Юридические исследования - История крестьянской войны в Германии. Вильгельм Циммерман. Том 2. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: История крестьянской войны в Германии. Вильгельм Циммерман. Том 2.


    Автор этой книги Вильгельм Циммерман (1807—1878) родился в семье ремесленника в Штутгарте. Он окончил Тюбингенский университет, был пастором, потом профессором Штутгартского политехникума. В 1848 г. он был избран депутатом франкфуртского национального собрания, где примыкал к демократической левой. За сочувствие революции и левизну у него отняли кафедру. В 1854 г. он опять стал пастором. В то же время В. Циммерман неустанно работал над историческими вопросами и написал ряд крупных работ. Но главный его труд, который создал ему европейскую известность,—это «История крестьянской войны в Германии».


    Вильгельм Циммерман



    ИСТОРИЯ КРЕСТЬЯНСКОЙ ВОЙНЫ В ГЕРМАНИИ


    (ПО ЛЕТОПИСЯМ И РАССКАЗАМ ОЧЕВИДЦЕВ)

    ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО
    ТОМ II

    ПЕРЕПЕЧАТАНО СО ВТОРОГО ИЗДАНИЯ 1872 г.

    ГОСУДАРСТВЕННОЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА —1937

    Циммерман. «История крестьянской войны в Германии», т. II 9(43) Ц 61 Редактор И. Монько. Техред Е. Раецкая. Корректоры Е. Литкенс, А. Мамл.

    Сдано в набор 20/Н 1937 г.-Подписано к печати 21 /VI 1937 г. Формат 60Х921/ !6. 27 п. л., число знаков в печ. листе 45312. ОГИЗ № 1880. Заказ № 1205. Тир. 20 ООО экз. Уполномоченный Главлита № Б-13715. Цена книги 7 р. 25 к.,

    переплет 1 р. 50 к.

    1-я Образцовая типография Огиза РСФСР треста „Полиграфкнига*. Москва,

    Валовая, 28.

    КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Магистрат и община в вольном городе Гейльбронне

    Первые признаки восстания порядочно встревожили членов гейльброннского магистрата; они чувствовали приближение грозы, «глубокомысленно читали они послание своего начальника Ганса Германа, писавшего из Ульма: «Никто не знает, что случится; все крестьянское население от озера до Франконии восстало; всюду хлопоты и приготовления»1. По соседству крестьяне уже начинали волноваться. Четыре селения: Беккинген, Флейн, Франкенбах и Неккаргартах, на их глазах устроили у себя выборное правление и согласились не платить повинностей и не ходить на барщину. Крестьяне деревни Беккинген открыто объявили, что они не только не будут подчиняться -никаким новым поборам, но и прежние повинности, которые они несли, по распоряжению магистрата, не намерены платить. На запрещения собирать сходки не обращали внимания ни флейнцы, ни беккингенцы; жители Флейна, так же как и прочие поселяне, обязались выставить семьдесят два человека в отряд Якова Рорбаха; их деревенский староста Лоренц Ульмер сам провожал их в качестве тайного советника; франкенбахцы, отстранив своего старосту, не хотевшего действовать с ними заодно, подобно крестьянам Неккаргартаха, выставили двадцать четыре человека под начальство Яклей-на-; и он выступил с новобранцами из владений Немецкого ордена под самым носом магистрата. Члены магистрата видели со стен, как Яклейн ломал и жег заборы их садов, не обращая внимания на выстрелы, которыми преследовали его. Члены принуждены были сложа руки смотреть, как он за неделю до пасхи несколько раз проходил мимо их города со своим ежедневно возраставшим отрядом.

    Владельцы опять вздохнули свободнее, когда Ганс Ротт, приятель магистрата, из Ульма, центра Швабского союза, торжественно возвестил победу союза при Лейпгейме. «Божиею

    милостию война в стране окончена»1, — хвастал он в своем письме, и владельцы охотно поверили ему. Во всех кабаках только и толковали о том, как в ночь на вторник перед вербной неделей в Лейпгейме были заколоты 2000, человек крестьян, а 1 500 сами утопились в Дунае и как два их проповедника, зачинщики мятежа, взяты были в плен. Толки эти услышал бывший тут же в шинке возчик соли, известный под именем Земмельганса из Нейштейна. «Не верьте этому, — сказал он присутствовавшим, — дело еще не совсем покончено; не все еще крестьяне убиты; они даже придут сюда и принудят вас отдать им все ваше гейльброннское вино и* весь ваш хлеб, да в придачу еще и деньги». «Этого не допустит бог, — вскричал один гейльброннец; — пусть уже лучше перережут всех крестьян». Спор между ними мог дойти до кровавой развязки, если бы не вмешались другие; каждый остался при своем2.

    Ратсгеры с нетерпением ожидали вестей из Ульма; они прислушивались ко всяким слухам, приходившим оттуда. Вскоре после первого письмд Ганс Ротт уведомлял их опять, что 7оберландские города прислали в Ульм своих посредников с предложением вступить в переговоры, которые одни и могут улучшить настоящее положение дел. «Я же полагаю, — заключает дальновидный муж, — что если переговоры не состоятся, то возгорится жестокая, всеобщая народная война. Начальник Нердлингена сказал мне, что у него в городе плохо. Любезные друзья, позаботьтесь о вашем городе»3,

    Надо было подумать гейльброннцам об этих известиях; тем более, что в городе и в окрестностях положение дел становилось с каждым часом сомнительнее. Прежде они сами назначали Яклейну день явиться в ,суд для рассмотрения его дела и даже вторично призывали его, когда он не явился на первый зов. Теперь же Яклейн хотел воспользоваться этим днем, чтобы войти в город. Он потребовал себе свободного пропуска; этим требованием поставил он магистрат в очень затруднительное положение; он стал выискивать какой-нибудь предлог, чтобы отказать ему4.

    Положение города походило на осадное; из Франконии и из соседнего Эрингена подступали оденвальдцы и гогенлоен-цы; а в среду на страстной союзный город Галль известил, что они намерены напасть на Гейльбронн; в тот же день шейер-бергский судья уведомил совет, что сегодня же ночью придут крестьяне в Лихтенштерн и завтра намерены отправиться к Вейнсбергу, Гейльбронну и Неккарсульму, куда прежде, — ему неизвестно5. Магистрат созвал всех граждан и объявил

    1 Союзные акты, связка 88, № 24.

    2 Там же, связка 92, № 12.

    3 Там же, связка 88, №, 24в.

    4 Акты союза, связка 91,1 № 26.

    6 Там же, связка 91    №    15 и 16.

    им о предполагаемых средствах к защите города. В Гейль-бронне с давних пор городское управление состояло из двух элементов — демократического и аристократического. Со времен императора Карла IV магистрат составлялся частью из простолюдинов, частью из почетных граждан; почетные члены принимали тон и вид аристократов и с пренебрежением обращались с простолюдинами, заседавшими с ними в магистрате. Теперь же, обращаясь к ним, ратсгеры называли их своими достопочтенными, любезными братьями и добрыми друзьями. Всем известно, объявил магистрат, что везде кругом разгорается восстание; никто не знает, к чему оно поведет. Поэтому, магистрат распорядился поручить защиту и главное начальство в городе опытному воину Гансу Шультерлину; а в каждом квартале был назначен особый квартирмейстер; при каждом квартале сформированы роты, которые обязаны присягою во всем беспрекословно повиноваться магистрату под страхом тяжких наказаний за ослушание. Надзор за кварталами поручен будет смешанной власти — из членов магистрата и представителей общин. Пять человек, знающих военное дело, и два плотника назначены были для подачи советов и осмотра сооружений,, необходимых для обороны города3. Вскоре после того, в страстную пятницу, в город прислано было письмо из крестьянского лагеря под Неккарсульмом. Оно было адресовано сильному и богатому классу владельцев виноградников и приглашало их вступить в Евангелическое братство. Старейшие из виноградарей, посоветовавшись между, собою, отвечали своим добрым друзьям в Неккарсульм: «Мы поняли содержание вашего письма. Но вы сами должны сознаться, что, будучи связаны обетом и присягою — во всем повиноваться распоряжениям нашего начальства, мы поступим подло и бесчестно, если согласимся на ваше предложение. Не приписывайте ничему другому наше поведение; честь одна запрещает нам согласиться на ваше требование и, зная наше побуждение, судите нас, как хотите».

    Но не все виноградари и гейльброннские бюргеры так думали. Уже давно новое евангельское учение доктора Лах-мана имело в городе своих приверженцев, и потому многие смотрели на предприятие крестьян и на все «ясное ополчение», исключая отряда Яклейна, как на людей, восставших за евангельские истины; против духовных властей нигде не были так озлоблены, как в    Гейльбронне4.    Другие    смотрели    на    это

    дело с материальной    точки    зрения,    как    на    желание    народа

    освободиться из-под гнета аристократии. Такими глазами смотрели на восстание не только разорившиеся, бедные горожане, но в некоторых местах очень богатые и почетные бюргеры.

