с государственной собственностью. «Ячейка политарной собственности, -пишет Ю. И. Семенов, - была одновременно и государством. Результатом было совпадение в главном и основном господствующего класса с государственным аппаратом, системы распределения прибавочного продукта среди членов господствующего класса с политической иерархией, а тем самым и мест в политосистеме с должностями в системе государственного управления. С этим связана еще одна особенность политарного общества - формирование классов здесь шло одновременно с формированием государства» [323, с. 115]. Ю. И.Семенов относит к политарным обществам Китай эпохи Западного Чжоу (XI-VIII вв. д. н. э.), а также многочисленные раннеклассовые образования в Тропической Африке, Америке (включая Империю инков), Юго-Восточной Азии и Океании.

    В обосновании государственного способа производства Л. С. Васильевым большую нагрузку несет категория «власть-собственность». «Власть-собственность, - пишет Л. С. Васильев, - это не собственность в политэкономическом и тем более юридическом смысле этого слова. Точнее, это больше власть, чем собственность, так как функции собственника здесь опосредованы причастностью к власти, к должности, но не к личности: по наследству может быть передана должность с ее правами и прерогативами, включая и собственность, по не собственность как исключительное право владения вне зависимости от должности» [55, с. 2728].

    Различия между концепцией Ю. И. Семенова и Л. С. Васильева заключаются также в разной оценке социальной природы общества и государства: Ю. И. Семенов трактует азиатский способ производства как классово-антагонистический, основанный на верховной частной собственности, тогда как Л. С. Васильев подчеркивает его доклассовый сословный, дочастнособственнический характер9.

    Несомненным достоинством нового подхода является то, что сторонники азиатского способа производства не только разрабатывают более или менее цельную теорию возникновения, развития и упадка древневосточных обществ, но и анализируют ее исторические варианты. Л. С. Васильев, в частности, иллюстрирует ее не только на материалах древнего Китая, но также древней Индии, Египта, Двуречья и древних государств Западной Азии. Главным недостатком, однако, является чрезмерный акцент на анализе социальнополитической сферы общества в ущерб социально-экономической, а также недостаточное внимание к исследованию особенностей системы производительных сил и производственных отношений. Л. С. Васильев исходит из одинакового уровня развития производительных сил всех докапиталистических антагонистических обществ [54, с. 7-8]. Поэтому, по существу, и новая модификация концепции азиатского способа производства рассматривает докапиталистические способы производства не как прогрессивные ступени эволюции человеческого общества, а как параллельно существовавшие в различных районах мира.

    3. РАБОВЛАДЕНИЕ И ФЕОДАЛИЗМ:    ПОПЫТКИ МОДЕРНИЗАЦИИ

    КОНЦЕПЦИИ Критика теории азиатского способа производства

    Ряд советских востоковедов (И. М. Дьяконов, Г.Ф.Ильин, М. А. Коростовцев и др.) развивают выдвинутую В. В. Струве концепцию о рабовладельческом характере древневосточных обществ. Полемизируя со сторонниками концепции азиатского способа производства, они отрицают возможность применения к древневосточным странам сформулированного К. Марксом [I, т. 25, ч. II, с. 354] тезиса о существовании в Азии верховной собственности государства на землю, о совпадении государственной собственности на землю и суверенитета, о рентном характере взимаемых с населения налогов [см.: 98; 99; 166; 301, с. 147188; 262, с. 96-109; 357, с. 64-95; 110; 150, с. 68-73]. Они считают, что эксплуатация общинников государством - это обыкновенный налог на трудящихся, присущий любому антагонистическому обществу.

    «Нет сомнения, - пишет, например, И. М. Дьяконов, - что свободное гражданство платило налоги натурой, а с ахемеиндского времени - и деньгами, а также во все времена -трудом и «кровью» (в качестве воинов ополчения). Но на этом основании еще нельзя относить их к эксплуатируемому классу, ибо налоги в принципе могут платить и действительно платили и члены господствующего класса, а тем более средние слои общества» [300, с. 138; см. 44, с. 297-298]. Поэтому он считает, что «формула, согласно которой в древней Европе эксплуатируемым классом были рабы, а и древней Азии - «рабы и общинное крестьянство», должна быть отброшена раз и навсегда» [98, с. 34].

    И. М. Дьяконов отрицает факт эксплуатации на том основании, что налог платили и члены господствующего класса. Однако известно, что применение равного права к разным по уровню социального обеспечения слоям населения, особенно если они отличаются их местом в исторически определенной системе общественного производства, отношением к средствам производства, ролью в общественном разделении труда и т. д. [см.: 5, т. 39, с. 15], нередко может быть лишь формой, скрывающей отношения эксплуатации. Наглядный пример- купля-продажа рабочей силы в условиях капитализма. Известно также, что в буржуазном обществе все полноправные граждане, в том числе и капиталисты, платят налоги. Однако от этого государство не перестает быть диктатурой буржуазии, не говоря уже о том, что оно осуществляет перераспределение доходов в целях эксплуататорского класса в целом или его части.

    Нечто аналогичное мы видим и на древнем Востоке, где государство выступало как ассоциация эксплуататоров. Не секрет, что богатые свободные общинники были тесно связаны с бюрократическим аппаратом и как чиновники центральной или местной власти платили льготный налог. К тому же представители господствующего класса стремились свести к минимуму даже эти скромные для их положения отчисления, переложить их на плечи зависимого от них населения.

    Такова качественная сторона вопроса. Но важен и сам размер налога: ведь царские земледельцы платили государству 30-40% урожая. А это значит, что именно они содержали господствующий класс. Характерно, что выдвинутый И. М. Дьяконовым еще в 1963 г. тезис об отсутствии эксплуатации общинников уже тогда вызвал наиболее резкую критику в адрес докладчика10. Интересно отметить, что в тот период в заключительном слове И. М. Дьяконов был вынужден, хотя и с оговорками, признать факт эксплуатации. «Эксплуатация была, -писал он, - но не общины как целого и не общинников как таковых, а определенной части членов общины, особенно в поздний период» [97, с. 193-194].

    В исторической литературе уже научились различать фактически действующие волевые, юридические отношения владения, пользования, распоряжения и юридические отношения, законодательно оформленные, т. е. право владения, пользования и распоряжения. Однако нередко еще фактические волевые отношения выдаются за производственные отношения. Такой подход характерен прежде всего для юристов и тех историков, которые заимствуют у них свои определения, некритически перенося их на анализ производственных отношений. Наглядный пример - работы И. М. Дьяконова. «Владение, -пишет он в одной из своих статей, - есть голый материальный факт, являющийся результатом материального действия - завладения вещью. Таково экономическое содержание понятия владения... Во владении участвуют только субъект (человек, люди) и материальный объект (вещь)... Право владения есть право данного лица на воздержание всякого другого лица от осуществления фактической власти над данным материальным объектом... Собственность же, -в его определении, - есть отношение... между собственником и несобственником. С экономической точки зрения собственность есть такое отношение между людьми, суть которого состоит в том, что собственник... отстраняет в процессе производства и распределения, по собственной воле и в своих интересах (курсив мой. - Р. Н.) всякого несобственника от владения, распоряжения и пользования материальным объектом собственности... Закрепленное в законе или в обычном праве, это есть право собственности» [300, с. 129-130; см. также: 123, кн. I, с. 15].

    Даже оставляя в стороне, что экономическое содержание владения у Дьяконова - это лишь отношение между человеком и вещью, т. е. необщественное отношение, следует вновь подчеркнуть неправомерность раскрытия политико-экономического содержания собственности с помощью категорий пользования, владения, распоряжения [подробнее об этом см.: 251, с. 3658]. Более того, сконструированное определение собственности есть лишь волевое, юридическое. Между тем как производственные отношения - это не волевые, а материальные отношения, т. е. такие, «которые складываются, не проходя через сознание людей» [5, т. 1, с. 137]. Поэтому весь проделанный И. М. Дьяконовым анализ не опровергает прежних представлений (и в том числе взглядов основоположников марксизма) об экономическом базисе древневосточных обществ, оставаясь на уровне надстроечных, юридических представлений.

    "Удачная формула И. Сталина"

    Своеобразную роль в развитии современной дискуссии об азиатском способе производства сыграли монографии и статьи историографов Ю. В. Качановского, В. Н. Никифорова [143; 255, с. 136-182; 233; 237; 150, с. 16-27]. Значение написанных ими книг заключалось не только в составлении библиографии дискуссии, стремлении учесть многочисленные высказывания по поводу социально-экономического строя, существовавшего на древнем и средневековом Востоке, в доколониальной Африке и доколумбовой Америке. Значение этих работ заключалось также в попытке систематизации этих взглядов в соответствии с теорией способа производства и общественно-экономической формации, т. е., по существу, с точки зрения политической экономии и исторического материализма. В частности, Ю. В. Качановский критически рассматривал аргументы и защиту концепции азиатского способа производства по следующим основным направлениям: 1) уровень производительных сил, 2) формы собственности, 3) способы эксплуатации, 4) классы, 5) община, 6) государство, 7) высказывания классиков марксизма-ленинизма. Проделанный Ю. В. Качановским и В. Н. Никифоровым анализ показал не только разнородность критериев, с которыми подходили участники дискуссии к: азиатскому способу производства, но и неразработанность самого категориального аппарата науки о докапиталистических формациях. Критикуя другие точки зрения, историографы должны были сформулировать свои представления о рабстве и феодализме. К сожалению, мы вынуждены признать, что предпринятые ими попытки уточнения категорий представляли собой не столько развитие теории соответствующих способов производства, сколько стремление к унификации и каталогизации представлений 50-х годов, т. е. тех самых представлений, с критики которых и начиналась дискуссия. Приведем лишь два примера, чтобы показать уровень предложенных рекомендаций.

    «Формула Сталина «неполная собственность на крепостного», - писал Ю. В. Качановский, - является правильной и, на наш взгляд, удачной. Она хорошо схватывает существо отношения» [143, с. 234]. Однако такой подход, как выяснилось в ходе развития советской экономической науки, оказался методологически и теоретически неплодотворным.

    Действительно, при таком, фактически юридическом, подходе исчезает различие, существующее между рабовладельческим способом производства и феодализмом. В самом деле, в 50-60-е годы характеристика основного экономического закона традиционно включала указание на собственность феодала на средства производства и неполную собственность на непосредственного производителя-крепостного крестьянина [296, с. 57]. Как известно, классики марксизма-ленинизма не пользовались понятием неполной собственности. Оно было введено в науку И. В. Сталиным, который писал, что «при феодальном строе основой производственных отношений является собственность феодала на средства производства и неполная собственность на работника производства, крепостного, которого феодал уже не может убить, но которого он может продать, купить» [335, с. 595. Критический разбор этого положения см.: 119, вып. I, с. 116-122].

    Различие способа соединения непосредственного производителя со средствами производства при рабстве и при феодализме здесь фактически сведено к праву господствующего класса на убийство работника, экономическое отношение к юридической категории. Но и юридическое понятие оказалось пустой абстракцией: право собственности при рабстве заключается в возможности... ее уничтожения!

    Интересно отметить, что попытки раскрыть экономическое содержание понятия неполной собственности еще более наглядно раскрывают его юридическую сущность. «Экономическое понятие неполной собственности на личность крестьянина, - писал, например, В. Козловский, пытаясь оправдать элементы правовой концепции В. Ф. Поршнева, -заключается в том, что крепостной крестьянин уже не является прямой собственностью феодала, т. е. не находится в полном и безраздельном распоряжении феодала, в то время как раб полностью принадлежал рабовладельцу, находился в его полном и безраздельном распоряжении» [156, с. 137]. Понятие собственности свелось здесь к принадлежности и распоряжению! Это ли не юридическая трактовка?! Она никак не приближает нас к пониманию специфической общественной формы процесса производства. К тому же в исторической действительности «полнота собственности» практически неуловима.

    Военнопленные древневосточных государств, которых до сих пор еще многие исследователи заносят в категорию рабов, жили, как известно, на свободе, имели свое хозяйство, пользовались относительной экономической самостоятельностью и юридической правоспособностью, могли вступать в браки со свободными людьми и т. д. [подробнее см.: 219, с. 37-42]. Известно крайне тяжелое положение крепостных, которых, например, в России ссылали, отдавали в солдаты, убивали и т. п. Поэтому с юридической точки рения русских крепостных следовало бы вслед за Ж. С. Сисмонди считать рабами [328, с. 244].

    Таким образом, мы видим, что господствовавшая в литературе 50-60-Х годов трактовка основного экономического закона феодализма не только недостаточна, так как не учитывает теоретические предпосылки анализа докапиталистических форм производства, но и может привести к противоположным выводам, поскольку она игнорирует экономическое содержание отношений собственности, не раскрывает характер и способ соединения непосредственного производителя со средствами производства.

    Благодаря исследованиям Н. А. Цаголова, В. Н. Черковца, В. Н. Шкредова, Н. В. Хессина и других ученых монополия юридического подхода была ликвидирована в политической экономии капитализма и социализма еще в начале 60-х годов [см.: 182; см. также: 382; 381; 384; 368; 369; 370; 388; 387; 366, с. 13-50; 251, с. 5 - 79 и др.]. Что же касается политической экономии докапиталистических формаций и исторической науки, то здесь люди, претендующие на роль методологов исторической науки, по-прежнему еще находятся во власти юридических представлений 50-х годов.

    «Больше-меньше»

    Более осторожную позицию, чем Ю. В. Качановскии, занял В. Н. Никифоров. Он даже пытается предложить общесоциологическую концепцию докапиталистических формаций, а ограничивается лишь апелляцией к конкретной истории». В качестве главного примера у него фигурирует докапиталистический Китай [см.: 233, I изд., с. 193-227]. Последовательная и достаточно убедительная критика этой попытки представлена в монографии В. П. Илюшечкина «Сословно-классовое общество в истории Китая» [120, с. 151-370], поэтому мы не будем останавливаться на этом специально. Отметим другое. В отличие от книги Ю. В. Качановского в монографии В. Н. Никифорова исчезла даже робкая попытка дать хотя бы примерную систематизацию категорий рабовладельческого и феодального способов производства. Язвительно критикуя оппонентов, сам автор дает такие расплывчатые определения, в которых нередко теряется качественная определенность явления или процесса. Вот одно из них, сделанное по принципу «больше - меньше». «Налог, - пишет В. Н. Никифоров, - является феодальной рентой в том случае, если во главе государства стоит класс земельных собственников и эксплуатация непосредственных производителей носит феодальный характер, т. е. если норма эксплуатации несколько ниже, чем при рабовладельческом обществе, хозяйственная же самостоятельность крестьянина несколько больше, а внеэкономическое принуждение хотя и сохраняется, но играет меньшую роль, чем в условиях рабовладельческого общества [233, I изд., с. 51]. Гак как во всех докапиталистических формациях господствующий класс обладал земельной собственностью, то, следуя В. Н. Никифорову, следует признать феодальными налоги, существовавшие не только в средневековой Европе, но и в обществе азиатского и рабовладельческого способов производства. К тому же - и это главное - вряд ли может иметь большое теоретическое и уж тем более практическое значение определение, не имеющее качественных критериев, тем более если учесть, что степень эксплуатации, хозяйственная самостоятельность и роль внеэкономического принуждения широко варьировались в различных докапиталистических обществах. Поэтому неудивительно, что попытка провести различие между рабовладением и феодализмом превратилась для В. Н. Никифорова в серьезную проблему. Решая ее на примере Китая, он пытается найти «принципиальные изменения» «1) в отношениях собственности; 2) в политической надстройке;

    3) в идеологии; 4) в уровне производительных сил» [233, I изд., с. 210]. Характерно, что уровень производительных сил оказался на последнем месте, а из числа критериев выпала такая «мелочь», как система производственных отношений. Однако, как справедливо показали рецензенты книги В. Н. Никифорова «Восток и всемирная история» Л. Б. Алаев и В. И. Керимов, даже привлекая на помощь некоторые (далеко не бесспорные) изменения в юридической и политической надстройке, а также в идеологии, качественного отличия древнего Востока от средневекового автору так и не удалось показать [см. 17].

    «Древнее общество»

    Неудовлетворенность традиционной трактовкой рабовладельческой формации, с одной стороны, и неприязнь к концепции азиатского способа производства - с другой, способствовали рождению гипотезы так называемого. древнего общества, разработанной в статьях И. М. Дьяконова 60-х годов и получившей реализацию в трехтомной «Истории древнего мира» (М., 1982). Политико-экономическая суть этой концепции состоит в том, что все общества, существовавшие в древности, подводятся под простую схему: признается существование двух секторов - государственного и общинно-частного, а все население делится на три категории-свободных полноправных, свободных неполноправных и рабов [123, кн. I, с. 30-44]. Нетрудно заметить, что под такую предельно общую характеристику легко подвести общества не только рабовладельческого, но и азиатского и феодального способов производства. Существование государственного и частного секторов, как и существование, наряду со свободными, различных категорий зависимых, включая рабов, - общая черта всех докапиталистических антагонистических обществ. Взятые сами по себе, эти признаки ничего не говорят о специфике рабовладельческого способа производства. К тому же, как это справедливо заметил А. И. Фурсов, название «древнее общество» представляет собой «терминологический обман». Во-первых, потому, что «древность» ассоциируется с рабовладением, тогда как под «древним обществом» нередко подразумевается нерабовладельческое общество (иначе не было бы смысла в изобретении этого определения)». Во-вторых, потому, что понятие «древнее общество» по существу помещают в формационный ряд: первобытнообщинный строй, «древнее общество», феодализм, капитализм и коммунизм, «в результате чего упраздняется логика как формационной, так и любой другой периодизации»[364, с. 95]. Размыванию    границ

    рабовладельческого строя способствует и то обстоятельство, что ученые этого направления, акцентируя свое внимание при изучении древневосточных обществ на анализе рабства, пытаются охарактеризовать различные формы эксплуатации (например, кармакары в Индии) в качестве полурабовладельческих, сблизить положение древних работников государственного (храмового) хозяйства и некоторых категорий зависимого населения античного мира -например, спартанских илотов.[см.: 100; 112; 167 и др.]

    Подробный разбор указанных выше аргументов дан автором в специальной работе [см.: 393, с. 6-27]. Поэтому укажем здесь лишь две черты, характерные для взглядов представителей этого направления и тесно связанные с общим ходом современного этапа дискуссии. Во-первых, следует отметить тот факт, что в полемике с другими учеными они (как в свое время и многие участники дискуссии 20-3 0-Х годов) нередко главными чертами азиатского способа производства считают его второстепенные (локальные) черты: искусственное орошение, строительство ирригационных сооружений, деспотический характер государства и т. п. [300, с.

    154- 158; 123, кн. I, с. 12-15]; к тому же многие существенные признаки характеризуют в крайне общей или упрощенной форме (например, существование государственной собственности на землю, наличие общины вообще и т. п.), забывая о том, что лишь указание на их специфические черты может свидетельствовать об особом способе производства.

    Во-вторых, стремление максимально расширить черты рабовладельческой формы эксплуатации за счет включения в нее полуфеодальных форм зависимости (спартанская илотия и т. п.) или форм примитивного наемного труда (кармакары) объективно приводит к стиранию различий между рабовладельческой и феодальной формой эксплуатации. Таким образом, создаются предпосылки для развития второго направления, для признания феодализма в качестве единственной докапиталистической антагонистической формации.

    «Восточный феодализм»:    на    пути    к    единой    докапиталистической

    антагонистической формации.

    Существенные изменения претерпела не только концепция древневосточного рабовладения, но и концепция «восточного феодализма». Она сложилась к концу 30-х годов в противовес концепции азиатского способа производства, поэтому первоначально ее создатели стремились всячески подчеркнуть высокий уровень его развития, соотносимый с западноевропейским. И хотя уже в 50-е годы возник вопрос об отставании стран зарубежного Востока к началу нового времени [311], тем не менее уровень развития этих обществ оценивался еще довольно высоко, о чем свидетельствует дискуссия о генезисе капитализма в странах Востока конца 50- начала 60-х годов [см.: 250]. Однако более тщательное изучение социально-экономического строя привело к тому, что уже в 70-е годы уровень этот стал оцениваться все ниже, что нашло свое яркое выражение в работе В. И. Павлова «К стадиальноформационной характеристике восточных обществ в новое время» [см.: 263,. с. 173-329; обсуждение этой работы см.: 263 а, с. 149-172]. В этой работе восточный феодализм нового времени анализируется с разных сторон: с точки зрения развития производительных сил, производственных отношений, социально-классовой и политической структуры, общественного сознания и т. д. В частности, отмечается незавершенность процессов классообразования на Востоке (четко оформленные сословия феодалов и крестьян в этих обществах к новому времени так и не сложились); неразвитость феодального города и цехового строя (страны Востока находились на самой низшей - из четырех - ступени); отсутствие бюрократии, регулярной армии, сословного представительства, нерасчлененность государственных функций (законодательной и исполнительной, административной и судебной и т. д.); неподготовленность индивида не только к формационному переходу к капитализму, но даже к таким процессам, как Реформация, Просвещение и т. д. В. И. Павлов оставляет вопрос о социально-формационном уровне стран Востока формально открытым, однако фактически квалифицирует страны средневекового Востока как раннефеодальные (т. е. отстающими ют Западной Европы на 500600 лет), на что справедливо обратили внимание многие из участников обсуждения работы В. И. Павлова - Л. Б. Алаев, Е. М. Медведев, Л. И. Рейснер и др. [263а, с. 150, 154, 157 и др.].

    Неудовлетворенность трактовкой феодализма на Востоке как раннего, неразвитого объективно способствовала рождению концепций, стремящихся «повысить» его уровень развития. «...Столь значительное устранение феодальной субстанции как формально и хронологически («ранний феодализм»), так и с точки зрения содержания», - справедливо отмечает А. И. Фурсов, - привело к тому, «что восточный феодализм оказался у опасной черты своего самоуничтожения» [364, с. 96]. «Поднятию статуса» «восточного феодализма» объективно служит новая концепция Л. Б. Алаева [см.: 16]. Ее достоинством является попытка системного подхода к феодализму. Однако он стремится создать такую систему, в которой типичными объявляются черты, существовавшие на средневековом Востоке, и нетипичными -черты, существовавшие в средневековой Европе. С этой целью он стремится «найти ту клеточку, которая, не будучи сама феодальной, содержит в себе все противоречия феодального общества» [16, с. 79]. «Элементарной клеточкой» феодализма Л. Б. Алаев считает натуральное производство и личную зависимость, причем такие, которые возникают в рамках первобытнообщинного строя. Тем самым за исходный пункт феодализма (т. е. одной из докалиталистических формаций) берется то, что является общим для всех докапиталистических способов производства. Однако, если взять в качестве исходного пункта не конкретно-всеобщее понятие, а абстрактно-всеобщее (т. е. формально общее, всеобщее для всех докапиталистических форм производства), то вполне очевидно, что из него невозможно вывести не только феодальный город (что стремится доказать Л. Б. Алаев), но и даже коренные признаки феодализма11. Неудивительно поэтому, что органически присущим для феодализма Л. Б. Алаев считает не феодальный город. его цеховым строем, а кастовую организацию ремесла! Здесь нет надобности подробно останавливаться на всех спорных сторонах концепции Л. Б. Алаева, важно лишь подчеркнуть, что расширение исходного пункта приводит к архаизации феодализма, т. е. к такому строю, который включает в себя и азиатский способ производства, и рабовладение, и феодализм и в этом смысле оказывается равным «древнему обществу» И. М. Дьяконова.

    «Создается впечатление, - пишет А. И. Фурсов, - что, для того, чтобы существовать, парадигма «феодализм на Востоке» должна постоянно менять стадиальную форму (благо реальность позволяет это быть может, именно потому, что не является на самом деле феодальной?). Только постоянно меняя стадиальную оценку феодализма на Востоке и свое положение на шкале «ранний - развитой - поздний», концепция восточного феодализма может снимать те противоречия, которые возникают из признания Востока относящимся к той или иной стадии» [364, с. 97].

    4. ЕДИНАЯ ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ АНТАГОНИСТИЧЕСКАЯ ФОРМАЦИЯ: ДОВОДЫ «ЗА» И «ПРОТИВ»

    В ходе дискуссии о докапиталистических антагонистических формациях возникла концепция, отрицающая традиционно выделяемые ступени истории (рабство и феодализм) с противоположной стороны. Если сторонники азиатского способа производства пытаются дополнить привычную схему еще одним (третьим) способом производства, то представители этого направления отрицают правомерность какого бы то ни было деления, считая, что существовала единая докапиталистическая антагонистическая формация.

    Феодализм нового типа

    В ходе дискуссии некоторые исследователи (Ю. М. Кобищанов, Е. М. Медведев и др.) заметили, что очень многие категории зависимого населения древневосточных государств эксплуатируются феодальными или полуфеодальными методами [см.: 254, с. 42-47; 152; 32, с. 85-290; 151; 209; 211; 210, 262, с. 56-95; 357, с. 96 - 117; 150, с. 191-197]. Они квалифицировали ренту-налог, уплачиваемую свободными общинниками, и выполняемые ими «общественные работы» (строительство ирригационных и оборонительных сооружений, храмов, дворцов, крепостей) в качестве продуктовой и отработочной ренты соответственно. Новое при этом заключалось не в раскрытии феодальной природы существовавших на Востоке форм эксплуатации (об этом применительно к средневековью писали и сторонники «восточного феодализма»), а в том, что сам феодализм стал распространяться на «древнее общество», т. е. трактоваться как единая докапиталистическая антагонистическая формация. Новое, таким образом, заключалось в отрицании рабовладельческого характера древневосточных (а у Ю. М.

    Кобищанова - и античных) обществ и признании их обществами феодальными. Рабовладельческий способ производства низводился до уровня уклада, существовавшего в порах феодального общества - единственной классовой докапиталистической формации.

    Рентный способ производства или сословно-классовое общество

    В обоснование единой докапиталистической антагонистической формации наибольший вклад внесли работы В. П. Илюшечкина [118; 117; 116; 113; 115; 332, с. 47-54, 73-79; 333, с. 551; 119; 120 и др.]. Остановимся лишь на его монографиях 80-х годов, которые в значительной мере подводят итог почти двадцатилетнего труда. Их автор сумел пройти тернистый путь от специалиста по частной проблеме отдельной страны до крупного ученого по теории общественно-экономических формаций; от историка-китаиста, специализирующегося по крестьянской войне тайпинов, до исследователя актуальных проблем исторического материализма. Удивительно то, что наиболее последовательным борцом за единство марксистско-ленинской теории исторического процесса оказался не философ и не политико-эконом, и даже не историограф, а историк, специализирующийся по проблемам национальноосвободительного движения в Китае.

    Несомненным достоинством книги 1986 г. является последовательно проведенное сравнение системы категорий, в которой описывается капитализм и коммунизм, с одной стороны, и такой же по форме, а по существу совершенно другой системы категорий, с помощью которой описываются докапиталистические антагонистические формации в современной исторической, экономической и философской науке. Доказательство существования двух систем одноименных категорий «в теории общественных формаций» является содержанием не только девятой, итоговой, главы 1 части. Эта мысль последовательно проходит и через предыдущие восемь глав. С этой целью В. П. Илюшечкин предпринимает исследование предпосылок возникновения и развития марксистско-ленинской теории докапиталистических формаций (гл. 1). Следующие 7 глав посвящены сравнению современных построений историков с теорией общественно-экономических формаций. Важно при этом обратить внимание, что сама эта теория трактуется не с упрощенных позиций, не на базе представлений, почерпнутых из популярных учебников по марксистско-ленинской философии, а на гораздо более фундаментальной основе. В. П. Илюшечкин и здесь вызывает удивление объемом и качеством проделанной работы: автор предпринял попытку обобщить десятки специальных исследований по политической экономии и историческому материализму. Все это не только значительно поднимает теоретический уровень исследования, но и создает необходимые условия для последовательной критики существующих описаний докапиталистических формаций. Традиционный подход, по мнению В. П. Илюшечкина, исходит не из теории общественно-экономических формаций, а из деления истории на традиционные эпохи: древность - средние века - новое время (гл. 2); использует так называемый «эталонный» метод (гл. 3); опирается на «уровни» производительных сил (гл. 4); базируется на правовом подходе к производственным отношениям (гл. 5); нередко отождествляет общественные способы производства с технологическими (гл. 6); апеллирует больше к различиям, существовавшим между цивилизациями, чем между общественно-экономическими формациями (гл. 7); возводит эволюционные изменения в статус революционных, межформационных (гл. 8), т.е., по существу, представляет собой не научную теорию, а гипотетическую схему (гл. 1; 9). Подробный разбор каждого из этих направлений критики составил бы целую книгу. В этой главе мы вынуждены ограничиться лишь некоторыми самыми общими замечаниями о его подходе к анализу производственных отношений.

    Прежде всего следует заметить, что основные недостатки монографии В. П. Илюшечкина являются продолжением главных ее достоинств. Так, в частности, используемый В. П. Илюшечкиным многофакторный подход позволяет не только охарактеризовать сословноклассовое общество с разных сторон, но и приводит к тому, что отдельные его стороны разбросаны как бы по разным главам, в значительной мере оторваны друг от друга (производственные отношения рассматриваются отдельно от производительных сил, формы частнособственнической эксплуатации - от экономических типов собственности на средства производства, исторические типы производственных отношений - от общественных способов производства и т. д.). К сожалению, в монографии отсутствует попытка их диалектической связи, попытка создания органической, внутренне противоречивой системы категорий сословно-классового общества. Исходным отношением провозглашаются производительные силы, однако автор даже не ставит вопрос о необходимости развертывания на базе этой исходной категории всех остальных. Особенно в этом плане «не повезло» системе производственных отношений.

    Автор стремится подойти к взглядам К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина на докапиталистические формации исторически, показать, какое большое воздействие на них оказали их предшественники. Многое в этом вопросе В. П. Илюшечкиным сделано впервые. Правда, на наш взгляд, он несколько недооценивает роль «докапиталистических сюжетов» в произведениях Ф. Кенэ, А. Смита, Р. Джонса и других политико-экономов. Однако в общем и целом роль предпосылок марксизма (особенно исторических и философских) несколько преувеличена в ущерб изложению взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса. В результате революционный переворот, совершенный К. Марксом и Ф. Энгельсом в политической экономии, сводится в книге к «простому переименованию» «того, что представлялось Г. Гегелю и А. Сен-Симону стадиями социальной эволюции... Вполне понятно, -продолжает далее В. П. Илюшечкин, - что от такого переименования эталонно-правовая сущность сословно-классовых «стадий» общественной эволюции нимало не изменилась...» [120, с. 73-74; см. также: с. 27, 120 и др.]. Конечно, взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса опирались на достижения предшественников, конечно, их работы по вопросам докапиталистических формаций не занимали такого места, как исследования по политической экономии капитализма; тем не менее после опубликованных в 60-80-е годы исследований И. Л. Андреева, Г. А. Багатурии, Л. С. Гамаюнова, Л. В. Даниловой, В. И. Керимова, В. Г. Попова, Ф. Текеи, Н. Б. Тер-Акопяна и многих других мы бы не решились столь категорично (как это делает В. П. Илюшечкин) утверждать, что «...К. Маркс не разработал, да и не мог разработать политэкономической теории сословно-классовых обществ из-за отсутствия достаточного материала для этого» [120, с. 76].

    Достоинством работ В. П. Илюшечкина является выявление многоукладности докапиталистической эпохи и критика на этой основе примитивных представлений о рабовладельческом способе производства и феодализме. В. П. Илюшечкин собрал огромный фактический материал о количественном соотношении различных форм добуржуазной частнособственнической эксплуатации, убедительно доказав их существование на протяжении всей истории древности, средневековья и частично нового времени. Его работы отличаются энциклопедизмом знаний автора.

    Не все бесспорно, однако, в отрицании так называемого «эталонного» подхода. В. П. Илюшечкин справедливо указывает на необходимость расширения эмпирической базы теоретических исследований. Он полагает, что наиболее общие понятия могут быть. сформированы на базе сравнения отдельных обществ путем последовательного выделения в них особенных и общих черт [120, с. 46-55]. При этом, однако, образуются, как известно, абстрактно-всеобщие, а не конкретно-всеобщие понятия, из которых, как это наглядно показал еще Г. Гегель, построить диалектическую систему категорий и законов нельзя. К тому же и это главное далеко не всегда то, что является типичным на эмпирическом уровне, является главным и на уровне теоретическом [подробнее об этом см.: 108].

    Определенный интерес представляет попытка найти единство (общие черты и различия) в характере производственных отношений (способе соединения непосредственных производителей со средствами производства и форме частнособственнической эксплуатации) в добуржуазных антагонистических обществах древности, средневековья и нового времени.

    Несомненным достоинством монографии является не только критика правового, но и попытка экономического подхода к анализу производственных отношений, т. е. раскрытие экономического содержания собственности через систему производственных отношений. Однако в реализации этого экономического подхода у В. П. Илюшечкина содержится внутреннее противоречие, так как основное производственное отношение отождествляется с отношением собственности на средства производства [см.: 120, с. 95, 145-146]. К тому же экономический подход к анализу производственных отношений реализован в монографии В. П. Илюшечкина на базе, по существу, единственного признака (способа и характера соединения непосредственного производителя со средствами производства). Между тем основное производственное отношение антагонистического способа производства в политической экономии характеризуется целой системой категорий. В «Капитале» К. Маркса, например, оно раскрывается через определение исторически конкретной общественной формы субъективного фактора процесса труда и анализ социально-экономической природы средств производства, характеризуется как единство процесса труда и определенной общественной формы, как соотношение цели способа производства и средств ее достижения, как мера социальноэкономической эффективности способа производства, как соотношение необходимого и прибавочного труда, как специфическая форма прибавочного продукта и т. д. Показывается механизм воспроизводства и развития основного отношения в системе производственных отношений, процесс преобразования и подчинения других экономических форм.

    Одностороннее понимание формы эксплуатации не могло не привести В. П. Илюшечкина к слишком схематической, на наш взгляд, трактовке рабства и феодализма. В его статьях и монографиях не учтена в полной мере асинхронность развития отдельных стран в докапиталистическую эпоху. Общеизвестна, например, близость раннеклассовых обществ Тропической Африки и доколумбовой Америки древневосточным государствам. Однако они попали в одну главу с развитыми феодальными обществами Европы. И вообще, средневековые общества делятся на основе не политико-экономического, а географического критерия, на что справедливо указывает и сам автор [см.: 119, с. 154-155].

    В условиях дообщественного характера процесса производства ни одно общество не было таким «чистым», таким однородным, как капитализм или коммунизм, хотя степень однородности имела тенденцию к росту. Более того, в реальной действительности нет и не может быть 100%-ного капитализма [см.: 1, т. 25, ч. 1, с. 191 - 192]. Но это не мешает создать теоретическую систему, верно отражающую его основные черты и формы проявления, рассмотреть процессы в чистом виде. Поэтому не следует смешивать эмпирический и теоретический уровень анализа, особенно при исследовании обществ с ярко выраженным господствующим укладом. Господствующий уклад наполнял своим содержанием «родственные» формы эксплуатации, подчинял их задачам своего воспроизводства и развития. В этом случае нельзя ограничиваться только количественными показателями. Лишь учитывая единство качественного и количественного анализа, можно правильно понять закономерности происходящих изменений. Отсутствие же такого единства в анализе может привести исследователя к преуменьшению роли господствующего уклада в системе.

    Достоинством монографии В. П. Илюшечкина «Система и структура добуржуазной частнособственнической эксплуатации» является тот факт, что в ней имеется попытка обобщения количественного анализа соотношения различных форм частнособственнической эксплуатации в докапиталистическую эпоху. В частности, автор делит все добуржуазные классовые общества на 4 труппы:

    « 1. Общества, в которых господствовала арендная эксплуатация; ...

    2. Крепостнические общества; ...

    3. Общества, в которых преобладали промежуточные между крепостничеством и арендной формой эксплуатации; ...

    4. Рабовладельческие общества...» [119, с. 436].

    Если провести критерий деления более последовательно, то очевидно, что В. П. Илюшечкин делит все добуржуазные классовые общества на 2 основные группы: 1) общества, в которых можно выделить ведущий уклад (аренда, рабство, крепостничество), и 2) смешанные, или, точнее, переходные общества (у автора типологии выделен, правда, лишь один переход: аренда - крепостничество, однако схема позволяет предположить существование в других вариантов: аренда - рабство и рабство - крепостничество)12.

    Если сравнить основные варианты обществ первой группы с концепцией основоположников марксизма о докапиталистических способах производства13, то нельзя не заметить их очевидную близость: аренда - азиатский способ производства14, рабство - античный способ производства, крепостничество - феодализм.

    Что касается конкретного содержания типологии В. П. Илюшечкина, то несомненно, что она нуждается в дальнейшем развитии и совершенствовании и прежде всего на базе более сложной системы критериев.

    В работах В. П. Илюшечкина содержится ряд неточностей в анализе политикоэкономических категорий. Это относится, в частности, к трактовке исходных категорий каждого из общественных способов производства [см.: 120, с. 77]; к характеристике цели общественного производства сословно-классовых обществ [см.:    120, с. 92]; к определению

    докапиталистической частнособственнической ренты. Она отрывается от своего объекта -земли, своей основы земельной собственности и трактуется как всякий нетрудовой доход. Но это слишком абстрактное определение. Если быть последовательным, то рентой следует называть и прибыль, и процент (как ростовщический, так и ссудный), и дивиденд, и многое другое. Рента, в определении В. П. Илюшечкина, связывается с частной собственностью и классово-антагонистическим государством. Однако существующая при социализме дифференциальная рента никак не согласуется с этим определением.

    И, наконец, последнее замечание по поводу трактовки ренты-налога. В. П. Илюшечкин отрицает рентный характер ренты-налога, подвергая сомнению существование верховной собственности древневосточных государств на землю [119, с. 411 и сл.]. Однако при этом: 1) само понятие собственности трактуется с высоты буржуазного способа производства, без учета докапиталистической специфики и 2) не проводится различие между частной собственностью и частным владением.

    Подведем итоги. Краткий разбор дискуссии об азиатском способе производства показал, что она была вызвана подъемом национально-освободительного движения, кризисом, распадом и крушением колониальной системы. Она прошла долгий путь от выяснения частного вопроса о движущих силах и перспективах китайской революции 1925-1927 гг. к пониманию социальноэкономического развития народов развивающихся стран, уяснению их прошлого и настоящего. Творческое осмысление богатого наследия классиков марксизма-ленинизма, применение диалектико-материалистического метода к изучению истории способствовали в ходе дискуссии 20-3 0-х годов конкретизации теории азиатского способа производства в пространственновременном отношении. Из вопроса о классовой структуре предреволюционного Китая дискуссия переросла в проблему определения социально-экономического строя государств древнего и средневекового Востока. В 30-5 0-е годы значительно расширились знания и углубились представления о древневосточных государствах. Объектом дискуссии стали отдельные стороны социально-экономической структуры обществ древнего Востока. Гипотеза

    В. В. Струве способствовала вовлечению в научный оборот огромного фактического материала. В то же время этот период характеризуется ослаблением внимания к методологическим вопросам, ростом эмпирических исследований. Азиатский способ производства трактовался в этот период как особая разновидность рабства (в древнем мире) или феодализма (в эпоху средневековья). С середины 60-х годов возобновилось обсуждение концепции азиатского способа производства. Попытки включения в гипотезу В. В. Струве под видом полурабовладельческих различных форм эксплуатации способствовали сближению характеристик рабовладельческого и феодального способов производства, возникновению концепции единой докапиталистической формации (феодальной или «рентной»). Существенным недостатком второго этапа дискуссии явилось отсутствие теоретической разработки вопросов системы производственных отношений азиатского способа производства и, в частности, его основного экономического закона15. Отсутствие таких исследований приводит к тому, что в качестве особого азиатского способа производства квалифицируется переходный период от доклассового общества к классовому, смешанное феодальнорабовладельческое общество или «государственный способ производства». Поэтому решение проблемы азиатского способа производства связано с: дальнейшим развитием системы политико-экономических категорий каждого из докапиталистических способов производства, лишь на базе такого развития проблема азиатского способа производства будет окончательно решена и станет ясно, существовал или нет загадочный способ производства.

    Дискуссия об азиатском способе производства еще далека от завершения. Однако уже сейчас можно подчеркнуть ее плодотворный характер, так как благодаря дискуссии активизировалась работа по теоретическому обобщению и творческому осмыслению накопленного огромного фактического материала по истории азиатских, африканских, американских, да и самих европейских обществ. В центре внимания исследователей оказались слабо изученные стороны докапиталистических формаций: причины устойчивости мелкого производства, вопросы развития аренды, рентных отношений, этапы эволюции данничества, экономическая роль государства в раннеклассовом обществе, формы его участия в процессе производства, нерабовладельческие формы эксплуатации в древности и нефеодальные - в средние века [см.: 302; 306] и т. п., - представляющие несомненный интерес для политической экономии. Большое внимание стали уделять ученые так называемому «традиционному укладу» освободившихся стран, который еще недавно механически отождествлялся с европейским феодализмом; проблеме генезиса и взаимодействия укладов в развивающихся странах и т. д.

    Однако для решения проблем, возникших в ходе современного этапа дискуссии о докапиталистических формациях, необходимо не только создание систем экономических категорий и законов каждой из докапиталистических формаций. Необходимо прежде всего исследование основных ступеней развития производительных сил, с тем чтобы показать азиатский, рабовладельческий и феодальный способы производства как закономерные этапы в этом процессе. Если же какой-то способ не вписывается в прогрессивное развитие производительных сил, не образует самостоятельную ступень в этом развитии, то он не является закономерным этапом и естественноисторическом развитии человечества. Тогда таких ступеней, возможно, было не три, а две, а может быть, даже одна. Выяснить это предстояло участникам дискуссии о докапиталистических формациях. Не случайно поэтому во второй половине 70-х начале 80-х годов центр дискуссии перемещается с анализа производственных отношений на исследование производительных сил, намечаются не только различные, но и прямо противоположные пути решения этой проблемы. Рассмотрению этих попыток и посвящена наша вторая глава.

    Глава 2. ПАРАДОКСЫ ПРОГРЕССА

    В ходе дискуссии о докапиталистических формациях противниками особого строя на Востоке был поставлен вопрос о производительных силах азиатского способа производства [см.: 143, с. 110-112]. Однако вскоре он был повернут против тех, кто его поставил. Каким ступеням развития производительных сил, - спрашивали сторонники азиатского способа производства, -соответствуют рабовладельческий строй и феодализм, в чем качественное различие между этими ступенями?16 Ответить на эти вопросы оказалось не проще, чем на первый.

    Неразвитость общей теории производительных сил привела к такому парадоксальному явлению, когда смену докапиталистических формаций на Востоке каждый участник дискуссии объясняет по-своему, с помощью разных критериев, на свой страх и риск. Некоторые ученые, например, стремятся объяснить переход от рабства к феодализму прежде всего изменением в отношениях собственности, политической надстройки и идеологии (производительным силам в этой связи уделяется лишь последнее, четвертое место)17, другие апеллируют к «географической революции» [см.: 142, с. 52-54] и т. д. Рассмотрим эти попытки подробнее.

    1. ПАРАДОКСЫ ИЗУЧЕНИЯ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫХ СИЛ

    ДОБУРЖУАЗНОИ ЭПОХИ

    Парадокс возникшей в ходе дискуссии ситуации заключается в том, что не только сторонникам азиатского способа производства, но и даже защитникам закрепившейся с 30-х годов XX века и ныне ставшей в нашей литературе традиционной схемы развития докапиталистических формаций (первобытнообщинный строй - рабовладельческий -феодальный) пока не удалось убедительна доказать более высокий уровень развития производительных сия феодального общества по сравнению с рабовладельческим и азиатским. Нельзя сказать, что попытки доказательства отсутствовали совсем. В 30-70-е годы они развивались главным образом в рамках так называемого структурного подхода к производительным силам.

    История техники как история производительных сил

    Сторонники структурного подхода стремились найти качественные ступени развития производительных сил, соответствующие докапиталистическим общественно-экономическим формациям. Главное внимание в этой связи уделялось изучению истории техники [см., например: 260; 195 и др.]. Обобщение эмпирического материала позволило обнаружить перемены, произошедшие при переходе от первобытнообщинного строя к рабству, от рабства -

    к феодализму и т. д. Однако эти изменения не были универсальными, они касались разных сторон, что заставило ученых при периодизации истории техники прибегнуть к набору частных критериев [см.:    163].    Поскольку    прогресс    был    более заметен в сфере ремесленного

    производства, то главное различие в производительных силах рабовладельческого и феодального общества виделось в улучшении ремесленных орудий [см.:348, с. 18]. Аргументы, накопленные историками техники, и были пущены в оборот сторонниками рабовладения и феодализма. Характерно, что как и историки техники, которые пытались под известную схему «рабовладение-феодализм» «подвести» изменение производительных сил, современные сторонники «пятичленки» идут от надстройки к базису [см.: 233, 1 изд., с. 210-227; 253,с. 20]. Г. Ф. Ильин, в частности, считает, что превосходство одного способа над другим проявлялось не в сельском хозяйстве (в котором была занята подавляющая часть населения!), а в промышленном производстве и в первую очередь в ремесле. Именно и ремесле, считает он, происходило «освоение новых источников энергии, создание новых материалов, внедрение новых технологических процессов» [111, с. 89]. Три основных изменения, произошедшие в производительных силах при переходе от древности к средневековью, он связывает с широким применением в производстве машин и двигателей. Это вызвало по его мнению, во-первых, значительную экономию затрат живого труда, во-вторых» привело к механизации трудоемких процессов, в-третьих, способствовало повышению производительности труда в существовавших отраслях и созданию новых [см.: 253, с. 21-22]. Поэтому Г. Ф. Ильин делает вывод, что принципиальное отличие феодализма от рабовладельческого строя заключается в том, что «в средние века широко распространилось использование природных источников энергии -падающей воды, ветра, взрыва» [111, с. 90].

    Здесь нет необходимости разбирать каждый из примеров, приведенных Г. Ф. Ильиным. Это уже сделано в исторической литературе. Как справедливо заметил В. П. Илюшечкин, «...использование простейших водяных и ветровых двигателей не внесло принципиальных изменений в энергетический баланс добуржуазных классовых обществ, так как в течение длительного времени (в Европе вплоть до ХУ-ХУ1 вв.) они оставались очень маломощными и к тому же имели тот весьма существенный недостаток (даже по сравнению с домашними животными), что были привязаны прочно к местам их постройки, нетранспортабельны и потому в главной отрасли тогдашней экономики - сельском хозяйстве использовались только при помоле и рушении зерна» [120, с. 63- 64, См. также: 253, с. 14-15 и др.].

    Отметим также, что для доказательства того, что существовал рабовладельческий строй и феодализм на Востоке, Г. Ф. Ильин приводит данные по истории техники... Западной Европы! К тому же большинство используемых им примеров относится к позднему средневековью, периоду генезиса капитализма (Х1У-ХУШ вв.) и являются аргументами скорее количественного, чем качественного характера («широкое распространение» и т. д.). И, наконец, Г. Ф. Ильин полагает, что «именно в ремесле производились орудия труда для всех остальных отраслей экономики, что и решало дело» [253, с. 25]. Последнее утверждение выглядит довольно странным в устах историка, так как данные, которые он приводит, относятся главным образом или исключительно к городскому ремеслу, тогда как ремесло, обслуживающее сельское хозяйство, не изменялось на протяжении тысячелетий. «...Раз соответственная форма инструмента эмпирически найдена, - писал К. Маркс в «Капитале», - он перестает изменяться, как это и показывает переход его в течение иногда тысячелетия из рук одного поколения в руки другого» [1, т. 23, с. 497]. Дело в том, что в отличие от постоянно прогрессирующего машинного производства пределы развития ручной техники вполне обозримы и многие вершины ремесла были покорены уже в эпоху великих цивилизаций древнего Востока. Это произошло потому, что ремесло имеет свою границу, свой масштаб в биологических возможностях человека. Оно зависит от его силы, ловкости, профессиональной сноровки, от его умения обращаться с рабочим инструментом и т. д., т. е. от тех параметров, которые, хотя и являются достаточно эластичными, представляют собой вполне конечную величину. Совершенствование ручной техники также не безгранично. Как показали современные исследования, многие из деревенских орудий труда мало изменились со времен разложения первобытнообщинного строя. «В начале XX в. лабораторным путем была установлена оптимальная форма орудий ручного труда. Оказалось, что не только железные орудия, но и более древние - бронзовые и каменные - имели коэффициент полезного действия, близкий к современному. Бронзовый топор Ш-П тысячелетий до н. э. имел коэффициент полезного действия 0,90, топор XIX-XX вв.-0,90- 0,95» [160, с. 36].

    В конструкции Г. Ф. Ильина, к сожалению, игнорируется характерная для Востока глубокая пропасть и относительная обособленность, существовавшая между городским и деревенским ремеслом [подробнее о различии высших и низших ремесел см.: 160, с. 5-74; 243, с. 24-28].

    В заключение отметим внутреннее противоречие, в которое незаметно для себя попадает Г. Ф. Ильин. Полагая, что феодальное ремесло качественно выше рабовладельческого, а и то, и другое определяет технический уровень всех других производств, включая сельское хозяйство, он должен был бы сделать вывод о более высоком уровне развития аграрной сферы в эпоху средневековья, чем в древности. Между тем он вынужден признать, что! в сельском хозяйстве «принципиальной разницы между этими двумя эпохами по уровню развития производительных сил не было»: господствовал ручной труд [см.: 253, с. 24].

    В отличие от Г. Ф. Ильина Ю. В. Качановский пытается найти различие между древностью и средневековьем и в сельскохозяйственном производстве. Он обращает внимание на то обстоятельство, что в отличие от древних цивилизаций, существовавших главным образом в субтропическом, тропическом и субэкваториальном поясе, средневековые занимают уже и умеренный пояс. Поэтому Ю. В. Качановский считает, что наряду с неолитической, промышленной и научно-технической революциями «не меньшего внимания заслуживает и «географическая революция», которая произошла при переходе от древности к средним векам» [142, с. 52]. В качестве главных причин, способствовавших созданию в уморенном поясе высокоразвитых цивилизаций, он называет железные орудия труда, ветряные и водяные мельницы, а также употребление лошади в качестве тягловой силы. Стремление найти причины, революционизировавшие, по мнению Ю. В. Качановского, сельское хозяйство [см.: 142, с. 54], несомненно заслуживает похвалы. Однако нельзя не заметить, что применительно к Востоку понятие «географическая революция», к сожалению, не работает. Перемещение на север, в умеренные широты, характерно как раз для Европы, а не для средневекового Востока. Ни в Восточной, ни в Южной, ни в Западной Азии никаких «географических революций» ни в I, ни во II тысячелетии н. э. не произошло. Высокие цивилизации Востока, как и большинство классических обществ Европы (Италия, Испания, Франция и т. д.) развивались в средние века в том же самом регионе, что и в эпоху классической древности. Неудовлетворительность попыток объяснить переход от древности к средневековью на базе единого универсального критерия еще более бросается в глаза, если рассмотреть всю периодизацию развития производительных сил в целом. Стремясь доказать, что революции в производительных силах происходили при переходе в каждой общественно-экономической формации, сторонники этого подхода вынуждены руководствоваться разными критериями. "Техническая революция, - пишет, например,

    А. А. Кузин, - произошла в первобытнообщинном строе (сверление и шлифование камня), в рабовладельческом строе (плавление железа и ткацкий станок), в феодальном обществе (водяная мельница и часы), в капиталистическом (рабочая машина и паровой двигатель)” [384а, с. 6]. Как справедливо заметил С. С. Товмасян, в этой классификации отсутствует главное -единый критерий, так как технические революции выделяются и по способам обработки (в первобытнообщинном строе), и по материалу (при рабовладении), и по типу орудий труда (в условиях феодализма и капитализма) [см.: 349, с. 41-42]. Основной же методологический порок подобного подхода заключается в том, что в центре внимания исследователей оказывается техника сама по себе в отрыве от трудящихся - главной производительной силы. Между тем «развитие техники, - справедливо пишет Ю. С. Мелещенко, - не может быть отделено от процесса труда, целесообразной деятельности людей» [217, с. 18; 217а, с. 115]. Анализ орудий труда в единстве с процессом труда характерен для сторонников другого, так называемого функционального подхода к производительным силам [о разграничении структурного и функционального подхода подробнее 1 . 350, с. 144-188; 70, с. 20-59].

    От орудий труда - к процессу

    В процессе труда человек выполняет различные производственные функции: технологические, энергетические, транспортные, логические, контрольные и управленческие. Поэтому в основу функционального подхода положена степень объективизации производства, т. е. закономерной передачи производственных функций человека объективным факторам производства. С этой точки зрения выделяют эпохи господства ручного орудия труда (до промышленной революции), механизации (до научно-технической революции) и автоматизации.

    В отличие от структурного функциональный подход характеризуется монизмом. Он ближе к пониманию диалектики взаимодействия человека и природы в процессе труда. В то же время следует признать, что и он обладает некоторыми недостатками. По существу он трактует историю производительных сил с высоты эпохи НТР, когда на глазах одного поколения происходит передача все новых и новых производственных функций человека автоматам. С этой точки зрения вся докапиталистическая история от выделения человека из животного царства и вплоть до конца XVIII-начала XIX в. оказывается одной ступенью в развитии производительных сил. К тому же развитие самих производительных сил рассматривается несколько односторонне - лишь в той мере, в какой происходит передача отдельных производственных функций человека технике. Тем самым и этот подход не свободен от «технократизма». В определенной мере он свойственен и тем историкам, которые руководствуются им в своих построениях. Наглядный пример - работы В. П. Илюшечкина. Критерием для выделения ступеней развития производительных сил для него служит прежде всего и главным образом история техники и средств: труда. «Каждая из основных ступеней развития производительных сил, - пишет В. П. Илюшечкин, - характеризуется прежде всего определенным историческим типом техники, качественно определенными средствами труда..,» (120, с. 36. См. также: с. 64 и др.]. Конечно, никто не станет отрицать известное единство техники докапиталистических классовых обществ, индивидуальный характер средств труда в докапиталистическую эпоху, господстве естественных производительных сил и т. д. Действительно, если взглянуть на развитие средств труда, особенно в сельском хозяйстве -главной отрасли производства, - то прогресс техники от азиатского к античному и феодальному способам производства далеко не очевиден. И это не удивительно, ведь принципиальное различие между ними в другом - в рабочей силе. К сожалению в конструкции В. П. Илюшечкина весьма скромное место занимает человек, трудящийся как первая и главная производительная сила. К тому же нельзя не заметить, что, стремясь в рамках докапиталистической истории выделить не одну, а две ступени В. П. Илюшечкин вынужден подкрепить свой функциональный подход структурным. В частности, он выделяет четыре стадии развития техники: «1) примитивные ручные каменные, костяные и деревянные орудия труда, основанные на использовании лишь мускульной силы человека, 2) ручные в своей основе металлические и деревянные орудия труда, основанные на использовании двигательной силы не только человека, но и домашних животных, ветра и потоков воды, 3) машинную технику, при которой опредмечивалась не только двигательная, но и рабочая функция человека, и 4) автоматическую технику, опредмечивающую двигательную, рабочую и контрольно-логическую функции работника» [253, с. 17. См. также: 120, с. 68]. Как видим, различие между первой и второй ступенью проводится не строго, как с точки: зрения орудий труда («примитивные ручные каменные, костяные и деревянные орудия труда» на первой стадии и «ручные в своей основе металлические и деревянные орудия труда»- на второй), так и с точки зрения энергетической функции («мускульная сила человека» на первой стадии и «двигательная сила не только человека (курсив мой.- Р. Н.), но и домашних животных, ветра и потоков воды»- на второй). По существу при таком противопоставлении воспроизводятся элементы структурного подхода. К тому же возрастание использования двигательной силы животных, ветра и потоков воды характерно, главным образом, для Западной Европы. На Дальнем Востоке и в Южной Азии эти факторы играли ничтожное и, как это показал еще в 20-е годы Л. Мадьяр, все уменьшающееся значение в сельском хозяйстве в эпоху позднего средневековья и нового времени [см.: 200, с. 80-100]. Следует сделать и еще одно общее замечание. Несомненно, что все больше и больше производственных функций человека передается машинам. Однако «степень этой передачи» достаточно условна. Можно ли, например, творить, что после промышленной революции двигательная и рабочая функции полностью переданы машине, если и спустя сто лет после ее завершения миллионы людей заняты ручным трудом? Можно ли считать, что контрольно-логические функции полностью переходят к автоматам в эпоху НТР? Очевидно, что переходят, однако далеко не все. Более правильно было бы говорить об изменении производственных функций в процессе труда, о наполнении их новым содержанием, об отмирании одних и возникновении других. К сожалению, так называемый функциональный подход, правильно подчеркивая тенденцию к объективации производства, не учитывает в полной мере диалектики процесса труда, диалектики взаимодействия человека и природы. В работах сторонников функционального подхода отсутствует попытка показать производительные силы какисторически развивающуюся систему, в которой происходит не только передача отдельных функций человека технике, но и перекомбинация элементов, качественное изменение структуры, факторов рос-га производительной силы труда и т. д. Между тем очевидно, что производительные силы - это сложная развивающаяся система элементов: природных и социальных, материальных и духовных и т. д. Публикация в 60-70-е годы экономических рукописей К. Маркса способствовала рождению нового, более диалектического подхода к производительным силам.

    От процесса труда к системе производительных сил

    Уже в конце 50-начале 60-х годов появляются первые попытки преодолеть схематизм в изучении производительных сил, охарактеризовать их как сложную систему, включающую не только средства труда и рабочую силу, но и предметы труда, кооперацию, разделение труда и другие элементы [см.: 379; 382, с. 5-10; 360, т. 4, с. 383-385; 375; 232, с. 24-39; 182, 1 изд., т. 1, с. XXXIУ-XXXУII и др.]. Анализируя взгляды К. Маркса, В. Н. Черковец выделяет естественные, общественные и всеобщие производительные силы. «Средства производства, взятые непосредственно у природы, - естественные предметы труда, а также и естественные средства труда, например, водопады, реки, естественное плодородие земли, - можно назватьестественными производительными силами, а производительность труда, поскольку она зависит от этих производительных сил, - естественно обусловленной производительностью труда... Напротив, средства производства, созданные трудом человека и являющиеся продуктом предшествующей истории производства, Маркс называет общественными производительными силами, а производительность труда, обусловленную ими, - общественной производительностью труда» [379, с. 22, 23].

    Осознание производительных сил как сложной системы элементов способствовало возникновению нового подхода к их периодизации. В 70-е годы появляются попытки рассмотреть производительные силы как исторически развивающуюся систему, в которой на разных этапах развития ведущую роль играли разные элементы [см.: 64; 394, т. 3, с. 357-362; 66, гл. 1; 95; 174; 175; 173; 249; 242; 303, с. 94-98; 256, с. 109-124; 253, с. 26-34 и др.]. В частности, сторонники этого подхода ставят проблему соотношения естественных и исторически созданных производительных сил. «Доминирование на докапиталистических ступенях общественного развития естественных факторов производительных сил, а при капитализме -исторически приобретенных факторов производства, представляющих собой овеществленный труд, - пишет Л. В. Данилова, - соответствует двум эпохам взаимодействия общества и природы: эпохе подчинения человека природе и эпохе его господства над природой, когда индивиды подчиняются продуктам труда» [256, с. 119-120].

    В. В. Крылов выделяет три системы производительных сил:    натуральные,

    индустриальные, эпохи научно-технической революции и, соответственно, три основные ступени их развития. На первом этапе ведущую роль играют «природные факторы труда», на втором - не только материальные, но и «социальные и духовные элементы», на третьем «конституирующая роль все более переходит к науке, а в ее лице к субъективным, духовным факторам труда» [174, с. 11, 12, 14].

    Стремление охарактеризовать ступени развития производительных сил как разнокачественные является несомненным достоинством рассматриваемой концепции. В то же время в работе В. В. Крылова отсутствует четкое определение факторов труда (природных, социальных, субъективных, духовных и т. д.), а потому и критериев выделения основных этапов. Не выдержан единый критерий и в названиях систем: первая «натуральная» названа по форме хозяйства, вторая («индустриальная») -по типу техники, третья («научно-техническая») -по названию революции в производительных силах.

    Ю. А. Васильчук также выделяет три ступени, которые называет естественными, общественными и всеобщими производительными силами. Он справедливо пишет, что «отмеченный В. И. Лениным закон возрастающей производительности труда в разных условиях «питается» разными факторами»: в древних обществах рост производительной силы труда достигается главным образом за счет повышения естественного плодородия, в период промышленной революции - благодаря внедрению машин, в эпоху НТР увеличением затрат на образование и подготовку кадров [64, с. 41].

    В центре концепции Ю. А. Васильчука находится главная производительная сила -люди «в единстве их рабочей и потребительной силы». Поэтому меру развития производительных сил отражает, с его точки зрения, не уровень развития производительности труда и не масштабы прибавочного продукта, а изменения «в положении основной массы трудящихся в процессе функционирования производительных сил, то есть в том или ином качественном состоянии ассоциации разделения труда и потребления в обществе. Это характеризует степень осмысленности и одухотворенности труда и потребления, степень освобождения основной массы людей из-под гнета стихийных сил, социально-политического гнета и порабощения, от умственной и духовной нищеты» [64, с. 43, 47-48. См. также: 66, с. 68].

    Ю. А. Васильчук подходит к производительным силам как к сложной, диалектической системе, которая несводима лишь к простым элементам процесса труда. В нее должны быть включены и другие элементы. Но какие именно и в какой мере - вот в чем вопрос. Производительные силы, в его трактовке, содержат по существу все стадии процесса воспроизводства, включая потребление. Составной частью производительных сил оказывается потребительная сила, трактуемая как «...совокупность общественно необходимых потребностей человека, которые проявляют себя как внутренние мотивы, движущие силы индивидуального процесса потребления, воплощаются в представления и цели человека» [66, с. 57].

    Ю. А. Васильчук меру развития производительных сил видит в степени осмысленности и одухотворенности труда и потребления (!), свободе от политического гнета, духовной нищеты. Но как измерить эту свободу? Несомненно, что развитие производительных сил отражается на изменении положения основной массы трудящихся, однако не сразу и непосредственно, а нередко лишь в конечном счете. К тому же должна быть найдена мера внутри самих производительных сил. Такой мерой классики марксизма-ленинизма считали производительность труда. «Производительность труда, - писал В. И. Ленин, - это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя» [5, т. 39, с. 21]. Для того, чтобы доказать, что производительные силы феодализма составляют более высокую ступень развития по сравнению с производительными силами рабовладельческого и азиатского способов производства, необходимо в конечном итоге доказать более высокий уровень производительности труда. Необходимо, следовательно, попытаться вычислить производительность труда прежде всего в сельском хозяйстве - основной отрасли материального производства, в которой была занята подавляющая часть непосредственных производителей материальных благ. Отсутствие статистики труда заставляет нас прибегнуть к показателю урожайности зерновых культур, составляющих у большинства народов основной продукт питания. Однако если мы сравним урожайность зерновых на древнем Востоке, в античном мире и средневековой Европе, то получим, на первый взгляд, парадоксальные итоги. В самом деле, урожайность зерновых в древнем Египте П-[ тысячелетий до н. э. составляла сам-двенадцать - сам-двадцать, Средней Азии - сам-пятнадцать, в античной Италии она равнялась сам-четыре - сам-десять, в средневековой Франции - сам-два (в X в.) и сам-три - сам-четыре (в XV в.), средневековой Англии - сам-три-сам-четыре (в XIII в.) и сам-пять (в XVII в.) и в условиях капитализма- сам-одиннадцать (Англия, конец XIX в. - начало XX в.) и даже сам-двадцать (в современной Нормандии) [см.; 393, с. 11; 359, с. 13; 179, с. 123; 329, с. 37-38, 112; 160, с. 49].

    В пользу какой точки зрения свидетельствуют эти цифры? Прогресс производственных отношений от азиатского способа производства к античному и феодальному сопровождается регрессом производительности труда? Как разобраться в этом парадоксе?

    Действительно, в изучении докапиталистических способов производства ученые столкнулись с целой серией проблем, которые воспроизводятся в теории. Одни исследователи утверждают то, что отрицают другие. Возникают антиномии-столкновение тезиса и антитезиса, высказанных об одном и том же предмете в одно и то же время. Стоит ли останавливаться на этих противоречиях? Какое значение они имеют для дальнейшего развития науки? Что это: порождение процесса познания или стремление воспроизвести в науке противоречивое развитие предмета исследования? Действительно, как адекватно отразить в теории противоречивое развитие объекта исследования? Какую роль сыграла в этом предшествующая наука, как использовать ее результаты? Да и вообще, отражается ли в системе категорий развитие знаний об анализируемом предмете, или они остаются за пределами исследования, представляя лишь его стартовую площадку?

    2. ЧТО СКРЫВАЕТСЯ ЗА АНТИНОМИЯМИ?

    Разбирая метод восхождения от абстрактного к конкретному, Маркс не устает подчеркивать значение противоречий в построениях предшественников для дальнейшего развития науки. «Противоречия А. Смита, - писал он в «Теориях прибавочной стоимости», важны в том смысле, что они заключают в себе проблемы, которые он, правда, не разрешает, но которые он ставит уже тем, что сам себе противоречит. Его верный инстинкт в этом отношении доказывается лучше всего тем обстоятельством, что последующие экономисты, споря друг с другом, воспринимают от Смита то одну, то другую сторону» [1, т. 26, ч. 1, с. 132]. Отношение к противоречиям действительности для Маркса выступает как пробный камень серьезности, научности исследования, тогда как в затушевывании противоречий Маркс видит признаки упадка н регресса в науке. Именно с приукрашиванием действительности и теории, с отказом от

    противоречий связывает он разложение рикардианской школы.

    Как не надо развивать теорию.

    На причины разложения школы Д. Рикардо во взглядах современных философов существует заметное расхождение. Одни исследователи, например Э. В. Ильенков, указывают, что главная причина состоит «в стремлении избавиться от противоречий в определениях путем «уточнения» названий и выражений», что это есть «метафизический способ разрешения противоречий» [109, 231]. Другие, и особенно И. С. Нарский, наоборот, считают, что опасность не в уточнениях, которые надо делать (и тем самым, заметим в скобках, избавляться от противоречий в теории), но «не любой ценой», «не путем чисто словесных приемов» [361, г. 126-127]. Что это, спросит читатель, дискуссия о терминах, нюансах или принципиальный спор, затрагивающий важнейшие положения теории? Нам думается, что второе. Действительно, каковы же причины упадка рикардианской школы? Маркс в «Теориях прибавочной стоимости» указывает, что разложение рикардианской системы начинается прежде всего с Джеймса Милля, который первый попытался привести учение Д. Рикардо в логически законченную форму. «То, к чему он стремится, - пишет К. Маркс, - это формально логическая последовательность. С него «поэтому» и начинается разложение рикардианской школы. У учителя (у Рикардо) новое и значительное - среди «навоза» противоречий- насильственно выводится из противоречивых явлений. Сами противоречия, лежащие в основе его теории, свидетельствуют о богатстве того жизненного фундамента, из которого, выкручиваясь, вырастает теория. Иначе обстоит дело у ученика (у Милля). Тем сырьем, над которым он работает, является уже не сама действительность, а та новая теоретическая форма, в которую ее, путем сублимации, превратил учитель. Отчасти теоретические возраженияпротивников новой теории, отчасти парадоксальное нередко отношение этой теории к реальности побуждают его к попытке опровергнуть первых и отделаться путем чистого словесного «объяснения» от последнего. При этой попытке он сам запутывается в противоречиях и своей попыткой разрешить их представляет вместе с тем начинающеесяразложение той теории, которую он догматически защищает. Милль хочет, с одной стороны, изобразить буржуазное производство как абсолютную форму производства и пытается поэтому доказать, что его действительные противоречия представляют собой лишь кажущиеся противоречия» [1,т, 26, ч, III, с, 81-82].

    Маркс в этом отрывке, во-первых, отмечает роль противоречий действительности в системе Рикардо как признак богатства теории, указывает, что все новое и значительное у него выведено именно из противоречивости явлений. Маркс подчеркивает, что, в отличие от Д. Рикардо, Милль работает уже не над разрешением (объяснением) противоречий действительности, а упорядочивает теорию; для него важно не адекватное, следовательно, противоречивое воспроизведение исторического развития капитализма, но формально логическая последовательность, стремление представить капитализм как абсолютную форму производства. Поэтому, во-вторых, разрешение противоречий Милль ищет не в действительности, а пытается примирить в теории, выдать существенные противоречия за противоречия видимости, реальные противоречия за противоречия теории, изложения, пытается «отделаться от них путем чисто словесного «объяснения». И, наконец, в-третьих, это неизбежно ведет Милля как раз к тем формально логическим противоречиям, от которых он пытается избавиться, и разложение учения Д. Рикардо, по Марксу, состоит в догматической защите этой теории, вместо того, чтобы развивать ее внутренние противоречия.

    Уже это простое перечисление лишь основных идей Маркса показывает, что, хотя оба философа не выделили главную причину разложения рикардианской школы - отказ от воспроизведения в теории противоречий действительности, все же Э. В. Ильенков понял мысль Маркса глубже, был заметно ближе к истине, чем И. С. Нарский, выступивший против средств, формы, отодвинув на задний план содержание. Следовательно, противоречия, в которые впадает

    Д. Рикардо, для Маркса не столько признак слабости, недостаток логики, сколько признак богатства жизненного фундамента его теории, попытки (пускай до конца и не удавшейся) адекватного отражения действительности.

    Именно в этой связи нам бы хотелось разобрать вопрос об антиномиях, т. е. противоречиях, в которых тезис и антитезис имеют равную силу и в одинаковой степени покоятся на одних и тех же основаниях. Действительно, чем они являются: воспроизведением действительных противоречий, возникающих в ходе развития реального объекта, или только результатом заблудшего, запутавшегося мышления - «противоречиями процесса познания», «противоречиями рассуждения», как их называет И. С. Нарский |230, с. 3]. Этот вопрос, как и те, которые мы поставили в начале главы, далеко не академичен, ведь проблема противоречия -коренная в диалектике. Не решив ее, не ответить нам и на методологические вопросы, вставшие перед политической экономией докапиталистических формаций. Это следует иметь в виду, приступая к разбору антиномий в «Капитале» К. Маркса, которые мы попытаемся конкретизировать на материале II и III отделов 1-го тома.

    Что отражает антиномия

    Анализируя обратную последовательность актов купли и продажи в простом товарном обращении и во всеобщей формуле капитала, Маркс за формальными различиями вскрывает реальные противоречия. Оказывается, что «та форма обращения, в которой денежная куколка превращается в капитал, противоречит всем развитым раньше законам относительно природы товара, стоимости, денег и самого обращения» [1, т. 23, с. 166]. Насколько существенно это противоречие, читатель «Капитала» убедится не только в данном отделе, но и в анализе процесса накопления капитала, где Маркс наглядно показывает, что формулируемая здесь на уровне видимости проблема обращения таит в себе и коренные отношения производства, сущности капитала и, в частности, превращение законов собственности товарного производства в законы капиталистического присвоения. А противоречие между формой простого обмена товаров и капиталистическим содержанием (куплей и продажей рабочей силы, скрывающей за товарной сделкой процесс эксплуатации) - это противоречие действительности. Но раскрытие иррациональной формы еще впереди, а пока это реальное противоречие отражается в антиномичной проблеме: «капитал не может возникнуть из обращения и так же не может возникнуть вне обращения. Он должен возникнуть в обращении и в то же время не в обращении» [1, т. 23, с. 176]-таковы условия, поставленные ходом анализа.

    Прежде чем перейти к решению этой антиномии, подчеркнем еще одну особенность метода «Капитала». Заостряя постановку проблемы, Маркс воспроизводит историю политической экономии и одновременно дает ее критику.

    Всеобщая формула капитала (Д-Т-Д1) начинается и кончается в сфере обращения, и первые экономисты старались найти ее источник именно в этой сфере. «До физиократов, -пишет Маркс, - прибавочная стоимость... в форме прибыли, - выводилась исключительно из обмена, объяснялась продажей товара выше его стоимости» [1, т. 26, ч. I, с. 9], и в «Капитале» приводятся высказывания вульгарного экономиста Дестюта де Траси, так и не вышедшего за рамки меркантилистических представлений. Так обстоит с попыткой вывести прибавочную стоимость в обмене эквивалентов. Но и в случае эквивалентного обмена сфера обращения не увеличивает стоимость. Исследователи, видящие в этой сфере источник прибавочной стоимости, как правило, смешивают потребительную стоимость и стоимость, как это делал Э. Б. Кондильяк. Он, может быть, и не заслуживал бы упоминания в 4-й главе «Капитала», если бы его аргументы не повторялись бы современными Марксу вульгарными экономистами. Здесь можно подчеркнуть, что история экономической науки рассматривается в «Капитале» не просто как давно пройденный этап и не только как ступень, подготовившая настоящее. Маркс наглядно показывает, что многие предрассудки прошлого берутся в арсенал представителями современной ему вульгарной политэкономии18. Показывая несоответствие их теорий развитию анализируемого объекта, сравнивая «труды» этих экономистов с работами предшественников, он подвергает вульгаризаторов науки уничтожающей критике. Таким образом, антиномии по Марксу - это прежде всего воспроизведение противоречивой действительности так, что само развитие предмета ставит вопросы исследователю как противопоставление тезиса и антитезиса. Антиномии - это и столкновение буржуазных теорий, которые, отражая одну сторону развития объекта, «забывают» о другой, оставаясь у видимости явлений в плену. Антиномии - это и воспроизведение истины-процесса, истины, открывающейся читателю не как готовый результат, а как очищенный от зигзагов процесс познания.

    Антиномии как узловые пункты системы

    Как же разрешаются антиномии и, в частности, антиномия возникновения капитала? Ставя проблему в виде формально логического противоречия, Маркс вплотную подводит читателя к ответу на вопрос, над которым ломала голову политическая экономия, начиная с меркантилистов и кончая Д. Рикардо.

    Действительно, возникновение стоимости не может совершаться в самих деньгах, не увеличивается она и в первом акте Д-Т, так как здесь осуществляется лишь обмен эквивалентов и, следовательно, стоимость товара тут ни причем. Остается лишь потребительная стоимость товара, потребление которого, по условиям проблемы, создавало бы стоимость. А этим свойством обладает только рабочая сила. Для того, чтобы окончательно решить эту антиномию, необходимо всесторонне исследовать это специфическое потребление - капиталистический процесс производства.

    Анализ показывает (глава 5), что хотя процесс труда абсолютно необходим для производства прибавочной стоимости, все-таки не в нем, а в процессе увеличения стоимости лежит ответ на данную проблему. На этом исследователи антиномий обычно ставят точку, цитируя известное место из «Капитала» и считая данную формулировку полным и окончательным ответом на вопрос. Вот она. «Весь этот процесс, превращение его денег в капитал, совершается в сфере обращения и совершается не в ней. При посредстве обращения -потому что он обусловливается куплей рабочей силы на товарном рынке. Не в обращении -потому что последнее только подготовляет процесс увеличения стоимости, совершается же он в сфере производства» [1, т. 23, с. 206]. Кажется, антиномия решена, это подчеркнуто Марксом и так думают некоторые философы, например, И. С. Нарский [см.: 361, с. 127-128] и др. Но, может быть, это только кажется? Не таит ли этот ответ одну из тех «ловушек», которые свойственны диалектическому методу [см.: 1, т. 31, с. 266]. Действительно, любой экономист, знакомый «Капиталом», заметит, что Маркс не дает здесь полного ответа на антиномию хотя бы относительно роли обращения, ведь деньги не превратятся в капитал до тех пор, пока не удастся продать произведенный товар, так как сущность прибавочной стоимости в том, что «она есть такая стоимость, которая реализуется при продаже, но за которую продавец не дал никакого эквивалента», есть «неоплаченная стоимость» [1,т. 26, ч. 1, с. 27]. Таким образом, капитал возникает в обращении не только потому, что там покупается рабочая сила, но и потому, что там реализуется прибавочная стоимость.