    Когда магистрат заметил, что не все горожане согласш с ним, то немедленно распорядился послать к общине дву: депутатов. «Взбунтовавшиеся в окрестностях крестьяне, — по ручил он сказать общине, — вероятно, замышляют что-нибуд] дурное и вредное, но против кого — магистрат не знает. О послал нас к вам с добрым намерением, чтобы предостеречь вас как подданных и сограждан своих и дружески просить чтобы ни один из вас как словом, так и делом не помогал бы мятежникам. Это было бы против долга, который мы должны свято соблюдать как в отношении его императорского величества, так и в отношении достославного Швабского союза, священной Римской империи, князей и других государственных чинов; мы можем навлечь на себя подозрение в непокорности и подпасть справедливому гневу империи; напротив того, вы должны усердно оборонять как наш город, так и нашу собственность. Не забудьте, что почтенный магистрат говорит это, желая вам добра, и вам следует радушно принять его совет»5. Из Неккарсульма крестьяне послали к гейльбронн-цам свои требования, состоящие из пяти параграфов: они требовали, чтобы им дозволено было наказать горрдское духовенство, чтобы им дано было оружие, чтобы горожане поклялись оказывать им помощь, если таковая понадобится, и не давать убежища и пособия их врагам, чтобы приняты были двенадцать тезисов и, наконец, если община отягчена чрезмерными повинностями от города, чтобы эти повинности немедленно были облегчены.

    Крестьяне были озлоблены против гейльброннского духовенства и желали отомстить ему за то, что командоры Немецкого ордена убили некоторых из них6. В первое воскресенье после пасхи командор Эберхард фон Эхинген объявил магистрату, что он желает остаться у них и под защиту города отдает как жизнь свою, так и состояние; следовательно, он ставит себя в зависимость от него7. Магистрат предложил и командору взаимно помогать друг другу. Когда намерение крестьян наказать духовенство сделалось известным, тогда командор просил покровительства магистрата; магистрат довел до сведения общины желание командора. Община назначила собрание, на котором письменно предложила магистрату 8 пунктов. В первом пункте обещала свято, верно и беспрекословно исполнять долг свой, не щадя ни жизни, ни имущества. Если, говорилось во втором пункте, намерения крестьян честные и    христианские, то община    намерениям    этим ни в каком случае    противиться не будет.    В третьем    пункте было сказано: если бы крестьяне стали наносить вред бургомистру, магистрату, или городу Гейльбронну, то община обязуется защищать их, употребляя вое зависящие от нее средства. По вопросу о найме войска для защиты города в четвертом пункте говорилось, что число наемников должно быть незначительно; и вообще община желает, чтобы занятие города наемным войском было сделано с ее ведома и согласия. В пятом пункте община объявила, что хотя она отнюдь не желает принимать участия в мятеже, но и не намерена препятствовать крестьянам, если они вздумают посягнуть на жизнь, дома и имущество лиц духовного сословия, командора, монахов, попов и монахинь. Она не хочет себя стеснять обязательствами в отношении духовенства, потому что духовенство не несет никаких городских повинностей. Если какое-нибудь духовное лицо пожелает вследствие своих стесненных обстоятельств вступить в бюргерское сословие, гласил шестой пункт, то это может быть разрешено с согласия и ведома магистрата и общины, и тогда желающий будет обложен городскими повинностями. Седьмой пункт состоял в следующем: если каким-нибудь образом грамоты, принадлежащие общине, попадутся в руки магистрата, то он, не утаивая их, обязан возвратить по принадлежности. Наконец, в восьмом и последнем параграфе предлагалось достопочтенному М1агистрату вместе с общиной присягнуть в том, что они будут действовать согласно между собой*.

    В этих параграфах магистрат усмотрел первое облачко собиравшейся грозы. Прежде всего он решился отправить посла за советом к императору, правителю священной Римской империи, и к славному Швабскому союзу и в то же время тайно просил эслингенское правительство и соседний городок Вимп-фен прислать депутатов для посредничества между магистратом и общиной.

    Сделав эти распоряжения, члены магистрата принялись за обсуждение ответа на требования общины. Сначала магистрат попробовал одними общими местами уклониться от положительного ответа. Городской писарь должен был доложить общине, что до сих пор, милостию божиею, магистрат поступал честно, добросовестно и справедливо во всем, что клонилось к общему благу и касалось их чести. Равным образом его усердному ходатайству у императора, у Швабского союза и у других властей Гейльбронн обязан своими правами вольного города. Магистрат требует единственно только исполнения долга от своих подчиненных, и он надеется, что они, как честные люди, не откажут ему в этом; он не желает от них ничего, свыше данных ими под присягою обязательств. Од-накоже община не удовольствовалась подобным ответом и настояла на том, чтобы магистрат отвечал по пунктам. Самым затруднительным для него был пункт, касающийся защиты и свободы духовенства.

    После продолжительного совещания магистрат решился отвечать общине так: до сих пор магистрат по доброй воле никогда не был расположен действовать против кого бы то ни было, следовательно и против крестьян, и только лишь одни несправедливости и бесчинства вынуждали его к этому. Если крестьяне вздумают бунтоваться и магистрат получит повеление от императора или от славного союза действовать против бунтовщиков, то он надеется, что и бюргеры не захотят сделаться ослушниками и помогут ему.

    Гейльбронн, город имперский, присягал императору и союзу в верности, клятвенно обещал впускать, выпускать и содержать их войска; община знает, что все это исполнялось свято до настоящего времени, а теперь, дозволяя вход неприятелю, неужели вы захотите навлечь на себя неудовольствие милостивого вашего господина пфальцграфа, с которым до сих пор вы находились в добром согласии. Если же ваши начальники потребуют от вас пустить войско для защиты города, то вы, как подданные, должны это исполнить. Со своей стороны, магистрат того мнения, что город должен быть занят таким числом войска, которое бы не превышало численность граждан. Особ духовного звания в городе не очень много, только командоры, монахи монастыря богородицы и св. Клары и священники. Каждому известно, что Немецкий орден, на основании данных ему' коронованными особами прав, освобожден от всяких повинностей. Немецкий орден в Гейльбронне есть как бы представитель Швабского союза, и город как член того же союза обязан не только сам не стеснять свободу ордена платежом податей и разными повинностями, но и других не должен допустить до нарушения интересов этого ордена. Прочие духовные лица также находятся под покровительством города; и поэтому прямая обязанность как магистрата, так и общины охранять их согласно данной присяге. И так как все духовенство наравне с командорами Немецкого ордена пользуется дарованными ему императором правами, то едва ли можно обложить его повинностями и податями. Однакоже, несмотря на видимую затруднительность такой меры, магистрат будет ходатайствовать о приведении ее в исполнение пеуед императором. Магистрат сомневается, чтобы какое-либо духовное лицо, оставив свой сан, решилось приписаться к бюргерскому сословию; если же подобный случай представится, то магистрат будет действовать, соображаясь с высочайшею волею и общей пользой города. Грамоты,-касающиеся общины и сданные по высочайшему распоряжению магистрату, будут переданы общине; как это делалось прежде, так будет делаться и впредь. Наконец, последний пункт совершенно лишний: уже с давних пор магистрат торжественно обещал и клялся об-

    ине _ покровительствовать ей и удовлетворять ее нужды, что он свято исполнял до сих пор 1. Община не удовольствовалась и этим ответом. Магистрат, рассчитывая на это, решился на всякийслучай отложить дальнейшие объяснения до завтра. 1Д между тем бургомистр Риэер предложил следующее: приказать собраться одновременно по цехам всей общине, послать отдельно к каждому цеху некоторых из преданных магистрату членов, поручить им выставить в настоящем свете благонамеренность и честность последнего ответа магистрата и, напомнив им об их присяге, убедить их Ьогласиться с его мнениями. Тогда обнаружится, который из цехов за магистрат и кто против него; полагали, что большинство будет за магистрат2. Скоро посланные убедились, что далеко не все большинство общины согласно с магистратом. Составленный как из почетных, так и из цеховых членов магистрат поневоле должен был уступить, так как и цеховые члены настаивали на этом.

    Магистрат имел на своем жаловании не более 100 человек воинов. Командор, видя возрастающее волнение между бюргерами и зная; что крестьянское войско находится всего в одной миле от Гейльбронна, пренебрег недавно данным магистрату обещанием и тайно бежал в Гейдельберг. Он нисколько не позаботился ни о своей защите, ни о защите своего ордена, даже при своем бегстве’ не поручил немецкого дома городу. От своего союзника — пфальцграфа, — кроме утешения, магистрат тоже не мог ожидать никакой помощи. Нечего было рассчитывать на поддержку со стороны графа Людвига фон Гельфенштейна и его конницы, находившейся тогда в Вейн-сберге и составленной из знатных дворян, потому что сам граф, бывший в хороших отношениях с магистратом, на-днях просил последнего снабдить его порохом и оружием3. В субботу на пасхе магистрат в ответ на свою просьбу получил от графа обещание помощи, но надежда на нее была плоха; действительно, вскоре пришло известие, что крестьянское войско, стоявшее Лагерем под Неккарсульмом, двинулось на осаду Вейцсберга. Едва 500 человек бюргеров были вооружены, имели латы, многоствольные ружья и другое необходимое для обороны оружие; лишь часть этого войска была совершенно предана магистрату, другие сочувствовали восстанию. Часть вооруженных горожан, державшая сторону магистрата, недавно на деле выказала свое нерасположение к крестьянам. Когда Яков Ворбах со своим отрядом шел мимо их города к Эрингену, то эти бюргеры, столпившись у городских ворот, хотели напасть на отряд; и только увещания казначея вюртембергского десятинного сбора, представившего им, что подобный поступок может навлечь на их город нападение всего крестьянского

    1 Акты союза, связка 91, № 2.