    Но и роль производства в разрешении антиномии в 5-й главе только намечена, и Маркс стремится в последующих главах конкретизировать ее. Пока ответ на антиномию в рамках производства гласит: процесс труда выступает как несущественное, а процессе увеличения стоимости как существенное в превращении денег в капитал [подробнее об этом см.: 49, с. 203205]. Но оказывается и в самом процессе увеличения стоимости разные факторы играют разную роль в решении нашей антиномии (глава 6). Стоимость средств производства (постоянный капитал) лишь переносится на вновь созданный продукт. Никакой новой стоимости они не создают, и Маркс от них абстрагируется в своем дальнейшем анализе (приравнивает к нулю). Именно рассмотрение второй масти - переменного капитала -подводит пас к разрешению проблемы. Эта часть капитала не только воспроизводится, но и в процессе потребления рабочей силы, т.е. в процессе труда, наемные рабочие создают прибавочную стоимость, которая в форме излишка и фигурировала во всеобщей формуле капитала. Величина самовозрастания капитала, таким образом, зависит прежде всего и главным образом от нормы прибавочной стоимости ш/у или т' (глава 7). Вот, оказывается, где лежит разрешение антиномии со троны производства («вне обращения»), но оно произошло лишь таким путем, что привело к новой антиномии. «...Природа товарного обмена, - пишет К. Маркс в начале 8-й главы, - сама не устанавливает никаких границ для рабочего дня, а следовательно и для прибавочного труда. Капиталист осуществляет свое право покупателя, когда стремится по возможности удлинить рабочий день и, если возможно, сделать два рабочих дня из одного. С другой стороны, специфическая природа продаваемого товар обусловливает предел потребления его покупателем, и рабочим осуществляет свое право продавца, когда стремится ограничить рабочий день определенной нормальной величиной. Следовательно, здесь получается антиномия, право противопоставляется праву, причем оба они в равной степени санкционируются законом товарообмена. При столкновении двух равных прав решает сила. Таким образом, в истории капиталистического производства нормирование рабочего дня выступает как борьба за пределы рабочего дня, - борьба между ...классом капиталистов и ...рабочим классом» [1, т. 23, с. 246].

    Прежде чем разобрать данную антиномию по существу, нам хотелось бы сделать два замечания. Последнее время установилось «стеснительное» отношение к антиномиям -противоречиям «Капитала». Их не встретишь в философской энциклопедии [см.: 360, т. 1, с. 73]. Да и исследователи обходят их стороной. Одни, правда, стесняются только термина19, другие, как мы уже отмечай ли выше, отрицают их объективное содержание, сводя антиномии] главным образом к процессу познания. Неудивительно, что в такой трактовке они почти не находят их в «Капитале». «В первом томе «Капитала», - пишет, например, И. С. Нарский, - мы встречаемся с антиномиями - проблемами в достаточно явной форма только два раза: во-первых, при выявлении источника прибавочной стоимости и, во-вторых, при анализе товарного фетишизма» [361, 124]. Об ошибочности этого утверждения наглядно свидетельствует не только указанная выше антиномия о пределах рабочего] дня, но и антиномия первоначального накопления капитала и многие другие20 [1, т. 23, с. 725]. Их подробный анализ выходит за рамки настоящей работы. Нам же здесь важно подчеркнуть, что Маркс видит решение антиномии в борьбе противоположностей. Формулировка проблемы в форме конъюнкции (и капиталист осуществляет свое право, когда стремится сделать из одного рабочего дня два, и рабочий, требующий сократить рабочий день до нормальных пределов) здесь не только не затушевывает реальные противоречия, но как раз наоборот, выступает основанием для борьбы рабочего класса за свои жизненные интересы, за сокращение рабочего дня. Поэтому мы не можем согласиться с утверждением И. С. Нарского, который считает, что антиномия не есть ни указание на решение проблемы, ни форма диалектического синтеза, что «она означает подмену разрешения противоречий взаимной их нейтрализацией» [231, с. 138]. В «Капитале» как раз наоборот.

    Антиномии выступают как форма диалектического синтеза, как форма отражения противоречивого развития объекта.

    Мы уже убедились, что правильно сформулированная антиномия возникновения капитала направила нас по истинному пути, и, решая ее, мы вслед за Марксом поняли тайну прибавочной стоимости. Но способствует ли новая антиномия углублению дальнейшего познания, направляет ли его развитие? Думается, что да.

    В результате борьбы рабочего класса буржуазия в лице своего государства вынуждена была пойти на ограничение рабочего дня, что неизбежно сократило норму абсолютной прибавочной стоимости. Правда, в 9-й главе Маркс указывает, что частичную компенсацию капиталисты получили в росте массы прибавочной стоимости. Но это паллиативное решение, конечно, не могло их удовлетворить и они нашли новый метод эксплуатации. Антиномичная форма отражения движения капитализма дает ответ и на этот вопрос. Решая первую антиномию, мы абстрагировались от ряда обстоятельств и прежде всего от изменений в процессе труда, от его общественной формы, от революций в стоимости товаров с ростом производительности труда. Именно в снятии этих допущений и лежит ответ на данную антиномию, что наглядно показал Маркс в ГУ отделе и т. д.

    Подведем некоторые итоги. «То, что парадокс действительности, - писал К. Маркс, -выражается также и в словесных парадоксах, которые противоречат обыденному человеческому рассудку... - это понятно само собой» [1, т. 26, ч. III, с. 139]. И антиномии, отражая противоречия реального объекта, воспроизводят и противоречивое развитие знаний о нем. Антиномии как импульсы, фиксируя качественное изменение предмета, настораживают исследователя и, правильно сформулированные, направляют его на адекватное отражение его развития.

    Конечно, не следует преувеличивать роль и значение антиномий, ведь они отражают лишь начальную стадию воспроизведения противоречий объекта и суть противоречия не сводится только к антиномичной форме. Но их нельзя и недооценивать, что мы наблюдаем в последнее время, ибо они намечают как бы узловые пункты развития системы, тем самым и разделяя, и связывая отдельные звенья между собой в единое целое.

    Задачи исследования

    Дискуссия об азиатском способе производства выросла из частного вопроса в общую проблему политической экономии и исторического материализма. Определение ступени развития производительных сил, характерной для азиатского способа производства, возможно лишь на базе общей типологии производительных сил; выявление специфики производственных отношений также возможно лишь в общем контексте их развития. Необходимость целостного подхода к решению проблемы азиатского способа производства затрудняется однако, общей неразработанностью теории и понятийного аппарата докапиталистических формаций. Поэтому для решения частной задачи необходимо решение общей. В противном случае нас ожидает горечь поражения.

    Для того, чтобы ответить на вопрос, сколько же существовало докапиталистических антагонистических способов производства: три, два или один, необходимо рассмотреть докапиталистическое производство в исторической перспективе, выявить его особенности по сравнению с капитализмом и коммунизмом. Такой подход позволит, не абсолютизируя отдельных изменений в производительных силах и производственных отношениях, показать основные закономерности их развития. Анализ этих закономерностей поможет определить основные ступени развития как производительных сил, так и производственных отношений, показать особенности их взаимодействия в докапиталистическую эпоху.

    РАЗДЕЛ II. ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

    «Философствование без системы не может иметь в себе ничего научного... Всякое содержание получает оправдание лишь как момент целого, вне которого оно есть необоснованное предположение или субъективная уверенность».

    Г. Гегель

    Современная дискуссия о докапиталистических формациях предопределила основные направления исследования. В центре внимания ученых оказались сквозные проблемы, объединяющие способы производства в систему систем. Такой подход позволяет рассмотреть докапиталистическое производство в исторической перспективе, понять его как часть целого, как закономерную ступень в развитии человеческого общества. Поэтому главной во втором разделе оказывается диалектика общего и особенного. Причем в разделе анализируются два ее аспекта. В первом - особенности добуржуазной эпохи рассматриваются на фоне общего развития человечества, во втором - особенности каждой докапиталистической формы определяются по отношению к добуржуазной эпохе в целом.

    Трудности анализа заключались в том, что основные понятия: индивиды, их ассоциации (общности), труд и т. д. входят как в производительные силы, так и в производственные отношения. В данном разделе мы стремились рассмотреть их не изолированно друг от друга, а в их органической взаимосвязи. Поэтому докапиталистическое производство характеризуется как исторически определенная форма единства общества и природы, индивида и общности, собственности и труда. Конечно, докапиталистическое производство не исчерпывается данными моментами. Однако, на наш взгляд, они не только показывают диалектику производительных сил и производственных отношений в докапиталистических формациях, но и открывают путь к решению возникшей в ходе дискуссии проблемы.

    Глава 3. ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО: ЕДИНСТВО ОБЩЕСТВА И ПРИРОДЫ

    1. ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ОБЩЕСТВА И ПРИРОДЫ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

    Прежде чем исследовать специфические черты единства общества и природы в докапиталистических формациях, кратко охарактеризуем структуру производительных сил и основные этапы их развития.

    Производительные силы как система

    Первой производительной силой человечества являются не средства производства, а рабочий, трудящийся21, работник, обладающий общими и профессиональными знаниями, производственным опытом, трудовыми навыками, человек во всем богатстве его способностей и творческих сил. Не случайно К. Маркс начинает изучение простых моментов труда с характеристики труда, с анализа его основных признаков, отличающих его от операций животных (осмысленная целесообразная деятельность, создание и употребление для производства продуктов орудий труда и т. д.)22. В процессе труда преобразуется не только объект природы, но и изменяется сам производитель, его собственная человеческая природа: развивается его способность к труду, совершенствуются производственные навыки, растет профессиональное мастерство, накапливается опыт, человек развивается как личность. Труд -«первое основное условие всей человеческой жизни и притом в такой степени, что мы в известном смысле должны сказать: труд создал самого человека» [1, т. 20, с. 486]. Выделение труда в качестве исходного момента анализа имеет большое значение как для понимания процесса труда в целом, так и для характеристики его других моментов: предмета труда и средства труда. В частности, труд используется К. Марксом в качестве критерия деления предметов труда на две основные группы: 1) на предметы труда, данные природой, и 2) на предметы труда, являющиеся результатом предшествующей трудовой деятельности (сырье, полуфабрикаты). Чем меньше был развит труд, тем большее влияние на процесс труда и его результат оказывали предметы труда, данные природой, и наоборот.

    Однако гораздо большую роль в качестве меры человеческой рабочей силы и важного показателя уровня развития производственных отношений играют средства труда. «Экономические эпохи, - пишет К. Маркс в «Капитале», - различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда» [1, т. 23, с. 191].

    К. Маркс раскрывает в «Капитале» диалектическую связь процессов труда, показывает, что результаты одного процесса служат условием другого. Такой подход позволяет ему подвести читателей по крайней мере к трем выводам.

    Во-первых, он раскрывает действительную роль труда в развитии человеческого общества. В «Капитале» показано, что процесс труда все более и более опосредуется

    23

    результатами труда предшествующих поколений. Даже такие явления, как земля, животный и растительный мир, которые окружают современного человека, являются в значительной мере результатом труда предшествующих поколений. «Животные и растения, которых обыкновенно считают продуктами природы, в действительности являются продуктами труда не только прошлого года, но в своих современных формах и продуктами видоизменений, совершавшихся на протяжении многих поколений под контролем человека, при посредстве человеческого труда» [1, т. 23, с. 192]. Во-вторых, исследование диалектической связи процессов труда позволяет К. Марксу показать относительность границ понятий «предмет труда», «средство труда», «результат труда», преодолеть натуралистический подход к этому вопросу, характерный для буржуазной политической экономии. Многообразие свойств вещи создает материальные предпосылки для ее разнообразного использования в процессе труда. Однако «...выступает ли известная потребительная стоимость в качестве сырого материала, средства труда или продукта, это всецело зависит от ее определенной функции в процессе труда, от того места, которое она занимает в нем, и с переменой этого места изменяются и ее определения» [23, с. 193-194].

    В-третьих, рассмотрение взаимообусловленности процессов труда позволяет преодолеть фетишистские представления, которые объективно возникают, если рассматривать процесс труда односторонне, только с точки зрения его результата. Действительно, с точки зрения результата-продукта - создается объективная видимость того, что все моменты процесса труда играют равнокачественную роль, выполняют одинаково обязательные функции - Это происходит потому, что в результате процесса труда «труд не только потребляется, но вместе с тем переходит из формы деятельности в форму предмета, покоя, фиксируется в предмете, материализуется; совершая изменения в предмете, труд изменяет свой собственный вид и превращается из деятельности в бытие... Все три момента процесса производства: материал, орудие, труд, сливаются в нейтральном результате-продукте» [1, т. 46, ч. I, с. 252]. Или, как удачно определил эту ситуацию в «Капитале» К. Маркс, -«процесс угасает в продукте» [1, т. 23, с. 191]. Это означает, что в продукте погашена активная роль труда и пассивная роль средств производства, в определенной мере скрыт уровень развития производительных сил и характер производственных отношений, при которых совершается процесс труда. «Как по вкусу пшеницы невозможно узнать, кто ее возделывал, так же по этому процессу труда не видно, при каких условиях он происходит: под жесткой ли плетью надсмотрщика за рабами или под озабоченным взором капиталиста...» [1, т. 23, с. 195]. В современной литературе существуют две точки зрения на Предмет труда: одни ученые включают его в состав производительных сил, другие - нет. Последняя точка зрения сложилась в советской экономической литературе еще в 30-е годы, когда структуру производительных сил сводили лишь к двум элементам «Орудия производства, при помощи которых производятся материальные блага, люди, приводящие в движение орудия производства и осуществляющие производство материальных благ 6лагодаря известному производственному опыту и навыкам к труду, - писал И. Сталин, - все эти элементы вместе составляют производительные силыобщества» [335, с. 589).

    В конце 50-х - начале 60-х годов эта точка зрения была подвергнута аргументированной критике [см.: 375; 379; 382, с. 7-8 383, с. 17-21; 316, с. 28-29; 232, с. 24-39] и почти исчезла с страниц экономической литературы. Однако в философской литературе она сохраняется и поныне. Более того, в последнее время все чаще и чаще появляются выступления в ее защиту [см.: 202 с. 54-55; 203, с. 95-96; 154, с. 90-91; 283, с. 101 - 102; 205 с. 280-282 и др.]. Какие же аргументы приводятся в пользу данной точки зрения? Основными являются следующие: 1. Предмет труда, рассуждают сторонники этого подхода, является пассивным элементом процесса труда, поэтому он не относится к «производительным органам общественного человека». Только средства труда характеризуют степень овладения обществом закона ми природы. 2. Производительные силы выражают отношение общества к природе, а предмет труда находится на стороне природы. К производительным силам не может относиться такой элемент, на который направлен труд человека.

    Не отрицая того факта, что предмет труда является далеко н главным и не определяющим элементом системы производительных сил, мы тем не менее не можем согласиться с теми учеными которые исключают предмет труда из состава производительных сил. Прежде всего потому, что подобный подход фиксирует лишь противоположность природы и общества, объекта и субъекта деятельности, естественных и общественных производительных сил но не показывает их взаимосвязи, диалектики их развития.

    В характеристике понятия «производительные силы» надо исходить из диалектического единства всех элементов трудового процесса как взаимодействия общества и природы. «Признание системного характера элементов производительных сил, пишет В. С. Барулин, -позволяет говорить об их методологическом равенстве в процессе производства. Оно заключается не в том, что функции различных элементов одинаковы, а в том, что все Они равно необходимы для производственного процесса. Стоит изъять хотя бы один из них, производственно-материальный процесс как таковой прекратится. В этом смысле элементы производительны сил «тождественны» [34, с. 93].

    Процесс труда не может существовать хотя бы без одного своих элементов: труда, предмета труда и средств труда, хотя э элементы и играют в нем разную роль. Однако представление «пассивности» предмета труда сильно преувеличено. Все элементы производительных сил в определенном смысле активны. Но активность предметов труда, конечно, иная, чем средств труда, так же и активность орудий труда иная, чем активность человека. И вообще, какую «активность» имеют в виду? Механическую? Однако она как в прошлом, так и в настоящее время является не единственной и в целом ряде процессов далеко не главной формой. Современное производство широко использует познанные закономерности физики, химии, биологии и др. Если же иметь в виду социально-философский аспект проблемы, то ясно, что предмет труда, как справедливо заметил И. Н. Ястремский, «это не инертный объект, над которым хлопочет орудие труда, а такой элемент производства, который своими свойствами активно помогает человеку преобразовывать себя в продукт, в потребительную стоимость. Что обладает большей активностью: зерно или те средства, которые человек применяет, чтобы содействовать его прорастанию? Поток света или гелиоустановка, преобразующая его в электрический ток?

    Человек воздействует на предмет не только с помощью средств труда, но также при помощи его собственной закономерности» |232, с. 31]. В этом смысле можно сказать, что не только орудия труда являются «производительными органами общественного человека», но и предметы труда передают воздействие человека на самих себя. Производительные силы -замкнутая саморазвивающаяся система, в рамках которой воздействие направлено на предмет труда, чем и объясняется его относительная пассивность. В результате этого воздействия (которое опирается на свойства предмета, закономерности его развития) удается изменить его форму, превратить в продукт.

    Несостоятельным является и второй аргумент противников включения предмета труда в состав производительных сил. Достаточно поставить вопрос: обладает ли предмет труда общественными свойствами? - как станет очевидно его положительное решение. В природе предметов труда нет. Лишь в производстве материал природы приобретает общественное свойство предмета труда. «Если действие предмета направлено так или иначе на целенаправленное преобразование природы, если он включился таким образом в общественную эволюцию, значит он потерял, как выражался Гегель, «самостоятельное бытие» и превратился из природного в социальный фактор» [232, с. 34-35].

    В процессе труда предмет труда, не теряя своих природных свойств, приобретает общественные функции23. «Предмет труда, - справедливо отмечает В. Н. Черковец, - это не первозданная природа, а общественная функция, выполняемая веществом природы и приобретаемая им в тот момент, когда человек делает его объектом труда» [360, т. 4, с. 384]. Общественный характер предмета труда диктуется тем, что он включен в процесс производства. Вовлечение в производство означает, что человек затратил труд: 1) на добывание этого предмета, 2) изучение его свойств, 3) познание закономерностей его обработки. Поэтому предмет труда не безразличен к остальным элементам производительных сил. Какие орудия труда должны быть использованы и какие работники в состоянии осуществить эти изменения, это зависит не только от них самих, но и от характера предмета труда.

    С известной долей условности можно выделить два уровня взаимодействия общества и природы [подробнее см.: 197, с. 218-252].

    Первый-это взаимодействие общества с экономико-географической средой, т. е. с исторической, очеловеченной природой, которая существует лишь «благодаря промышленности» (К. Маркс): В содержание экономико-географической среды входят обработанные почвы, выведенные человеком растения и животные, ирригационные сооружения, водохранилища, каналы, дороги, парки, сады, огороды и т. д. Многие элементы экономикогеографической среды прямо и непосредственно входят в понятие «средства производства», т. е. в средства труда в широком смысле слова и предметы труда. Экономико-географичекая среда существует и развивается в основном благодаря деятельности общества24. Без труда человека многие объекты сразу же приходят в негодность или перестают существовать (ирригационные сооружения, домашние животные, растения и т. п.).

    Второй уровень-это взаимодействие общества с физико-географической средой, с внешней природой, еще не ставшей частью материального производства или непроизводственной сферы общества. В содержание физико-географической среды входят такие элементы природы (климат, рельеф, полезные ископаемые, животный и растительный мир и т. д.), которые хотя и взаимодействуют с обществом (или испытывают на себе его воздействие), но развиваются по своим внутренним законам.

    Исключение экономико-географической и физико-географической среды в той мере, в которой они уже стали частью производительных сил общества, привело бы по меньшей мере к двум ошибкам: во-первых, к искажению действительного уровня развития производительных сил современного общества, меры власти общества над природой в настоящее время; во-вторых, к искажению исторического процесса развития производительных сил, к абсолютизации разрыва между обществом и природой25. В действительности грань между природой и обществом, между объектом и субъектом производственной деятельности, между естественными и общественными производительными силами не абсолютна, а относительна, она продукт длительного исторического развития.

    «Производительные силы - это результат практической энергии людей, но сама эта энергия определена теми условиями, в которых люди находятся, производительными силами, уже приобретенными раньше, общественной формой, существовавшей до них, которую создали не эти люди, а предыдущее поколение» [1, т. 27, с. 402].

    К. Маркс выделяет два этапа взаимодействия человека и природы:    1)    период

    непосредственного (не опосредованного человеческим трудом) единства человека с условиями его деятельного существования, когда доминировали «естественно возникшие» орудия труда, когда существовало «природное единство труда с его вещными предпосылками» [1, т. 46, ч. I, с. 461], и 2) период опосредованного трудом (а не естественно сложившейся общностью) взаимодействия человека и природы, когда предметы и средства труда получены трудящимися индивидами не непосредственно от природы, а в результате обмена деятельностью с другими людьми, когда средства производства являются «орудиями производства, созданными цивилизацией» [2, т. 2, с. 46].

    Таким образом, предложенное Марксом в «Капитале» деление предметов труда на две большие группы (на предметы труда, данные природой, и сырой материал, т. е. предметы труда, уже профильтрованные предшествующим трудом) [см.: 1, т. 23, с. 189-190] не только характеризует два вида предметов труда, по и отражает два качественно различных этапа в развитии производительных сил, два качественно отличных периода взаимодействия человека и природы. Поэтому исключение предмета труда из системы элементов производительных сил не только обеднило бы понимание их как отношения человека к природе, но и закрыло бы путь к пониманию основных этапов исторического развития производительных сил.

    К тому же не следует забывать об относительности деления продуктов на предметы и средства труда. Не случайно К. Маркс неоднократно подчеркивает органическую взаимосвязь процессов труда, относительность характеристики отдельных продуктов только как предметов или средств труда. То, что в одном процессе труда служит предметом труда, в другом выступает как средство труда. Земля, скот могут быть и предметом, и средством труда, даже машины и оборудование во время ремонта становятся предметом труда, а выделение предметов и средств труда в ряде химических или сельскохозяйственных производств вообще достаточно условно.

    Подчеркивая единство предметов и средств труда, К. Маркс объединяет их в понятие «средства производства». Все это свидетельствует о том, что предметы труда составляют органическую составную часть производительных сил общества.

    К тому же при анализе структуры производительных сил нельзя абстрагироваться от взглядов классиков марксизма-ленинизма. Как показывают специальные исследования по данному вопросу, Маркс, Энгельс, Ленин включали в состав производительных сил все средства производства, т. е. предметы и средства труда [см. 379; 33].

    Важным элементом производительных сил являются средства труда. В этой связи целесообразно остановиться на соотношении понятий «средства труда» и «техника». С одной стороны, понятие «средство труда» шире понятия «техника», так как средства труда в широком смысле слова включают в себя совокупность всех средств, без которых процесс труда был бы невозможен или несовершенен, и в том числе здания, сооружения, каналы, дороги и т. д., которые в понятие «техника» не входят. С другой стороны, понятие «средства труда» уже понятия «техника», в которое наряду с производственной техникой входит техника науки, образования, медицины, культуры, быта, а также военная техника и т. д. Для исторического развития человечества характерно постепенное опредмечивание в технике трудовых функций человека (см. схему 1).

    Схема 1

    Исторический процесс опредмечивания в технике трудовых функций человека.

    Техника (опредмеченные функции)

    Трудовые функции человека


    1. Функция непосредственной обработки предмета труда

    2. Орудийные функции (управление орудием, двигательная функция)

    3.    Машинные управленческие функции

    а)    функции управления машинами

    б)    функции управления технологическими процессами

    в)    функции управления производством в целом

    Источник: 70, с. 54.

    Орудия ручного труда

    Машины

    Автоматы

    Техника управления машинами

    Техника управления технологическими

    процессами

    Техника управления производством в целом


    Характеристика производительных сил как системы взаимосвязанных элементов будет неполной без анализа внутренних противоречий, способствующих их развитию.

    Внутренние противоречия производительных сил

    Сущность человека проявляется в последовательном и целенаправленном преобразовании внешней природы. Изменяя природу в процессе производства, человек все дальше уходит от животного мира, все больше и больше утверждает себя существо социальное. «Животное непосредственно тождественно со своей жизнедеятельностью, - пишет К. Маркс.-Оно не отличает себя от своей жизнедеятельности. Оно есть эта жизнедеятельность» [1, т. 42, с. 93]. Напротив, человек превращает прежде внешнюю для него природу в свое «неорганическое тело» [1, т. 42, с. 92]. «Очеловеченная» природа становится своеобразным "инобытием» человека, воплощаясь в созданных человеческим трудом предметах и средствах труда. Чем полнее и глубже человек преобразует природу в процессе труда, тем сильнее он становится, тем богаче его производительные силы, тем дальше он уходит в своем развитии, ибо шире становится его база - природа, вовлеченная в производство. Возникает необходимость взаимодействия не только с внешней природой. но и с очеловеченной. Взаимодействие человека

    с природой в отличие от животного оказывается сложным отношением, опосредованным опредмеченной человеческой сущностью. Сама сущность человека приобретает как бы две формы существования - предметную (в рамках которой важную роль играют средства производства) и личную. Первая отличается относительным постоянством. Конечно, в процессе производства средства труда изменяются (снашиваются, деформируются, ржавеют и т. д.), однако эти изменения не являются источником их развития. В отличие от средств труда, человек развивается в процессе производства: обогащается его опыт, углубляются знания, совершенствуются навыки, появляется сноровка и т. д. В конце трудового акта он знает и умеет гораздо больше, чем в его начале. В процессе труда развиваются свойства человека как производительной силы, повышается уровень его квалификации. Познав закономерности природы, он стремится использовать их в общественном производстве, совершенствуя с этой целью орудия труда и другие средства производства, технологию и т. д. В этой связи нам хотелось бы остановиться на вопросе о том, какой элемент системы производительных сил является ведущим, определяющим?

    В философской литературе существует точка зрения о том, что такую роль выполняют средства труда. «...Один элемент материально-техническая база - определяющий, но не главный, - пишет М. Я. Ковальзон, - другой - люди, производители - главный, но не определяющий. Именно средства труда, являясь «мерилом развития человеческой рабочей силы» [1, т. 23, с.

    27

    191], определяют характер и уровень развития производительных сил» [154, с. 92] . Указанная точка зрения кажется, на первый взгляд, логичной и последовательно материалистической. Логичной, так как в сложной системе элементов находит фактор -средства труда, - который определяет характер и уровень развития производительных сил в целом. Материалистической, так как ставит человека, даже рассматриваемого в качестве главной производительной силы, зависимость от объективных условий: какова материально-техническая база, таковы и производители. Однако при ближайшем рассмотрении логика оказывается формальной (главный - не определяющий, а определяющий - не главный), а материализм - недиалектическим .Невольно вспоминается сталинское утверждение о том, что развитие производительных сил начинается«прежде всего с изменений и развития орудий производства" [335, с. 591].

    И действительно, что первично с исторической и логической точек зрения: производители или средства труда? На первый взгляд, кажется очевидным, что сначала появляются самолеты, а потом - летчики, сначала компьютеры, а потом - программы ты. Конечно, исполнители появляются вслед за новой техникой, однако сама эта техника есть результат деятельности конструкторов и инженеров. «Природа не строит ни машин, ни локомотивов ни железных дорог, ни электрического телеграфа, ни сельфакторов и т. д., -замечает К. Маркс, - Все это - продукты человеческого труда, природный материал, превращенный в органы человеческой воли, властвующей над природой, или человеческой деятельности в природе. Все это - созданные человеческой рукой органы человеческого мозга, овеществленная сила знания» [1, т. 46, ч. II, с. 215]. Творцы, несомненно, появляются раньше, чем их творения. Поэтому для того, чтобы появились машины нового поколения, необходимы прежде всего производители, способные их создать. «...Ведущей силой прогресса, -справедливо отмечают А. С. Гусаров и В. В. Радаев, - может выступать и выступает лишь человек. Человек - носитель научного знания. Человек - носитель производственного опыта, воплощающий это знание в реальность Научное знание и производственная практика неотделимы друг от друга. Единство их находит свое выражение в главной производительной силе общества - работнике, усилиями которого и создается продукт» [80, с. 106].

    Можно подойти к решению проблемы и с другой стороны. Достаточно задать вопрос:

    27 «Определяющим фактором производительных сил, - пишут С. В. Шухардин и А. А. Кузин, - являются орудия труда» [348, с. 11].

    может ли средство труда самостоятельно развиваться и совершенствоваться? К сожалению, мы должны ответить на него пока: нет. Самостоятельно развиваться может лишь человек. Не случайно К. Маркс пишет, что именно «труд есть положительная, творческая деятельность» [1, т. 46, ч. II, с. 113].

    Откуда же возникла эта фетишизация средств труда? Дело в том, что изменение средств труда носит чувственно-наглядный, так сказать, осязаемый характер. Развитие человека как главной производительной силы есть внутренний процесс, до известных пределов скрытый от внешнего наблюдения. Конечно, потенциальные изменения, накапливаясь, находят в конечном итоге отражение в совершенствовании средств труда, технологии, организации производственного процесса. Поэтому К. Маркс в приведенной М. Я. Ковальзоном цитате говорит о средствах труда как о на более ярком показателе человеческой рабочей силы. «...Если средство труда - это показатель развития рабочей силы человека, - пишет И. Н. Ястремский, - то оно показывает, меряет то, что уж есть. Орудие-это следствие ранее сформировавшейся рабочей силы» ]232, с. 53]. Поэтому точка зрения о том, что главной, ведущей, определяющей частью производительных сил является рабочий, трудящийся, -несомненно, материалистична. Однако с точки зрения диалектического материализма первичным в развитии общества являются не материально-вещественные объекты сам по себе, не материя как таковая, а человеческая деятельность, материальная практика, процесс взаимодействия человека и природы

    В производстве происходит своеобразное раздвоение природы. В качестве объективной реальности человеку противостоит н только предмет, но и средство труда. Именно на это обстоятельство обращает внимание К. Маркс в «Экономическо - философских рукописях 1844 года». «Практически универсальность человека, - пишет К. Маркс, - проявляется именно в той универсальности которая всю природу превращает в его неорганическое тело, поскольку она служит, во-первых, непосредственным жизненны средством для человека, а, во-вторых, материей, предметом и орудием его жизнедеятельности» [1, т. 42, с. 92]. Взаимоотношение человека с предметом труда опосредовано средством труда. Опосредованный характер деятельности человека отмечал еще Г. Гегель. «Разум столь же хитер, сколь могуществен, -писал он. - Хитрость состоит вообще в опосредующей деятельности, которая позволив объектам действовать друг на друга соответственно и природе и истощать себя в этом воздействии, не вмешиваясь вместе с тем непосредственно в этот процесс, все же осуществляет лишь свою собственную цель» [77, т. 1, с. 397].

    Роль средства труда двойственна: по отношению к предмет труда средство труда выступает как общественная сила (опредмеченная сущность человека), по отношению к человеку - как сила природы. Это позволяет сформулировать основные внутренние противоречия производительных сил. Противоречие между человеком и природой распадается как бы на два противоречия. Первое из них является противоречием между личным и вещественным факторами производительных сил: человек на одной стороне средства производства (предмет + средство труда) - на другой. Второе является противоречием между личной и предметной формами сущности человека, с одной стороны, и внешней природой -с другой: человек и средство труда противостоят предмету труд, Эти два основных внутренних противоречия производительны сил проявляются в форме противоречий: 1) человек - предмет труда; 2) человек - средство труда; 3) средство труда - предмет труда. «Источником развития человека, как и всякого живого организма, является противоречие между ним и окружающей его средой, - справедливо отмечает И. Н. Ястремский.- Но человек, в отличие от остального живого мира, вовлекает в разрешение этого противоречия внешние силы, не данные ему от природы. Он вооружает себя продуктами своего труда, средствами производства. Он опосредствует свое противоречие через внешние предметы, превращает его в противоречие между средством и предметом труда» [232, с. 71].

    Указанные противоположности фиксируют лишь внутренние противоречия,

    складывающиеся между основными элементами производительных сил. Однако структура производительных сил не сводится    только к рабочей силе    и средствам производства.    Конечно,

    эти элементы играют важнейшую    роль, составляют как    бы    ядро системы или первичные

    производительные силы. Прогресс производительных сил выражается как в развитии этих элементов, так и в появлении    новых, усложнении    их    структуры. Поэтому    система

    производительных сил не исчерпывается простыми моментами процесса труда. Она включает в себя кооперацию, разделение труда, науку и другие компоненты, которые составляют производные или вторичные производительные силы.

    Для того, чтобы понять    производительные силы    как развивающуюся    систему,

    необходимо вспомнить логику анализа факторов, определяющих производительную силу труда. «Производительная сила труда, - писал К. Маркс, -определяется разнообразными обстоятельствами, между прочим средней степенью искусства рабочего, уровнем развития науки и степенью ее технологического применения, общественной комбинацией производственного процесса, размерами и эффективностью средств производства, природными условиями» [1, т. 23, с. 48]. Не случайно средняя степень искусства рабочего поставлена на первое место, уровень развития науки и степень ее технологического применения - на второе и т. д. Любопытно и то, как Маркс формулирует каждый фактор, например, не просто указание на уровень развития науки, но и - что особенно важно в условиях НТР - на степень ее технологического применения; не только на размеры средств производства, но и на их эффективность и т. д.

    Необходимо иметь в виду то обстоятельство, что среди указанных выше факторов, определяющих производительную силу труда, нет таких важных, как система производственных отношений и система отношений надстройки. Активная роль той и другой группы факторов в развитии производительных сил не вызывает сомнений. Очевидно, перечисляя факторы, К. Маркс имел в виду лишь те, которые лежат на стороне самих производительных сил, факторы простого процесса труда. Если же рассматривать процесс производства в единстве его двух сторон, то указанные ограничения снимаются, что позволяет, во-первых, перейти к анализу влияния других общественных отношений в той мере, в какой это необходимо для понимания развития производственных отношений, а следовательно, и развития производительных сил. "...Производительные силы, - пишет В. Н. Черковец, -функционируют и развиваются «внутри и посредством» экономических отношений; следовательно, экономические категории, в которых отражены экономические отношения, отражают также и движение производительных сил. Существование производительных сил "внутри и посредством» экономических отношений означает далее, что производительные силы развиваются по экономическим законам; законы экономических отношений являются в то же время и законами производительных сил» [380, с. 230].

    Роль и значение каждого из факторов роста производительной силы труда, их соотношение изменяется на разных этапах развития человеческого общества. К тому же возможность превращения потенциальной производительной силы труда в реальную производительность труда зависит от характера господствующих производственных отношений, а также от воздействия юридических и политических институтов. Революции в развитии производительных сил (неолитическая, промышленная, научно-техническая) знаменуют качественные этапы повышения производительности труда. Остановимся на этом вопросе подробнее.

    Основные ступени развития

    К. Маркс выделял три основные прогрессивные формы производительных сил: естественные, общественные и всеобщие.

    Естественные производительные силы могут быть сведены к двум формам: 1) субъективной, т. е. природе самого человека, его расе, форме естественно возникшей общности (Оешет^езеп) и т. п. и 2) объективной, т. е. естественному богатству средствами жизни (плодородие почвы, обилие рыбы в водах и т. д.) и труда (водопады, судоходные реки, металлы, лес, уголь и т. д.) [1, т. 23, с. 521]. В процессе развития первобытнообщинного строя происходит смена присваивающего хозяйства производящим (неолитическая революция), подготовившая становление общественных производительных сил и антагонистических формаций.

    Становление общественных производительных сил в докапиталистическую эпоху связано с уменьшением зависимости хозяйства непосредственных производителей от сил природы, с развитием орудий труда, отделением ремесла от земледелия, города от деревни, сокращением сферы внеэкономического принуждения, повышением заинтересованности трудящихся в результатах труда. Однако окончательное подчинение естественных производительных сил общественным происходит лишь в ходе промышленной революции. Кооперация, мануфактура и фабрика являются прогрессивными ступенями развития общественных производительных сил. Механизация отдельных участков перерастает в дальнейшем в поточно-массовое, а позднее- и автоматизированное производство. Условием его возникновения и распространения является соединение науки с производством таким образом, что развития науки прямо и непосредственно определяет развитие производства.

    В ходе научно-технической революции наука превращается в непосредственную производительную силу, всеобщие производительные силы становятся ведущим элементом системы производительных сил. В «Капитале» К. Маркс проводит различие между всеобщим и совместным трудом. «Всеобщим трудом, - пишет он, является всякий научный труд, всякое открытие, всякое изобретение. Он обусловливается частью кооперацией современников, частью использованием труда предшественников. Совместный труд предполагает непосредственную кооперацию индивидуумов», [1, т. 25, ч. I, с. 116]. В условиях научно-технической революции все большее значение для развития производства приобретает всеобщий труд. Резко сокращаются сроки внедрения научных и технических изобретений в производство, повышается роль научной организации труда. Быстрыми темпами растет число ЭВМ, станков с программным управлением, осуществляется роботизация и компьютеризация производства. Таким образом, развитие основного капитала все в большей мере становится «...показателем того, до какой степени всеобщее общественное знание... превратилось в непосредственную производительную силу, и отсюда -показателем того, до какой степени условия самого общественного жизненного процесса подчинены контролю всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним» [1, т. 46, ч. II, с. 215]. Все это предопределяет качественно новые требования к образованию и квалификации рабочей силы. Однако «...общественные и всеобщие производительные силы труда выступают как производительные силы капитала...» [1, т. 26, ч. I, с. 401]. Поэтому развитие всеобщих производительных сил при капитализме тормозится капиталистическими производственными отношениями, что отражается и на развитии трудящихся - главной производительной силы общества, сопровождается хронической недогрузкой производственных мощностей, обострением экологической проблемы, экономическими кризисами перепроизводства. НТР при капитализме проявляется прежде всего в гонке вооружений, в создании военно-промышленного комплекса. Становление всеобщие производительных сил в развитых капиталистических государствах происходит в условиях сохранения отсталых общественных и даже естественных производительных сил на периферии капиталистического мира - в развивающихся странах.

    Коммунизм в принципе обладает большими возможностями для развития производительных сил. Коммунизм ликвидирует эксплуататорские классы, безработицу, потери труда, связанные с анархией производства, обеспечивает широкое участие трудящихся в управлении народным хозяйством. Возникает принципиально новый масштаб кооперации труда, рациональное, осуществляемое в соответствии с интересами всего общества, размещение производительных сил. Производительные силы развиваются планомерно и целях достижения полного благосостояния и всестороннего раз-вития личности. Важнейшим средством достижения этой высокой цели является повышение производительности труда на базе соединения преимуществ коммунизма с преимуществами научно-технической революции, превращения труда в творческую деятельность, развития коммунистического соревнования, обеспечения единства общественных и личных интересов, материального и морального стимулирования труда и др. Коммунизм означает более высокий по сравнению с капитализмом уровень производительности труда. «Повышение производительности труда, - писал В.И. Ленин, - составляет одну из коренных задач, ибо без этого окончательный переход к коммунизму невозможен» [5, т. 38, с. 97]. Ускорение научно-технического прогресса, техническое перевооружение и реконструкция производства, повышение его эффективности, интенсивное использование созданного производственного потенциала, совершенствование системы управления и хозяйственного механизма являются важнейшими средствами создания производительных сил коммунизма.

    Дискуссия о докапиталистических формациях остро поставила вопрос об историзме производительных сил, о необходимости выделения основных видов и качественно различных типов их развития. В следующем параграфе мы исследуем лишь начальные этапы этого процесса, попытаемся проанализировать систему производительных сил, характерную для докапиталистической эпохи.

    2. ЕСТЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНЫЕ СИЛЫ: СОДЕРЖАНИЕ, ФОРМЫ, ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ Природные предпосылки становления производительных сил

    Важнейшей особенностью добуржуазных - формаций является сравнительно большое влияние природных условий на процесс производства, его характер и форму. «Первоначальные условия производства, - писал К. Маркс, - не могут сами быть произведены, не могут сами быть результатами производства... Иными словами:    первоначальные условия производства

    выступают как природные предпосылки, как природные условия существования производителя...» [1, т. 46, ч. I, с. 478]. Действительно, история человеческого общества является продолжением истории природы. И природа на первых порах давала человеку необходимые для него средства существования. Она выступала как великая, естественно сложившаяся кладовая, из которой первобытный человек добывал свои первые предметы и средства труда.

    «...Всякая производительная сила есть приобретенная сила, продукт предшествующей деятельности» [1, т. 27, с. 402]. Каждое следующее поколение получает в «наследство» все более развитые производительные силы, включающие в себя новые, созданные человеческим трудом предметы и средства труда, накопленный производственный опыт, продукты человеческой деятельности предшествующих поколений.

    Но это богатство накопленных производительных сил, благодаря которому современное человечество почти не зависит от тех или иных природных случайностей, было создано не сразу. Если! сейчас ведущую роль играет промышленность, предметом труда которой является обработанное человеческим трудом вещество природы - сырой материал или полуфабрикат, если земля, на которой трудится современный человек, также является не только продуктом труда, но и продуктом вложенного в нее труда предшествующих поколений, то в докапиталистических формациях «главным объективным условием труда является не продукт труда, а находимая трудом природа» [1, т. 46, ч. I, с. 473]. Еще Г. Гегель в «Философии

    истории» заметил, что «в принципе промышленности... заключается нечто противоположное тому, что получается от природы... В промышленности человек является целью для самого себя, и он относится к природе как к чему-то такому, что подчинено ему и на что он налагает отпечаток своей деятельности» [76, т. VIII, с. 180]. У К. Маркса это противопоставление получает дальнейшее развитие. В частности, К. Маркс подчеркивает его исторический характер. В отличие от докапиталистических способов производства, пишет он в «Капитале», «капиталистические отношения возникают на экономической почве, представляющей собой продукт длительного процесса развития. Наличная производительность труда, из которой капитал исходит как из своей основы, есть не дар    природы, а    дар истории, охватывающей

    тысячи веков» [1, т. 23, с. 520-521].

    В докапиталистических же формациях присвоение данного природой происходит еще «при таких предпосылках, которые сами не являются продуктом труда, а представляются его природными или божественными предпосылками» [1, т. 46, ч. I, с. 463]26. Вследствие этого для первых ступеней человеческой истории решающее значение для развития производительных сил общества имело естественное богатство средствами жизни, к которым Маркс относит плодородие почвы, обилие животных, рыбы, наличие пригодных для разведения злаков. Лишь позднее решающее значение приобретает естественное богатство    средствами труда    (металлы    и

    другие полезные ископаемые, лес, водопады и    т. д.) [1,    т. 23, с. 521].    И если    в

    докапиталистических формациях природные предпосылки во многом определяли экономическое развитие народов, то при капитализме и коммунизме степень экономического развития определяет характер и интенсивность использования природных богатств. При этом нужно учитывать, что естественные условия лишь один из основных факторов, влияющих на развитие производительных сил и производственных отношений в докапиталистических способах производства, лишь «потенция», лишь возможность27.

    Неблагоприятные природные условия могли задержать развитие общества, но никогда не могли его остановить. Однако чем раньше народы столкнулись с недостатком природных средств чем слабее они были в борьбе с природой, тем сильнее затормозилось их развитие.

    Крайний недостаток природных средств существования резко затормозил экономическое развитие, например, народов Крайнего Севера, Тропической Африки и Америки. «...С наступлением варварства, - пишет Ф. Энгельс в работе «Происхождение семьи частной собственности и государства», - мы достигли такой ступени, когда приобретает значение различие в природных условиях обоих великих материков. Характерным моментом периода варварства является приручение и разведение животных и возделывание растений. Восточный материк, так называемый Старый свет, обладал почти всеми поддающимися приручению животных ми и всеми пригодными для разведения видами злаков, кроме одного; западный же материк, Америка, из всех поддающихся приручению млекопитающих - только ламой, да и то лишь в одной части юга, а из всех культурных злаков только одним, но зато наилучшим, -маисом. Вследствие этого различия в природных условиях население каждого полушария развивается с этих пор своим особым путем, и межевые знаки на границах отдельных ступеней развития становятся разными для каждого из обоих полушарий» [1, т. 21, с. 30. Подробнее о влиянии природных условий Нового света на становление производящего хозяйства см.: 22 с.

    88-94].

    В этом сказалось непосредственное влияние природных условий на развитие производительных сил народов различных континентов. А замкнутость, оторванность от остального мира Австралии Полинезии, Америки, Тропической Африки и т. п. способствует усугублению этого влияния и консервации их развития.

    Однако, как ни велико на этой ступени было влияние природного фактора, он не мог остановить развитие народов, так как источник развития, как и причина их богатства, коренится не столько в природных условиях, сколько в труде («Труд-отец богатства, земля его мать» У. Петти), развитие которого происходит по его собственным законам в любых условиях, даже неблагоприятных.

    Но природные условия не только повлияли на время появления жизни в том или ином районе земного шара, не только затормозили или ускорили появление прибавочного продукта в отдельных частях ойкумены, но и явились естественными предпосылками дальнейшего развития народов. Еще Элизе Реклю заметил, что «приспосабливаясь к среде... человек научается двум вещам, с первого взгляда противоречащим друг другу; во-первых, он научается освобождаться от абсолютной власти среды... и, с другой стороны, человек увеличивает до бесконечности точки соприкосновения с окружающей средой и научается использовать тысячи природных условий, бывших до того времени бесполезными, или даже вредными» [222, с. 33].

    С переходом от присваивающего хозяйства к производящему, от кочевого образа жизни к оседлому, от примитивного скотоводства к земледелию зависимость человека от природы находит новые формы выражения.

    Естественная производительная сила труда

    "Во всех формах общества, где господствует земельная собственность, писал К. Маркс в «Экономических рукописях 1857-1859 годов», - преобладают еще отношения, определяемые природой. В тех же формах общества, где господствует капитал, преобладает элемент, созданный обществом, историей» [1, т. 46, ч. I, с. 44]. Действительно, в докапиталистическую эпоху господствовало сельскохозяйственное производство. Индивид не мог просуществовать, не будучи так или иначе связан с землей, с земледельческим процессом. Земля представляла собой как бы неорганическое тело трудящегося индивида, существовало «природное единство труда с его вещными предпосылками» [1, т. 46, ч. I, с. 461]. Земля участвовала в процессе производства как всеобщий предмет и средство труда. «В земледелии, в его докапиталистических формах, - писал К. Маркс, - человеческий труд выступает скорее лишь как помощник природного процесса, которых им не контролируется» [1, т. 47, с. 553]. Человек был включен в биологические циклы природы, был вынужден подстраиваться под них, соизмерять свои действия с биологическим ритмом сельскохозяйственного производства. Важное значение имело естественное плодородие земли. Поэтому К. Маркс пишет о природной производительной силе труда [1, т. 26, ч. III, с. 115], о «производительной силе самой природы» [1, т. 26, ч. III, с. 472], о природной продуктивности как«естественно возникшей производительности труда» [1, т. 48, с. 3].

    Естественная производительность труда может в определенной мере компенсировать неразвитость общественных производительных сил, способствуя раннему возникновению прибавочного продукта. «Физическая возможность прибавочного продукта, в котором овеществляется прибавочный труд, - писал К. Маркс в «Экономической рукописи 1861-1863 годов», - очевидно, все-таки зависит от двух обстоятельств: если потребности очень малы, то даже при небольшой природной производительной силе труда лишь части .рабочего времени может быть достаточно, чтобы удовлетворить их и таким образом оставить другую часть для прибавочного труда, а следовательно, для образования прибавочного продукта. С другой стороны, если природная производительная сила труда очень велика, т. е. если природная продуктивность земли, воды и т. д. требует лишь незначительного применения труда, для того чтобы добыть необходимые для существования жизненные средства, то если рассматривать только продолжительность необходимого рабочего времени эта природная производительная сила труда или, если угодно, эта естественно возникшая производительность труда действует, разумеется, совершенно так же, как развитие общественной производительной силы последнего» [1, т. 48, с. 3-4].

    Анализ К. Маркса позволяет выделить в рамках общей (суммарной) производительности труда докапиталистического общества две составляющие: общественную (или исторически сложившуюся) и естественную (или данную природой, естественно возникшую) производительность труда. Более того, К. Маркс даже высказывает мысль о том, что высокая естественная производительность труда может, в известной степени, компенсировать низкую общественную производительность труда. Такой подход дает ключ к разрешению непонятной, с точки зрения развития техники, проблемы возникновения классового общества: почему у одних народов классовое общество возникло еще в каменном веке, У других - в медном, у третьих - в бронзовом, у четвертых - в железном, а у пятых не сложилось совсем. Ю. И. Семенов приводит характерный пример. У майя классического периода (^-Х вв. н. э.), не знавших металлических орудий, существовало классовое общество, а у народов Тропической Африки, многие из которых знали выплавку железа еще в середине I тысячелетия до н. э., классовое общество не сложилось вплоть до Х1Х в. н. э. [подробнее см.: 324, с. 24-32].

    К. Маркс также обращает внимание на то, что «высокая степень естественно возникшей производительной силы труда связана с быстрым увеличением населения - рабочей силы...» [1, т. 48, с. 4]. Если продолжить его анализ, то следует отметить, что важное значение имеет и характеристика самой этой силы. Как заметили специалисты-этнографы, в процессе становления классового общества происходят качественные изменения и субъективного фактора производительных сил: повышается продолжительность н интенсивность рабочего дня (колебавшегося у различных первобытных племен от 3,5 до 5,5 часа), а также растет число этих рабочих дней (у первобытных племен оно составляло лишь половину дней в году) [см.: 427, с. 51-69; 324, с. 31]. Поэтому, анализируя производительные силы докапиталистического общества, нужно учитывать не только их общественную, но и естественную составляющую, природную продуктивность земли, волы и т. д., а также степень использования рабочей силы в процессе труда.

    Ведущей отраслью хозяйства в докапиталистических классовых обществах было земледелие. Анализируя его, К. Маркс считает возможным сравнить плодородие земли, ее биологические, физические и химические свойства со своеобразной природной машиной. «В земледелии, - писал К. Маркс, - земля в своих химических и т. п. действиях уже сама является машиной, которая делает более производительным непосредственный труд и поэтому раньше дает избыток, дает потому, что здесь раньше применяют машину, а именно - природную машину» [1, т. 46, ч. II, с. 84-85].

    Использование в земледелии своеобразной природной машины делает его ведущей, более производительной сферой труда по сравнению с ремеслом. «...При примитивном, докапиталистическом способе производства земледелие производительнее, чем промышленность, так как природа здесь участвует в работе человека как машина и организм, в то время как в промышленности силы природы еще почти целиком замещаются человеческой силой (как, например, в ремесленной промышленности и т. д.)» [1, т. 26, ч. II, с. 115].

    Исследование общей производительной силы докапиталистического общества как органического единства общественной и естественной составляющих имеет важное значение не только для понимания закономерностей становления классового общества, но и для правильной оценки направления и уровня развития каждой из антагонистических формаций в добуржуазную эпоху. Дело в том, что в докапиталистических формациях повышение общей производительности труда возможно за счет роста как естественной составляющей (путем повышения продуктивности земли), так и социальной составляющей (путем увеличения общественной производительности труда).

    Как мы уже отмечали в первом параграфе этой главы, в рамках естественных и общественных производительных сил К. Маркс выделяет две формы: субъективную и объективную. Поэтому теоретически возможны четыре варианта повышения производительной силы труда в докапиталистических антагонистических обществах:

    1. За счет естественных факторов:

    1.1. субъективных,

    1.2. объективных.

    2. За счет социальных факторов:

    2.1. субъективных,

    2.2. объективных.

    Рост производительной силы труда за счет объективных естественных факторов (азиатский способ производства).

    Однако исторически встречаются три основных варианта: азиатский способ производства (1.2.), античный способ производства (1.1.), феодализм (2.1. + 2.2.). Исследуем их подробнее. В системе производительных сил азиатского способа производства ведущую роль играли естественные производительные силы, позволившие перейти к классовому обществу - уже на стадии медно-каменного века. Еще в начале 30-х годов Е. Е. Яшнов справедливо отмечал, что в Азии существовали наиболее благоприятные условия для развития земледелия: теплый климат (вегетационный период продолжается круглый год), плодородные почвы, достаточно высокая эффективность искусственного орошения и оптимальное распределение осадков, - которые делали возможным сбор двух урожаев в год при выращивании высокопродуктивных и трудоемких культур (рис, пшеница и др.). При относительном избытке труда и недостатке земли, неразвитости скотоводства и мелочной регламентации ремесла и торговли земля становится не только главным богатством, но и основным условием существования непосредственных производителей. Проблемы прикрепления людей к земле не существовало. Наоборот, ограниченность земли способствовала выработке целой системы мер, направленной на повышение ее естественного плодородия, на ее лучшее, более экономное использование. Поэтому основным направлением прогресса было не внедрение новых орудий труда, машин и механизмов, не экономия труда, а стремление к повышению его качества [см.: 399, с. 70].

    Необходимость проведения ирригационных работ способствовала развитию кооперации труда общинников. Для того, чтобы поддерживать ирригационную систему в надлежащем порядке, необходим был целый комплекс работ по укреплению дамб, сооружению и восстановлению плотин, проведению, чистке и углублению больших и малых каналов. Чтобы представить себе колоссальные человеческие затраты для создания и поддержания бассейновой системы ирригации в Египте, приведем такой факт. Даже в первой половине прошлого века лишь на очистке русла канала длиной в 100 верст, шириной в 50 футов и глубиной в 7 футов одновременно была занята 31 тысяча феллахов. И эта работа проводилась через каждые 3 года [см.: 389, с. 85].

    От хорошо налаженной системы ирригации в этих речных обществах зависела жизнь миллионов людей. Так, по свидетельству Страбона, при подъеме Нила на 14 локтей (7,35 м) в Египте был прекрасный урожай, а при подъеме лишь на 8 локтей (4,2 м) - голод. Страбон также указывал, что в результате усилий Петрония (римского наместника Египта при Августе) ирригационная система была улучшена настолько, что при подъеме на 12 локтей (6,3 м) был такой же урожай, как раньше при 14, и даже при 8 локтях подъема воды не было недорода [195, с. 148]. Поэтому прав был К. Маркс, когда писал, что на Востоке «урожай так же зависит от хорошего или дурного правительства, как в Европе - от хорошей или дурной погоды» [1, т. 9, с. 133].

    Высокая эффективность природной машины была лишь естественной предпосылкой, которую использовал господствующий класс для получения прибавочного продукта. В ходе становления и развития азиатского способа производства была разработана целая система мер, направленная на повышение естественного плодородия земли путем ирригации или террасирования склонов, создания «плавающих» островов или грядковой культуры и т. д. «Использование орудий труда, - пишет, характеризуя аграрную экономику стран Востока, Ю. Г. Александров, - было направлено не столько на повышение его производительности, сколько на повышение качества работы-тщательности обработки земли, посевов и т. п. ... Соответственно сформировался и преобладающий тип работника, занятого ... таким ручным трудом, тщательность которого имела приоритет перед его интенсивностью и производительностью» [20, с. 31].

    Результатом тщательной обработки земли была высокая урожайность возделываемых культур. «Во времена Акбара, т. е. в| конце XVI в., - пишет В. И. Павлов, характеризуя экономику до-колониальной Индии, - средняя урожайность пшеницы составляла 12,6 центнера с гектара (в Индии в 50-60-х годах XX в. - 8,3 центнера с гектара), риса-13,1 (9,7), ячменя-13,1 (8,6), просяных-11 (5), масличных - от 5,5 до 9 (1,7-4,1), бобовых - 11 (6,1), хлопка - 7,9 (1,1) центнеров с га» [263, с. 196]. Высокая урожайность была типична и для древних цивилизаций Востока, причем она находилась на таком уровне, которого не удалось достичь ни античному миру, ни средневековой Европе. Важно подчеркнуть, что она была достигнута не за счет совершенствования техники (средств труда), а за счет больших затрат человеческого труда, кооперации рабочей силы, направляемой на поддержание высокого естественного плодородия

    30

    земли .

    Совершенствование природной машины имело, однако, важные социальные последствия. Регулирование водоснабжения, установление контроля за распределением водных ресурсов создавало благоприятные условия для увеличения зависимости отдельных общинников от государственных чиновников, в руках которых находилась ирригационная система. Поэтому чем больше создавалось общественно-полезных сооружений, чем совершеннее становилась ирригационная система, тем больше увеличивалась власть государства над общинами. Зависимость труда отдельного общинника от результатов коллективного труда общины перерастала благодаря общественным работам в зависимость общины от «начальника канала» -руководителя местной администрации.

    Таким образом, мы видим, что в основе господства класса эксплуататоров лежала не только монополия государственной собственности на землю, но и монополия на накопленный прибавочный труд, материализованный в ирригационных сооружениях. Именно этот аспект выделяет в своей диссертации и В. Г. Попов. «Правящий класс, - пишет он, - вмешивается в общинное воспроизводство не прямо, а косвенно - через изымание результатов производства, через формирование его цели; наконец, через верховный контроль над условиями воспроизводства. Это отражается в основном экономическом законе «даннического» (азиатского - Р. Н.) общества: в воспроизводящемся отчуждении добавочного труда непосредственных производителей в результате контроля эксплуататорского класса над совместным общинным трудом» I [293, с. 9].

    Опыт создания и совершенствования природной машины был использован для грандиозного, главным образом военного или культового, строительства.

    Особенно колоссальными сооружениями азиатского способа производства являются египетские пирамиды Ш-У династий в Древнем Египте (2800-2400 гг. до н. э.). Объем связанных с ними строительных работ за это время составил более 12 млн. куб. метров. Именно в «азиатскую» эпоху создаются зиккураты III династий Ура (конец III тысячелетия) в древнейшей Месопотамии и знаменитый кносский дворец на Крите (начало II тысячелетия- XV в. до н. э.). Гигантские сооружения возводились и в «азиатских» обществах доколумбовой Америки. В Теотихуакане (близ Мехико) и сейчас возвышается ансамбль пирамид, самой грандиозной из которых является пирамида Солнца, построенная в I в. н. э. (размеры: 210*220 м в основании и около 65 м в высоту). Среди величественных сооружений инков особенно замечательны их дороги, одна из которых, длиной в 5250 км, была до начала XX в. величайшей в мире.

    Чтобы попять величие этих сооружений, надо вспомнить, что строительные материалы для них - и прежде всего каменные блоки - извлекались каменными же (как правило, кремневыми), реже медными или бронзовыми орудиями труда, камень отшлифовывался камнем и песком, глыбы эти тащили, впрягшись в лямки, люди и с помощью простейших рычагов поднимали на верх сооружаемого объекта. До сих пор ученым не понятно, как культура, не знавшая ни колеса, ни повозки, не использовавшая тягловую силу вьючных животных, на основе лишь простой кооперации человеческого труда создала эти фантастические постройки.

    Высокая продуктивность сельского хозяйства стала важной материальной предпосылкой развития ремесла. В условиях азиатского способа производства происходит отделение высших ремесел от низших. Низшие ремесла обслуживали население деревень, а с появлением городов -и рядовых жителей города. Высшие ремесла были включены в систему государственного (царско-храмового) хозяйства.

    Государство содержало обширные мастерские, в которых из поколения в поколение, от отца к сыну, передавался опыт лучших мастеров. И если сельское ремесло, обслуживавшее несложные потребности деревенских жителей, было консервативно и почти не изменялось на протяжении столетий и даже тысячелетий, то прогресс высших ремесел был поистине стремителен. По существу все свидетельства, характеризующие успехи древневосточного ремесла, относятся к этой высшей ветви. Египетские мастера, например, рано достигли пределов, которые возможны в условиях ручного труда. Ремесло это, обслуживающее изощренные вкусы господствующего класса, граничило с искусством, о чем наглядно свидетельствуют сокровища гробницы Тутанхамона. Достигло оно таких высот потому, что находилось на полном обеспечении государства. Однако высшие ремесла не оказывали существенного влияния на производительность труда не только в сельском хозяйстве, за счет прибавочного продукта которого они существовали, но также и на низшие ремесла, с которыми ни технически, ни социально-экономически они не были связаны.

    Система азиатского способа производства не была направлена на совершенствование главной производительной силы - трудящихся. Повышение же естественного плодородия земли имело свои вполне определенные границы, которых многие древневосточные цивилизации достигли уже в начале пути. Паразитическое использование прибавочного продукта препятствовало дальнейшему росту производительности труда, а вторжения кочевников, легко разрушавших с большим трудом усовершенствованную «природную машину», делали эту систему производительных сил легко уязвимой, вновь и вновь возвращали к первоначальной ступени.

    Рост производительной силы труда за счет субъективных естественных факторов (античный способ производства).

    В системе производительных сил античного общества ведущую роль играли рабы. Двойственность рабства заключается в том, что рабы являются не только субъектами производственных отношении, но и органической частью производительных сил, «говорящими орудиями труда». Предметом исследования этого раздела является поэтому раб как важнейшая составная часть производительных сил античного общества. Отсутствие статистики в античном мире не позволяет точно определить удельный вес рабов в общем населении античных государств. Существующие в буржуазной науке оценки достаточно противоречивы., Так, в Аттике, например, число рабов составляло от 1/3 (в V в. до н. э., оценка Р. Л. Сарджент) до 2/3 (в IV в. до н. э., оценка А. У. Гомма) всего населения [см.: 190, с. 35-38]. В Италии число рабов составляло, по оценке Т. Франка, 10-15% ко всему населению (III в. до н. э.) [см.: 409, р. 102}, по оценке В. Уэстермана -33%, Ю. Белоха -37,5%, А. Валлона -50% (во П-[ вв. до н. э.) [см.: 124, 1 изд., с. 131].

    Несмотря на существенные различия между приведенными щенками буржуазных ученых, можно сделать достаточно определенный вывод о том, что в этот период рабство уже играло значительную, а в ряде отраслей материального производства - ведущую роль и оказывало большое влияние на все стороны социально-экономической жизни античного города-государства.

    Возникает вопрос: к какому типу производительных сил мы должны (отнести рабов - к естественным или общественным? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо проанализировать происхождение и характер использования рабов в античном обществе. В Древней Греции и Риме рабство свободных граждан было запрещено. Рабство стало уделом варваров, т. е. окружающих первобытных племен, рабовладельческой периферии. Не вызывает сомнения то положение, что для первобытнообщинного строя, из которого рабовладельческое государство черпало свою рабочую силу - рабов, было характерно большее сохранение естественных производительных сил, как субъективных, так и объективных. Не случайно рабы снабжались примитивными, дешевыми орудиями труда. Значительная их часть использовалась на тяжелых физических работах (при переноске тяжестей, в качестве гребцов, в каменоломнях и т. д.), т. е. скорее, как источник простой мускульной энергии. У рабов классического периода (Греция V-IV вв. до н. э., Рим II в. до н. э. - II в. н. э.) не было заинтересованности в качестве, количестве и результатах их труда, что также ограничивало сферу их применения главным образом несложным, не требующим раскрытия индивидуальности, нетворческим процессом труда.

    Сущность человека понимается в марксистско-ленинской философии как совокупность общественных отношений. В античном мире эпохи его расцвета мы видим стремление разрушить связи, соединяющие раба не только с обществом, но даже с другими рабами (подбор рабов из разных этнических групп, их казарменное содержание, препятствие к созданию семьи и т. д.). Рабовладельческая система стремилась в свой классический период существования разрушить все человеческое в рабе, превратить его в «говорящее орудие труда». Таким образом, и исторически, и логически рабов античного мира следует характеризовать прежде всего как естественную производительную силу.

    Во избежание недоразумений еще раз подчеркнем, что мы имеем в виду не патриархальное рабство и не рабовладельческий уклад, существующий в порах азиатского, феодального и раннекапиталистического общества, а античный мир эпохи расцвета, материальную основу которого в значительной мере составляло античное рабство. Следует отметить, что это общество существовало за счет эксплуатации не только рабов, но и «деревни» (для Афин в этом качестве оказались «союзники», для Рима - провинции).

    Сложившийся в ходе греко-персидских войн 1-й Афинский морской союз превратился после их окончания в Союз подвластных Афинам территорий - в Афинскую Архэ. Взносы союзников (форос), уплачиваемые некогда для ведения войны с Персией, превратились в своеобразную дань и стали использоваться на нужды Афинского государства. Во времена Перикла они составляли, по свидетельству Фукидида, огромную сумму - 600 талантов, а после смерти Перикла, как повествует Плутарх, демагоги постепенно увеличили цифру, доведя ее до 1300 талантов [29, с. 350, 354]. Таким образом, в Аттику, общее население которой (включая метеков и рабов) в У-ГУ вв. до н. э. не превышало 200-300 тысяч человек [92, с. 57], поступали значительные средства, извлекаемые из 250 государств Афинской Архэ с населением в несколько миллионов человек.

    Регулярное поступление дани в метрополии рабовладельческого мира означало, что Афины и Рим по существу присвоили себе часть производительных сил зависимых от них обществ, или, как справедливо заметил Ю. И. Семенов, «совокупный (валовой) общественноиспользуемый продукт» в них значительно превысил созданный ими продукт, так что «продуктообеспеченность» этих обществ оказалась выше «продуктивности» их хозяйства [324, с. 34].

    Рост производительных сил, ориентированный на развитие рабовладельческого уклада, подрывал производительные силы мелкого производства свободных граждан, а также обострял противоречие между городом и деревней, рабовладельческой системой и окружающим варварским миром [подробнее см.: 393, с. 32-55]. Правда, определенные резервы роста заключались в развитии рабов -главной производительной силы античного общества. Не случайно Красе, обучая рабов, в основном строительным профессиям, приобрел огромное состояние, которое оценивалось в 7100 талантов. Все большее и большее значение приобретают рабы, которым представляется пекулий, расширяется практика отпуска рабов на волю, а в дальнейшем - и колонат. Однако такое развитие производительных сил по существу означало отрицание их рабовладельческого характера.

    Рост производительных сил за счет социальных факторов (феодализм)

    Феодализм создал принципиально новую, - более высокую систему производительных сил. И это, как ни странно, отчасти связано с тем, что он возник в условиях, для которых типичны более бедные естественные производительные силы. Кстати сказать, это привело к тому, что переход к классовому обществу стал возможен лишь при наличии железных орудий труда. В условиях Европы, как это заметил еще Е. Е. Яшнов, существовали гораздо менее благоприятные предпосылки для развития земледелия: более суровый климат не позволял собирать два урожая в год (вегетационный период продолжался в течение 4-5 месяцев), более низкое плодородие почвы, недостаточная эффективность искусственного орошения, неравномерность в распределении осадков. Все эти факторы способствовали тому, что доминировали малоурожайные, хотя и менее трудоемкие, культуры. При относительном избытке земли и недостатке груда главной задачей господствующего класса становится стремление привязать труд к земле, а главной формой богатства - количество душ крестьян. «Поскольку трудоинтенсивный тип хозяйства связан с благоприятным климатом и искусственным орошением, - пишет А. С. Мугрузин, комментируя Е. Е. Яшнова, -зона его распространения ограничена: за последнюю тысячу лет она не расширялась. А экстенсивный европейский тип распространился повсюду и прошел длинный путь - от подсечного земледелия к трехполью и все более сложным системам» [229, с. 156]. В условиях относительного перенаселения на Востоке отсутствовали предпосылки для экономии живого труда, замены ручного труда машинным. Наоборот, на Западе именно недостаток трудовых ресурсов стал важным стимулом к изобретению машин и механизмов, внедрению их в производство.

    Качественные изменения произошли с субъективной формой: производительных сил. Частное парцеллярное хозяйство франкского крестьянина открывало гораздо более широкие возможности для развития производительных сил, чем владение азиатского подданного и даже пекулий античного раба. Более высокой (по сравнению с, азиатской земледельческой общиной и античным полисом) производительной силой стала и община-марка. И уж совсем: качественно новый этап в развитии производительных сил наступил с возникновением городских коммун и цехового строя, давших значительный (по сравнению с восточными корпорациями и профессиональными организациями полусвободных граждан античного мира) простор для развития ремесла. Однако, поскольку этот аспект проблемы будет более подробно рассмотрен в следующей главе, здесь мы кратко остановимся лишь на совершенствовании средств производства.

    В. И. Павлов справедливо обратил внимание на тот факт, что переход от раннего феодализма к развитому в Западной Европе в значительной мере связан с заменой волов лошадьми. Такая замена способствовала повышению техники производства, а также расширению посевов зерновых культур. «Если кормом волов, - пишет В. И. Павлов, - были естественная растительность и вторичные продукты земледелия (солома, ботва и т. п.), то лошадь, особенно в рабочий период, нуждалась в фуражном зерне, т. е. в продукте питания самого земледельца и его семьи» [263, с. 184]. Это способствовало укреплению экономической самостоятельности западноевропейского крестьянства, что явилось, как мы увидим позднее, также важным фактором повышения производительности труда. Если рассматривать развитие производительных сил в их исторической перспективе, как переход от естественных производительных сил к общественным, то становится ясно, что повышение продуктивности природы, совершенствование «природной машины», хотя и способствует росту производительной силы труда, тем не менее препятствует преодолению зависимости человеческого общества от природы. Наоборот, совершенствование искусственных, созданных человеком орудий труда, безусловно, способствует преодолению зависимости человека от природы, создает предпосылки для перехода от естественных производительных сил к общественным. Действительно, «практическое созидание предметного мира, переработка неорганической природы, - писал К. Маркс, - есть самоутверждение человека как сознательного

    - родового существа...» [1, т. 42, с. 93]. Развитие системы орудий труда, техники позволяет человеку увеличить меру власти над внешней природой. Техника выступает как «вторая природа», как «природа, преобразованная человеком, получившая организацию, необходимую для осуществления человеческих целей» [217а, с. 35].

    Прогресс развития техники выражается как в лучшем использовании материалов (расширении их ассортимента, открытии их новых свойств, создании новых материалов и т. д.), так и во введении в оборот более глубоких, более мощных источников энергии (постепенное вытеснение человека в качестве единственной и главной энергетической силы мускульной энергией животных, энергией движущейся воды, ветра, взрыва и т. д.). Первые водяные мельницы появились еще в Китае и Индии. Однако широкое распространение они получают лишь в Европе начиная с X в. В конце X - начале XI в. сначала во Франции и Англии, а позднее

    - в Голландии, начинают распространяться ветряные мельницы. С середины XIV в. их уже используют в металлообрабатывающей промышленности [см.: 348, с. 98, 100].

    Появление и широкое распространение новых источников энергии позволило механизировать многие трудоемкие процессы, вело к значительной экономии живого труда, способствовало росту общественных производительных сил. Только благодаря повсеместному распространению водяных и ветряных мельниц в Западной Европе XVII в. было высвобождено от тяжелой работы по производству муки от 2,5 до 10 млн. человек (расчеты Г. Ф. Ильина)28.

    Благодаря новым источникам энергии произошли глубокие изменения в горнодобывающей промышленности и металлообработке. «...Уже к XI в. существовали приводимые в движение гидродвигателями рудодробилки, воздуходувки, сукновальни, маслобойки, с ХТ-ХП вв. - механические молоты, с XIII в. - лесопилки, воздушные насосы, а также насосы для откачки воды в шахтах и для осушительных работ и т. д.» [253, с. 22]. Это сделало возможным переход к разработке пород, ранее недоступных. Так, уже в XII в. в Европе начинается подземная добыча каменного угля. Использование механических воздуходувок в черной металлургии привело к возникновению доменного процесса, позволившего получать чугун, а после его переработки - и высококачественную сталь. Использование механических молотов позволило наладить в широких масштабах производство коксового и листового металла. В XIV в. появляются не только проволочные станы, но и токарные и шлифовальные станки. Качественные изменения происходят и в судоходстве, где в XV в. на смену парусногребному судну (галере) приходит трехмачтовый корабль с парусами (каравелла), открываются возможности для трансокеанских рейсов.

    В ходе развития техники происходят изменения ее элементов, структуры и функций. Углубляется разделение труда, развивается его специализация (предметная и функциональная), кооперация и комбинирование. Тем самым создаются предпосылки для ослабления зависимости не только от внешней природы, но и ограниченных биологических возможностей самого человека (его физической силы, скорости движений, зрения, слуха и т. д.). Совершенствование орудий труда способствует ускорению темпов развития человеческого общества [подробнее см.: 338а; 350, с. 246-255].

    Развитие техники в Западной Европе в эпоху феодализма не только значительно повысило роль и значение общественной составляющей в совокупной производительной силе докапиталистического общества, но и создало необходимые предпосылки для промышленной революции, которая знаменует смену естественных производительных сил общественными в качестве ведущего и определяющего типа.

    Глава 4. ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО: ЕДИНСТВО ИНДИВИДА И ОБЩНОСТИ

    Производительные силы развиваются внутри и посредством производственных отношений. Выявить их общие черты, присущие всем докапиталистическим формациям, и специфические формы, типичные для каждой из них, является задачей настоящей и следующей глав.

    Докапиталистическое производство характеризуется единством индивида и общности. Однако для того, чтобы понять это единство, необходимо хотя бы кратко рассмотреть его в исторической перспективе, выделив основные формы и этапы его развития.

    1. ИНДИВИД И ОБЩНОСТЬ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

    Важную роль в развитии политической экономии как целостного учения может и должно сыграть изучение сквозных, комплексных вопросов, имеющих значение для всех формаций. К их; 1 числу, несомненно, относится вопрос об основных формах производственных отношений, выражающих различные типы социальности. Между тем учение об основных формах производственных: ]отношений является недостаточно разработанной проблемой политической экономии. Сложность выделения социально-экономиче-1ского аспекта проблемы объясняется, в частности, тем, что анализом этой категории занимается не только политическая экономия, но и философия, история и другие науки. Выделение политико-экономического аспекта проблемы затруднено и в связи с общей неразработанностью теории докапиталистических формаций. Поэтому большое значение приобретает творческое осмысление богатого наследия классиков марксизма-ленинизма по этому вопросу.

    К. Маркс об основных формах производственных отношений и развитии личности

    К. Маркс выделяет 3 основные формы производственных отношений, а именно: 1) личная зависимость, 2) вещная зависимость, 3) свободная индивидуальность. «Отношения личной зависимости (вначале совершенно первобытные), - пишет К. Маркс в «Экономических рукописях 1857-1859 годов», - таковы те первые формы общества, при которых производительность людей развивается лишь в незначительном объеме и в изолированных пунктах. Личная независимость, основанная на вещной зависимости, - такова вторая крупная форма, при которой впервые образуется система всеобщего общественного обмена веществ, универсальных отношений, всесторонних потребностей и универсальных потенций. Свободная индивидуальность, основанная на универсальном развитии индивидов и на превращении их коллективной, общественной производительности в их общественное достояние, - такова третья ступень. Вторая ступень создает условия для третьей. Поэтому патриархальный, как и античный строй (а также феодальный) приходят в упадок по мере развития торговли, роскоши,денег, меновой стоимости, в то время как современный общественный строй вырастает и развивается одновременно с ростом этих последних» [1, т. 46, ч. I, с. 100-101].

    Как соотносятся эти выделенные К. Марксом ступени развития человечества с формационным делением всемирной истории? Очевидно, что первая форма охватывает все докапиталистические формации, включая первобытнообщинную, вторая совпадает с капитализмом и третья - с коммунистической формацией29. Какой же в таком случае критерий деления и какое значение имеет этот подход в рамках собственно философского анализа?