    2 Там же.

    3 Союзные акты, связка 91, № 27.

    войска, заставили их отказаться от своего намерения. Но эт преданные магистрату горожане составляли меньшинство вс( го войска.

    Магистрат вторично отправил депутацию к общине. Деп} тации поручено было передать, что достопочтенный магистра слушал, читал и принял те пункты, которые были присланы н его рассмотрение. Тот пункт, который требует, чтобы духовенство несло одинаковые с бюргерами повинности, магистрат рассмотрел, обсудил и решил согласно вашему желанию: с этого времени все духовные лица в нашем городе, в деревнях с их околотками со всем движимым и недвижимым имуществом вступают в бюргерское сословие, без исключения пользуясь как всеми его преимуществами, так и подчиняясь всем его тягостям, несмотря на все прежде им дарованные вольные грамоты. Принимая на себя все городские повинности, духовные лица наравне с прочими горожанами могут надеяться на защиту и покровительство магистрата; если же они не согласятся, т магистрат не станет считать себя обязанным оказывать им ка кую-либо помощь. Настоящее свое решение магистрат наме рен письменно изложить отсутствующему, ныне командору I другим духовным лицам как живущим здесь, так и тем, не движимое имущество коих находится в черте города, и по требовать от них, чтобы они подчинились состоявшемуся ре шению. Магистрат никогда не желал причинять вам зла, и те перь согласно выраженному вами желанию принимать участш в распоряжениях магистрата он предлагает вам сообщить ему свое мнение через двух ваших выборных!.

    С стесненным сердцем согласился магистрат на этот пункт. Бургомистр Ризер тайно послал городского писаря ко всем духовным в городе засвидетельствовать им, что к этой мере магистрат вынужден был общиной и потому, слагает с себя за нее всякую ответственность.

    «Но не забудьте,—говорил он поверенному, — что я даю вам это поручение тайно. Если же каким-нибудь образом проведают, что принятые меры против духовенства есть дело магистрата, то поступок этот, чего я и опасаюсь, может стоить ему чести и жизни»8.

    Последствия сделанного магистратом общине предложения совершенно не соответствовали ожиданиям последнего; предложение его пришло поздно, община не хотела ничего уже более слышать о том, чтобы духовные лица так скоро были при-

    писаны к бюргерству; бюргерство, имея в среде своей ненавистное крестьянам духовенство, могло подвергнуться гневу народного войска.

    Между тем Вейнсберг был взят приступом; это было первым ударом для магистрата. Сторонники крестьян подняли голову; однако вместе с недовольными магистратом их все-таки было небольшое число.    '

    Они дали знать Георгу Мецлеру и Яклейну, чтобы те торопились итти к Гейльбронну: они помогут им войти в город. В самом городе они громко заговорили: «Если (магистрат не допустит их этого сделать, то они выбросят умные головы за стены». *

    Всегда строгий магистрат боялся теперь показать власть свою над недовольными и непокорными. Один из горожан открыто пошел в крестьянский лагерь. «Погодите, я вам покажу, где хранятся деньги в гейльброннской ратуше». Через несколько часов в Гейльбронне было уже известно о кровопролитии, совершенном Яклейном, было известно, что не только убиты «все дворяне и конница, но даже его милость сам граф Людвиг фон Гельфенштейн с тринадцатью дворянами прогнаны сквозь строй» 1.

    Это было вторым ударом для магистрата. Он послал депутатов в крестьянский лагерь, чтобы спросить, чего они должны ожидать от них? Крестьянские вачащфттетжяая#: нам известно, что почетные члены гейльброннекого магистрата против мае, но ОНЙ 'ДОлжны будут скоро смягчиться; мы знаем такаееу'В ткаком отношении к нам находится община. Скажите пославшим вас, чтобы они заботились о благе своего города, мы со своей стороны позаботимся о том же2. Получив этот ответ, магистрат имел заседание, на котором решил: так как община в недавно предложенных пунктах изъявила желание, чтобы магистрат ничего не предпринимал без ее ведома и воли3, то собрать ее теперь на площади и сообщить ей ответ крестьян. Пусть всякий знает, чего можно ожидать после того от них. При этом магистрат просил и увещевал общину подумать о том, как ей следует вести себя в отношении его императорского величества, славного Швабского союза и достопочтенного магистрата, чтобы удержать за собой репутацию благочестивых и честных людей. С своей стороны магистрат постарается сделать то же. По его мнению, им следует снова подтвердить клятвою обещание оборонять имперский город, не впуская туда никого, даже если бы пришлось поплатиться за это жизнью и имуществом. При произнесении этой клятвы всякий должен был поднять палец вверх. Ратсгеры, подняв пальцы вверх, клялись, что они, как подобает честным людям,

    1 Акты Швабского союза, связка 92, № 11.

    8 Там же, связка 91, М» 26.

    8 Там же.

    будут противостоять с божьей помощью Вейнсбергскому отряду; часть общины тоже исполнила этот обряд9.

    Чтобы испытать расположение общины к крестьянам, магистрат предложил напасть на отдельные взводы, разъезжавшие между Вейнсбергам и Гейльбронном. Община открыто выразила свое нежелание действовать против крестьян, говоря, что многие из них имеют родных между крестьянами и что все они братья во Христе. Из толпы слышались восклицания: «Не худо бы повыгнать весь магистрат из ратуши, а дворян, как в Вейноберге, прогнать сквозь строй». Люц Ташенмахер и Фламменбек предложили завладеть ключами от казначейства, где хранилась городская касса; «интересно и нам знать, что в ней находится», — прибавили они. «Бейте злодеев насмерть» — кричала ворвавшаяся на лестницу толпа, приближаясь к зале судилища. В это время появился между бунтовщиками доктор Лахман, за которым посылал магистрат, предвидя собиравшуюся над своею головою опасность; силою своих речей, друг Меланхтона, проповедник церкви св. Николая, этот любимый народом реформатор успел усмирить и удалить от ратуши разъяренную толпу.

    Еще под Неккарсульмом многие бюргеры успели побывать в крестьянском лагере и при возвращении своем оттуда не могли достаточно наговориться о крестьянском мужестве и неустрашимости10. Многие также перебывали в Вейнсберге, а некоторые из заговорщиков даже участвовали в штурме города; и в короткое время, между, великим четвергом и пасхою, партия, стоявшая за крестьян, успела в городе одержать верх. Когда большая часть бюргеров отказалась от предложенной им присяги — сражаться против крестьян, то некоторые из магистратских стали приставать к ним: «Как, вы не хотите возобновить присяги», — говорил один из почетных членов магистрата. «Да,— отвечал Ганс Биссингер,—мы не намерены присягать, потому что не знаем, какой оборот примет это дело». «Как, какой оборот, — продолжал почетный гражданин, — мы должны, если того потребует присяга, положить жизнь свою и имущество за магистрат и общину». «Я не согласен с вами, — вскричал Биссингер, — и знаю заранее, что пункты будут приняты магистратом». «Какие тут пункты, — заговорил Конц Вейс-бронер, — разве мы не намерены как хорошее, так и дурное делить поровну между собой». «Ну, нет, — вскричал Биссингер, — я не согласен, пока не узнаю, в чем будет состоять это хорошее и дурное». С проклятиями отошел от них Вейсбронер, из толпы же вслед ему посыпались угрозы. Леонард Мюнх, один из почетных граждан, с своей стороны попробовал также уговаривать их: «Ганс Биссингер, — сказал он, — неужели ты не примешь присяги? Был же ты другом магистрата, так не изменяй ему, как честный человек». «Зачем ,я буду присягать, — отвечал Биссингер, — когда знаю очень хорошо, что должен буду изменить этой присяге?» «Убивать нам друг друга, что ли?» — вскричал Юнг Ганс Госс, один из жарких сторонников восстания11. Ганс Флукс уговаривал Конрада Штейфель-дера, подававшего голос за магистрат: «Конрад, подобными речами, боюсь я, накличите вы на свою голову беду». Ганс Менг, обращаясь к виноградарям, сказал: «Теперь власть в ваших руках». Бернгард Шультхейс обходил всех колебавшихся; убеждениями и угрозами он принуждал их отказаться от присяги. Оба Госса советовали убивать всех, которые присягнут магистрату. Один из них, обращаясь к присутствовавшим, сказал: «Удалитесь отсюда те, которые имеют друзей или родных, приверженных магистрату». Это относилось к стоявшим вблизи молодому дворянину и лавочниц Никласу. «Останемся здесь, — сказал последний, — и послушаем, что он будет говорить». Оратор же продолжал: «По моему мнению, самое разумное в настоящее время созвать отдельно обе партии магистрата — аристократическую и демократическую, — отобрать от каждого из членов партий поодиночке его мнение, желающих действовать с нами сообща оставить при их должностях, противников же уволить от службы и заместить другими; и составленный таким образом магистрат отправить в Аугсбург и Ульм <е поручением оправдать там наше поведение». Стоявшие вокруг оратора товарищи выразили желание поступать согласно предложенному плану. «Это мне нравится более прочих мнений»,— сказал Бернгард Шель. Никлас, наклонясь к уху молодого своего приятеля, сказал: «Беги и немедленно извести обо всем бургомистра» 12.