    На наш взгляд, здесь К. Маркс характеризует производственные отношения не с точки зрения их характера (антагонистические или неантагонистические), их социальной сущности (доклассовое, классовое и бесклассовое общество), а с точки зрения формы проявления системы производственных отношений, формы организации общественного производства (натуральное, товарное и планомерное хозяйство), с точки зрения типа социальности (личная зависимость, вещная зависимость и свободная индивидуальность). Однако сами формы производственных отношений могут быть многообразны, и Маркс фиксирует лишь наиболее крупные, типические формы, позволяющие охватить историю человеческого общества вцелом, показать не только преемственность развития, но и выделить качественные этапы в этом развитии.

    Общеизвестно, что наряду с фундаментальным делением развития человеческого общества на три основные ступени развития: доклассовое, классовое и бесклассовое - марксизм знает и другие типологии. В частности, деление на предысторию человеческого общества, охватывающую все докоммунистические способы производства, и его действительную историю, начинающуюся при коммунизме [см.: 1, т. 13, с. 8].

    Рассматриваемая нами типология является производной от основной. Она связана с качественными этапами развития производительных сил (господством естественных производительных сил на первом этапе, общественных - на втором и всеобщих - на третьем) не непосредственно, а опосредованно, через форму ведения и организации хозяйства (господство натурального хозяйства на первом этапе, товарного - на втором и планомерного -на третьем).

    Общеизвестно, что форма хозяйства относительно самостоятельна, относительно независима от содержания производственных отношений. Действительно, натуральная форма хозяйства, безраздельно господствовавшая в условиях первобытнообщинного строя, была основной, ведущей формой организации производства и в докапиталистических антагонистических формациях. Товарная форма хозяйства, возникшая еще на заре цивилизации, приобретает всеобщий характер лишь там и тогда, где и когда товаром становится рабочая сила, т. е. в условиях капитализма. Элементы планомерности возникают уже при капитализме, однако полный и всеобщий характер планомерность приобретает лишь в условиях коммунистической формации.

    Естественно возникает вопрос о соотношении натуральной, товаркой и планомерной форм хозяйства, с одной стороны, и отношений личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности - с другой. Если первое соотношение акцентирует внимание прежде всего на исследовании формы организации и функционирования общественного производства, взаимосвязи его элементов, характера связи между производством и потреблением и т. д., то второе - на форме социальных связей и взаимозависимостей между людьми, классами, социальными группами не только в производстве материальных благ, но и вне его. Это не означает, конечно, что политическая экономия не должна изучать отношения личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности, которые достаточно сложны по своей структуре. Необходимо учитывать, что эти отношения рассматривались классиками марксизма-ленинизма в узком и широком смысле слова.

    Приведем в качестве примера характеристику личной зависимости, данную К. Марксом в «Капитале». Для того, чтобы показать историческую определенность товарного фетишизма, К. Маркс сравнивает в четвертом параграфе 1-й главы 1-го тома «Капитала» «светлый остров Робинзона» с «мрачным европейским средневековьем». «Вместо нашего независимого человека, - пишет К. Маркс, - мы находим здесь людей, которые все зависимы крепостные и феодалы, вассалы и сюзерены, миряне и попы. Личная зависимость характеризует тут как общественные отношения материального производства, так и основанные на нем сферы жизни» [1, т. 23, с. 87].

    Очевидно, что Маркс здесь характеризует личные отношения как в узком (как «общественные отношения материального производства»), так и в широком смысле слова (как всю совокупность общественных отношений, как отношения, охватывающие все «сферы жизни»).

    Отношения личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности в узком смысле слова, как общественные отношения в материальном производстве, как отношения, возникающие между людьми в процессе производства, распределения, обмена и потребления материальных благ, складывающиеся на различных этапах развития человеческого общества, анализируются как основные формы производственных отношений, прямо и непосредственно входят в предмет исследования политической экономии.

    Отношения личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности в широком смысле слова изучаются в качестве основных исторических типов социальности, определяющих механизмы, детерминирующие деятельность человека в обществе, характеризующих образ жизни как проявление социального в индивидуальном [подробнее см.: 145, с. 161 -199; 144, с. 18-20]. Эти отношения составляют предмет изучения исторического материализма.

    Разграничение двух аспектов изучения отношений личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности имеет важное методологическое значение. Оно показывает ошибочность встречающейся в исторической и философской литературе точки зрения, рассматривающей личные отношения в качестве нематериальных, неэкономических отношений, противопоставляющей отношения личной зависимости производственным отношениям, а сами производственные отношения отождествляющей с отношениями вещной зависимости. Поэтому последовательное разграничение двух аспектов (отношений в узком и широком смысле слова) позволяет избежать методологических ошибок: во-первых, смешения базисных и надстроечных отношений и, во-вторых, искажения диалектики содержания и формы производственных отношений (отрыв формы от содержания при характеристике личной зависимости и отождествление содержания с формой при трактовке вещных отношений).

    Личная зависимость

    К. Маркс включает в понятие личная зависимость в узком смысле слова производственные отношения и первобытнообщинного, и докапиталистических антагонистических обществ. Каково же в таком случае социально-экономическое содержание «отношений личной зависимости в сфере производства»? [1, т. 46, ч. I, с. 99].

    «Эти древние общественно-производственные организмы, - пишет К. Маркс в «Капитале», характеризуя докапиталистические способы производства, - несравненно более просты и ясны, чем буржуазный, но они покоятся или на незрелости индивидуального человека, еще не оторвавшегося от пуповины естественнородовых связей с другими людьми, или на непосредственных отношениях господства и подчинения» [1. т. 23, с. 89].

    Личная зависимость в узком смысле слова означает, по мысли К. Маркса, зависимость индивида от коллектива в целом (рода, племени, касты, сословия, класса и т. д.) или отдельных его представителей по линии производства, распределения, обмена и потребления материальных благ в условиях низкого уровня развития производительных сил, индивидуального, дообщественного - характера процесса производства, господства натурального хозяйства.

    Личная зависимость непосредственного производителя в процессе производства заключается в следующем.

    Во-первых, в зависимости от естественно сложившегося или исторически развившегося коллектива в присвоении природных условий труда и жизнедеятельности (средств производства и жизненных средств).

    Во-вторых, в зависимости непосредственного производителя от коллектива или конкретных его представителей в самом процессе производства. Направление деятельности, характер ее организации, масштабы производства были предопределены для непосредственного производителя заранее той локальной группой, тем микрокосмом, к которому непосредственный производитель принадлежал. Поэтому производство в условиях личной зависимости всегда носило ограниченный, более или менее замкнутый, локальный характер. Место непосредственного производителя и его функция в процессе производства, цель и средства его деятельности, качество и количество выпускаемой продукции определялись не только уровнем развития производительных сил, но и конкретными индивидами: либо ассоциацией трудящихся, к которой данный индивид принадлежал (первобытной или крестьянской общиной, ремесленным цехом и т. п.); либо - а в классово-антагонистических формациях прежде всего - представителями господствующего класса, в личной зависимости от которых непосредственный производитель находился (будь то сборщик ренты-налога азиатского государства, рабовладелец или феодал).

    Подобная форма зависимости открывает, на первый взгляд, широкие возможности для экономического волюнтаризма в условиях докапиталистических антагонистических обществ. Кажется нет объективных пределов, ограничивающих субъективные интересы господствующего класса, заинтересованного в увеличение эксплуатации непосредственных производителей, в присвоении все больших масс прибавочного продукта. Однако это не так. В условиях господства натурального хозяйства существовали границы двоякого рода: и в отношении цели производства, и в отношении средств ее достижения.

    Отсутствие общественного разделения труда, замкнутость, изолированность от внешнего мира, самообеспеченность средствами] производства и рабочей силой, а также удовлетворение всех (или почти всех) потребностей за счет собственных ресурсов составляют главные черты натуральной формы хозяйства. Для такого хозяйства преимущественное значение имела потребительная стоимость, а не меновая, его целью было личное потребление, которое мало изменялось от одной эпохи к другой. «Если в какой-нибудь общественно-экономической формации преимущественное значение имеет не меновая стоимость, а потребительная стоимость продукта, - пишет К. Маркс в «Капитале», - то прибавочный труд ограничивается более или менее узким кругом потребностей, но из характера самого производства еще не вытекает безграничная потребность в прибавочном труде» [1, т. 23, с. 247].

    Что же касается средств достижения цели господствующего класса, то в условиях натурального хозяйства они также эволюционизировали крайне медленно. Неизменной структуре потребностей соответствовала и традиционность производственных пропорций. Технические изобретения и передовые производственные навыки распространялись крайне медленно, так как в условиях господства натурального хозяйства уровень производительности труда одного хозяйства почти не оказывал влияния на другое. Непосредственные производители опирались на силу традиции в борьбе с любыми попытками господствующего класса повысить степень эксплуатации. «...Господствующая часть общества, - пишет К. Маркс, характеризуя натурально-хозяйственные основы существования отработочной ренты, - заинтересована в том, чтобы возвести существующее положение в закон и те его ограничения, которые даны обычаем и традицией, фиксировать как законные ограничения... Урегулированность и порядок являются именно формой общественного упрочения данного способа производства и потому его относительной эмансипации от просто случая и просто произвола» [1, т. 25, ч. 2, с. 356-357].

    Личная зависимость охватывала не только отношения непосредственного производства. Она распространялась и на отношения распределения, обмена и потребления. Принадлежность к тому или иному коллективу предопределяла место человека не только в производстве, но и в обществе, в общественном разделении труда, а следовательно, отражалась в его образе жизни, «стандартах» его бытия: масштабах личного богатства, размерах доходов, источниках их пополнения и т. д. Распределение, обмен и потребление материальных благ приобретали форму личных отношений, закреплялись традицией, нормами права, морали, а иногда и политическими учреждениями, отражались в социальной психологии, освящались религией.

    Следует различать два типа личной зависимости: 1) в первобытном обществе и 2) в классово-антагонистическом докапиталистическом обществе. Личная зависимость первого типа сохраняется в докапиталистических антагонистических формациях, но лишь в качестве подчиненного типа. Она модифицируется и в той или иной форме сохраняется как в рамках класса эксплуатируемых, так и в рамках класса эксплуататоров, что наглядно видно из цитаты, приведенной выше из четвертого параграфа первой главы 1-го тома «Капитала» («вассалы и сюзерены»). Однако ведущим, определяющим типом становится личная зависимость непосредственных производителей от господствующего класса.

    Изучение отношений личной зависимости имеет не только методологическое, теоретическое, но и практическое значение, так как отношения личной зависимости сохраняются в той или иной мере в большинстве освободившихся стран (племенные отношения, общинные традиции, кастовые пережитки и т. п.). Учет их является необходимым условием для выработки правильной стратегии и тактики коммунистических и рабочих партий в борьбе за некапиталистический путь развития развивающихся стран Азии, Африки, Латинской Америки.

    Вещная зависимость.

    Наибольшее внимание К. Маркс уделял в своих произведениях изучению отношений вещной зависимости.

    В основе развития процесса овеществления производственных отношений лежит развитие товарного производства и обращения. К. Маркс различает отношения вещной зависимости как форму производственных отношений и как ступень в истории человеческого общества, которую он называет «личная независимость, основанная на вещной зависимости». Отношения вещной зависимости как формы производственных отношений развиваются как следствие развития товарного производства и существовали с момента разложения первобытнообщинного способа производства. Самостоятельную ступень они образуют лишь тогда, когда товаром становится рабочая сила и товарные отношения приобретают всеобщий характер, т. е. в условиях капиталистического способа производства.

    «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, - пишут К. Маркс и Ф. Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии», - разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных: свобододну бессовестную свободу торговли» [1, т. 4, с. 426].

    Методологически и теоретически правильное понимание отношений вещной зависимости было выработано классиками марксизма-ленинизма на базе раскрытия диалектики материальной основы и социальной формы товарного производства, последовательного разграничения понятий «опредмечивание» и «овеществление» человеческой деятельности.

    Понятие «опредмечивание» употребляется К. Марксом для характеристики процесса труда. «Во время процесса труда труд постоянно переходит из формы деятельности в форму бытия, - пишет К. Маркс в «Капитале», - из формы движения в форму предметности» [1, т. 23, с.

    33

    200]. Трудовая деятельность человека предметна. Человек познает законы природы, «распредмечивает» природу, наполняет себя предметностью окружающего мира, ив то же время в ходе трудового процесса в соответствии с познанными законами реализует намеченные им цели, «опредмечивает» себя. Поэтому «всякое производство, - по мысли К. Маркса, - есть некоторое опредмечивание индивида» [1, т. 46, ч. I, с. 171]30.

    Вся история человеческого общества есть история предметной деятельности, но лишь на определенной ступени развития человечества (а именно в условиях господства товарного хозяйства) производственные отношения фетишизируются, мистифицируются, овеществляются.

    Подведем некоторые итоги. Опредмечивание - это материализация целесообразной деятельности человека (человечества) в процессе труда, в процессе, совершающемся между человеком и природой. Овеществление - это процесс превращения предметов в вещи, господствующие над людьми, это процесс, в котором проявляется господство продуктов труда как над отдельными товаропроизводителями, так и над обществом товаропроизводителей в целом. Таким образом, опредмечивание и овеществление лежат в разных плоскостях, отражают разные стороны процесса производства. Опредмечивание - это проявление деятельной сущности человека, это всеобщее свойство человеческой деятельности, присущеепроизводительной силе труда, процессу труда как таковому на любой ступени его развития. Овеществление - это характеристика социальной стороны процесса производства и притом на вполне определенной ступени развития, а именно, в условиях товарного хозяйства, это

    характеристика специфической формы товарных производственных отношений.

    Различение предметно-созидательной и социально-созидательной роли труда, опредмечивания и овеществления имеет важное методологическое и теоретическое значение для критики буржуазных и ревизионистских теорий.

    Для буржуазных ученых характерно смешение технико-экономических и социальноэкономических отношений, опредмечивания и овеществления человеческой деятельности. Буржуазная наука начиная с XVII в. стремилась свести сложные производственные отношения к простым. Классикам буржуазной политической экономии с помощью анализа удалось вскрыть материальную основу многих овеществленных форм, в частности, свести стоимость к труду, капитал к средствам производства, заработную плату к средствам существования, прибыль к неоплаченному труду, процент к части прибыли и т. д. [см.: 1, т. 25, ч. 2, с. 398]. Однако даже классикам английской буржуазной политической экономии в лице ее лучших представителей А. Смита и Д. Рикардо не удалось показать исторически определенный характер овеществления производственных отношений, объяснить, почему и при каких условиях общественный труд становится субстанцией стоимости, средства производства приобретают форму капитала и т. д. Тем большей находкой явилось смешение разных сторон процесса производства для вульгарной буржуазной политической экономии и ревизионистских теорий, для которых сведение социально-экономических отношений к технико-экономическим, овеществления к: опредмечиванию стало важным средством апологетики капитализма, доказательства его «универсального», «внеисторического» характера.

    В чем же заключается социально-экономический смысл понятия «личная независимость, основанная на вещной зависимости»? Личная независимость проявляется в том, что присвоение средств производства и жизненных средств не опосредовано при капитализме принадлежностью человека к какому-нибудь коллективу. Каждый товаропроизводитель производит на свой страх и риск и сам определяет, что, как и сколько производить, кому, когда и при каких условиях реализовать произведенную продукцию. Однако эта формальная личная независимость имеет в качестве своей основы всестороннюю вещную зависимость от других товаропроизводителей (и прежде всего зависимость по линии производства и потребления материальных благ). «Наши товаровладельцы открывают, таким образом, что то самое разделение труда, которое делает их независимыми частными производителями, - пишет К. Маркс, - делает в то же время независимыми от них самих процесс общественного производства и их собственные отношения в этом процессе, что независимость лиц друг от друга дополняется системой всесторонней вещной зависимости» [1, т. 23, с, 118].

    Вещная зависимость в отличие от личной зависимости складывается уже не в рамках ограниченной, локальной общности, а в масштабе всего общества. Зависимость эта проявляется на поверхности в сфере обращения, в обмене товаров. Конечная цель простого товаропроизводителя (удовлетворение своих потребностей) и непосредственная цель (реализация стоимости произведенной продукции) не совпадают ни по времени, ни по месту, ни по существу. Более того, эти цели прямо противоположны. Не совпадают и цели данного производителя с целями других товаропроизводителей. Но товаропроизводители - не Робинзоны. Именно в обществе и посредством него они должны существовать. По-этому каждый, преследуя свой частный интерес, в конечном счете в целях удовлетворения потребностей должен в то же время служить частным потребностям других, удовлетворять их интересы. «Каждый обслуживает другого, чтобы обслужить самого себя; каждый взаимно пользуется другим как своим средством... Каждый, таким образом, делает себя бытием для другого, будучи бытием для себя...» [1, т. 46, ч. I, с. 190]. В этом обществе атомизированных, обособленных друг от друга частных производителей | общественные условия производства (общественное разделение труда, характер и величина общественной потребности и т. п.) складываются за их спиной, независимо от их воли и желания и проявляются как стихийные разрушительные силы через единственную связь, оставшуюся между производителями, через связь вещей (товаров, денег и т. д.).

    «Общественный характер деятельности, как и общественная форма продукта, как и участие индивида в производстве, - пишет К. Маркс, - выступает здесь как нечто чуждое индивидам, как нечто вещное; не как отношение индивидов друг к другу, а как их подчинение отношениям, существующим независимо от них и возникающим из столкновения безразличных индивидов друг с другом. Всеобщий обмен деятельностями и продуктами, ставший жизненным условием для каждого отдельного индивида, их взаимная связь представляются им самим как нечто чуждое, от них независимое, как некая вещь. В меновой стоимости общественное отношение лиц превращено в общественное отношение вещей, личная мощь - в некую вещную мощь» [1, т. 46, ч. I, с. 100].

    Товарный и денежный фетишизм составляют первую крупную ступень развития отношений вещной зависимости, соответствующую простому товарному производству и обращению; фетишизм капитала, приобретающий всеобщий характер в условиях буржуазного общества, - вторую.

    Конкретными объективными формами проявления отношений; вещной зависимости являются овеществление лиц и персонификация вещей. Овеществление лиц заключается в том, что товар (вещь) выступает как форма взаимосвязи обособленных в рамках общественного разделения труда товаропроизводителей, отношения между которыми носят не личный, а вещный характер.

    Персонификация вещей означает, что вещи в условиях товарного хозяйства превращаются как бы в самостоятельных субъектов отношений, определяют положение человека в обществе. Так как собственность на свой товар является предпосылкой обмена, условием получения другого товара, то кажется, что товар сам по себе обладает свойством обмениваемости на другие товары.

    Наряду с объективными формами проявления товарного фетишизма существуют и субъективные: обожествление вещей и стремление вывести общественные свойства вещей из их естественных свойств. Эти формы характерны и для религиозного фетишизма, когда люди обожествляли непознанные силы природы, будучи не в состоянии их рационально, научно объяснить. Однако в отличие от религиозного фетишизма объектом преклонения в условиях товарного хозяйства является не природа, а продукт человеческого труда. «Производительное воздействие человека на природу, -пишет Г. В. Плеханов, -порождает новый род зависимости человека, новый вид его рабства: экономическую необходимость. И чем более растет власть его над природой, чем более развиваются его производительные силы, тем более упрочивается это новое рабство: с развитием производительных сил усложняются взаимные отношения людей в общественном производительном процессе; ход этого процесса совершенно ускользает из-под их контроля, производитель оказывается рабом своего собственного произведения...» [284, т. 1, с. 690].

    В заключение следует указать, что в изучении отношений вещной зависимости имеются три методологических недостатка в существующей ныне учебной и методической литературе.

    Во-первых, изучение отношений вещной зависимости ограничивается, как правило, лишь темой «Товарный фетишизм», а не проводится последовательно через все категории, характеризующие превращенные формы буржуазной экономики.

    Во-вторых, в изучении самой темы «Товарный фетишизм» акцент обычно делается не на отношениях вещной зависимости, как второй крупной формы производственных отношений, отражающей внутренние противоречия развития общества, а на фетишизме товаров, что существенно снижает познавательное значение темы препятствует пониманию ее места в общей теории марксизма.

    В-третьих, отсутствует связь между понятиями «отношения вещной зависимости» и «отчуждение труда». В оценке категории «отчуждение труда» в 60-х - первой половине 80-х годов наблюдались две крайности: большое внимание к ней в философской литературе [см., напр., 313, с. 283-326; 299, с. ПО-135; 126, с. 46-60; 331, с. 147-159; 204, кн. 1, с. 104-124, 396401; 35а; 231 а; 186, с. 343-359, 372-397; 257а, с. 205-212 и др.], с одной стороны, и почти полное игнорирование ее в экономической- с другой (одним из немногих исключений являлось рассмотрение данной проблемы в книгах [312, с. 114-127; 387, с. 24-31]). Не претендуя на исчерпывающую характеристику реального социально-экономического значения этой категории, отметим в связи с нашим анализом отношений вещной зависимости в узком смысле слова следующее обстоятельство. В отличие от предшествующих философов К. Маркс наполняет категорию «отчуждение труда» исторически определенным социальноэкономическим содержанием, трактует частную собственность как форму отчужденного труда [см.: 1, т. 42, с. 86-99]. Маркс различает частную собственность мелкого товаропроизводителя, имеющую в качестве своего основания собственный труд, и капиталистическую частную собственность, базирующуюся на присвоении чужого неоплаченного труда. В первом случае отчуждение своего труда выступает как предпосылка присвоения чужого труда, труда другого товаропроизводителя, как необходимое условие товарообмена. «Обращение, - пишет К. Маркс в «Экономических рукописях 1857-1859 годов», - есть такое движение, в котором всеобщее отчуждение выступает как всеобщее присвоение, а всеобщее присвоение - как всеобщее отчуждение» [1, т. 46, ч. I, с. 141]. Поэтому в «Капитале» К. Маркс рассматривает деньги как отчужденную форму всех товаров [см.: 1, т. 23, с. 143].

    В условиях капитализма происходит превращение законов собственности товарного производства в законы капиталистического присвоения. Капиталистическая частная собственность предполагает в качестве своей основы уже не собственный труд товаропроизводителя, а присвоенный чужой неоплаченный труд, накопленный труд наемных рабочих. Первую попытку анализа капиталистической частной собственности как формы отчужденного труда К. Маркс предпринял еще в начале 40-х годов в «Экономическо-философских рукописях 1844 года». К. Маркс выделяет 4 момента, характеризующих понятие отчужденного труда.

    Во-первых, это отчуждение продукта труда от создавшего его рабочего. «Рабочий, -пишет К. Маркс, - относится к продукту своего труда как к чужому предмету... Чем больше рабочий выматывает себя на работе, тем могущественнее становится чужой для него предметный мир, создаваемый им самим против самого себя, тем беднее становится он сам, его внутренний мир, тем меньшее имущество ему принадлежит» [1, т. 42, с. 88].

    Во-вторых, это отчуждение в самой производственной деятельности, в самом акте производства. Именно вследствие отчуждения деятельности происходит, по мысли Маркса, и отчуждение продукта труда от рабочего. В самом процессе производства «труд является для рабочего чем-то внешним», выступает как принудительный труд, рабочий «принадлежит не себе, а другому» [1, т. 42, с. 90, 91].

    В-третьих, это отчуждение от человека его родовой сущности. В переработке предметного мира развивается деятельная сущность человека, человек «утверждает себя как родовое существо» [1, т. 42, с. 94]. Однако в буржуазном обществе жизнедеятельность человека, его производственная жизнь сводится до уровня средства для поддержания физического существования. «Отчужденный труд человека, - пишет К. Маркс, - отчуждая от него 1) природу, 2) его самого, его собственную деятельную функцию, его жизнедеятельность, тем самым отчуждает от человека род: он превращает для человека родовую жизнь в средство для поддержания индивидуальной жизни. Во-первых, он отчуждает родовую жизнь и индивидуальную жизнь, а во-вторых, делает индивидуальную жизнь, взятую в ее абстрактной форме, целью родовой жизни, тоже в ее абстрактной и отчужденной форме» [1, т. 42, с. 92-93].

    И, наконец, в-четвертых, прямым следствием рассмотренных выше видов отчуждения

    является характерное для буржуазного общества отчуждение человека от человека.

    В этом произведении в категории «отчуждение труда» дается общая социальноэкономическая характеристика капиталистического общества, выработанная К. Марксом еще до детального анализа «анатомии и физиологии» буржуазной системы производственных отношений, осуществленного в «Капитале». Поэтому, на наш взгляд, категория «отчуждение труда» раскрывает не основной экономический закон капитализма, его основное противоречие и т. д., а конкретные проявления отношений вещной зависимости при капитализме.

    Социально-экономический аспект категории «отчуждение труда» может быть сведен к двум моментам. Отчуждение труда рассматривается К. Марксом, во-первых, со стороны товарной формы продукта и выступает как условие присвоения, как его оборотная сторона, как способ связи товаропроизводителей, как форма проявления исходного отношения капитализма и, во-вторых, со стороны капиталистического содержания, как характеристика капиталистической эксплуатации, как следствие господства буржуазии, как форма проявления основного производственного отношения капитализма.

    Таким образом, мы видим, что категория «отчуждение труда характеризует различные аспекты сложившегося при капитализме, господства прошлого труда над живым, продукта труда над деятельностью, вещи над человеком. Поэтому понятие отчужденного труда может быть соотнесено с характеристикой капитала не как результата, а как предпосылки процесса производства31Категориям «отчуждение труда» помогает раскрытию понятия «капитал-фетиш»32.

    Подведем итоги. Овеществление производственных отношений товаропроизводителей выступает как зародыш отчуждения труда. Уже в условиях простого товарного хозяйства имеют место элементы отчуждения (всеобщее отчуждение продуктов собственного труда, деньги как отчужденная форма всех товаров, обособленность и отчужденность товаропроизводителей друг от друга и т. д.), однако в полном объеме процесс отчуждения труда развивается при капитализме. Поэтому категория «отчуждения труда» имеет важное методологическое значение как для характеристики фетишистской формы производственных отношений при капитализме, так и для понимания социализма как преодоления отчуждения труда (подробнее о проблемах преодоления отчуждения труда при социализме см.: 170, с. 113-196; 180).

    Свободная индивидуальность

    Почему наряду с отношениями личной и вещной зависимости К. Маркс назвал отношения свободной индивидуальности в качестве формы производственных отношений, в качестве ступени, соответствующей коммунистической формации?

    Во-первых, потому, что отношения свободной индивидуальности знаменуют этап, отрицающий и отношения личной зависимости, и отношения вещной зависимости, выступающий как отрицание отрицания. Отношения личной зависимости существовали в условиях господства естественных производительных сил. Они характеризовали такой этап развития человечества, когда индивид мог развиваться лишь в рамках ограниченного, локального коллектива, от которого он зависел. Отношения личной независимости, основанной на вещной зависимости, знаменовали такой уровень развития производительных сил, когда под влиянием общественного разделения труда происходит обособление производителей. И они уже не нуждаются в той или иной форме естественно сложившейся или исторически развившейся коллективности, перерастают ее рамки. Однако вместе со становлением универсальных отношений и всесторонних потребностей развивается всесторонний процесс овеществления производственных отношений, происходит полное отчуждение сущностных сил от него самого, превращение их в чуждую, господствующую над ним силу. Отношения свободной индивидуальности знаменуют этап, для которого характерно все возрастающее господство как над силами природы, так и над общественными силами, вышедшими из-под власти общества и действующими наиболее разрушительно в период капиталистических кризисов перепроизводства. «То объединение людей в общество, которое противостояло им до сих пор как навязанное свыше природой и историей, - пишет Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге», -становится теперь их собственным свободным делом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор над историей, поступают под контроль самих людей. И только с этого момента люди начнут вполне сознательно сами творить свою историю, только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в преобладающей и все возрастающей мере и те следствия, которых они желают. Это есть скачок человечества из царства необходимости в царство свободы» [1, т. 20, с. 295].

    Во-вторых, потому, что отношения свободной индивидуальности являются внешним проявлением отношений коллективности - основы коммунистического способа производства. «Само собой разумеется, пишет Ф. Энгельс, что общество не может освободить себя, не освободив каждого отдельного человека» [1, т. 20, с. 305]. И диалектика процесса такова, что это освобождение каждого отдельного члена, это развитие свободной индивидуальности возможно лишь в коллективе и посредством него, лишь в рамках ассоциации, охватывающей все общество. «Только в коллективе существуют для каждого индивида средства, дающие ему возможность всестороннего развития своих задатков, и, следовательно, только в коллективе возможна личная свобода. В существовавших до сих пор суррогатах коллективности в государстве и т. д. личная свобода существовала только для индивидов, развившихся в рамках господствующего класса, и лишь постольку, поскольку они были индивидами этого класса. Мнимая коллективность, в которую объединялись до сих пор индивиды, всегда противопоставляла себя им как нечто самостоятельное; а так как она была объединением одного класса против другого, то для подчиненного класса она представляла собой не только совершенно иллюзорную коллективность, но и новые оковы. В условиях действительной коллективности индивиды в своей ассоциации и посредством нее обретают вместе с тем и свободу» [2, т. 2, с. 61].

    В-третьих, потому, что свободная индивидуальность есть непосредственная форма проявления главной цели и основного средства развития общественного производства в условиях коммунистической формации универсального развития личности. «...Коммунистическое (социалистическое) общество планомерно подчиняет общественное производство достижению полного благосостояния всех членов общества и свободного всестороннего развития личности каждого, что и обусловливает непрерывное развитие самого общественного производства. Это есть основной экономический закон коммунистического (социалистического) общества» [182, 3 изд., т. 2, с. 126].

    Вследствие неразвитости теории основных форм производственных отношений не проводится четкого и последовательного разграничения понятий «универсальное развитие личности» и «свободная индивидуальность», нередко они отождествляются. Однако такое отождествление методологически и теоретически несостоятельно. Очевидно, что далеко не всякая индивидуальность, даже формально свободная, является личностью, а личность далеко не всегда является свободной. Отсюда становится ясно, почему понятия индивидуальности и личности различаются в современной марксистской социологии. «В понятии индивида, - пишет В. П. Тугаринов, - мыслится просто отдельный человек, а в понятии личности -отдельный человек, обладающий определенными социально значимыми свойствами» [354, с. 120-121). Эти понятия характеризуют разные стороны: универсальное развитие личности - содержание, а свободная индивидуальность - форму.

    Конечно, с развитием коммунистической формации происходит сближение формы и содержания: каждый свободный индивид стремится стать всесторонне развитой личностью [подробнее см., напр.: 276]. Однако это длительный процесс. Противоречие между формой и содержанием существует, оно является фактором освобождения социалистических производственных отношений от деформаций, и поэтому абстрагироваться от него как в теории социализма, так и особенно в практике социалистического строительства нельзя.

    Никогда не следует забывать, что планомерное развитие экономики, хозяйствование в масштабе общества - эти величайшие достижения коммунистической формации - связаны с расширением свободы человеческой производственной деятельности, сознательным целенаправленным развитием производительных сил и производственных отношений. По поручению общества конкретные люди сами определяют основные направления развития народного хозяйства, формы и методы управления экономикой. В этой связи возникает опасность волюнтаризма в принятии решений, возможность отрыва отдельных индивидуумов от коллектива, создания культа личности.

    Свободная индивидуальность - активная форма, ведь универсальное развитие личности не происходит само собой. Оно не может быть сведено лишь к присвоению накопленных материальных и духовных богатств. Оно возможно лишь тогда, когда каждая индивидуальность свободно, активно участвует в процессе производства, в процессе строительства подлинно социалистического общества, в процессе демократизации социалистических производственных отношений.33 Лишь активная сопричастность к обновлению социализма является необходимым условием выявления творческих дарований и способностей человека, универсального развития личности. «Огромные возможности ускорения социально-экономического развития, отмечает М. С. Горбачев, заложены в соединении инициативы и самодеятельности масс с научно обоснованным, творческим подходом к решению назревших проблем» [10, с. 10]. Поэтому актуальной задачей социалистического общества является всестороннее использование творческих способностей людей для ускорения социально-экономического развития страны. «Социалистическое общество не может эффективно функционировать, не находя новых путей развития творческой деятельности масс во всех сферах жизни. Чем масштабнее исторические цели, тем важнее по-хозяйски заинтересованное, ответственное, сознательное и активное участие миллионов в их достижении» [8, с. 140], Повышение роли человеческого фактора в общественном развитии первостепенное условие всесторонней демократизации нашего общества, решения грандиозных задач по обновлению и совершенствованию социализма и постепенному переходу к коммунизму.

    Характеристика трех основных форм производственных отношений позволяет не только глубже понять закономерности развития человеческого общества, но и преодолеть ошибочные представления о содержании этих форм. Так, в частности, еще сравнительно недавно личная зависимость отождествлялась с понятием «внеэкономическое принуждение» и ограничивалась лишь отношениями, складывающимися между рабовладельцем и рабом, феодалом и крепостным. Однако в результате последовательно проведенного сравнения с вещной зависимостью становится очевидно, что такая трактовка несостоятельна. Ведь вещная зависимость, выражающая товарные отношения, складывается в буржуазном обществе не только между капиталистами и наемными рабочими, но и внутри класса буржуазии между отдельными его представителями, а также внутри рабочего класса. Соответственно и понятие «личная зависимость» отражает не только отношения между эксплуататорами и эксплуатируемыми, но также отношения, формирующиеся внутри этих классов.

    Исходной формой личной зависимости являются отношения, возникшие в первобытном обществе. Поэтому рассмотрим сначала генезис отношений личной зависимости.

    2. ГЕНЕЗИС ОТНОШЕНИЙ ЛИЧНОЙ ЗАВИСИМОСТИ

    Г енезис отношений личной зависимости прямо и непосредственно связан со становлением отношений по поводу производства самого человека, с генезисом родовых отношений. Личная зависимость индивида от коллектива означала зависимость от рода, общины, возрастного класса и семьи, к которой он принадлежал. Поэтому личная зависимость была формой, выражавшей весь комплекс отношений, связанный с производством и воспроизводством самих непосредственных производителей.

    К сожалению, в 30-50-е годы роль этих отношений недооценивалась, а прямые высказывания основоположников марксизма-ленинизма игнорировались или объявлялись ошибочными. Это заставляет нас остановиться на этом вопросе более подробно.

    Ф. Энгельс о двух сторонах производства и воспроизводства непосредственной

    жизни

    В Предисловии к первому изданию книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс сформулировал тезис о двух взаимосвязанных сторонах производства и воспроизводства непосредственной жизни, о диалектике их развития. «Согласно материалистическому пониманию, писал Ф. Энгельс, - определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны - производство средств к жизни...; с другой производство самого человека, продолжение рода. Общественные порядки, при которых: живут люди определенной исторической эпохи и определенной страны, обусловливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны труда, с другой семьи. Чем меньше развит труд, чем более ограничено количество его продуктов, а следовательно, и богатство общества, тем сильнее проявляется зависимость общественного строя от родовых связей. Между тем в рамках этой, основанной на родовых связях структуры общества все больше и больше развивается производительность труда, а вместе с ней частная собственность и обмен, имущественные различия, возможность пользоваться чужой рабочей силой и тем самым основа классовых противоречий... Старое общество, покоящееся на родовых объединениях, взрывается в результате столкновения новообразовавшихся общественных классов; его место заступает новое общество, организованное в государство, низшими звеньями которого являются уже не родовые, а территориальные объединения, общество, в котором семейный строй полностью подчинен отношениям собственности и в котором отныне свободно развертываются классовые противоречия и классовая борьба, составляющие содержание всейписаной истории вплоть до нашего времени» [1, т. 21, с. 25-26}.

    Это высказывание, полностью воспроизведенное и в последующих изданиях книги, вызвало много критических замечаний в адрес автора «Происхождения семьи, частной собственности и государства». В 40-50-е годы издания «Происхождения семьи, частной собственности и государства» сопровождались специальным примечанием. В нем, в частности, утверждалось, что «Энгельс допускает здесь неточность, ставя рядом продолжение рода и производство средств к жизни в качестве причин, определяющих развитие общества и общественных порядков. В самой же работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельс показывает на анализе конкретного материала, что способ материального производства является главным фактором, обусловливающим развитие общества и общественных порядков» [4, с. 4, прим.].

    В этом примечании по существу выдвигаются два положения: во-первых, Ф. Энгельс допускает неточность, ошибается, выдвигая наряду с производством средств к жизни продолжение рода в качестве причины, определяющей развитие общества, и во-вторых, что, разделяя этот тезис, Ф. Энгельс противоречит самому себе, так как в первой главе своей работы он воспроизводит периодизацию первобытного общества, предложенную Л. Г. Морганом, в основе которой лежат изобретения и открытия различных явлений материальной и духовной культуры, а отнюдь не развитие родовых отношений. Выдвинутые критические замечания выглядят, на первый взгляд, чрезвычайно убедительными. Поэтому давайте рассмотрим их подробнее, тем более, что по этому вопросу существует обширная литература [см.: 279, с. 73; 271, с. 192-196; 69, с. 139- 140; 172, с. 104-111; 269, с. 50-57; 315, с. 13-14; 294, с. 3-14; 301, с. 6788; 282, с. 205-214; 46, с. 43-50; 66, с. 50-80; 207, с. 125-138 и др.].

    По поводу так называемой ошибки Ф. Энгельса

    Публикация рукописного наследия классиков марксизма позволила проникнуть в их творческую лабораторию, показала основные ступени развития их взглядов по данному вопросу.

    Уже в первой главе «Немецкой идеологии» в качестве одной из сторон социальной деятельности наряду с производством жизненных средств и порождением новых потребностей фигурирует производство людей. «Третье отношение, с самого начала включающееся в ход исторического развития, состоит в том, что люди, ежедневно заново производящие свою собственную жизнь, начинают производить других людей, размножаться: это отношение между мужем и женой, родителями и детьми, семья. Эта семья, которая вначале была единственным социальным отношением, впоследствии, когда умножившиеся потребности порождают новые общественные отношения, а размножившееся население новые потребности, становится... подчиненным отношением...» [2, т. 2, с. 26].

    Таким образом, тезис о производстве людей как одной из важнейших сторон социальной жизни появился в трудах Маркса и Энгельса уже в 1845-1846 гг. Однако уровень развития науки в то время не позволял сформулировать это положение более конкретно применительно к раннему этапу развития человечества, фигурирующему в «Немецкой идеологии» под названием «племенная собственность». Тем не менее уже в этой работе основоположники марксизма верно определили двойственный характер производства и воспроизводства непосредственной жизни, особенно ярко обнаруживающийся на заре развития человеческого общества. «Производство жизни, писали К. Маркс и Ф. Энгельс, как собственной, посредством труда, так и чужой, посредством деторождения выступает сразу же в качестве двоякого отношения: с одной стороны, в качестве естественного, а с другой в качестве общественного отношения, общественного в том смысле, что» здесь имеется в виду совместная деятельность многих индивидов, безразлично при каких условиях, каким образом и для какой цели» [2, т. 2, с. 26]. Действительно, производство самого человека выступает как единство биологического и социального: с одной стороны, оно означает развитие отношений по поводу детопроизводства, воспроизводства кровородственных и т. п. связей, а с другой развитие отношений, связанных с производством и воспроизводством индивидов как главной производительной силы общества, с накоплением хозяйственного и социального опыта, подготовкой индивидов к выполнению социально-экономических функций, формированием человека во всем богатстве его общественных отношений.

    Более подробную характеристику производства человека в системе производственных отношений мы встречаем в «Экономических рукописях 1857-1859 годов». Во Введении к рукописям К. Маркс раскрывает сферу потребления как производство самого производителя, а в разделе «Формы, предшествующие капиталистическому производству» дает развернутую характеристику особенностей воспроизводства индивидов в докапиталистических формациях34. «В процессе питания, представляющем собой одну из форм потребления, - пишет К. Маркс во Введении к «Экономическим рукописям 1857-1859 годов», -человек производит свое собственное тело, это ясно; но это же имеет силу и относительно всякого другого вида потребления, который с той или другой стороны, каждый в своем роде, производит человека... Таким образом, это потребительное производство, хотя оно есть непосредственное единство производства и потребления, - существенно отличается от собственно производства» [1, т. 46, ч. I, с. 27]. Производство и потребление составляют, по мысли Маркса, две стороны единого процесса воспроизводства. В сфере производства потребляется рабочая сила, расходуются человеческие силы и способности и производятся материальные блага, в сфере потребления потребляются материальные блага и производится рабочая сила. Оба процесса составляют два взаимодополняющих и взаимоисключающих звена производства и воспроизводства непосредственной жизни. «Первобытный синкретизм, считает советский исследователь Е. Т. Бородин, - выражался в том, что жизнедеятельность людей представляла собой процесс, который был направлен одновременно и на создание материальных ценностей, и на развитие человеческих способностей. Разложение первобытного общества и развитие цивилизации означало расщепление целостного производства общественной жизни на два относительно самостоятельных производства...» [46, с. 50].

    В «Капитале» первобытные формы труда и семьи, так же как и диалектика производства и воспроизводства непосредственной жизни в условиях первобытного общества, специально, сколько-нибудь подробно не анализируются. И это не удивительно, ведь «состояние общества, когда рабочий выступает на товарном рынке как продавец своей собственной рабочей силы, и то его уходящее вглубь первобытных времен состояние, когда человеческий труд еще не освободился от своей примитивной, инстинктивной формы, разделено огромным интервалом» [1, т. 23, с. 189]. Лишь позднее в связи с работами И. Бахофена, X. Банкрофта, А. Гактсгаузена, М. Ковалевского, Г. Маурера, Л. Моргана и др. положение о двух сторонах производства и воспроизводства непосредственной жизни получило свое дальнейшее развитие. В работе «Марка» (1882 г.) Ф. Энгельс уже более определенно формулирует две основы первобытной истории: разделение людей по родовому признаку и общую собственность на землю35, а в письме к Марксу от 8 декабря 1882 г. даже допускает существование таких этапов в развитии человеческого общества, на которых ведущая роль принадлежала кровным связям36.

    Проделанный анализ позволяет сделать вывод о том, что положение о двух сторонах производства и воспроизводства непосредственной жизни появилось на страницах «Происхождения семьи частной собственности и государства» отнюдь не случайно и не

    является вынужденной уступкой, отступлением от материалистического понимания истории.

    Мы видим, что первое критическое замечание, выдвинутое против положения Ф. Энгельса о двух сторонах производства и воспроизводства непосредственной жизни, покоится на незнании системы взглядов классиков марксизма-ленинизма, на критике материалистического понимания истории с позиций грубого экономического материализма, на отрицании исторического характера становления и развития человеческого общества. Рассмотрим теперь второе критическое замечание о внутренней противоречивости выдвинутой Энгельсом концепции. Но для этого нам необходимо охарактеризовать взгляды Л. Г. Моргана на древнее общество и оценку этих взглядов, данную Ф. Энгельсом.

    Ф. Энгельс о критериях периодизации первобытного общества, предложенных Л. Г. Морганом

    Морган в своей работе «Древнее общество» воспользовался терминологией, впервые введенной шотландским философом Адамом Фергюссоном (1723-1816). А. Фергюссон в своей книге «Очерк истории гражданского общества», изданной в 1767 г., разделил всю историю человечества на 3 периода: дикость, варварство и цивилизация. Как справедливо отмечает советский этнограф С. А. Токарев, в основе предложенной А. Фергюссоном периодизации истории лежат материалистические признаки: развитие форм хозяйственной деятельности и собственности. «Дикость - охотничье хозяйство, отсутствие (частной) собственности; варварство - скотоводческое хозяйство, появление (частной) собственности, хотя еще не закрепленной законом; цивилизация - земледельческое хозяйство, господство (частной) собственности» [351, с. 126].

    Это деление истории использует в своей работе и Л. Г. Морган, однако он его конкретизирует, делит каждую из эпох на ступени: низшую, среднюю и высшую, уточняет критерии развития первобытного общества. Основные черты классификации Моргана достаточно подробно воспроизведены в конспекте этой книги, сделанном К. Марксом, и в 1-й главе работы Ф. Энгельса [см.: 1,т. 45, с. 227-228; т. 21, с. 28-33] (см. схему 2).

    Схема 2

    Основные этапы развития первобытнообщинного строя (по Л. Г. Моргану)

    Этнические периоды

    Ступени

    «Показатели прогресса» (признаки, характеризующие начало периода)

    Дикость

    Низшая

    Средняя

    Высшая

    от младенчества человеческой расы (возникновение членораздельной речи*) употребление рыбной пищи, умение пользоваться огнем изобретение лука и стрелы

    Варварство

    Низшая

    Средняя

    Высшая

    введение гончарного производства на Востоке приручение домашних животных, на Западе возделывание маиса и овощей посредством орошения и применение в строительстве необожженного кирпича и

    камня

    открытие способа плавки железной руды и употребление железных орудий

    Цивилизация

    Низшая

    изобретение фонетического алфавита и применение письма

    * Главное достижение периода.

    Источник: 226, с. 9-10.

    Мы видим, что в классификации Л. Г. Моргана в качестве показателей прогресса,

    отмечающих начало последовательных этнических периодов, взяты отдельные явления материальной или духовной культуры, или, как называет их Л. Г. Морган, «изобретения и открытия». Не случайно первая глава работы Ф. Энгельса носит характерное название «Доисторические ступени культуры». Ф. Энгельс не ограничивается воспроизведением моргановской схемы, он обобщает ее. Период дикости характеризуется Энгельсом как период преимущественно присваивающего хозяйства, варварство и цивилизация как период производящего общества [см.: 1, т. 21, с. 33]. Критерием деления в рамках производящего хозяйства выступает (с известной долей условности) степень отделения предметов труда от природы: в первом случае предмет труда - в значительной и определяющей мере - продукт природа (земля, скот), во втором случае предметом труда является сырье, полуфабрикат, т. е. продукты, являющиеся во все возрастающей степени результатом предшествующего труда; предмет труда в значительной мере создан другими производителями (как это имеет место в обрабатывающей промышленности).

    Целесообразно напомнить, что Ф. Энгельс предваряет изложение периодизации Л. Г. Моргана двумя замечаниями.

    Первое замечание касается объективной обусловленности данной Морганом классификации основных этапов развития первобытного общества. «Морган, пишет Ф. Энгельс, был первый, кто со знанием дела попытался внести в предысторию человечества определенную систему, и до тех пор, пока значительное расширение материала не заставит внести изменения, предложенная им периодизация несомненно останется в силе» [1, т. 21, с. 28] Таким образом, Ф. Энгельс далек от абсолютизации периодизации Моргана и ставит ее в определенную зависимость от накопленного наукой материала. Действительно, признаки, выдвинуты Л. Г. Морганом, оказались достаточно условными. Отдельные формы хозяйства и конкретные явления культуры рассматривались им как общеобязательные и закономерные. Их проявление должно было, по мнению Моргана, происходить у всех народов строго определенной последовательности. Локальное и особенное рассматривалось Морганом как универсальное и непосредственно всеобщее. Однако долгое время в такой несвойственной им абстрактной форме конкретные явления хозяйственной жизни пребывать, конечно, не могли.

    В результате развития археологической и этнографической науки объем знаний о первобытном обществе возрос с конца XIX в. в несколько сот раз. «В распоряжении Моргана не было сведений о народах Южной Америки, Африки, Сибири, Юго-Восточной Азии. Австралийцы были представлены по существу двумя племенами (из пятисот); из сотен племен и народов Океании Морган имел данные только о гавайцах и то, как потом оказалось, ошибочные» [301, с. 98]. Неточными оказались и некоторые другие данные, использованные Морганом для создания своей системы (материалы о полинезийцах, индейцах северо-западного берега» Северной Америки, ирокезах, индейцах пуэбло) [см.: 301, с. 99-101]. Все это, естественно, не могло не отразиться и на тех признаках, которые использовал Морган для разграничения основных этапов развития. «Гранью между низшей и средней ступенью дикости следует считать не применение огня, известное уже древнейшему человеку, и возникновение рыболовства, распространившегося приблизительно одновременно с луком и стрелами, а завершение процесса антропогенеза и широкое распространение искусственно изготовленных специализированных каменных орудий для производства орудий. Выяснилось также, что в качестве признака, определившего переход к высшей ступени варварства, следует рассматривать появление не железа, а вообще металла, прежде всего бронзы» [275, 1 изд., с. 7].

    Следует подчеркнуть, однако, что уточнение выдвинутых Морганом признаков не поколебало значения обобщения системы Моргана, сделанного в работе Энгельса. Наоборот, и в новейших работах деление первобытного общества на присваивающее и производящее остается одним из фундаментальных положений теории первобытного общества (деление истории первобытного общества по этому критерию и ныне можно встретить в работах советских

    политико-экономов. См., напр.: 286, т. 1, с. 28-31; 317, с. 20-21).

    Второе замечание, предваряющее изложение периодизации Л. Г. Моргана, непосредственно объясняет, почему Ф. Энгельс не взял в качестве критерия периодизации первобытного общества развитие семьи, так как «оно не дает таких характерных признаков для разграничения периодов» [1, т. 21, с. 28]. Это замечание не только снимает обвинение Ф. Энгельса в противоречии самому себе, но свидетельствует о достаточно критическом отношении Ф. Энгельса к изложению истории семьи, представленной в работе Л. Г. Моргана. Не случайно, что почти половина дополнений и уточнений, сделанных Ф. Энгельсом в последующих изданиях «Происхождения семьи, частной собственности и государства», приходится на вторую главу, посвященную развитию семьи [подробнее см.: 71, с. 31-192]. Чтобы правильно понять характер второго замечания Ф. Энгельса, необходимо различать роль родовых и семейных отношений в истории первобытного общества. Дело в том, что в книге Л. Г. Моргана история первобытного общества показана и как развитие материальной и духовной культуры (или„ выражаясь словами Моргана, «развитие интеллекта вследствие изобретений и открытий»), и как развитие рода («развитие идеи: управления»), и как развитие семьи («развитие идеи семьи»), и как изменение порядка наследования («развитие идеи собственности»).

    Что же касается истории семьи, в которой Л. Г. Морган выделял пять последовательных этапов («кровородственную», «пуналуальную», «синдиасмическую», «патриархальную» и «моногамную»), то следует отметить, что с самого начала ряд положений (например, о кровородственной семье или семье пуналуа и т. д.) носил гипотетический характер или покоился на таких источниках, которые нуждались в тщательной проверке, что отчасти понимал и сам Морган. Поэтому уже Ф. Энгельс стал вносить в схему Моргана изменения и дополнения, необходимость в которых еще больше возросла по мере развития этнографии. Что же касается родовых отношений, то их выделение давало четкий критерий деления первобытной истории на три этапа: дородовое общество, родовое и послеродовое. Отсюда понятна высокая оценка Ф. Энгельсом той части работы Моргана, в которой дается характеристика родовых отношений. «Морган доказал, что обозначенные именами животных родовые союзы внутри племени у американских индейцев по существу тождественны с депеа греков и §еп1е8 римлян; что американская форма первоначальная, а греко-римская - позднейшая, производная; что вся общественная организация греков, и римлян древнейшей эпохи с ее родом, фратрией и племенем находит себе точную параллель в организации американо-индейской; что род представляет собой учреждение, общее для всех народов, вплоть до их вступления в эпоху цивилизации и даже еще позднее... Доказательство этого сразу разъяснило самые трудные разделы древнейшей греческой и римской истории и одновременно дало нам неожиданное истолкование основных черт общественного строя первобытной эпохи до возникновения государства»[1, т. 21, с. 86].

    Характерно, что в семи главах из девяти книги Ф. Энгельса анализируется развитие родовых отношений и их разложение в процессе становления государства. Поэтому тезис о производстве самого человека применительно к первобытнообщинному строю относится не столько к семье, сколько прежде всего и главным образом ко всей системе родовых отношений в целом.

    Значение анализа производства и воспроизводства непосредственно для понимания исторического процесса

    Сформулированный К. Марксом и Ф. Энгельсом тезис о производстве и воспроизводстве непосредственной жизни имеет большое значение не только в связи с анализом первобытнообщинного строя. Он проливает свет и на другие общественно-экономические формации, на периодизацию всемирно-исторического процесса в целом и особенно важен для

    понимания докапиталистических способов производства. И прежде всего потому, что классики марксизма подходили к анализу производства и воспроизводства непосредственной жизни материалистически, диалектически и исторически. Диалектический подход к производству и воспроизводству непосредственной жизни позволяет глубже понять материалистические основы как современной периодизации первобытнообщинного строя, так и исторического развития человеческого общества в делом.

    Современное деление истории первобытного общества на дородовое (первобытное человеческое стадо), родовое (первобытная родовая община) и послеродовое (первобытная соседская община) основано прежде всего на той стороне производства и воспроизводства непосредственной жизни, которая связана с производством самого человека, продолжением рода (это нашло отражение и в политико-экономической литературе. См.: 182, т. 1, 1-изд., гл. 12, 3 изд., гл. 1; 394, т. 3, с. 213-216; 308, гл. 2-3).

    Такая периодизация оказалась предпочтительнее по сравнению не только с моргановской (недостатки которой были отмечены выше), но и с археологической, разделяющей первобытную историю на каменный век (палеолит, мезолит и неолит), медно-каменный (энеолит), бронзовый и железный. С развитием археологии и выходом ее за пределы Европы возникли большие трудности и синхронизации региональных периодизаций. Еще большие трудности возникли в связи с тем, что «из-за различий в природной среде однотипные по уровню развития общества могут пользоваться или не пользоваться железом, бронзой, а в отдельных случаях и камнем» [275,3 изд., с. 9]. Даже последовательность в смене металлических орудий оказалась различной. Например, у народов Тропической Африки железный век предшествовал бронзовому и т. д. Поэтому неудивительно, что комплексная периодизация первобытного строя (предпринятая в последнее время А. И. Першицем) также исходит прежде всего из деления этого строя на дородовое, родовое и послеродовое (см. схему 3). Она наглядно свидетельствует об исключительной открытости для творческих поисков диалектического подхода Маркса и Энгельса к производству и воспроизводству непосредственной жизни. И это относится не только к первобытнообщинному строю.

    Схема 3

    _Основные этапы развития первобытнообщинного строя (по А. И. Першицу)

    Исторические эпохи

    Археологические

    эпохи

    Этапы

    эволюции

    человека

    Абсолютный

    возраст

    Праобщина (первобытное человеческое стадо)

    нижний палеолит, средний палеолит (?)

    Архантроп

    палеонтроп

    (?)

    1500-1000 -40-35

    Первобытная (родовая) община

    Раннепер

    вобытная

    (раннеро

    довая)

    община

    средний палеолит, (?)

    верхний палеолит (?) мезолит (?)

    Палеоантроп

    (?)

    неоантроп

    40-35 -10-5

       

    мезолит (?) неолит

       

    Первобытная

    соседская

    (протокрестьянская)

    община

     

    неолит

    энеолит

    ранний

    металл

     

    10-5 ...

    Источник: 127, с. 25.

    Характеристика основных ступеней исторического развитие человечества у Маркса и

    Энгельса непосредственно связана с их пониманием производства и воспроизводства непосредственной жизни.

    Действительно, в Предисловии к работе «К критике политической экономии» периодизация всемирной истории дана в странной, на первый взгляд, форме. К. Маркс называет азиатский, античный, феодальный и буржуазный способы производства в качестве прогрессивных эпох «экономической общественной формации» [см.: 1,т. 13, с. 7]. I

    В свете высказывания Ф. Энгельса о двух сторонах производства и воспроизводства непосредственной жизни становится понятным, почему вторичная (антагонистическая) формация названа в Предисловии «К критике политической экономии» «экономической общественной». В рамках первичной (первобытнообщинной) формации большую роль играли материальные, общественные, но не чисто экономические факторы (производство самого-человека, продолжение рода)37. В результате развития труда в рамках родовых отношений были созданы предпосылки для становления классового общества, для коренного изменения в соотношении двух сторон производства и воспроизводства непосредственной жизни, когда семейный строй полностью подчинен отношениям частной собственности.

    Положение Ф. Энгельса о двух сторонах производства и воспроизводства непосредственной жизни имеет важное значение для понимания диалектики производительных сил и производственных отношений в докапиталистических формациях. Во-первых, потому, что требует подхода к производительным силам как сложной системе, в которой разные элементы играли разную роль в ходе исторического развития человечества. Естественно, что значение производства средств жизни далеко не одинаково в условиях первобытного общества и в условиях капитализма. Во-вторых, потому, что требует исторического подхода и к анализу производственных отношений, определению закономерностей их выделения и развития из первоначально синкретической системы общественных отношений, существовавших в первобытном обществе.

    Производственные отношения в докапиталистических антагонистических формациях облекались в форму отношений личной зависимости (родовых, традиционных связей, кастовых или сословных различий), проявлялись в форме политических отношений.

    Не следует забывать, что докапиталистические способы производства «покоятся или на незрелости индивидуального человека, еще не оторвавшегося от пуповины естественнородовых связей с другими людьми, или на непосредственных отношениях господства и подчинения» [1, т. 23, с. 89]. Поэтому пережитки родовых отношений еще долго дают о себе знать в докапиталистических формациях. Они проявляются в самых различных формах и на самых различных уровнях38. Сохраняются они и поныне в развивающихся странах Азии, Африки и Латинской Америки, особенно там, где капитализм не подорвал еще основы существования докапиталистических форм производства.

    Таким образом, рассмотрение критериев периодизации первобытнообщинного строя, которые использовал Ф. Энгельс в своей работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства», исследование диалектики производства и воспроизводства непосредственной жизни не только помогает глубже понять прошлое, но и способствует дальнейшему развитию марксистско-ленинской теории, решению практических задач, стоящих перед национальноосвободительным движением. В частности, оно раскрывает генезис и роль отношений личной зависимости в докапиталистических формациях.

    3. ЛИЧНАЯ ЗАВИСИМОСТЬ: СОДЕРЖАНИЕ, ФОРМЫ, СТУПЕНИ РАЗВИТИЯ

    «Человек обособляется как индивид лишь в результате исторического процесса» [1, т. 46,

    ч. 1, с. 486]. Действительно, чем дальше мы углубляемся в историю, тем более человек предстает как несвободный, опутанный самыми различными кровородственными, территориальными, хозяйственными, этническими, религиозными, правовыми, политическими и иными взаимосвязями. И чем крепче и прочнее были эти личные связи, тем устойчивее было положение человека, тем могущественнее и богаче он был, так как эти связи были своеобразной гарантией его существования. Лишь «в... обществе свободной конкуренции отдельный человек выступает освобожденным от природных связей и т. д., которые в прежние исторические эпохи делали его принадлежностью определенного ограниченного человеческого конгломерата» [1, т. 46, ч. 1, с. 17]. Основу многочисленных взаимосвязей человека с другими людьми составляла община. Ее анализу мы и уделим основное внимание.

    Община как форма личной зависимости

    Община - это первичная форма социально-экономической и культурной организации непосредственных сельскохозяйственных производителей в докапиталистических формациях. Выделяют две основные формы общины:    первобытную (родовую) и соседскую

    (территориальную). Соседская община, и свою очередь, может быть разделена на два вида: на крестьянскую общину и общину ремесленников. В зависимости от хозяйственно-культурного типа, составляющего основу производства, община может быть: 1) земледельческой, 2) кочевой или промысловой (у высших охотников и рыболовов). «Формы... природных условий производства двоякие, писал К. Маркс, 1) существование человека как члена какой-либо общины... 2) его отношение к земле, через посредство общины...» [1, т. 46, ч. 1, с. 481].

    Действительно, в докапиталистических формациях специфики земледельческого, скотоводческого процесса производства играет исключительную роль в создании той или иной формы хозяйственной организации, влияет на прочность этой формы, ее устойчивость или подверженность изменениям. Характер процесса производства отражается и на психологии людей, во многом определяя их поведение, привычки и потребности. Более того, сформировавшаяся под влиянием объективных условий, община выступает как главная производительная сила, определяя характер и особенности процесса производства и присвоения материальных благ. «В качестве первой великой производительной силы выступает сама община, писал К. Маркс в «Экономических рукописях 1857 - 1859 годов», особого рода условия производства (например, скотоводство, земледелие) ведут к развитию особого способа производства и к развитию особых производительных сил как субъективных, проявляющихся в виде свойств индивидов, таки объективных» [1, т. 46, ч. 1, с. 485]. Такая роль общины и закрепляется в сознании непосредственных производителей. «Система производительных сил африканской земледельческой общины в традиционном представлении крестьянина, - пишет И. В. Следзевский, - это не земля и не труд сами по себе и даже не способ приобретения материальных благ в целом, это сама община, ее способность обеспечить (по крайней мере, на минимальном уровне существования) воспроизводство своих членов» [257, с. 103-104]. I

    Община это естественно возникшая форма хозяйственной (скотоводческой, чаще земледельческой и т. п.) организации, предполагающая участие ее членов в совместной работе, характер которой и определяет специфический вид каждой из них, отражая: достигнутый уровень производительности труда.

    Подчеркивая естественный характер возникновения этой формы хозяйственной организации, сложившейся по кровородственному или территориальному признаку, мы отделяем ее тем самым от более поздних производственных организмов (кооперации, мануфактуры, фабрики, фермы и т. п.), появившихся на свет, когда уже пуповина природных связей была существенно подорвана или разрушена. Хотя в более развитом обществе иногда существовали; и допотопные виды общин, однако для каждого способа производства можно определить ведущий, определяющий тип.

    Основные этапы развития общины

    В ходе развития исторической науки положение К. Маркса о том, что все докапиталистические способы производства покоятся на общинном строе и каждый способ имеет своим отправным пунктом специфический вид общины, оказалось исключительно плодотворным.

    Первобытная община охватывает все стороны материальной и духовной культуры. «Первой предпосылкой первой формы этой земельной собственности, писал К. Маркс, -является прежде всего естественно сложившийся коллектив...» [1, т. 46, ч. 1, с. 462]. Первобытная община как основная ячейка производства и главная производительная сила первобытного общества обеспечивает коллективизм в производстве, распределении, обмене и потреблении материальных благ, социальное равенство членов и воспроизводство общей собственности на условия жизнедеятельности. Типичный для первобытной общины непосредственно-общественный характер труда существовал в двух основных формах: кооперативно-общественного и индивидуально-общественного труда. Последний был обусловлен половозрастным разделением труда и частичной специализацией (производство орудий труда и т. п.), что не освобождало, однако, данных производителей от участия в основном производстве - производстве пищи.

    Зависимость непосредственного производителя от общины выражалась в регулировании потребления каждого ее члена в соответствии с интересами коллектива в целом. В частности, это проявлялось в уравнительном, равнообеспечивающем распределении необходимого продукта. В его структуре выделяют жизнеобеспечивающий и относительно избыточный продукт [см.: 325, с. 20-37; 394, т. 3, с. 213-215, а также 275, 3 изд., с. 97]. Жизнеобеспечивающим является продукт, равный физическому минимуму средств существования. Часть необходимого продукта, превышающего этот минимум, называется относительно избыточным. Первоначально уравнительное распределение ограничивалось лишь жизнеобеспечивающим продуктом.

    Рост производительных сил в ходе неолитической революции создал предпосылки для перехода к оседлости, производству стабильного избыточного продукта и укреплению связей между первобытными коллективами (в рамках племен, а позднее и союзов племен). Этому способствовало, в частности, развитие системы дарообменных отношений. Дарообмен первоначально был распространен между общинами, а позднее и внутри них. Целью обмена дарами между общинами было стремление каждой из них превратить внешнюю, окружающую среду из враждебной в дружественную, а также приобрести престиж, занять более высокое место в складывающейся иерархической системе общин (так называемая «престижная экономика»). К тому же даритель мог частично компенсировать свои потери во время раздачи, совершаемой другими общинами (существовал принцип возмездности дачи и отдачи). В дальнейшем, когда отношения дарообмена проникли внутрь общин, его целью стало и укрепление уз родства между родственниками мужа и жены.

    Первобытная община, полностью обеспечивающая себя в процессе производства материальных благ, зависела от других первобытных общин по линии производства самого человека, так как мужья (при материнско-родовом строе) или жены (при отцовско-родовом строе) выбирались из других общин. Накопленный в настоящее время материал свидетельствует о том, что смена матриархата патриархатом является не универсальным явлением. Согласно исследованию отсталых этнических групп, у 85% из них не было материнского рода [см.: 301, с. 115]. Развитие родового строя идет от раннеродового к позднеродовому, однако этот переход не обязательно связан с переходом от матриархата к патриархату. Конкретной истории известны переходы и иного типа: от раннего отцовского рода к позднему отцовскому и от раннего материнского рода к позднему матриархату.

    По мере перехода от парной семьи к патриархальной, а позднее - к моногамной происходит укрепление сначала большой, а затем и малой семьи, относительное обособление ее собственности в рамках первобытной общины. Общинная собственность дополняется личной. Индивидуализация производства и укрепление семьи означали ослабление первобытного коллективизма и общины в целом. Рост производительных сил, развитие общественного разделения труда и становление классового общества способствуют перерастанию первобытной общины в соседскую. Из системы, имевшей в первобытнообщинном строе всеобъемлющее значение, община превращается в организацию, включенную в макроструктуру (общество) в качестве подчиненного элемента и выполняющую лишь часть общественных функций: регулирование землевладения, землепользования и других межкрестьянских отношений, организацию самоуправления и взаимопомощи, накопление и передачу социального и производственного опыта, сохранение традиций, реализацию обычного права, отправление культа и др. Община уже не исчерпывает всех социальных связей индивида. Постепенно он вовлекается во все новые и новые формы общности. Расширяется сфера его личной зависимости от других коллективов. Наступает такая ситуация, когда «индивид уже не полностью родовое существо, но и не атомарная личность. Социальная полноценность человека, его общественный ранг, статус и престиж, пишет И. В. Следзевский, определяются тем, с каким количеством социальных ячеек и насколько прочно он связан. Ячейка порождает и воспроизводит индивида, обусловливает его труд, но не наоборот» [257, с. 130]. Прежде чем рассмотреть эти формы личной зависимости, охарактеризуем пришедшую на смену родовой соседскую общину. В ее рамках существовал дуализм коллективного и частного начал. Особенности сочетания коллективного и частного начал позволили К. Марксу выделить азиатскую, античную и германскую формы развития соседской общины.

    Первый вид - азиатская (сельская земледельческая) община является основой азиатского способа производства. Это производственный коллектив, разделенный, как правило, на большие патриархальные или матриархальные семьи, в котором процесс производства еще до конца невозможно вести изолированно, без помощи других патриархальных (матриархальных) семей. Предварительный этап сельскохозяйственной работы (ирригация, террасирование склонов, вырубка леса и т. п.), а иногда и отдельные стадии самого земледельческого процесса (прополка, уборка урожая и т. д.) здесь опосредованы совместным трудом. Член общины воспроизводит себя в качестве такового путем кооперации, благодаря которой создаются условия производства.

    Другой причиной ведущей роли коллективного, совместного труда является патриархальная связь земледелия и ремесла внутри общины. Азиатский способ производства существовал в эпоху между первым и вторым общественными разделениями труда, и несложные потребности крестьян в ремесле удовлетворяла группа мастеров, в значительной мере находящихся на содержании общины, что также увеличивало роль коллективной формы труда.

    Развитое внутриобщинное разделение труда явление, не знакомое европейской истории, и его специально выделяет Маркс, характеризуя в «Капитале» индийскую общину. Отметив, что подавляющее большинство населения деревни занимается обработкой земли и ткачеством, Маркс перечисляет дюжину лиц, которые содержались за счет всей общины: старосту, бухгалтера (писаря), деревенских стражников, водоноса, служителя культа, школьного учителя, брамина астролога, кузнеца, плотника, гончара, цирюльника, прачечника, серебряных дел мастера и даже поэта, функции которого обычно выполняли либо серебряных дел мастер, либо

    школьный учитель [см.: 1, т. 23, с. 370].

    Индийский крестьянин-райят собирал два-три урожая в год, не зная больших зимних перерывов в работе, которые составляют около полугода у крестьян северных стран. У райята практически не было времени для домашнего ремесла, и почти все его потребности в нем (за исключением ткачества, которым крестьянин занимался сам) удовлетворяла группа общинных мастеров и слуг (айягаров). Она находилась на содержании крестьян, получая оплату из доли их урожая. Поэтому неудивительно, что в индийских сельских общинах удельный вес неземледельческого населения составлял 25-30%, а иногда и 50% всего населения, тогда как в европейских деревнях он едва достигал 5% [см.: 175а, с. 82].

    Подводя некоторые итоги, следует подчеркнуть, что соединение земледелия с ремеслом осуществлялось в Индии не в пределах отдельного домохозяйства, как в средневековой Европе, а в рамках общины. Известная обособленность сельского ремесла от земледелия помогла достигнуть ему относительно высокого уровня, а потому позволила полностью удовлетворить несложные потребности общинников. Это превращало общину в самодовлеющее целое, «локализованный микрокосм» (К. Маркс).

    Таким образом, развитое внутриобщинное разделение труда, окостеневшее в иерархии каст, делало практически ненужным разделение труда в масштабе общества, препятствовало полному отделению ремесла от земледелия, города от деревни.

    Труд общинников приобретает, таким образом, полуобщественный - получастный характер. Необходимость совместного труда для создания условий производства, коллективное содержание общинных ремесленников мешает появлению и развитию частной собственности, ограничивает процесс социальной дифференциации.

    «Эта форма, - пишет К. Маркс, - в основе которой лежит то же самое основное отношение (т. е. общая собственность на землю), сама может реализовываться самым различным образом. Например, ей нисколько не противоречит то обстоятельство, что, как в большинстве основных азиатских форм, объединяющее единое начало, стоящее над всеми этими мелкими общинами, выступает как высший собственник или единственный собственник, в силу чего действительные общины выступают лишь как наследственные владельцы. Так как это единое начало является действительным собственником и действительной предпосылкой общей собственности, то само оно может представляться чем-то особым,стоящим выше этого множества действительных отдельных общин, в которых каждый отдельный человек, таким образом, на деле лишен собственности, или собственность... представляется для него опосредствованной тем, что объединяющее единое начало, реализованное в деспоте как отце этого множества общин, предоставляет надел земли отдельному человеку через посредство той общины, к которой он принадлежит. Прибавочный продукт... принадлежит поэтому... этому высшему единому началу» [1, т. 46, ч. 1, с. 463].

    Таким образом, в азиатской (сельской земледельческой) общине коллективное начало имеет доминирующее значение, сохраняется общая (общинная) собственность на землю в рамках верховной государственной собственности.

    Второй вид - античная (городская земледельческая) община в рабовладельческом обществе. Соединение слов «городская» и «земледельческая» в названии одной и той же общины кажется странным. Однако наше название отражает реальную историческую действ ительность.

    «Затруднения, возникающие у одной общины, - пишет К. Маркс, - могут вызываться только другими общинами, которые либо уже раньше захватили земли, либо беспокоят общину в захваченных ею землях. Поэтому война является той важной общей задачей, той большой совместной работой, которая требуется либо для того, чтобы захватить объективные условия существования, либо для того, чтобы захват этот защитить и увековечить. Вот почему состоящая из ряда семей община организована... по-военному, как военная и войсковая организация, и такая организация является одним из условий ее существования в качестве собственницы. Концентрация жилищ в городе основа этой военной организации» [1, т. 46, ч. 1, с. 465].

    Городская земледельческая община разделена на большие патриархальные семьи, которые индивидуально, независимо друг от друга обрабатывают свои парцеллы, свое поле труда. Общинная собственность как результат завоеваний всей общины отделена здесь от частной собственности. Эта совместная общинная земля, в античных государствах выступающая в качестве адег риЫюш, является той основой, которая питает частный земельный фонд.

    «Дальнейшее существование общины есть воспроизводство всех се членов как самостоятельно обеспечивающих свое существование крестьян, прибавочное время которых принадлежит именно общине, военному делу и т. д. Собственность на свой труд опосредствована собственностью на условия труда -на участок земли, а эта собственность со своей стороны гарантирована существованием общины, которая в свою очередь гарантирована прибавочным трудом членов общины в форме военной службы и т. д. Член общины воспроизводит себя как члена общины не кооперацией в груде, создающем богатство, а кооперацией в труде для общих интересов (воображаемых и действительных), обеспечивающем сохранность союза вовне и внутри. Собственность - это собственность квиритская, римская; частный земельный собственник является таковым только как римлянин, но как римлянин он обязательно - частный земельный собственник» [1, т. 46, ч. 1, с. 467]. К. Маркс указывает здесь на неразрывную связь, которая существовала в рамках античной общины между частной земельной собственностью и принадлежностью к гражданскому коллективу. Только независимые, самостоятельно ведущие свое хозяйство частные собственники могли быть членами гражданской общины и только члены гражданской общины могли обладать частной собственностью на землю. В античной общине «... основой развития является воспроизводство заранее данных (в той или иной степени естественно сложившихся или же исторически возникших, но ставших традиционными) отношений отдельного человека к его общине иопределенное, для него предопределенное, объективное существование как в его отношении к условиям труда, так и в его отношении к своим товарищам по труду, соплеменникам и т. д., -в силу чего эта основа с самого начала имеет ограниченный характер, но с устранением этого ограничения она вызывает упадок и гибель. Именно такое влияние оказывает у римлян развитие рабства, концентрация землевладения, обмен, денежные отношения, завоевания и т. д., несмотря на то, что все эти элементы до известного момента казались совместимыми с основой их общества и отчасти как будто лишь расширяли ее невинным образом, отчасти казались простыми злоупотреблениями, развившимися из этой основы» [1, т. 46, ч. 1, с. 475].

    Античная община обладала слишком ограниченным набором средств, чтобы остановить увеличивающееся вследствие развития товарно-денежных отношений неравенство между гражданами. Полисное законодательство обеспечивало равенство лишь по отношению к одному условию производства к земле. Оно почти не касалось движимого богатства граждан: рабов, орудий производства, денег и т. д.

    Таким образом, мы видим, что античная община (в особенности греческая) располагала крайне ограниченными внутренними средствами, чтобы остановить происходившее нередко в ущерб государственной укрепление частной собственности граждан и стремительно возрастающее социально-экономическое неравенство вследствие развития товарного производства, торгового и ростовщического капитала, концентрации землевладения и распространения рабства. Истоки этих процессов исследовал К. Маркс в«Экономических рукописях 1857-1859 годов». «Там, где уже имеется налицо отделение членов общины, как частных собственников, от самих себя, как городской общины и как собственников территории города, - писал К. Маркс, - там появляются также и такие условия, в силу которых отдельный человек может лишиться своей собственности, т. е. может лишиться того двоякого отношения, которое делает его, с одной стороны, равноправным гражданином, членом общины, а с другой собственником» [1, т. 46, ч. 1, с. 484].

    Таким образом, в античной (городской земледельческой) общине существует единство коллективного и частного начал. Античная община выступает как объединение свободных производителей (частных собственников), направленное против рабов, полусвободных жителей античного города-государства (метеки, периэки, вольноотпущенники и т. п.), а также против внешнего «варварского» мира. Условием частной собственности на землю является принадлежность к античной общине. Частная собственность, будучи первоначально превращенной общинной, вырастает и укрепляется за счет нее и в ущерб ей.

    Третий и последний вид - германская община (марка) является исходным пунктом и первоначальной основой феодализма. Она разделена на малые семьи, владеющие отчуждаемым участком аллодом. Здесь уже совместной «работе» оставляются лишь второстепенные, непроизводственные функции, здесь уже не община, а отдельный дом является самодовлеющим «экономическим целым» [1, т. 46, ч. 1, с. 471].