    Община негодовала на магистрат более всего за то, что он, во-первых, не хотел согласиться на некоторые из предложенных ему пунктов, и во-вторых, обманывал ее, перетолковывая намерения крестьянского войска; он хотел заставить думать общину, будто крестьяне намерены завладеть городом, тогда как горожане, имевшие сношения с крестьянами, утверждали совершенно противное; они говорили, что против города крестьяне ничего не имеют, что они желают мстить только одним ненавистным им и достойным наказания кавалерам Немецкого ордена. Потому во всей общине поднялся ропот, все заговорили, что магистрат не погнушался даже ложью. «Крестьяне не хотят нашей погибели, — вскричал Ганс Госс, — они сами сказали нам это». «Да, мы не хотим повиноваться настоящему магистрату и желаем выбрать новый совет», — кричали Ганс Мерглер и Бартэль Экерлейн. «Мы отправимся к крестьянам, — говорил Андреас Шнек, — и приведем сюда все ополчение». «Здесь не хотят нам оказывать должной справедливости, — говорил Вольф Бекер, — и потому мы лучше позовем сюда крестьян». «Да, — согласился с ним Венд ель Ре-шер, — впустим в город крестьян, они ничего не сделают нам худого». «Вы, господа, смотрите в оба, — сказал Людвиг Герцог магистратским депутатам, — не досмотрите вы, так мы досмотрим и выбросим вас на площадь»13.

    Ратсгеры, по собственному их выражению, «после исполнения кровавого приговора в Вейнсберге, были полны ужаса и опасений»2, и при ежечасно возрастающих волнениях внутри города кормило правления ускользало у них из рук.

    С площади оппозиция двинулась к камерам богатых владетелей виноградников, которые тоже пожелали подчиниться общему цеховому управлению. Уже в этот день, перед ранней обедней, они держали совет в камере верхних виноградарей, на котором условились на другое утро собраться тут же, пригласив по одному или по два представителя от каждого ремесленного цеха, чтобы вступить в переговоры с магистратом. (Там же вечером собралось много виноградарей, к ним примкнули заговорщики, присягнувшие в верности Евангелическому союзу; особенно отличались между, ними суконщик Гутман Крист, Шерер и Ташенмахер: вышвырнуть магистрат и прогнать его сквозь строй — таково было господствующее мнение. Для того чтобы их не застали врасплох, у дверей были расставлены караульные. Палата нагорных виноградарей имела вид настоящего арсенала: по стенам развешаны были алебарды, латы, копья и пищали, которые выдавались всем желающим. Все были того мнения, что следует послать выборных к крестьянам в Вейнсберг. В понедельник на пасхе Вольф, булочник с Горшечной площади, встретив одного из приверженцев магистрата, с насмешкой обратился к нему: «Что у вас там делается в магистрате? Подавиться бы вам всем! Вот мы так устроили хорошее дельце, собрали комиссию и отправили ее к крестьянам»3.

    Всем, присягнувшим противодействовать крестьянам, приходилось выслушивать горькие речи. Когда провозили графиню фон Гельфенштейн через Гейльбронн, то один из присягнувших горожан сказал женщинам, глядевшим на этот грустный поезд: «Насмотритесь еще не на такие зрелища за эту ночь; граф-то ведь убит». «Да,—отвечала одна из горожанок,—вое вы, заседающие на длинных судейских скамьях, охотно говорите только о том, что вам самим приятно слушать, потому и отправляйтесь во-свояси и предоставьте делу итти, как оно начато в Вейнсберге». «Ну уж, — подсмеивалась жена

    1

    1 Акты союза, связка 99в, Ка 7, 9, 16.    '

    2 Донесение магистрата Швабскому союзу, связка 106.    «

    Д^Союзные акты, связка 99а, № 31, 34, связка 99в, № 1, 17, 53.}

    Венделя Гиплера,—выкинули же вы вчера штуку, признаться и женщина бы не допустила сделать с собою этого». «Что же такое мы сделали?» — спросил ее бюргер. «Как что? — вскричала Гиплерша,— да вас, кажись, принудили к присяге!» «Нет,— отвечал тот, — меня не принуждали, напротив, я сам старался других уговорить». «Нечего сказать, благодарное дело вы затеяли,— сказала женщина,—сами себя запродаете в мясной ряд» 1.

    Леонард Вельднер и другие бюргеры, несмотря на запрещение городского начальника, Ганса Шультерлина, всю ночь на пасху поддерживали собственноручно сторожевой огонь на улицах14. В понедельник на пасхе уже очень немногие в городе считали нужным повиноваться магистрату, и угрозы сыпались на тех, которые присягнули ему итти против крестьян: «Следовало бы обрубить им руки, чтобы они их держали за пазухой»15. «Мы имеем право так поступить с ними, — говорил Матвей Гунтер; — во-первых, это послужит уроком и другим; во-вторых, наказывая бездельников и разоблачая их обман, мы положим начало нашему новому счастию. Теперь нам легко будет жить на свете». «Не говори так, любезный Матвей, — возразил ему Кунц Вейсбронер,—ты ошибаешься: если мы поуеряем, то и ты не меньше нашего». «Хотя бы и так, — отвечал тот, — все же так должно случиться» 16. Ночным караульным бы^о выставлено вино за счет магистратских городских сумм. Паяные приходили и требовали себе все более и более. «Любезные друзья,—сказал им член магистрата Конрад Шрейбер,— мне кажется, что вы уже достаточно выпили; впрочем, если вы требуете еще, то идите в мой собственный погреб и цедите там из любой бочки». «Наплевать нам на твое вино»,—ответил ему Ганс Надлер, стоявший впереди всех, и когда тот, вы-шедши из магистрата, запирал ворота, Ганс Надлер прибавил: «Ты, небось, думаешь, господчик, что весь город держится тобою? Нет, прошло то время, когда ты здесь господствовал, не вы, а другие люди будут господствовать здесь». Шрейбер шел, ничего не отвечая. «Я также думаю, — подхватил Гирш Вендель, — что *не долго им здесь быть господами»17. Около городских ворот, ведущих к Вейнсбергу, собралась толпа мужчин и женщин, и поднялся ужасный шум. В споре один горожанин ударил другого копьем, тот упал и, когда подошли к нему, оказалось, что он был мертв6. Косой Глесф, виноградарь, поместился на одну из решеток около городских ворот. «Что вы делаете? — закричал ему ратсгер Конрад Вейс-бронер,— разве вы не видите, что неприятель уже близко?» «А сами вы, куда денетесь?» — спросил его тот. «Конечно, позабочусь о себе», — отвечал ратсгер. «Это ни к чему не поведет, крестьяне придут сюда». «А до .этого мы все же должны опасаться их». «Нечего их бояться, крестьяне люди добрые», — прибавил Глесер. «Я на них не полагаюсь», — сказал почетный горожанин. «Кто другим не доверяет, тому тоже нельзя доверяться», — отвечал косой виноградарь. «Да тебе и нельзя», — возразил ратсгер. «А тебе еще меньше». Опасаясь, что дальнейший спор поведет к плохой развязке, Ганс Берлин шепнул Вейсбронеру: «Замолчи, я тебе говорил уже, чтобы' ты был осторожнее». Вейсбронер еще прежде раздражил против себя народ, потому теперь должен был замолчать, чтобы не возбудить против себя еще большего гнева. Чтобы спасти жизнь, он согласился с окружающими, что бездельник, убитый у городских ворот,—сторонник магистрата — «заслуживал этого». Слова эти его спасли, и он невредимо прошел сквозь толпу, намеревавшуюся убить его1.