    «У германцев, отдельные главы семей которых селились в лесах и были разобщены один от другого большими расстояниями, пишет К. Маркс, характеризуя третий вид общинной земельной собственности, община, рассматриваемая чисто внешне, существует в каждом отдельном случае лишь в форме сходок членов общины, хотя их внутреннее единство дано в их происхождении, языке, общем прошлом и общей истории и т. д.

    Община выступает, следовательно, как объединение, а не как союз, как единение, самостоятельные субъекты которого являются собственниками земли, а не как единое начало... Правда, и у германцев встречается адег риЪНсш, общинная земля, или народная земля, в отличие от собственности отдельного индивида. Этот адег риЪНсш представляет собой район охоты, пастбища, лес для рубки и т. п., т. е. ту часть земли, которая не может быть делима, если она должна служить в качестве средства производства в этой именно определенной форме. Но в то же время этот адег риЪНсш не выступает, как это было, например, у римлян в качестве особого экономического бытия государства наряду с частными собственниками...

    Напротив, у германцев адег риЪНсш является только дополнением индивидуальной собственности и фигурирует как собственность лишь постольку, поскольку его как общее достояние одного племени надо защищать от враждебных племен» [1, т. 46, ч. 1, с. 470-471]. Поэтому в германской общине частное начало является уже доминирующим.

    Таким образом, мы можем сделать вывод, что в основу классификации видов общины Маркс положил противоречие, складывающееся в связи с присвоением земли и землепользованием между общиной и отдельной семьей. Именно различия в характере труда члена общины степень его общественности, особенности сочетания коллективно-общинного и частного труда определяют специфическую форму общины, являются видовым различием в нашей классификации. В первобытной общине непосредственно общественный (в рамках общины!) труд наблюдается в двух основных формах: коллективного, совместного труда и индивидуального труда, выполняемого отдельными индивидами на благо общины изолированно друг от друга. В азиатской (сельской земледельческой) общине существует примат коллективного, общеобщинного труда над частным, а в античной (городской земледельческой) общине мы видим уже их единство. Германская община (марка) знаменует полную победу частного труда над коллективным. Это позволяет сделать вывод, что последовательность, в которой расположил Маркс различные формы общины, отнюдь не случайна, Маркс рассматривает их не с точки зрения территориально-этнических особенностей, а в той мере, в какой они составляют прогрессивные ступени развития человечества, в той мере, в какой они преодолевают первобытную общность39 и развивают частный труд и частную собственность. Поэтому азиатская община с ее господством коллективного начала характеризует низшую, античная община - среднюю, а германская община - высшую ступень развития соседской общины.

    Таким образом, положив в основу классификации сочетание коллективно-общинного и частного труда, мы тем самым определили внутреннее противоречие социальной организации непосредственных производителей каждого докапиталистического антагонистического способа производства. А специфическая комбинация общественного и частного труда (сама зависящая от уровня развития производительных сил) по-разному определяет исходный дуализм общины, формы его проявления в дальнейшей эволюции, а следовательно, приводит к разным социальноэкономическим последствиям, к различным общественным структурам. Как спра-ведливо отмечает Ф. Тёкеи, «три формы собственности, предшествующие капитализму и исторически сменявшие друг друга, есть постепенное высвобождение индивида от первоначальной общинной обусловленности и в то же время постепенное освобождение общины от своей естественно сложившейся сущности, более того, постепенное освобождение орудий производства от их первоначально данной сущности и выдвижение на первый план их сформированного человеком характера» [344, с. 136].

    К сожалению, многие из современных историков, как сторонников, так и противников азиатского способа производства, не раскрывают в полной мере данный Марксом анализ общинных форм, предшествующих капиталистическому производству. Сторонники азиатского способа производства (например, Э. О. Берзин и Ж. Шено) [см.: 254, с. 70; 405, с. 41-42] указывают лишь на факт существования на Востоке сельской общины, как пережитка первобытнообщинного строя, факт, который сам по себе не говорит ничего о специфическом способе производства. Противники же (как, например, Ю. В. Качановский) [см.: 143, с. 181192], отождествляя сельскую земледельческую общину с маркой, пытаются показать универсальность этой общинной организации, «открывают» ее в Европе вплоть до начала XX в.

    Мы являемся свидетелями этого спора потому, что произошло расширение объема понятия «сельская община», в которую попали три совершенно различных вида общинной организации, из которых вырастают и совершенно разные антагонистические способы производства.

    Община была основной формой организации непосредственных производителей в докапиталистических формациях. По такому же принципу были организованы и корпорации ремесленников. В них, как в капле воды, отражались порядки, господствующие в крестьянских общинах. Наиболее устойчивыми были корпорации ремесленников на Востоке, для которого, по словам К. Маркса, было типично нерасчлененное единство промышленности и земледелия, юрода и деревни.

    В античном мире создаются большие предпосылки для развития ремесла и торговли, укрепляется частная собственность ремесленников и их корпорации. Однако промышленность и торговля (за исключением художественного ремесла) рассматривались в Древней Греции и Риме как пагубные занятия, недостойные свободных граждан.

    Рост индивидуализации производства и укрепление частной собственности в общине-марке отразились и на организации средневекового ремесла. «По образцу общины-марки,пишет Ф. Энгельс в «Дополнениях к третьему тому «Капитала», строились все позднейшие промышленные общины и прежде всего городские цехи, внутреннее устройство которых было не чем иным, как применением устройства общины-марки, но уже к привилегированному ремеслу, а не к определенной территории» [1, т. 25, ч. 2, г. 475-476]. По существу, как справедливо заметил В. И. Керимов, лишь «...европейскому феодализму, по К. Марксу, соответствовало две формы социальности: аграрная община (германская) и цеховая корпорация. Последнего нельзя сказать про азиатский и античный способы производства, которые движутся в рамках аграрных форм социальности, а значит, могут полностью характеризоваться той или иной формой сельской общины» [147, , -. 7-8].

    Другие формы личной зависимости

    Марксова характеристика видов общины имеют и другой аспект. Долгое время не только политическая - экономия и философия, но даже историческая наука исходила из неизменности индивидов. Человек рассматривался как равный самому себе во всех формациях и па всех ступенях развития, т. е. с высоты современного исследователя общества. Лишь в последнее время стали появляться серьезные попытки преодолеть подобный односторонний подход.40 Тем важнее подчеркнуть, что марксова характеристика непосредственного производителя, как включенного в ту или иную форму общины, были первой ступенью в этом направлении.

    Классовые противоречия складывались в недрах родовых организаций, пробивали себе дорогу, разрушая различные формы первобытной и полупервобытной общности людей. «...Община «соткана» из противоречий: с одной стороны, она несет на себе, как улитка раковину, древние традиции коллективизма и взаимопомощи, стихийного демократизма в решении общественных дел; с другой стороны, принадлежность к классовому обществу видна в «разъедающем» общину имущественном и социальном расслоении, в постепенной трансформации традиционных институтов средство ее эксплуатации извне (как связанной круговой пору-кой фискальной ячейки) и изнутри (со стороны возвышающихся над общиной вождей и глав семейств)» [23, с. 12].

    Развитие общественного разделения труда было той объективной предпосылкой, которая способствовала формированию новых форм социально-экономической общности людей. Разным ступеням развития общественного разделения труда соответствуют, по мысли Маркса, разные уровни развития социального антагонизма

    «В Египте был труд и разделение труда и касты; в Греции и Риме труд и разделение труда - и свободные и рабы; в средние века труд и разделение труда и феодалы и крепостные, цехи, сословия и т. п. В наше время есть труд и разделение труда и классы, из которых один владеет всеми орудиями производства и жизненными средствами, между тем как другой живет лишь до тех пор, пока он продает свой труд...» [1, т. 6, с. 198].

    Низшей формой развития социального антагонизма названы касты. И это не случайно. В эксплуатации одних каст другими классовый антагонизм еще не проявился в полной мере: он скрыт за кровородственными, профессиональными, юридическими, религиозными, моральноэтическими и т. п. различиями. Элементы кастовой организации существовали во многих странах (привилегированные касты жрецов в Египте, в древнем Иране, самураи в Японии и т. д.). Однако только в Индии они приобрели характер системы, так как были закреплены и освящены индуизмом.

    Касты - это замкнутые группы людей, связанные общим происхождением, профессией, эндогамией, религиозными и морально-этическими нормами и обычаями, закрепленными в традиционном праве, и ограниченные в общении друг с другом. Сложившись на базе древних варн, кастовая организация вбирала в себя различные социальные группы. Так возникли касты на профессиональной, религиозной, этнической основе и др. Критерий размещения каст на иерархической лестнице весьма формален,41 служив лишь для прикрытия отношений эксплуатации одних каст другими. Более реальным критерием в индийской деревне является отношение к земле. Землевладельцы, как правило, принадлежат к высшим и средним кастам, землепользователи - к средним, а|безземельные - к низшим. Конечно, это «правило» не без исключений, его следует понимать сит дгапо заНз. Однако, несмотря на свою условность, оно характерно для подавляющего большинстве индийских деревень.

    Именно кастовая система предопределила такое характерное для индийского общества явление, как деревенская экзогамия. Браки между разными кастами, как известно, невозможны (касты эндогамны). Нарушение кастовых запретов грозит изгнанием из касты. Однако и внутри касты в данной деревне (а часто и в ближайших деревнях) браки также невозможны, так как в деревне проживает, как правило, одна экзогамная группа (а браки можно заключать лишь между различными экзогамными группами данной касты). Отсюда понятно, почему для заключения брака индийскому крестьянину приходится пройти в поисках невесты десятки, а то и сотни километров. Таким образом, уже одна деревенская экзогамия делает индийскую общину составной частью, звеном в системе общинной организации.

    Удивительно и другое. Сложившись более 20 веков назад, деревенская экзогамия дожила до нашего времени и была в начале XX века в Хиндустапе так же строга, как экзогамия рода в эпоху расцвета родового строя! [см.: 176, с. 167-199].

    Более высокую ступень развития социального антагонизма представляют сословия рабовладельческого и феодального обществ. Однако и здесь наряду с классическими признаками классов фигурирует еще юридический статус. «Известно, писал В. И. Ленин, что в рабском и феодальном обществе различие классов фиксировалось и в сословном делении населения, сопровождалось установлением особого юридического места в государстве для каждого класса. Поэтому классы рабского, феодального (а также и крепостного) общества были также и особыми сословиями. Напротив, и капиталистическом, буржуазном обществе юридически все граждане равноправны, сословные деления уничтожены (по крайней мере в принципе), и потому классы перестали быть сословиями. Делите общества па классы обще и рабскому, и феодальному, и буржуазному обществам, но в первых двух существовали классы сословия, а в последнем классы бессословные» [5, т. 6, с. 311, прим.].

    Отсюда становится понятной характеристика господствующих сословий античною и феодального обществ, данная К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Немецкой идеологии». Первоначально античная община была коллективом непосредственных производителей. По мере роста эксплуатации рабов и провинций она превращается в господствующую корпорацию, сохраняющую, однако, общинные традиции. «Граждане государства, - пишут К. Маркс и Ф. Энгельс, - лишь сообща владеют своими работающими рабами и уже в силу этого связаны формой общинной собственности. Это - совместная частная собственность активных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов сохранять эту естественно возникшую форму ассоциации» [2, т. 2, с. 16-17].

    В условиях феодализма в сфере господствующего класса развивается система вассальной зависимости, представляющая собой тоже своеобразную иерархическую общину. «Иерархическая структура землевладения и связанная с ней система вооруженных дружин, писали К. Маркс и Ф. Энгельс, давали дворянству власть над крепостными. Эта феодальная структура, как и античная общинная собственность, была ассоциацией, направленной против порабощенного производящего класса; различны были лишь форма ассоциации и отношение к непосредственным производителям, ибо налицо были различные условия производства"[2, т. 2, с. 18].

    Следует подчеркнуть, что сословие являлось в известной мере синкретической формой, в которой переплетались экономические, социальные, правовые и политические отношения. Как справедливо подчеркивает В. А. Вазюлин, «сословные отношения это сохраняющиеся в классовом обществе в снятом, преобразованном (преобразованном частнособственническими отношениями) виде естественно возникшие отношения» [48, с. 253].

    Система сословной организации пронизывала все феодальное общество. Корпорация препятствовала чрезмерной дифференциации ее членов. Это не означало невозможность улучшения благо состояния отдельных лиц. Но для этого необходимо было прежде всего поднять положение сословия в целом, добиться, чтобы оно заняло более высокое место в сложившейся иерархии. «Цеховой мастер стремился поддержать честь и достоинство своего цеха. купец гильдии, крестьянин общины, дворянин положение и блеск дворянства, городской патрициат богатство своего го-рода» [341, с. 121]. В этих условиях соотношение цен между городскими ремесленными и деревенскими сельскохозяйственными товарами отражало столкновение интересов различных сословий. Поэтому стала актуальной разработка учения о «справедливой цене», т. е. такой цене, которая, по мнению средневековых исследователей (Фома Аквинский и др.), не только бы возмещала издержки производства и обращения, но и обеспечивала соответствующее каждому сословию существование. «Классовая борьба в раннем феодальном обществе и в эпоху рассвета феодализма, -справедливо отмечает М. Я. Сюзюмов, происходила не за установление нового способа производства, а за долю прибавочного продукта, что оформлялось внешне как борьба за лучшее место в феодальном обществе, против сословных ограничений и за сословные привилегии. Таковыми были и коммунальные «революции», и ранние крестьянские восстания» [341, с. 121].

    Национальные особенности классических способов производства, многоукладность экономики, обилие переходных форм, сохранение наряду с классовыми сословных и кастовых различий делают необычно трудным изучение социально-экономической истории докапиталистических формаций. Более того, подобная пестрота социальных форм открывает широкое поле деятельности для исторического волюнтаризма, когда различные категории трудящихся могут быть истолкованы то как рабы, то как крепостные крестьяне или наемные рабочие. Поэтому для того, чтобы избежать ошибки, необходимо проанализировать сам процесс производства и прежде всего характер и форму труда, цель производства и способы ее достижения, отношения собственности, механизм эксплуатации непосредственных производителей. Это позволит показать личную зависимость как адекватную форму отношений внеэкономического принуждения в докапиталистических антагонистических формациях, не только как их предпосылку, но и как их следствие.

    Глава 5. ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО: ЕДИНСТВО СОБСТВЕННОСТИ И ТРУДА

    1. ТРУД И СОБСТВЕННОСТЬ В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

    2.

    В предыдущих главах мы исследовали систему естественных производительных сил, важнейшим элементом которых были различные формы ассоциации трудящихся индивидов. Анализ производительных сил в предыдущей главе был дополнен характеристикой производственных отношений. Однако эта характеристика была односторонней, так как мы рассматривали лишь наиболее общие формы производственных отношений, связи, которые существовали как внутри классов, так и между ними. Эти формы генетически восходят к первобытности, хотя в условиях антагонистических формаций они и наполняются иным социально-экономическим содержанием.

    «Ключ к пониманию истории общества»

    Следующим шагом восхождения от абстрактного к конкретному является анализ связей более глубокого порядка, раскрывающих уже не внешнюю форму, а содержание докапиталистических производственных отношений. В антагонистических формациях это связи, характеризующие отношения эксплуатации; в первобытнообщинном и коммунистическом способах производства это связи, характеризующие отношения сотрудничества. И те, и другие складываются прежде всего в процессе производства, выражают социальную форму прогресса труда. Не случайно, что ключ к материалистическому пониманию истории общества был найден

    46

    классиками марксизма-ленинизма в истории развития труда . «... Вся так называемая всемирная история, писал К. Маркс в «Экономическо-философских рукописях 1844 года», - есть не что иное, как порождение человека человеческим трудом...» [1, т. 42, с. 126]. Политическая экономия изучает социальную форму развития труда: возникновение, развитие и уничтожение противоположности между частным и общественным трудом, умственным и физическим, городским и деревенским, квалифицированным и неквалифицированным, простым и сложным и т. д. Целью данного параграфа является характеристика труда по принуждению, с одной стороны, и свободного труда с другой. Принуждение к труду выступает как основа отношений эксплуатации, свободный труд как основа отношений сотрудничества.

    Отношения сотрудничества и взаимопомощи возникли еще в условиях первобытнообщинного строя, когда труд отдельного лица являлся органической частицей общественного труда и распределялся в соответствии с интересами первобытной общины в целом. Поэтому производство при первобытнообщинном строе «было по существу коллективным» [1, т. 21, с. 174]. Коллективный характер первобытнообщинного строя проявлялся в единстве прав и обязанностей каждого человека перед другими общинниками, каждого возрастного класса перед общиной в целом, в необходимости оказания взаимной помощи, компенсировавшей естественные (обусловленные природой) случайности в производстве и присвоении материальных благ. В условиях антагонистических формаций отношения эксплуатации, господства и подчинения становятся главными, отношения сотрудничества и взаимопомощи - подчиненными. Они сохраняются лишь в той мере, в какой сохраняются общинные традиции и институты.

    Эксплуатация человека человеком основывается на принуждении к труду одной части общества, одного класса, в пользу другой части общества, другого класса. «Классы, это такие группы людей, - писал В. И. Ленин, - из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства» [5, т. 39, с. 15). Формы и способы принуждения эксплуатируемых к труду в пользу класса эксплуататоров могут быть различны.

    История человеческого общества знает две основные формы принуждения к труду: внеэкономическое и экономическое. Хотя эти формы сосуществовали в истории антагонистических обществ и в реальной действительности постоянно дополняют друг друга, тем не менее можно с определенностью сказать, что для докапиталистических антагонистических формаций характерно господство внеэкономического принуждения к труду, а для капитализма экономического.

    Внеэкономическое принуждение к труду: содержание и формы

    Исходным пунктом для понимания сущности внеэкономического принуждения является положение К. Маркса о том, что в формах предшествовавших капиталистическому производству, существовало единство собственности и труда. Действительно, внеэкономическое принуждение к труду возникло в первых классовых обществах в условиях индивидуального характера орудий труда, господства естественных производительных сил и натуральной формы производства, когда непосредственный производитель был соединен, «сращен» со средствами производства в реальном процессе труда [подробнее об >том см.: 45, с. 45-60, 89-97].

    Все докапиталистические способы производства характеризуются определенным единством непосредственных производителей со средствами производства и прежде всего с землей. В этом их коренное отличие от капитализма. Более того, Маркс подчеркивает, что «в объяснении нуждается... не единство живых и деятельных людей с природными, неорганическими условиями их обмена веществ с природой и в силу этого присвоение ими природы, а разрыв между этими неорганическими условиями человеческого существования и самим этим деятельным существованием, разрыв, впервые полностью развившийся лишь в форме отношения наемного труда и капитала, и как бы учитывая возможные возражения современных читателей, К. Маркс добавляет. В отношениях рабства и крепостной зависимости этого разрыва нет; но здесь одна часть общества обращается с другой его частью просто как с неорганическим и природным условием своего собственного воспроизводства. Раб не находится в каком-либо отношении к объективным условиям своего труда; напротив, сам работник, и в форме раба и в форме крепостного, ставится в качестве неорганического условия производства в один ряд с прочими существами природы, рядом со скотом, или является придатком к земле» [1, т. 46, ч. 1, с. 478].

    Мы видим, что Маркс специально подчеркивает то различие, которое существует между докапиталистическими формациями и капитализмом. Хотя и в докапиталистических антагонистических формациях непосредственные производители были отделены от средств производства (собственность на них была прерогативой господствующего класса), однако это отделение еще не доросло до того разрыва, который характеризует эпоху господства буржуазии. Даже в условиях наиболее развитого из докапиталистических способов, в условиях феодализма, нет полного разрыва собственности и труда, «... так как крепостной, как зависимое существо, справедливо отмечает Ф. Тёкеи, является для своего господина средством, а не субъектом производства, а в качестве собственника он присваивает продукты собственного труда» [344, с. 75-76]. По мысли Маркса, лишь при капитализме окончательно наступает разрыв между условиями человеческого существования (средствами производства и жизненными средствами) и самим этим деятельным существованием. Отсюда понятно, почему Маркс постоянно противопоставляет добуржуазные формации капитализму.

    Далее следует отметить, что Маркс, анализируя это относительное единство непосредственных производителей с условиями их деятельного существования, часто употребляет слово «сращенность», термин, который характеризует непосредственную связь между определенными работниками и определенными видами труда, связь, впервые полностью разрушенную капитализмом «Труд здесь, - пишет К. Маркс, характеризуя буржуазное общество, - не только в категории, но и в реальной действительности стал средством для создания богатства вообще и утратил ту сращенность, которая раньше существовала между определенные индивидами и определенными видами труда» [1, т. 46, ч. 1, с. 41], Развитие этой мысли встречаем мы и в «Капитале» при характеристике цеховой организации труда. «В общем и целом рабочий, - пишет К. Маркс, характеризуя цеховой строй, срастался со своими средствами производства настолько же тесно, как улитка с раковиной, и, следовательно, недоставало первой основы мануфактуры: обособления средств производства в качестве капиталам противостоящего рабочему» [1, т. 23, с. 371].

    В докапиталистических формациях отсутствуют представления о труде вообще. Обычно труд воспринимается в своей конкретной форме. «Труд, пишет И. В. Следзевский, выступает как одно из субъективных свойств индивида, воспроизводимое вместе с ним, и поэтому не мыслится абстрактно, вне природной и социальном определенности человека (пол, возраст, социальная роль)» [257, с. 106].

    В условиях господства ручного труда развитие навыков работы с индивидуальным орудием труда было важным резервом повышения производительности труда. Поэтому «сращенность» непосредственных производителей с определенными видами производства, несомненно, сыграла и положительную роль, способствуя накоплению производственного опыта и профессионального мастерства, передаваемого из поколения в поколение. Выполним свою историческую миссию, эта привязанность работников к одним и тем же видам труда в эпоху позднего средневековья стала препятствием развития мануфактурного разделения труда и была преодолена в процессе первоначального накопления капитала.

    В этой связи большой интерес представляет исследование«исторических состояний», предпринятое К. Марксом в «Формах, предшествующих капиталистическому производству» [см.: 1, т. 46,ч. 1, с. 487-491].

    Анализ исторических вариантов, на первый взгляд, кажется чисто логической конструкцией. Однако это такая конструкция, которая раскрывает логику истории, показывает, какие общества находились дальше от капитализма, а какие подошли ближе к нему, т. е. способствует пониманию закономерностей развития человечества в добуржуазную эпоху. Капитализм предполагает отделение непосредственных производителей от условий их существования, поэтому дальше всего от капитализма находится «историческое состояние №1», для которого типично непосредственное единство человека и природы. Это состояние предполагает естественно возникшую общину, в рамках которой индивид относится к земле как природному условию производства. «Историческое состояние № 1», считает К. Маркс, характеризует наиболее полное единство собственности и труда, при котором земля служит естественной предпосылкой производства, доставляя индивиду сырье, орудия и жизненные средства. Эта форма основывается на общей собственности и сохраняется в той или иной мере в азиатской, античной и германской общине. Поэтому некоторые советские исследователи предлагают для ее обозначения термин «естественно выросшая общественная собственность», или «первичный тип собственности» [94, с. 157-166; 148, с. 59, 134-135].

    «...Суть дела здесь не только в том, что индивид и, следовательно, его производственная деятельность всегда общественны, и не только в том, что земля до ее обработки должна быть занята и тот, кто ее занимает, должен принадлежать к общине, пишет Ф. Тёкеи, а в том - и это самое важное, что во всех трех формах целью производства является воспроизводство индивида как члена какой-либо конкретной общности, а следовательно, и се сохранение. Три докапиталистические формы это три формы единства труда и собственности. Все они... стремятся сохранить определенное единство труда и собственности» [344, с. 78].

    «Историческое состояние № II» также предполагает общину, но уже не естественно возникшую, а исторически сложившуюся. К. Маркс относит к этому состоянию средневековый цеховой строй. Этот вторичный коллектив состоит из работников, являющихся собственниками орудий труда. Не природа как таковая, а орудия труда, ремесленный труд (мастерство, граничащее с искусством) составляют основу их собственности. Характерно замечание К. Маркса о том, что «древневосточную промышленность можно будет разобрать уже при рассмотрении пункта 1-го» [1, т. 46, ч. 1, с. 487-488]. Не вызывает сомнений и крестьянская сущность античного полиса, представлявшего собой прежде всего общину землевладельцев. «Историческое состояние № II» развивается лишь на базе германской общины, является существенным элементом феодальной системы.

    «Третья возможная форма» предполагает собственность на фонд потребления. Это означает, что жизненные средства имеются еще до завершения процесса производства. Эта форма включает различные состояния: от средневекового подмастерья до римского люмпен-пролетариата времен «Хлеба и зрелищ!» В рамках ее можно было бы выделить особую разновидность, которую Маркс, однако, не называет «историческим состоянием № IV». Дело в том, что при этой форме сами работники не являются субъектами исторического процесса, а принадлежат к объективным условиям производства как рабы и крепостные.

    Действительно, в условиях, когда непосредственный производитель сам мог сделать нехитрые средства труда, с помощью которых он мог обрабатывать землю, в условиях существования свободных земель, на которых крестьянин мог соединиться с основным средством производства (землей) независимо от воли и желания господствующего класса, в условиях натурального характера экономики, когда одно хозяйство практически не оказывало почти никакого влияния на другое, и, наконец, в условиях индивидуального характера процесса производства, когда крупное хозяйство не имело никаких существенных преимуществ перед мелким, отсутствовал экономический механизм, заставляющий непосредственного производителя соединиться со средствами производства в хозяйстве господствующего класса, принуждающий его к прибавочному труду в пользу эксплуататора. Поэтому принуждение к труду могло быть создано лишь иным путем - путем монополизации тех или иных условий производства, являющихся главным образом не результатом развития человеческого общества, а данных природой. Эксплуатация непосредственных производителей опиралась, таким образом, прежде всего на право собственностигосподствующего класса, на те или иные естественно сложившиеся или исторически возникшие условия производства. Чтобы удержать непосредственных производителей в сфере эксплуатации, необходима была прямая власть над ними или над условиями их существования, необходимо было прямое принуждение непосредственных производителей к прибавочному труду, открытое насилие над трудящимися массами. Для того, чтобы заставить непосредственных производителей трудиться на господствующий класс, класс эксплуататоров использовал все имеющиеся в его распоряжении способы материального и морального принуждения к труду: государственный аппарат, религию, сложившиеся в эксплуататорском обществе нормы морали и права. Отсюда становится понятным, почему характер принуждения к труду в докапиталистических антагонистических формациях классики марксизма-ленинизма называливнеэкономическим.

    Рассмотрим формы внеэкономического принуждения к труду. В зависимости от объекта монополизации можно выделить три основные формы, характерные для докапиталистических формаций. Внеэкономическое принуждение к труду могло быть основано 1) либо на праве собственности на землю (как в условиях азиатского способа производства), 2) либо на праве собственности на личность непосредственного производителя (как при рабовладельческом строе), 3) либо на праве собственности на личность и землю одновременно (как в период феодализма). Первая форма собственности лежит в основе докапиталистической аренды, широко распространенной на древнем и средневековом Востоке, на второй форме собственности базируется рабство, получившее широкое развитие в древней Греции и Риме, на третьей крепостничество, характерное для средневековой Европы. Для того, чтобы проанализировать каждую из этих форм внеэкономического принуждения, необходимо хотя бы кратко охарактеризовать их основания.

    1 Монополия господствующего класса на землю. Монополия господствующего класса па землю как на объект собственности лежала в основе азиатского способа производства. «Какова бы ни была специфическая форма ренты, пишет К. Маркс в III томе «Капитала», всем ее типам обше то обстоятельство, что присвоение ренты есть экономическая форма, в которой реализуется земельная собственность, и что земельная рента, в свою очередь, предполагает земельную собственность, собственность определенных индивидуумов на определенные участки земного шара, будет ли собственником лицо, являющееся представителем государства (Оетет^езеп), как в Азии, Египте и т. д., или земельная собственность будет лишь побочным моментом собственности определенных лиц на личность непосредственных производителей, как при системе рабства или крепостничества, или же это будет чисто частная собственность непроизводителей на природу, простым титулом собственности на землю....

    Это общее для различных форм ренты то, что она есть экономическая реализация земельной собственности, юридической фикции, в силу которой различным индивидуумам принадлежит исключительное владение определенными частями земного шара, - это общее

    47

    ведет к тому, что различия не замечаются» [3, с. 646- 647].

    Это известное место о праве земельной собственности особенно любопытно, так как проливает свет и на интересующую нас проблему. Более того, К. Маркс здесь говорит о различиях, и именно с них мы начали свой анализ. Наиболее крупное из них отличие добуржуазной эпохи от капитализма мы уже выяснили выше. Остановимся теперь на различиях между азиатским способом производства, с одной стороны, и рабством и феодализмом с другой. «Если не частные земельные собственники, а государство непосредственно противостоит непосредственным производителям, как это наблюдается в Азии, в качестве земельного собственника и вместе с тем суверена, пишет К. Маркс в «Капитале», то рента и налог совпадают, или, вернее, тогда не существует никакого налога, который был бы отличен от этой формы земельной ренты. При таких обстоятельствах отношение зависимости может иметь политически и экономически не более суровую форму, чем та, которая характеризует положение всех подданных по отношению к этому государству. Государство здесь - верховный собственник земли. Суверенитет здесь - земельная собственность сконцентрированная в национальном масштабе. Но зато в этом случае не существует никакой частной земельной собственности, хотя существует как частное, так и общинное владение и пользование землей» [1, т. 25, ч. II, с. 354].

    В отличие от азиатского способа производства рабство и феодализм предполагают прежде всего не государственную, а частную собственность. Причем (как это будет видно ниже) для них характерна в первую очередь собственность не на землю, а наличность непосредственных производителей. Она и составляет второе возможное основание внеэкономического принуждения к труду. 1

    Для азиатского способа производства, или, точнее, государственной системы сельских земледельческих общин, характерна монополия господствующего класса на землю и воду. В условиях орошаемого земледелия монополия на воду играла важнейшую» роль и выступала как своеобразная разновидность монополии на землю. Более того, по мере развития ирригационной системы монополия господствующего класса на землю дополнялась и подкреплялась монополией на прошлый прибавочный труд, материализованный в ирригационных сооружениях. Внеэкономическое принуждение к труду дополнялось монополией господствующего класса на такие средства производства, которые не воспроизводились в хозяйстве непосредственного производителя, были результатом коллективного труда трудящихся масс, что усиливало зависимость эксплуатируемых от эксплуататоров.

    2. Монополия господствующего класса на личность непосредственного производителя, или рабство. Раб лишен собственности на средства производства и жизненные средства, он сам является собственностью класса рабовладельцев, «говорящим орудием труда». Раб был экономически и юридически несамостоятельным производителем, он трудился при помощи чужих средств производства. Раб принуждался не только к прибавочному, но и к необходимому труду. Даже труд, затраченный рабом для производства эквивалента жизненных средств, выступает как подневольный труд на рабовладельца.

    В рукописи К. Маркса, написанной в 1863-1864 гг. «Глава шестая. Результаты непосредственного процесса производства», есть интересное сравнение положения раба и наемного рабочего, Так как оно позволяет глубже понять существовавшую в античном способе производства монополию господствующего класса на личность непосредственного производителя, кратко напомним анализ К. Маркса.

    В отличие от свободного наемного рабочего, которого заставляет трудиться необходимость удовлетворения своих потребностей, «...раб работает лишь побуждаемый внешним страхом, а не ради своего существования, которое ему не принадлежит, но тем не менее ему гарантировано» [1, т. 49, с. 86].

    Иллюзия свободного самоопределения порождает у наемного рабочего чувство ответственности за себя и свою семью, что делает его гораздо более производительным работником, побуждает его самого наниматься к капиталисту. Наоборот, непрерывность отношения раба и рабовладельца в условиях античного способа производства исходит не от эксплуатируемого, а от эксплуататора.

    Если наемный рабочий сам должен обеспечить себя и свою семью средствами существования, то «у раба минимум заработной платы выступает как независимая от его собственного труда, постоянная величина» [1, т. 49, с. 86].

    Если наемный рабочий как собственник своей способности к труду сам старается продать свою наемную рабочую силу, то особая сила или ловкость раба, навык или приобретенная им профессия могут увеличить лишь его цену, но это не касается его самого.

    В отличие от рабочего, который сам выбирает своего хозяина и может время от времени его менять, раб является собственностью определенного господина.

    Наемный рабочий получает заработную плату в денежной форме и сам решает, какие товары ему нужны в первую очередь; раб же получает средства существования от рабовладельца в натуре, хозяин за него определяет набор вещей, входящих в его потребление.

    В отличие от рабочего, который потенциально готов к перемене своей трудовой деятельности, круг обязанностей раба традиционен и однообразен.

    Таким образом, мы видим, что раб не заинтересован не только в труде (его качестве, количестве, результатах), но и в повышении своей квалификации, профессионального мастерства, так как это может обогатить его собственника рабовладельца, а не улучшить существование его самого.

    3. Монополия господствующего класса на землю и личность непосредственного производителя42. На первый взгляд, эта форма внеэкономического принуждения представляется самой тяжелой, наиболее сковывающей самостоятельность непосредственного производителя, его стимулы к труду: ведь собственность господствующего класса на землю дополняется собственностью на личность трудящегося индивида. Но дело обстоит как раз наоборот. И вот почему.

    В эпоху феодализма, для которой наиболее характерна эта форма внеэкономического принуждения, уровень развития производительных сил выше, чем в предшествующих способах производства. Непосредственный производитель крепостной крестьянин в состоянии уже независимо от общины прокормить себя и свою семью на своем земельном наделе. К тому же характер земледельческого процесса не требует совместной деятельности по созданию необходимого поля труда. Если на Востоке, особенно в засушливых районах, основу внеэкономического принуждения к труду составляет монополия господствующего класса даже не на землю, а на воду, ибо без последней земля не имеет самостоятельной ценности и не способна прокормить земледельца, то в Европе именно увеличение хозяйственной самостоятельности непосредственного производителя при относительном избытке при, -годной для обработки земли и толкает феодала на установление дополнительной монополии собственности на личность непосредственного производителя43. Действительно, «если бы помещик не имел прямой власти над личностью крестьянина, то он не мог бы заставить работать на себя человека, наделенного землей и ведущего свое хозяйство. Необходимо, следовательно, «внеэкономическое принуждение», как говорит Маркс, характеризуя этот хозяйственный режим... Формы и степени этого принуждения могут быть самые различные, начиная от крепостного состояния и кончая сословной неполноправностью крестьянина» [5, т. 3, с. 185]. Я

    Отличие феодальной эксплуатации от капиталистической ярче заметно, если рассмотреть те экономические функции, которые призваны обеспечить земельный надел. Он играет двоякую роль. Для непосредственного производителя он служит средством для производства необходимого и даже (в период ренты продуктами или денежной ренты) прибавочного продукта. Для земельного собственника надел служит средством присвоения прибавочного труда (барщина) или продукта (оброк).

    Земельный надел, таким образом, является той сферой, где крестьянин осуществляет воспроизводство потребленных в процессе труда средств производства, где он создаст необходимей и даже (в период ренты продуктами или денежной ренты) прибавочный продукт.

    Поэтому, как справедливо заметил Б. Ф. Поршнев, «в состав необходимого труда крестьянина наряду с воспроизводством рабочей силы самого работника и воспроизводством его семьи и тем самым класса входит воспроизводство его личного хозяйства» [297, с. 85].

    Поскольку в реальном процессе труда непосредственные производители (мелкие крестьяне и независимые ремесленники) были соединены со средствами производства, они, несмотря на эксплуатацию, сохраняли элементы собственности на условия существования. «...Даже крепостные, пишет К. Маркс, не только являлись собственниками, правда, обязанными платить оброк, небольших участков земли, примыкавших к их дворам, но и совладельцами общинной земли» [1, т. 23, с. 729].

    Хозяйство непосредственного производителя самостоятельна воспроизводится и в реальном процессе труда не зависит от эксплуататора, его контроля, управления и т. п. Наоборот, эксплуататор зависит от труда эксплуатируемого. Действительно, процесс труда, воспроизводство его условий остается за пределами отношений зависимости. Они не воспроизводятся сами собой, тогда как в условиях капитализма воспроизводство средств производства и рабочей силы означает и воспроизводство отношений эксплуатации. В условиях феодализма это два разных процесса. Крестьянин сам воспроизводит необходимый, а при оброке и прибавочный продукт, и для воспроизводства отношений зависимости нужны какие-то дополнительные, внеэкономические меры. Это особенно наглядно видно из анализа форм феодальной ренты.

    К. Маркс начинает исследование с отработочной ренты, типичной для барщинного хозяйства. Ее предпосылкой является естественная производительность труда. Однако эта возможность превращается в действительность лишь благодаря принуждению, которому подвергаются непосредственные производители. При феодализме господствует натуральное хозяйство, т. е. такое, в котором «условия хозяйствования целиком или в подавляющей части производятся в самом хозяйстве, возмещаются и воспроизводятся непосредственно из его валового продукта» [1, т. 25, ч. II, с. 359]. Низкий уровень развития производительных сил, с одной стороны, и неразвитость потребностей господствующего класса с другой, ставят определенные границы для внеэкономического принуждения, а следовательно, и для роста степени эксплуатации крепостных крестьян. При том примитивном и неразвитом состоянии, которое характерно для системы барщинного хозяйства, традиция играет решающую роль, спасая непосредственных производителей от произвола феодалов. Поэтому не случайно производительность прибавочного труда при отработочной ренте остается величиной постоянной, тогда как производительность необходимого труда растет, т. с. является, по меткому замечанию К. Маркса, величиной переменной. Это создает предпосылки для замены отработочной ренты рентой продуктами, для перехода от барщинного хозяйства к оброчному.

    Продуктовая рента предполагает большую самостоятельность непосредственного производителя, его большую ответственность, а следовательно, и более высокую культуру производства. Хотя хозяйство по-прежнему остается натуральным и прибавочный продукт является результатом «соединенного земледельческо-промышленного семейного труда», эта форма дает больший простор для развития производительных сил, способствует дифференциации непосредственных производителей. Внеэкономическое принуждение нужно уже не для производства продукта, а только для его получения.