    Ратсгеры собрались и совещались о защите городских стен и входов, между тем как некоторые из них ходили по городу и призывали жителей к оружию. Повсюду встречали они мало усердия и много насмешек, особенно от женщин. «Эх, — говорила дочь Христиана Шерера, — зачем эти люди так суетятся? Ведь бедным ничего не сделают худого, только такие богачи, как Андреас Мюллер и Ганс Риэер, должны опасаться за свою жизнь». Когда богатая горожанка, в доме которой жил старший Гутман, хотела таскать на стены камни и порох, другие женщины сказали ей: «Оставишь ли ты в покое наши камни?» «Тетушка, — говорила ей же крестьянка из Франкенбаха, — если я не ошибаюсь, здешние бюргеры обещали крестьянам в числе пятисот хорошо вооруженных человек перейти на их сто рону». Почтенная горожанка прежде не обращала внимани на рассказы своих работников о всем, что случилось в Вейш берге, а теперь один из ее поденщиков прямо говорил ей: «Если бы магистрат раньше высказался против крестьян, я тогда же ушел бы к ним, и случись под рукою какое оружие, я бы охотно поднял его на графа». «Что ты против него имеешь?» —спросила домохозяйка. «Э, да с подобными бездельниками так и следует поступать, — отвечал работник; — мы только предупредили бы их, сделав с ними то, что они хотели сделать с нами»2. «Крестьяне — люди добрые, — говорила Анна Либ, — я относила им порох; когда они придут сюда, все бедные останутся ими довольны»3! А мельничиха тут же прибавила: «А у- господ, бывало, мы должны были возить навоз. Если бы теперь кто-нибудь из них появился

    1 Союзные акты, связка 99а, № 1.

    2 Там же, № 20.

    3 Там же, № 19.

    у городского входа, я бы собственными руками турнула его отсюда»18. Когда стрелки с барабанным боем и звуком рогов обходили город, в отдаленных улицах поднялся крик: «Крестьяне идут!» Узнав же, что это сторожевой обход, кто-то в толпе сказал: «Эх, как жаль, что это не они, как бы я желал, чтобы это было крестьянское войско».

    Когда ратсгер Андреас Мюллер хотел распоряжаться от имени магистрата, Георг Крапф закричал: «Нас... в пасть твоему, магистрату». Ганс Нестлер, стоя у своих дверей, ругался: «Провалиться бы вам с вашим магистратом, большая мне до него нужда, — и усевшись на свою клячу, уехал из города, говоря: — не хочу я здесь оставаться»19. К нему присоединилось много конных и пеших. Канатный мастер Петр Кобер все бывшие у него канаты предложил крестьянам для фитилей, он был из числа пятнадцати, заседавших в магистратской комиссии. Двое других перевезли к ним же пороховой магазин. Каменная Стрела при уходе своем вскричал: «Башмак, сюда!» Слова старшего бургомистра Дигеля, грозившие ему наказанием, сказаны были им на ветер. Пришедшие в город на заработки тоже вое повыбрались из него. Ганс Мантель говорил: «Крестьяне повысят здесь цены на работы». Ганс из Эгера, слышавший эти слова, отвечал: «Я тоже думаю, что это будет так». «Жирные пузы! — сказали оба крестьянина,— придется нам окрестить вас другим именем»20.

    Когда стало известно, что крестьяне хотят наказать городское духовенство и завладеть его имуществом, многие объявили, что им самим следует овладеть домами духовных лиц. Некоторые из виноградарей тоже согласились участвовать в этом деле из страха, чтобы крестьяне не вырубили их виноградники. «Нет, — вскричал один из них, — я лучше соглашусь сдать крестьянам весь город, чем позволю, хоть одну палку вырубить в моем винограднике»21. «Бейте сбор, — кричали многие из них барабанщикам, которых они привлекли на свою сторону, — решим дело на миру»; с барабанным доем виноградари отправились на рыночную площадь собрать сходку. Говорилось, что следует • самим горожанам овладеть духовными имуществами, так как в городе много бедных22. Предполагалось здания Немецкого ордена отдать под цеховую управу верхних виноградарей, а в монастыре «босоногих» поместить низовых жителей, башмачников, работающих на бюргерских жен. Сначала не пришли ни к какому решению, а между тем, отдельные толпы крестьян показались уже перед стенами города. Один из бюргеров, Фоэнлог, по прозванию монах, ходивший к крестьянам в Вейнсберг, уверил их, что они найдут вход в Гейльбронн открытым23; между тем, магистрату удалось его запереть. Стены тоже были заняты бюргерами, между которыми находились как друзья, так и враги крестьян. На одной из городских башен стояли дворянин Мартин фон Цейтен и Каспар Геллер. «Что, разве хотят стрелять по крестьянам?» — спросил последний. «Я бы с удовольствием выстрелил в них, — отвечал дворянин. — Да не только в крестьян, но и во всех, кто с ними заодно. Кто из бюргеров держит их сторону, тот бы и оставался с ними внизу, а то здесь укажут ему его настоящее место». «Я ведь тоже бюргер», — сказал Каспар. Несколько крестьян перешло ров. «Завтра, — закричал один, — я хочу быть бургомистром вашего города». «Этого не допустит бог, — возразил дворянин, — прежде я вас всех перевешаю». «Эх, вы толстобрюхие, — вскричал крестьянин, — так вы не хотите впустить нас в город? Бедные впускают нас охотно». В это время подошел к говорившему, перешедший к крестьянам, наибеднейший из гейльброн-нских бюргеров, Альбрехт Боппель, оставивший в городе все свое имущество, жену, четверых малых ребят, старую постель, кружку и рака24. «Ладно, Мартин, — сказал он, — когда мы войдем в город, припомню я тебе твои слова». Угроза эта так устрашила дворянина, что он сейчас же отошел прочь. «Сделай ты хоть один выстрел по крестьянам, — сказал ему ГГома Диппах, —быть бы тебе сброшенным с башни, подобно Дидриху фон Вейлер»25. Жена Клауса Греслина, отважная женщина, действительно столкнула со стены одного дворянина, враждебно смотревшего на крестьян26 «Ружья мои, — сказал Бернхард Зейд, — не стреляют в крестьян». Другие заряжали их бумагой. Богатый бюргер Симон Герцог до того простер, свое усердие к крестьянам, что на другой день, когда город вел переговоры с ними, он весь порох смочил водою. «Теперь будут еще утверждать,—сказал он стоявшему возле него бургомистру, — что крестьянам только тогда возможно войти в город, когда они превратятся в журавлей и перелетят через стены»27. Гейльброннцы, работавшие в виноградниках, завидя приближающихся к городу крестьян, кричали им оттуда: «Будьте здоровы, любезные друзья, мы поспешим вслед за вами».

    Занятие Гейльбронна крестьянами

    Подосланные магистратом лазутчики донесли ему, что крестьяне владеют двумя шлангами и тремя полушлангами, четырьмя фальконетами28 и многими доппельхаками29; перед распятием объявили, что все это находится перед городом, и если не верят им, то они готовы подтвердить свои показания клятвою. Орудия, частью гогенлоенские, частью вейнсбергские, действительно были расположены крутом города, ио шпионы не проведали, что у крестьян не было ни одного зерна пороху. Донесение это было третьим ударом для магистрата, который и без того унывал и был совершенно обессилен внутренними разногласиями.

    На площади снова собрана была община, и магистрат потребовал, чтобы все, желающие противиться крестьянам, честно перешли на его сторону. Самая небольшая часть общины высказалась за него, другие же пожелали вести переговоры с крестьянами; многие явно выказали при этом свое сочувствие крестьянскому делу. Магистрат употребил все от него зависящие средства для защиты города: он отдал приказание Гейнриху Гиндеру сделать насыпь у городских ворот, чтобы затруднить вход неприятелю; но Гиндер вскоре возвратился и, со слезами на глазах, рассказывал, что он не мог исполнить данного ему поручения и не сделал ничего для защиты ворот, потому что женщины хотели его убить; одна девушка, дочь почетного гражданина, принялась было таскать землю и навоз для насыпи, но все женщины закричали ей, чтобы она убиралась прочь и лучше села бы за пряжу. Когда ратсгер Диц просил их помочь ему укрепить городские ворота, они отвечали, что лучше пойЛут помогать крестьянам. С другими ратсгерами поступили точно так же. Все возвратились ни с чем и жаловались, что не только им не оказали помощи, но, напротив, все ружья на стенах заколачивали чурбанами или наполняли водой, порох мочили и рассыпали. Многие кричали, что им нечего есть и пить. Магистрат поспешил унять эти крики, приказав напоить и накормить недовольных бедняков за счет городских сумм; за неимением своего погреба, он велел выкатить три бочки вина из погреба Немецкого ордена. Во время бражничанья перед городом показались передовые отряды крестьянского войска, и вскоре Яков Рорбах с другими вождями явился перед городскими воротами. Один купец, ехавший из Галля, встретив крестьян, спросил: куда они спешат? «На праздник

    освящения гейльброннского храма»,— отвечали они. Черная Гофманша, бывшая при штурме Вейнсберга*, и теперь шла к Гейльбронну впереди войска, ободряя и возбуждая крестьян: приблизясь к городским воротам, она осыпала проклятиями город и магистрат, называя последний «сборищем злодеев и бездельников», к крестьянам же обратилась с благословением 30.