    Развитие товарного производства, в особенности городского ремесла и торговли, создает предпосылки для превращения ренты продуктами в денежную ренту. Это означает, что крестьяне платят земельному собственнику не сам продукт, а его денежное выражение, цену продукта. Внеэкономическое принуждение нужно теперь лишь для получения определенной суммы денег.

    Необходимость реализации произведенного продукта способствует постепенному разрушению той замкнутости, оторванности и отрешенности от остального мира, которая была характерна предыдущим формам ренты. Поэтому, хотя денежная рента является закономерным итогом развития предшествующих форм, она в то же время является разложением той формы земельной собственности, на базе которой возникает. Отрицается не только натуральная форма, но и феодальное содержание, так как отношение между крестьянином и земельным собственником принимает вид договорного отношения. Это создает предпосылки для проникновения капитала в сельское хозяйство.

    Наличие двух основ феодального угнетения (монополии на личность непосредственно производителя и землю) особенно ярко проявилось в эпоху отмены крепостного права. Бывшие крепостные крестьяне вынуждены были выкупать не только землю, но и личную свободу (подробнее об этом процессе в Западной Европе см.: 329, с. 163-172, 184-197; в России см.: 372, с. 71-99).

    Особую форму внеэкономического принуждения составляет эксплуатация цеховыми мастерами учеников и подмастерьев. Сравнивая раннекапиталистическое предпринимательство с цеховым строем, К. Маркс в экономической рукописи 1863-1864 гг. «Глава шестая. Результаты непосредственного процесса производства» указывает на общие черты и различия, существовавшие между этими предприятиями.

    Обе формы производства: и мастерская цехового мастера, и капиталистическое предприятие (на начальном этапе своего развития) базировались на одном и том же технологическом базисе - на ремесле, на умении непосредственного производителя виртуозно владеть ручным орудием труда. Оба эксплуататора (и цеховой мастер, и капиталист) являются собственниками средств производства. Однако уже на этом уровне видны существенные различия. Мастер прежде всего сам ремесленник, он обладает определенными профессиональными знаниями и опытом, которыми он делится со своими учениками. Капиталист такими знаниями и таким опытом, как правило, не обладает. Отношение мастера к подмастерьям не есть лишь отношение эксплуатации как таковое, является в то же время и отношением учителя к ученику. Более высокое положение цехового мастера покоится на его собственном мастерстве. «Поэтому его капитал, пишет К. Маркс, как по своей вещественной форме, так и по величине своей стоимости, есть еще связанный капитал, который еще отнюдь не обрел свободной формы капитала» [1, т. 49, с. 84]. Цеховой мастер, по справедливому замечанию Маркса, может превратить деньги в капитал лишь в своем собственном ремесле. Методы труда, которые применяются в ремесленной мастерской, основаны не только на опыте, по и на цеховых правилах, которые диктуют определенную цель производства, предметы и средства труда, характер трудовых операций, качество и количество выпускаемой продукции. Мастер выступает как член ремесленного цеха определенной корпорации, имевшей политические права и т. д. «Соответствующее его сословному положению существование, а не меновая стоимость как таковая, не обогащение как таковое, выступает здесь целью и результатом эксплуатации чужого труда» [1, т. 48, с. 8]. В отпадении всех этих ограничений заключается превращение ремесленного предприятия в капиталистическое, которое отражается в изменении отношений господства и подчинения.

    Экономическое принуждение к труду

    Если внеэкономическое принуждение к труду предполагает монополию на естественные производительные силы, то в основе экономического принуждения к труду лежит монополия господствующего класса па общественные и всеобщие производительные силы. Характеризуя политико-экономическую сущность экономического принуждения к труду, целесообразно указать пять основных моментов: во-первых, юридическую независимость трудящихся от господствующего класса; во-вторых, отделенность непосредственных производителей от средств производства и жизненных средств; в-третьих, их эксплуатацию посредством развития процесса труда, его организации, управления и т. д., в-четвертых, наличие у работников определенной экономической заинтересованности в труде или его результатах; в-пятых, косвенный характер принуждения, наличие в сферах производства, распределения, обмена и потребления специфического механизма, маскирующего отношения эксплуатации. 4444

    1. Элементы экономического принуждения в докапиталистических антагонистических формациях. Уже в докапиталистических формациях можно проследить прогрессивное нарастание эти элементов от азиатского способа производства к рабовладельческому строю и далее к феодализму.

    Для азиатского способа производства характерно, по мысли К. Маркса, «поголовное рабство», т. е. почти полное отсутствие элементов экономической заинтересованности непосредственным производителей в труде. Централизуемый фонд (рента-налоги включал не только прибавочный, но и часть необходимого продукта (служившего в качестве фонда жизненных средств мобилизованных на общественные работы крестьян и ремесленников), 45 что, безусловно, ограничивало самостоятельность непосредственных производителей, сужало возможности для расширения производства, его улучшения и т. д. Господствующий класс, концентрировавшийся в столице и в больших и малых административных центрах и получавший ренту-налог через посредство чиновников был оторван от реального процесса труда. Создавалась парадокс сальная ситуация, в которой тот, кто хотел развивать производство, не имел для этого средств, а тот, кто имел эти средства, не хотел этим заниматься.

    В условиях рабовладельческого способа производства возникают элементы экономической заинтересованности у непосредственных производителей. Рабам представлялись средства производства для самостоятельного ведения хозяйства (пекулий), рабом отпускали на волю; в системе колоната были заложены определенные стимулы к труду. Однако в условиях рабовладельческой системы элементы экономической заинтересованности в труде получили ограниченное развитие и не могли преодолеть характерного для этого общества отрицательного отношения к производительному труду. «Рабство там, где оно является господствующей формой производства, писал Ф. Энгельс, превращает труд в рабскую деятельность, т. е. в занятие, бесчестящее свободных людей. Тем самым закрывается выход из подобного способа производства, между тем как, с другой стороны, для более развитого производства рабство является помехой, устранение которой становится настоятельной необходимостью. Всякое основанное на рабстве производство и всякое основывающееся на нем общество гибнут от этого противоречия» [1, т. 20, с. 643].

    Для феодализма характерно дальнейшее повышение экономической заинтересованности непосредственного производителя в результатах своего труда. Это особенно наглядно показано К. Марксом в 47-й главе III тома «Капитала» при анализе перехода от отработочной ренты к продуктовой и от нее к денежной.

    Рента продуктами предполагала уже большую заинтересованность непосредственного производителя в результатах своего труда, она сужала внеэкономическое принуждение до акта передачи прибавочного продукта. Феодал при этой системе хозяйства уже не вмешивался в непосредственный процесс производства. А в условиях денежной ренты отношения эксплуататора и эксплуатируемого свелись, как мы уже отмечали, к договорным отношениям. Более того, переход к денежной ренте сопровождался в Западной Европе так называемым «освобождением крестьян», в ходе которого крестьянам путем вооруженной борьбы с господствующим классом (восстание под руководством Дольчино в Италии, Жакерия но Франции, восстание под предводительством Уота Тайлера в Англии и др.) удалось добиться личной свободы и фиксации феодальных платежей в денежной форме.

    Однако все же элементы экономического принуждения в докапиталистических антагонистических формациях имели ограниченное значение и были подчинены, точнее, включены в систему внеэкономического принуждения к труду.

    2. Экономическое принуждение к труду при капитализме. Экономическое принуждение к труду получает свое полное развитие и классическое выражение лишь при капитализме. Это обусловлено достаточно высоким уровнем развития производительных сил.

    Методологически важно отметить, что К. Маркс подчеркивает материальную обусловленность экономического принуждения, не только раскрывая содержание формального и особенно реального подчинения труда капиталу, но и даже при характеристике формы чисто денежного отношения, складывающегося между капиталистом и наемным рабочим.

    При капитализме развитие общественных производительных сил выступает как результат деятельности капитала, как проявление его «производительности». Капитал производителен в двояком смысле слова: 1) «как сила, принуждающая к прибавочному труду» (что лежит в основе формального подчинения труда капиталу), и 2) «как сила, поглощающая и присваивающая себе (в качестве их персонификации) производительные силы общественного труда и всеобщие общественные производительные силы» [1, т. 26, ч. 1, с. 400] (что составляет предпосылку реального подчинения труда капиталу).

    2.1. Формальное подчинение труда капиталу. Формальное подчинение труда капиталу является всеобщей основой и особой стадией развития капиталистического способа производства.

    Для формального подчинения труда капиталу как всеобщей основы капиталистического способа производства характерны следующие признаки:

    1. Отношение между эксплуататором и эксплуатируемым выступает при капитализме как денежное отношение, а труд существует как наемный труд. Ни представитель восточного государства, ни рабовладелец, ни феодал не платили работнику за его труд.

    2. Непосредственные производители отделены от средств производства и средств существования, которые противостоят им как чужая собственность, как капитал.

    3.    Целью производства является увеличение стоимости.

    4. Для капитализма характерен больший масштаб производства, контроль со стороны капиталиста за большей непрерывностью и интенсивностью труда.

    5. Материальным выражением формального подчинения труда капиталу является производство абсолютной прибавочной стоимости.

    6. Уже на этой стадии возникает имманентная капитализму мистификация, овеществление производственных отношений:    прошлый труд выступает как фактор, применяющий живой труд.

    К. Маркс анализирует формальное подчинение труда капиталу не только как всеобщую форму капиталистического способа производства, но и как особую, а именно, первую стадию развития экономического принуждения к труду при капитализме46. Для формального подчинения труда капиталу как особой стадии в развитии капитализма характерны следующие черты:

    1. Ремесленный технический базис производства.

    2. Удлинение рабочего дня как главная (основная) форма повышения степени эксплуатации.

    Широкое использование различных форм внеэкономического принуждения к труду. В их числе К. Маркс называет кровавое законодательство против экспроприированных в ходе так

    53

    называемого первоначального накопления капитала , систему государственных мер с целью удлинения рабочего дня, понижения уровня заработной платы, повышения налогов на трудящиеся массы, развитие рабства в Новом свете47 и т. д.

    2.2. Реальное подчинение труда капиталу. Реальное подчинение груда капиталу возникает вместе с созданием адекватного капитализму уровня развития общественных производительных сил.

    1. С развитием кооперации, мануфактуры и фабрики процесс производства приобретает общественный характер.

    2. Развивается производство ради производства как имманентная капитализму тенденция.

    3. Капиталист теперь подчиняет себе труд не только путем контроля, но и через

    организацию процесса производства, через капиталистическую систему управления.

    4. Материальным выражением реального подчинения труда капиталу служит производство относительной прибавочной стоимости.

    5. Получает дальнейшее развитие фетишизм капитала: персонификация вещей и овеществление лиц, или, выражаясь словами Маркса, «дальнейшее смешение субъекта и объекта» [см., напр.: 1,т. 23, с. 345; т. 25, ч. 1, с. 52-53].

    Поскольку общественные производительные силы и всеобщие производительные силы присваиваются капиталом и выступают как капитал, то кажется, что рабочий непосредственно подчинен не капиталисту, а процессу труда, машине, конвейеру, автомату, живым придатком которого он является и т. д.

    Методологическое значение в этой связи имеет вопрос об исторической и логической границе между формальным подчинением труда капиталу как стадией в развитии капитализма и реальным подчинением труда капиталу. В современной экономической литературе существует три подхода к этому вопросу. Одни исследователи считают, что границей, отделяющей стадию формального подчинения труда капиталу от стадии реального подчинения является развитие машин и крупной промышленности. Другие связывают возникновение этапа реального подчинения труда капиталу с мануфактурным периодом. Наконец, имеет место и такая точка зрения, согласно которой реальное подчинение труда капиталу происходит уже на стадии простой капиталистической кооперации. Для решения данного вопроса необходимо помнить о той связи, которая существует между производством абсолютной и относительной прибавочной стоимости, с одной стороны, и формальным и реальным подчинением труда капиталу, с другой. Действительно, материальным выражением формального подчинения груда капиталу является производство абсолютной прибавочной стоимости, а материальным выражением реального подчинения является производство относительной прибавочной стоимости. Так как кооперация, мануфактура и фабрика являются отдельными методами производства относительной прибавочной стоимости, то становится понятно, почему уже на стадии кооперации и тем более мануфактуры возникают элементы реального подчинения труда капиталу. Однако господствующим реальное подчинение труда| капиталу становится, на наш взгляд, лишь на стадии крупной промышленности, на адекватной капитализму материально-технической базе. Недостатком современной дискуссии об исторической и логической границе между формальным и реальным подчинением труда капиталу является, на наш взгляд, отсутствие последовательного разграничения двух связанных, но тем не менее относительно самостоятельных моментов, а именно: возникновения реального подчинения труда капиталу и превращение его в господствующую форму экономического принуждения.

    В условиях современного капитализма происходит дальнейшее развитие реального подчинения труда капиталу. Этот процесс развивается как вширь, захватывая все новые отрасли, ранее подчиненные капиталу лишь формально (связь, торговля, духовное производство и т. д.), так и вглубь, что выражается в совершенствовании методов капиталистической эксплуатации, в переходе от тейлоризма к фордизму и далее к так называемой системе «человеческих отношений», основоположником которой выступил еще в 30-40-е годы XX в. Эльтон Мэйо [подробнее см.: 395; 396; 101; 66 и др.].

    Свободный труд

    Классики марксизма-ленинизма придавали большое значение проблеме освобождения труда, т. е. преодолению труда по принуждению. «Царство свободы, - писал К. Маркс в «Капитале», - начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью...» [1, т. 25, ч. II, с. 386].

    В. И. Ленин в первые годы Советской власти внимательно следил за первыми ростками свободного труда. «Впервые после столетий труда на чужих, подневольной работы на эксплуататоров, - писал В. И. Ленин в работе «Как организовать соревнование?» -является возможность работы на себя, и притом работы, опирающейся на все завоевания новейшей техники и культуры» [5, т. 35,с. 196].

    Работа на себя в условиях коммунизма - это результат длительного развития человечества. Она характеризуется следующими основными чертами.

    Во-первых, работа на себя при коммунизме опирается на единство труда и собственности. Если для капитализма характерно отделение собственности от труда, то коммунизм восстанавливает первоначальное единство.

    Во-вторых, работа на себя в условиях коммунизма опирается на общественный характер процесса производства, на все достижения новейшей техники и культуры. В условиях простого товарного хозяйства тоже имела место работа на себя, однако это была работа в условиях индивидуального характера орудий труда. При капитализме индивидуальный характер орудий труда был преодолен, возник общественный характер процесса производства. Работа стала опираться на завоевания новейшей техники и культуры, однако это была работа не на себя, а на капиталиста. Таким образом, работа на себя в условиях коммунизма есть отрицание отрицания. Она отрицает как индивидуальный характер работы па себя в условиях простого товарного производства, так и работу на капиталиста в условиях общественного характера производства. Лишь при коммунизме работа на себя получает адекватную материальнотехническую базу.

    В-третьих, для работы на себя при коммунизме характерна всеобщность труда. В антагонистических формациях труд был уделом эксплуатируемых. Уже при социализме общество не разделено на антагонистические классы и социальные группы. Всеобщность труда выступает как важнейшее условие отношений сотрудничества между рабочим классом, колхозным крестьянством и социалистической интеллигенцией.

    В-четвертых, труд на себя осуществляется в условиях коммунистической формации не непосредственно (как в деревенском натуральном производстве), а опосредовано, через работу на общество. В отличие от товарного хозяйства, где также имеет место форма работы на общество, целевой характер работы на общество при коммунизме будет ясен не после процесса производства, а до процесса производства.

    В-пятых, работа на себя при коммунизме будет основываться на свободной и сознательной дисциплине трудящихся масс.

    «Крепостническая организация общественного труда, писал В. И. Ленин, держалась на дисциплине палки, при крайней темноте и забитости трудящихся, которых грабила и над которыми издевалась горстка помещиков. Капиталистическая организация общественного труда держалась на дисциплине голода, и громадная масса трудящихся, несмотря на весь прогресс буржуазной культуры и буржуазной демократии, оставалась в самых передовых, цивилизованных и демократических республиках темной и забитой массой наемных рабов или задавленных крестьян, которых грабила и над которыми издевалась горстка капиталистов. Коммунистическая организация общественного труда, к которой первым шагом является социализм, держится и чем дальше, тем больше будет держаться на свободной и сознательной дисциплине самих трудящихся, свергнувших иго как помещиков, так и капиталистов» [5, т. 39, с. 13-14].

    Работа на себя, возникшая уже в переходный к социализму период, характеризует лишь первый этап освобождения труда. При этом еще сохраняется принуждение к труду представителей бывшего класса эксплуататоров, отдельных несознательных элементов общества (воров, тунеядцев и т. д.). Труд остается пре де всего главным источником средств существования, он диктуется относительно невысоким уровнем материального благосостояния. Однако уже в переходный период возникают, а при социализме получают дальнейшее развитие элементы нового коммунистического отношения к труду. В. И. Ленин в своей работе «От! разрушения векового уклада к творчеству нового» дает развернутую характеристику коммунистического труда в более узком и строгом смысле слова. Он перечисляет его важнейшие признаки:

    1) «бесплатный труд», «труд... не для получения права на известные продукты», «труд, даваемый без расчета на вознаграждение, без условия о вознаграждении»;

    2)    «труд на пользу общества»;

    3)    «труд добровольный»;

    4) «труд вне нормы»;

    5) «труд по привычке трудиться... и по сознательному (перешедшему в привычку) отношению к необходимости труда»;

    6) «труд как потребность здорового организма» [5, т. 40, с. 315].

    Таким образом, диалектика процесса такова, что освобождение труда, его всеобщность служат основой для развития отношений сотрудничества, а отношения сотрудничества, коммунистического коллективизма выступают как важнейшая предпосылка самовыражения и самоутверждения работника как личности, как главное условие развития человеческой способности переделывать самого себя, как реальный базис превращения труда в первую жизненную потребность.

    2. ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКИЕ СПОСОБЫ ПРОИЗВОДСТВА:    СТУПЕНИ

    РОСТА ЭФФЕКТИВНОСТИ ТРУДА

    В третьей и четвертой главах мы проанализировали производительные силы, в четвертой и § 1 пятой производственные отношения докапиталистических формаций. При этом мы рассматривали, главным образом, как производительные силы определяли форму (гл. 4) и содержание (гл. 5 § I) производственных отношений. Задача настоящего параграфа иная показать обратное воздействие производственных отношений на развитие производительных сил, показать производственные отношения как активную форму, способствующую изменению содержания. В этой связи большое значение приобретает анализ социально-экономической эффективности труда. Важно также обратить внимание на то, в какой мере внеэкономическое принуждение к труду способствовало или препятствовало росту эффективности производства.

    Изучение эффективности общественного производства на разных этапах развития человеческого общества - одна из наиболее актуальных проблем политической экономии. Теоретическая разработка этой проблемы имеет большое значение не только для развития политической экономии в широком смысле слова, не только для конкретно-экономических и историко-экономических исследований, но и проливает свет на практику социалистического хозяйствования, способствует уяснению принципиального различия между эффективностью общественного производства в досоциалистических формациях и при коммунизме.

    Исследование эффективности хозяйствования первобытного строя и докапиталистических антагонистических способов производства тем более необходимо, так как в советской политико-экономической литературе нет ни одной специальной монографии, посвященной данной проблеме. Трудности же такого анализа объясняются, по крайней мере, двумя обстоятельствами: с одной стороны, недостаточной разработанностью общей теории эффективности общественного производства (о чем свидетельствуют многочисленные дискуссии по проблемам эффективности при социализме), а с другой ограниченностью, а нередко и несопоставимостью статистического и фактического материала по вопросам ведения хозяйства в докапиталистическую эпоху и особенно его эффективности. Поэтому прежде чем проанализировать эффективность каждого из докапиталистических способов производства, кратко остановимся на понятии эффективности и критериях периодизации ее развития.

    Эффективность общественного производства и основные этапы ее развития в досоциалистических формациях

    Процесс производства рассматривается в политической экономии как единство процесса труда и исторически определенной его общественной формы. Поэтому и эффективность общественного производства может рассматриваться как с точки зрения процесса труда, так и с точки зрения его общественной формы, т. е. как технико-экономическая, так и социальноэкономическая эффективность.

    Технико-экономическая эффективность определяется обычно как соотношение эффекта и затрат и может быть выражена показателями производительности труда, фондоотдачи и материалоотдачи. Для анализа эффективности производства в докапиталистических формациях большое значение имеет прежде всего производительность труда как важнейший показатель технического прогресса, выражающий действие закона экономии времени.

    Социально-экономическая эффективность определяется как соотношение цели производства и средств ее достижения и является непосредственным проявлением основного экономического закона способа производства. Социально-экономическая эффективность показывает, с одной стороны, степень устойчивости данной социальной системы, возможность воспроизводства ее на собственной основе, а с другой ее способность к дальнейшему развитию, движению за ее пределы.

    Технико-экономическая и социально-экономическая эффективность тесно связаны между собой, образуют диалектическое единство, соотносятся друг с другом как содержание и форма. Это означает, что между ними существует не только тождество, но и различие, и противоположность, точнее, единство противоположностей. Не только содержание определяет форму, но и форма активно влияет на содержание. На относительную самостоятельность формы указывает и факт несовпадения основных этапов развития общественного производства, рассматриваемых с точки зрения технико-экономической и с точки зрения социальноэкономической эффективности.

    Действительно, наиболее значительные скачки в развитии производительности труда -важнейшего показателя технико-экономической эффективности - это неолитическая, промышленная и научно-техническая революция. Эти три революции в развитии производительных сил человеческого общества знаменуют собой переход от присваивающего хозяйства к производящему, от ручного труда к машинному, от машинного производства к автоматизированному. С точки зрения развития производственных отношений, это переход от дородового общества к родовому и последующим докапиталистическим антагонистическим способам производства, от феодализма к капитализму, от капитализма к коммунизму. При таком делении, однако, во второй период попадают и часть неантагонистического (первобытнообщинного) способа производства, и добуржуазные общества, основанные на классовом антагонизме (азиатский способ производства, рабовладельческий строй и феодализм), а в третий период - частично капитализм и социализм - первая фаза коммунистической общественной формации.

    Если же мы попытаемся выделить основные этапы развития общественного производства с точки зрения социально-экономической эффективности, то деление будет выглядеть прежде всего следующим образом: доклассовое общество антагонистические способы производства бесклассовое общество. Действительно, эти три периода свидетельствуют о качественно различных этапах развития человечества. Они резко отличаются друг от друга и по цели производства, и по средствам ее достижения, и по характеру труда, и по форме собственности и т. д. Не случайно Карл Маркс в «Набросках ответа на письмо В. И. Засулич» выделяет три «большие» формации: первичную, включающую первобытнообщинный строй; вторичную, содержащую все антагонистические способы производства: азиатский способ производства, рабство, феодализм и капитализм; и новейшую архаическую (или коммунистическую) формацию [см.: 1, т. 19, с. 404, 412-413, 419]48. В соответствии с этими высказываниями К. Маркса в настоящей работе сделана попытка анализа социально-экономической эффективности как в условиях первичной (доклассовой) формации, так и в условиях докапиталистических антагонистических обществ.

    Эффективность первобытно-общинного производства

    Для того, чтобы раскрыть понятие эффективности первобытнообщинного строя, необходимо определить цель производства и средства ее достижения. Главной целью производства первобытного общества эпохи его расцвета было производство и присвоение необходимого продукта основного условия существования и жизнедеятельности первобытной общины в целом и каждого ее члена. Главным же средством достижения этой цели был совместный, непосредственно общественный труд. Основным производственным отношением первичной общественной формации являлось отношение непосредственной, естественно сложившейся коллективности производителей в процессе производства и присвоения материальных условий существования всех членов первобытной общины. Для первобытного способа производства было характерно равенство материальных условий производства, всеобщность труда, единство общественных и личных интересов непосредственных производителей, общность собственности на основные средства производства и т. д. Поэтому эффективность первобытной общины может быть выражена следующим показателем:

    Труд, непосредственно производящий средства существования первобытной общины

    Эп

    Весь затраченный непосредственно общественный труд всех членов общины

    Эффект хозяйствования выражается через необходимый продукт. Его рост означает увеличение обеспеченности средствами существования всех членов первобытного общества. Применительно к каждому производителю материальных благ эффективность производства может быть выражена через показатель уровня обеспеченности существования каждого члена первобытной общины:

    необходимый продукт первобытной общины

    Эп =

    Число членов общины

    Общая (технико-экономическая) эффективность первобытнообщинного общества должна быть выражена через показатель производительности труда: продукция первобытной общины

    Эщ = -

    3    количество    отработанных часов (дней) всеми членами общины

    Следует, однако, учесть, что так определяется эффективность производства в условиях производящего хозяйства (земледелия и скотоводства) эпохи расцвета первобытного общества. В период присваивающего хозяйства, когда главными занятиями было собирательство, примитивные охота и рыболовство, правильнее говорить не об эффективности производства, а об эффективности присвоения данного природой.

    Предложенные показатели позволяют поставить вопрос о границах роста эффективности первобытного производства49Минимальной границей эффективности производства в условиях первобытнообщинной формации следует, видимо, считать такой рост, который обеспечивает лишь физиологический минимум средств существования50, а максимальной появление устойчивого прибавочного продукта как результата деятельности всего первобытного коллектива.

    Действительно, по мере появления прибавочного продукта критерий эффективности первобытнообщинного производства претерпевает существенные изменения. В рамках традиционной формы развивается новое содержание, отрицающее старое. Это отрицание осуществляется как бы с двух сторон: и со стороны цели производства, и со стороны средств ее достижения. Намечаются два пути развития, складываются два новых критерия эффективности.

    С возникновением устойчивого прибавочного продукта как результата деятельности всей общины появляется возможность, а с развитием имущественного неравенства и частного землевладения и необходимость эксплуатации коллективного труда соплеменников со стороны родовой или племенной верхушки (старейшин, жрецов, военачальников и т. п.). Средство достижения цели производства в период общественных работ остается то же (непосредственно общественный, коллективный труд), однако цель производства коренным образом меняется. Целью становится производство не необходимого, а прибавочного продукта. Результат коллективного труда присваивается отдельными лицами, усиливая экономическое неравенство [подробнее об этом см.: 242, с. 17-26]. Гак складывается хозяйство господствующего класса.

    По-другому развивается хозяйство непосредственных производителей. Целью крестьянской семьи или семьи ремесленника остается производство необходимого продукта, идеалом стремление к самообеспеченности, к натурально-хозяйственной полноте. Эта цель была характерна раньше для первобытной общины в целом. Однако средство достижения этой цели в хозяйстве непосредственного производителя уже иное это уже не непосредственно общественный, а индивидуальный, частный, парцеллярный труд. Становление новых форм производства создало необходимые предпосылки для двух путей образования классов, о которых писал Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге». Разберем эти процессы подробнее.

    Эффективность хозяйствования азиатского способа производства

    В период разложения первобытнообщинного строя складывается азиатский способ производства. «Нам нет надобности выяснять здесь - писал Ф. Энгельс, характеризуя первый путь возникновения классов, каким образом... все возраставшая самостоятельность общественных функций по отношению к обществу могла со временем вырасти в господство над обществом; каким образом первоначальный слуга общества, при благоприятных условиях, постепенно превращался в господина над ним; каким образом господин этот выступал, смотря по обстоятельствам, то как восточный деспот или сатрап, то как греческий родовой вождь, то как кельтский глава клана и т. д.; в какой мере он при этом превращении применял в конце концов также и насилие и каким образом, наконец, отдельные господствующие липа сплотились в господствующий класс. Нам важно только установить здесь, что в основе политического господства повсюду лежало отправление какой-либо общественной должностной функции и что политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло. Сколько ни было в Персии и Индии деспотий, последовательно расцветавших, а потом погибавших, каждая из них знала очень хорошо, что она прежде всего совокупный предприниматель в деле орошения речных долин, без чего там невозможно было какое бы то ни было земледелие» [1, т. 20, с. 184].

    Мы видим, что первый путь образования классов Ф. Энгельс связывает с ростом самостоятельности должностных функций руководителей общины, с монополизацией ими их роли в общественной организации труда. Поэтому место в социальной иерархии становится здесь главным признаком образующихся классов, в зависимости от которого человек владеет средствами производства и существования.

    Целью производства в условиях азиатского способа производства было получение прибавочного продукта ассоциацией эксплуататоров («сплотившимся господствующим классом»). Средством достижения этой цели была эксплуатация общинного крестьянства на основе монополизации общественных должностных функций в воспроизводственном процессе или государственной монополии на землю как на объект собственности. Для азиатского способа производства характерны две основные формы эксплуатации: рента-налог и трудовая повинность («общественные работы»). Собранная в натуральной форме рента-налог в условиях относительно невысокого уровня развития потребностей и ограниченных возможностей ее транспортировки и обмена не могла быть полностью потреблена господствующим классом и частично служила для материального обеспечения общественных работ. Поэтому рента-налог включала не только прибавочный, но и частично необходимый продукт, который служил фондом жизненных средств мобилизованных на общественные работы крестьян. Если функции господствующего класса ограничивались лишь методами изъятия части произведенного продукта, то в таком случае правильнее говорить об эффективности системы присвоения ренты-налога. Лишь тогда, когда вмешательство господствующего класса распространялось и на организацию процесса труда, можно говорить об эффективности производства ренты-налога. В последнем случае показатель эффективности будет выглядеть как Эа:

    Рента-налог

    объект, скольких бы затрат он ни стоил. Основные затраты труда были бесплатными для господствующего класса, ведь крестьяне и ремесленники, мобилизованные на строительство, потребляли в период общественных работ созданный ими же самими необходимый продукт (точнее централизуемую его часть).

    Высокий уровень ренты-налога, чудовищная растрата труда непосредственных производителей в ведомстве общественных работ, паразитическое потребление прибавочного продукта затормозили развитие общественных производительных сил, способствовали обнищанию трудящихся масс, замедлению темпов развития азиатского способа производства. Зависимость индивида от общины и общины от государства препятствовала развитию частного труда и частной собственности, повышению эффективности и культуры индивидуального производства. Преодолеть эти препятствия на пути технического прогресса стало возможным лишь в условиях становления рабовладельческого способа производства. «Эта имело место особенно в таких странах, пишет Ф. Энгельс, где прежнее общее владение землей уже распалось или где, по крайней мере, прежняя совместная обработка земли уступила место обработке земельных наделов отдельными семьями. Производство развилось уже настолько, что человеческая рабочая сила могла произвести теперь больше, чем требовалось для простого поддержания ее; средства для содержания большего количества рабочих сил имелись налицо, имелись также и средства для применения этих сил; рабочая сила приобреластоимость... Рабство было открыто. Оно скоро сделалось господствующей формой производства у всех народов, которые в своем развитии пошли дальше древней общины, но в конце концов оно стало также одной из главных причин их упадка» [1, т. 20, с. 185}. Очевидно, что второй путь образования классов Ф. Энгельс связывает с разложением традиционной общины и общей собственности на землю и укреплением собственности отдельных семей. Место в социальной иерархии здесь определяется прежде всего размерами частной собственности на средства производства и на полученную в результате войн рабочую силу рабов.

    Эффективность рабовладельческой формы производства

    Целью рабовладельческого производства периода его расцвета становится производство прибавочного продукта не только для удовлетворения потребностей рабовладельцев, но и накопления богатства. Крупнейшие римские писатели-идеологи рабовладельцев Катон, Варрон, Колумелла, Плиний Старший рассматривают превышение доходов над расходами как необходимое условие хозяйствования, а окупаемость, доходность имения как важнейший критерий рационального ведения хозяйства [см.: Са!о. Бе а§пси11ига, 2; Vаггоп. Бе ге гизПса, 1; Со1ите11а. Бе ге гизйса, 1, 1; РНшиз. КаШгаНз НМопа, XIV, 1]. Главным средством достижения этой цели в рамках рабовладельческого уклада была эксплуатация рабов.

    Деньги, израсходованные рабовладельцем на покупку раба, как и деньги, затраченные на покупку земли, были необходимой, но непроизводительной затратой средств, являющейся вычетом из тех ресурсов, которыми располагал рабовладелец для организации и совершенствования производства. Эти деньги представляли действительный капитал лишь в потенции, лишь «в себе», так как могли быть превращены в капитал лишь посредством перепродажи. Короче говоря, затраты на раба и покупку земли представляли собой фиктивную

    58

    капитальную стоимость .

    «В отличие от действительной стоимости средств производства, пишет Г. А. Козлов, «стоимость» раба не переносилась на вновь созданный продукт, она была чем-то отличным и от издержек на содержание раба. Она должна была возмещаться за счет прибавочного продукта, созданного рабом» [155, с. 83].

    Поэтому критерий эффективности производства в рамках рабовладельческого уклада можно выразить следующим образом:

    П - К - Ц ■ В М - Ц ■ В

    где П произведенный продукт; К издержки производства, включая затраты по содержанию рабов, амортизацию зданий и сооружений; ц - цена рабов; н - среднее число лет жизни раба в трудоспособном возрасте; В - количество рабов в хозяйстве рабовладельца; М -прибавочный продукт.

    Если учесть, что в земледелии к затратам на приобретение рабов прибавлялись нередко и затраты па покупку земли, то станет понятным, почему эффективность рабовладельческих вилл была, как правило, заметно ниже, чем эффективность эргастериев. «Академик Тюменев, исходя из данных Франкотта, считает, что средний доход с рабской мастерской достигал 15-24%, тогда как доходность земли составляла 8%, а ссудного капитала 12- 16%» [36. с. 17-18].

    Согласно данным Колумеллы, доходность лугов составляла 2%, зерновых - 3%, виноградника - 13-15% [Со1ите11а. Бе ге гизйса, III, 3, 7-11]. Однако, во-первых, при расчете доходности виноградника у Колумеллы не учтены многие существенные статьи расходов (содержание виноградарей и других обслуживающих работников, затраты на удобрение, амортизацию оборудования и т. п.) и, во-вторых, следует учесть, что в имениях наряду с виноградником существовали и другие менее доходные отрасли, а также отрасли, рассчитанные лишь на собственное потребление. Все эти факторы заметно уменьшают общую доходность даже таких передовых хозяйств, какими были имения Колумеллы [подробнее об этом см.: 179, с. 126-131; 359, с. 281-282]. Поэтому неудивительно, что доходность, например, этрусского имения Плиния Младшего не превышала, по оценке В. И. Кузищина, 4% в год [177, с. 204]. Даже в период расцвета италийского земледелия доходность римских рабовладельческих имений обычно не превышала 6% типичной для Италии нормы ростовщического процента, хотя отдельные хозяйства могли достигать и более высокого уровня доходности.

    Следует учесть и то обстоятельство, что крупные римские агрономы Катон, Варрон, Колумелла отразили в своих произведениях передовую для того времени практику хозяйствования, создали теорию ведения интенсивного («идеального») хозяйства. Несомненно, что в реальной действительности наряду с такими образцовыми виллами существовали и более примитивные экстенсивные хозяйства, которые носили преимущественно натуральный характер. Их целью было производство всего необходимого внутри хозяйства, идеалом полная самообеспеченность. «Эффект от простой кооперации, там где она имела место, справедливо отмечает М. Н. Мейман, не мог перекрыть отрицательных свойств рабского труда» [215, с. 333]. Анализ рабовладельческой системы хозяйства позволил М. Н. Мейману сделать вывод о том, что «мелкое хозяйство, обрабатываемое личным трудом его собственника при помощи двухтрех рабов, экономически эффективнее рабовладельческой латифундии с ее толпами лишенных к стимулу рабов» [215, с. 332].

    Наиболее высокая из отраслей материального производства эффективность была достигнута в античном мире в отраслях добывающей промышленности, особенно в добыче золота и серебра. Дело в том, что целью производства этих отраслей становится уже не потребительная, а меновая стоимость, эксплуатация рабов приобретает более жестокий характер, шире используются преимущества простой кооперации труда.

    Покупка раба, применявшегося для производства товаров, может быть выгодна лишь в том случае, если отвлечение этих денежных средств принесет не меньший доход, чем ростовщически процент с этой же суммы денег, отданной в рост. Кроме того, владелец раба должен возместить себе через определенный срок (срок жизни раба) средства, затраченные на его покупку.

    «При системе рабства, пишет К. Маркс, работник имев капитальную стоимость, именно покупную цену. И если его отдают внаем, то наниматель должен, во-первых, уплатить процент на его покупную цену и, кроме того, возмещать ежегодный износ капитала» [1, т. 25, ч. II, с. 8; см. также: т. 26, ч. II, с. 243].

    Таким образом, цена раба, который использовался для производства товаров, определяется путем вычитания ростовщическое процента из - полученной от эксплуатации раба прибыли, иными словами, цена раба определяется капитализацией части прибавочного продукта на основе нормы ростовщического процента. Поэтому прав М. В. Колганов, подчеркивающий, что «в отличие от капиталистического производства, где величина прибыли определяет конечные колебания процента, в рабовладельческом обществе норма процента регулирует норму прибыли» [159, с. 222-223].

    Один из крупнейших исследователей античного рабства, французский ученый XIX в. А. Валлон считал, что в древней Греции норма прибыли равна была двойной норме процента. «Рабы, нанятые (у частных рабовладельцев. Р. Н.) для эксплуатации Лаврийских копей (государственных серебряных рудников в Аттике. Р. Н.), давали хозяину чистого барыша в день 1 обол, или в год 360 оболов... При 12% на капитал, обычном в Афинах проценте для денежных обязательств, этот доход представлял бы капитал в 3 тысячи оболов, или 5 мин51. Но доход с раба по своей природе является пожизненной рентой. Он должен был не только возместить проценты с покупной цены, но и должен был в опре-деленный период времени восстановить и самый капитал, так как этот капитал, помещенный в личности раба, погибал вместе с ним. Чтобы извлечь из раба доходы,