    Многие ратсгеры, знакомые с Рорбахом, выйдя из города, стали дружелюбно упрашивать начальников удалить ополчение от Гейльбронна. «Любезный господин, — обратился Рорбах к одному из ратсгеров, — так как вы доверчиво обращаетесь ко мне с просьбою, то мы постараемся устроить так, чтобы никому не было сделано ничего дурного». В то время как одни ратсгеры вели переговоры с крестьянами, другие, оставшиеся в городе, ударили в набат, и с городских стен сделано было несколько выстрелов по крестьянам. Это обстоятельство тотчас же прервало переговоры, ратсгеры поспешно удалились в город, и двое из них, бросившись на стены, велели прекратить стрельбу под страхом смертной казни. Яклейн же, только что обещавший освободить от контрибуции монастырь кармелитов, лежавший при входе в город, тотчас начал разорять монастырский храм, желая этим выразить свое негодование. Сторонники крестьян из города отправились к ним через Флейн-ские ворота, а Ганс Дигель, старец, убеленный сединами, в прежние годы бывший городским бургомистром, севши у городских ворот, с поднятыми к небу руками, убеждал своих сограждан воротиться и защищать родной город. Один из приверженцев магистрата, бывший тут же, посылал вслед уходившим ругательства: «Да осквернятся для вас страсти христовы; вы хотите сегодня изменить вашему начальству». Но не эти проклятия, а горестный вид и увещания почтенного старика заставили одуматься бегущих: понемногу, один за другим, все вернулись в город. «Мы не желали, — говорили они потом, — огорчить старика, который так жалобно на нас смотрел». Крестьяне дали знать городу, что если им не отворят городских ворот, то они начнут штурмовать город и вырубать виноградники. Георг Мецлер, также подошедший к городским стенам, потребовал, чтобы город выставил продовольствие всему войску. Магистрат совершенно потерял голову. Утратив всякое влияние, он все-таки льстил себя надеждою и старался убедить других, что пользуется прежним могуществом. Но отказать наотрез Георгу Мецлеру он все-таки не отважился. Подождав немного, Мецлер вторично, с угрозой, потребовал того же. Делать было нечего: извне грозили городу крестьяне, внутри же волновалась община; магистрат счел нужным отпра* вить в лагерь с двумя ратсгерами пятнадцать бочек вина, и один присяжный послан был с обозом для вымерки вина и для получения денег по расчету, как того желал главный начальник. Городские булочники пекли хлебы крестьянам по распоряжение магистрата, и никто не имел основания сомневаться, что отряд Мецлера, по крайней мере на этот раз, честно расплатится.

    Вскоре за этим Георг Мецлер вторично потребовал, чтобы отряд был впущен в город с прежним уговором, т. е. что крестьяне только хотят наказать врагов своих — духовенство — и что город должен содействовать им в этом; только тогда их христианские братья намерены полюбовно переговорить с ними; в противном случае город будет опустошен, и все горожане подвергнутся одинаковой участи с духовенством. Ужасная драма, разыгранная крестьянами по соседству, в Вейнсберге, произвела сильное впечатление и на спокойных, верных бюргеров. Когда угроза стала известна общине, то эга последняя высказала такое мнение: зная хорошо, что крестьяне не намерены причинить вреда городу, община не желает из-за кавалеров Немецкого ордена подвергать себя одинаковой участи с Вейнсбергом. Магистрат увидел, что община слишком расположена уступить крестьянам * и что дальнейшее его упорство может быть причиною мятежа. Он поспешил уведомить надзирателя орденских имений, чтобы тот спасал, что может, и что магистрат окажет ему свое содействие. Надзиратель отвечал, что он не имеет на это никаких распоряжений от командора, однако просит прислать ему пороху; в этом не было ему отказано и вручено было даже слишком много. Затем магистрат назначил от себя троих депутатов в крестьянский лагерь, в числе которых был богатый булочник и виноторговец Ганс Мюллер Флукс, глава общинной оппозиции; им поручено было вести тайные переговоры с крестьянским советом. Многие крестьянские начальники и советники вместе с ними вошли в город, принеся с собою составленные уже пункты договора, и магистрат должен был обратно провести их из города. Тотчас после этого магистрат распорядился отрядить несколько человек от городских взводов, приказав им «охранять и оберегать дворец Немецкого ордена», но никто из назначенных не согласился на это.

    Почти в то же время открыта была малая дверь главного входа, и часть отряда вошла в город. Это было так искусно устроено, что нельзя было догадаться — была ли дверь отворена по распоряжению магистрата или по распоряжению общины. Вошедший отряд, заняв город, послал одного из вождей обратно в лагерь: «Братья, — сказал он, — мы теперь приобрели еще один город».

    Главный начальник Георг Мецлер, старшина ополчения Ганс Рейтер из Берингена, Яков Рорбах и начальник снабжения Альбрехт Эйзенгут пришли вместе с отрядом в город. К этим четверым магистрат назначил столько же от себя и столько же от общины для ведения переговоров. Когда крестьянские начальники шли в ратушу, один ратсгер закричал им: «Старшина и вы начальники, знайте, почтенный магистрат желает, чтобы вы удалили из города ополчение». «Мы должны еще учинить здесь правосудие»,—отвечал Георг Мецлер, намекая на командора. Ганс Рейтер, крестьянский старшина, Яков Рорбах и Ганс Бельдербанн, гейльброннский городской писарь, обратились к! собравшейся на рынке общине, говоря ей, что они идут не против императора, но охраняют евангелие, согласно учению Павла. «Кто хочет быть с нами заодно, — заключили они, — тот подними руку», — тогда все подняли руки. Магистрат заранее решил: если дело примет такой оборот, «сделок более не предлагать, чтобы не навлечь подозрений».

    Оттуда начальники отправились в ратушу; заняв одну из судебных комнат, они имели тайный разговор с сочувствовавшими им бюргерами. Тут порешили, что следует присягою обязать всех горожан и магистрат, чтобы во всякое время дня и ночи городской вход был открыт крестьянам и чтобы они могли свободно входить и выходить из города 1. Переговоры были ню долги. Магистрат должен был дозволить расправу с духовенством', но выдать открыто ружья и порох он не согласился, и начальники удовлетворились оружием, которым их снабдили в городе. Магистрат отверг также и требование присоединить от города к крестьянскому ополчению отряд в» пятьсот человек под командою одного из бюргеров с городским знаменем. С четвертым требованием, состоявшим в том, чтобы город не держал в стенах своих и не давал прибежища никому, кто будет противиться крестьянам, магистрат тоже не' согласился, ссылаясь на свой союз с пфальцграфом. Двенадцать же тезисов были приняты, и как магистрат, так и община присягнули в верности Крестьянскому союзу и сделались с тих пор его любезными братьями и добрыми друзьями31. На имения духовенства крестьяне наложили тяжелую контрибуцию.

    С кармелитского монастыря взяли 3 ООО гульденов, с монастыря св. Клары потребовали 5 000 гульденов и т. п.

    Переговоры вел любимый народам проповедник доктор Лахман, которого магистрат и вызвал для этой цели. Как ни старался доктор и как ни велико было его влияние на народ, он ничего не мог сделать для облегчения участи Немецкого ордена. Дворец ордена принадлежит нам, отвечали ему крестьяне на его просьбы. Переговоры продолжались недолго; во вторник, в 5 часов пополудни, все было покончено; и в Вимпфене было уже известно, что Гейльбронн присоединился к крестьянам1. Узнав это., Вимпфен прислал от себя в Гейльбронн депутатов, и через Лахмана они заключили довольно выгодный договор. Город должен был заплатить 12000 гульденов, частью деньгами, частью плодами и вином, с уговором, чтобы подвергнуты были этой контрибуции только одни капитулы и духовные учреждения; город давал право каждому желающему свободно следовать за крестьянским войском, и соглашался на все сделанные крестьянами изменения; взамен этого городу и всем округам крестьянскими начальниками пожалована была охранительная грамота, И"все духовные имущества отданы были в его руки2; по окончании переговоров и другие крестьянские отряды вступили в город. Впереди крестьян ехал один из зажиточных гейльброннских бюргеров, Вильгельм Брэйнлейн, за ним следовал Христиан Шерер, Луц Ташенмахер и другие. Общее внимание обращено было на героев еейнсберг-ской катастрофы; тут показывали и на невзрачного человека, старика Мартина, который выстрелил в Дидриха фон Вейлер, и на одного из кохендорфских крестьян, тоже немаловажную личность, набившую себе руку в снимании людских голов, также на одного кресбахского мужика, плута, который сначала ограбил замок графа, а потом настаивал, чтобы его задушили. Убитая горем графиня, желавшая выкупить одежды своего супруга, долгое время не могла достать на это денег; наконец Вильгельм Брэйнлейн, вывесивший из своего окна крестьянское знамя, ссудил ее пятнадцатью гульденами3,

    С появлением крестьян в городе исчезла последняя тень власти магистрата; на улицах громко говорили: «Магистрат уже не имеет 'более никакой власти». Ульрих Фишер, Бастлер Вахтмейстер, Ганс Госс с некоторыми другими отправились сейчас же в монастырь св. Клары; их хотели оттуда выпроводить. «Друг, — сказал Ганс Госс монастырскому эконому,— не мешай нам делать свое дело, теперь все пойдет иначе, как ты ни хлопочи, ничего не поделаешь». «Что же будет?» — спросил эконом. «А, вот ты увидишь сейчас», — отвечал ему, смеясь, Ганс Госс. «Уноси ты отсюда свою шкуру, пока она еще

    * Союзные акты, связка 92, № 7.

    Там же, связка 105. Т. Цвейфель, рукопись.

    3 Там же, связка 99а, № 31, 35, Зба.

    цела»,—ругался Бастлин Вахтмейстер. «Хозяева здесь мы!--кричал Вендель Гофманн из Флейна. — Чего тут много разговаривать, как мы хотим-здесь распоряжаться, так и 'будем»,— говорил Гофманн. К ним присоединились семеро других, пришедших с намерением вынести монастырское вино, и еще несколько человек, чтобы завладеть монастырскими лошадьми. Восклицанья сыпались со всех сторон: «Давай вино! где лошади?» И как ни упирался и ни щетинился Леонард Вендер, —-ничто не помогло, крестьяне оставили его рассуждать с самим собою и, проникнув во внутренность монастыря, обобрали весь монастырский скарб. На улицах при встрече друг с другом 32 велись подобные разговоры: «Христиан, — говорил Яклейн Шереру, — дело пойдет хорошо». «Без сомнения, — отвечал тот, — я вместе с другими буду стараться, чтобы оно пришло к желанному концу». «Все идет хорошо, — говорил Иванушка-гор-бун, — скоро и мы заставим господ пасти свиней, как они нас прежде заставляли». «Хорошо, — возразил Ганс Менг, — но еще будет лучше, когда мы повышвыряем бездельников из ратуши, а наши внизу примут их на вилы». «Любезный, — сказал ему ца это другой бюргер, Михаэль Винтер, — что сделали тебе наши гейльброннские господа, з,а что ты хочешь поступать с ними таким образом?» «Любезный, ты ничего тут не смыслишь»2,— отвечал ему Менг.

    В этой оживленной картине виднелись и унылые лица, с грустью и неудовольствием взиравшие на все происходившее. «Восхитительные вещи у нас творятся, — говорил Якоб Платнер;—случалось ли кому что-либо подобное видеть раньше, когда еще не было у нас в городе этих пришельцев». «Мы все отдались им добровольно», — возразил Андрей Бессерер. «Вы называете это добровольным? — сказал Платнер. — Вы забываете тех, которые нарочно мочили порох и .смешивали камни для того, чтобы не оставалось никаких шансов для защиты города». «Кто меня намерен обвинять, тот лжет, как подлец,-вскричал Бессерер; — теперь ангелы радуются, глядя с небе на поступки наши»3. Подобные речи сильнее всего раздавалис перед дворцом Немецкого ордена, к которому торопливо шумно устремился народ. Вассалы ордена были    тут    одни    и

    самых довольных. «Довольно таки шлялись мы    здесь в    свит

    командора, — кричали они, — а вот теперь и без него погуляем: Магистрат послал с стражею несколько ратегеров для наблюдения, «чтобы не случилось при разграблении каких злоупотреблений и чтобы бесчинство не распространилось далее». Стража обязана была впускать во дворец всякого, выпускать же только по особенному пропускному билету; распоряжаясь таким образом с дозволения крестьянских начальников, маги-

    1 Союзные акты, связка 99в, № 2.

    2 Там же, связка 99а, № 7, связка 99, '№ 6 53.

    3 Там же, связка 99а, № 53.

    страт желал предохранить от совершенного разорения дворец ордена. Под надзором Альбрехта Эйзенгута как старшего распорядителя при добыче производилось «разграбление» резиденции ордена. Все грамоты, счета и рукописи, принадлежавшие ордену, были разорваны, разбросаны и кинуты в воду. Крестьяне, подвластные ордену, выказали особенное рвение при уничтожении документов. 'Женщины, дети сновали между ними, таская кому что приходилось под силу: вино, овес, полотна, серебро и различную домашнюю утварь. Яклейн устроил на дворе рынок и оповестил по городу, что вся добыча будет распродаваться, и сам уселся около вина, плодов и всякой другой движимости; начался торг. Городская мера, которою мерили на рынке (при продаже) рожь и овес, пригодилась и теперь; горожане и горожанки, старый и малый весело уносили дешево доставшиеся им покупки. Леонард Вельднер с товарищами, припрятав некоторые вещи за заднюю дверь, спровадили их потом домой. Женщины уносили священнические одежды и стихари, выкраивая из последних себе передники (.

    Когда торг был кончен, крестьяне весело собрались во дворце есть и пить. Кавалеры ордена, не бежавшие с командором и ‘бывшие тут же в доме, с непокрытыми головами должны были, стоя у стола, смотреть на пирующих врагов. Один из крестьян закричал стоявшему близ него кавалеру: «Сегодня, барин, мы кавалеры ордена!», и так сильно ударил его в живот, что тот упал н,а спину. После пиршества вырученные от продажи добычи деньги были разделены между крестьянами. Вассалы Немецкого ордена потребовали себе львиную часть: «Все, что вы распродали, большею частью доставлено было во дворец нами; и мы по всей справедливости должны получить более прочих». Кроме того, крестьяне нашли еще во дворце значительную сумму наличных денег: за два дня до этого прислан был на имя командора из Винненталя ящик с 4000 гульденов; вообще орден понес убытку на 20 700 гульденов. На долю начальников при разделе пришлись изрядные куши; Георг Мецлер получил 1300 гульденов; один из гейльброн-нских бюргеров на своих плечах вынес 1 400 гульденов и разделил их потом с четырьмя другими. В доме Тосса Деймлинса разделили между собою сам хозяин, два бюргера и «писарь конвента» 130 гульденов и «слиток золота». Яклейн Рорбах отдал на сохранение вдове Темнер 71 гульден, связку доппель-дукатов, сердолик в золотой оправе, большой серебряный кубок, серебряную печать и другие дорогие вещи 2. Впоследствии о нем рассказывали: «Жил-был небольшой человек, по имени Рейнгардлин из Эрингена, служил он посланником и советником у главного начальника; много он набрал себе добра из дворца Немецкого ордена и купил себе дом; болтать и писать мог он вволю: ученый этот владел всяким оружием и бывал во многих сражениях»33*

    Крестьянские жены гордо расхаживали по городу и распоряжались, как хозяйки; дворянству оставалось только убираться оттуда поскорей, потому что победа, как хмель, подействовала на крестьян: они стали угрожать, что выгонят всех монахинь из монастыря св. Клары. К ним присоединились и гейльброннские бюргеры, которые, рыская по домам духовенства, наводили на него ужас: Один из попов сказал им, что он будет на них жаловаться. «Поди, ищи на нас расправы: магистрат теперь ничего не значит», — ответил ему бюргер Георг Клейн. Устрашенные сестры св. Клары умоляли магистрат помочь им, и тот посоветовал им одеть светское платье, и если они имеют какого-нибудь друга, который бы приютил их, то он будет за них ходатайствовать34. Удивительно, что взятие Гейльбронна обошлось без кровопролития, крестьяне в чаду от своих удач не причинили никаких убытков самому городу. Ненавистным же народу ратсгерам досталось более на словах, чем на деле: гнев магистрата доходил до того, что, по словам Христиана Шерера, у некоторых членов разлилась желчь; дружественным отношением крестьян к бюргерам немало способствовали переговоры оппозиционной партии, веденные пятью ее выборными, которым был предначертан заранее известный план. Каждый из этих людей, войдя в дружбу с крестьянами, в то же время не переставал быть другом своего родного города и не желал его погибели. Хотя оппозиционная партия и не питала особенной приязни к магистрату и к дворянам, однакоже с ними поступлено было совсем не так, как с вейнсбергскими властями, и случилось так потому, что магистрат, видя грозящую опасность, решился, отбросив гордость, обратиться к одному из этой партии с униженною просьбою.

    Многие из начальников крестьянского войска доводились родственниками Гансу Мюллеру, по прозванию Флукс. Его брат заседал в крестьянском совете, а зять, Ганс Рейтер из Бирингена, был старшиной войска; с главным начальником он также был в родстве. Флукс принадлежал к тем впечатлительным натурам, которые с горячностью отдаются раз затронувшим их идеям. Он принадлежал восстанию уже тогда, когда крестьянское войско еще стояло лагерем в Эрингене. В великий четверг* он отправился туда и в Лихтенштерне нашел своего брата и зятя, заседавших в совете и пользовавшихся большим влиянием; они посвятили его в свои обширные и смелые замыслы и совершенно привлекли к себе восторженного гейль-броннца. Сделанный ему прием и высокое положение его родственников окончательно сблизили его с крестьянами. Возвратись в Гейльбронн, он с гордостью рассказывал, какой высокий пост занимают его родственники в евангелическом войске, как они сообщили ему свои великие планы, как они намерены поднять знамя народной революции и распространить ее по всему свету. Как ни был велик его энтузиазм к крестьянам, все же он оставался добрым гейльброннским бюргером, не желавшим гибели своего города и находившихся там бюргеров и дворян.

    Он ездил к крестьянам! и в Неккарсульм; в его присутствии Яклейн и товарищи его клялись кровью отомстить графу фон Гельфенштейну за его нападение во время перемирия; он наблюдал волнение, произведенное этим нападением на все войско, и некоторым из членов магистрата он передал все виденное и слышанное им, советуя предостеречь вейнсбергское дворянство и бюргерство. Раньше этого он точно так же предостерегал самого графа Гельфенштейна. Благоразумные слова его магистрат назвал пустыми сказками и, смеясь над ним, вообразил, что все это он говорит только для того, чтобы придать своей особе пущую важность. Флукс обращался еще к другим и, наконец, к Конраду Шрейберу и к своему тестю, когда те шли в ратушу; эти последние передали его мнение общему заседанию магистрата, но и тут его слова не произвели желанного действия; добряк преувеличивает, делает из мухи слона, говорили они, и, подобно графу Гельфенштейну, не придавали никакого значения восстанию крестьян; при этом бургомистр выразился, что если крестьяне захотят взять Гейльбронн, то им придется, как журавлям, перелететь через городские стены. Вечером Флукс спросил одного из магистратских: «Послали ли предостеречь вейнсбергцев?» «Замолчи, любезный, — отвечал тот,—стоит ли об этом разговаривать». Когда в разговоре с бургомистром он дал понять, что, по его мнению, крестьяне пойдут и на Вейнсберг, то прибавил: «Если вы пожелаете вести переговоры, то поручите это мне, я сумею все устроить к обоюдному согласию». Бургомистр ничего не отвечал на это предложение. Такое невнимание огорчало добросердечного и вместе с тем тщеславного и честолюбивого человека; это грызло ему сердце. «Гейльброннские господа не хотят мне довериться, — говорил он, — так пусть брат мой и зять идут куда я хочу». Он отправился домой и, сидя за серебряным кубком, наполненным лучшим неккарским вином, с недовольным видом говорил: «Видел я крестьян в Лихтенштерне, помню как они рвали и метали все, что попадалось им под руку: пускай же и здесь поступают, как поступили с беспутными монахинями и монахами и со всеми, подобными им бездельниками». Он и на другой день не мог забыть нанесенной ему обиды, а между тем слова его должны были сбыться и таким ужасным образом, что и сам он не ожидал этого.

    В самую пасху, по приказанию магистрата, в Гейльбронне начались приготовления к защите города. В оружейных мастерских пылал огонь и стучали молоты. Ганс Флукс, пришедши к оружейнику Мартину Нагелю, говорил: «Что ты думаешь о всех этих приготовлениях, друг? Дидрих фон Вейлер уже не прикажет стрелять по крестьянам, граф Вейнсбергский прогнан сквозь строй; я просил вчера предостеречь вейнсбергцев о том, что с ними случилось. Ловенштейндам я тоже скажу, чтобы они остерегались раздражать крестьян. Гейльбронн пускай делает, как знает. А я побываю в лагере». Когда толковали, что бюргерам следует завладеть имуществом духовенства, то Флукс вскричал: «Прекрасно, мои любезные бюргеры, прекрасно, мы завладеем дворцом Немецкого ордена, топором вырубим дверь, которая находится со стороны моего дома, устроим там кабак и обратим его в проходную улицу, а с магистратом поступим как следует».

    В ночь на понедельник была его очередь итти на караул и, когда его разбудили, он сказал: «Караулы не нужны; крестьяне нам не враги. На стену я тоже не пойду». И он согласился итти только в обход. Призванный зачем-то на стену, он не остался там, а сошедши, присел на ступеньку. «Не любо вам будет смотреть на то, что у вас теперь перед глазами», — обратился он к одному из бывших тут ратсгеров. «Как бы то ни было,—отвечал тот, — но вы не забудете о присяге, которую вы дали магистрату». «Я вам уже говорил, — отвечал Флукс, — что обязан отдавать отчет только одному богу, магистрат же скоро не 'будет пользоваться прежней властью, оброками и рентами».

    В понедельник на пасхе магистрат, по требованию Георга Мецлера, отправил крестьянам хлебы, испеченные городскими булочниками по его распоряжению; Флукс вместе с обозом отправился в лагерь; возвратись оттуда, он говорил, что множество трупов рыцарей и рейтаров, еще не убранных с дороги из Гейльбронна, до того устрашили его, что он за полную тачку с хлебом выручил второпях только один гульден. Когда же, как рассказывает сам магистрат, во вторник на пасхе начальство города увидело, что не оставалось никакой возможности сопротивляться крестьянам, то послали за Гансом Флук-сом, так как он ранее предлагал свои услуги для миролюбивого объяснения с крестьянами. Флукс стоял в то время на площади с другими бюргерами, когда к нему подошел один из ратсгеров, Томас Рей ель, и сказал: «Немедленно иди к бургомистрам в ратушу». Флукс нашел там обоих бургомистров, доктора Ганса Больдермана и Ганса Келлера в ужасном страхе. Ганс Мюллер начал первый: «Все крестьянское войско поднялось на Гейльбронн; зная твои дружеские отношения с начальниками ополчения, мы просим тебя, поспеши к ним навстречу и осведомься, что они имеют против нашего города». Как ни был обрадован этим предложением Ганс Флукс, он все же сделал вид, что не решается и боится итти к крестьянам. Тогда бургомистр еще настойчивее стал упрашивать его. «Друг,, мы просим тебя, ради бога, спаси нас и весь город; приложи все свое старание, уговори начальника удалить войско от Гейль-бронна». И когда Флукс все еще раздумывал, не поплатится ли он в самом деле, принимая на себя такое опасное поручение, Ганс Келлер, бывший ему соседом, сказал: «Любезный сосед, прошу вас не отказывайтесь, если это не поможет нам, то во всяком случае и не повредит». Ганс Флукс сдался, наконец, на их просьбы и прямехонько из ратуши отправился к выходу; Ганс Берлин пропустил его. Когда он достиг равнины, войско уже занимало ее, выставляя вперед свою артиллерию. Не без труда добрался до начальников магистратский уполномоченный. Первым ответом на его слова была угроза, войско было раздражено поведением магистрата. Булочник Флукс, польщенный тем, что магистрат нуждается в его и им же самим прославленном влиянии, не хотел вернуться без удовлетворительного ответа в город. Он отыскал всех своих знакомых и приятелей между крестьянами, упрашивал их то сам, то через своих родственников, чтобы они пока не предпринимали ничего неприязненного против города, наконец, после усиленных просьб, он получил тайный ответ: «Если сам Флукс ручается за мирный и свободный пропуск в город и из города, то войско согласно послать туда некоторых из своих начальников для переговоров с магистратом и спокойно ожидать окончательного результата». Флукс как уполномоченный обещал ему это. С четырьмя начальниками подошел он к городским воротам, и Ганс Берлин, приставленный тут с караулом, получил от него приказание не впускать более никого в ворота. Это было вечером Придя в ратушу, он оставил четверых крестьян перед дверями судилища, сам же вошел туда. «Достойные,' мудрые, милостивые господа,— обратился он к ратсгерам, — пожеланию вашему я привел сюда четырех крестьянских вождей, которым я дал слово, что как привел я их сюда беспрепятственно, так и отсюда вы дадите им свободный пропуск. Теперь вы переговорите сами с ними о своих надобностях; я же не разумею, о чем следует вести с ними переговоры, и что бы ни случилось не моя будет в том вина, пусть после никто не жалуется, что я один толковал с ними».

    Часть оппозиционной партии была очень довольна последними событиями, радовалась, что, наконец, ее мнения одержали верх в городе, остальным же членам этой партии не нравилась умеренность крестьянских начальников, которые действительно должны были сдерживать пыл войска, чтобы не допу-стать здесь повториться вейнсбергским событиям. Через посредство Флукса магистрат сдался на выгодных условиях. Ратсгеры были многим обязаны булочнику, и гордость их немало возмущалась тем, что булочник давал им сильно чувствовать свое могущество. Вместе с начальниками он выехал из Гейльбронна на прекрасной лошади, подаренной ему крестьянами еще в Вейнсберге. «По его осанке, речам и поступкам, можно, право, заключить, — говорил один из ратсгеров, — что булочник этот воображает, будто он распорядитель всего отряда и будто им одним ведутся все переговоры». «Ганс Мюллер, — обратился к нему ратсгер Георг Теннер, — где мы поместим все войско?» «Пускай останется там, где оно теперь, вне города,— решил Флукс; — находясь там, оно меньше причинит вреда городу». Таким образом, только небольшая часть войска вошла в Гейльбронн, это и спасло его от разорения. В четверг представилось магистрату новое затруднение. Духовенство было наказано, магистрат и община с некоторыми оговорками открыто признали действительность двенадцати параграфов 1. Тогда вдруг оказалось, что старшина Ганс Рейтер согласился по просьбе магистрата присоединить только 200 человек к крестьянскому войску; между тем вожди настаивали, чтобы отряд состоял из 500 человек и имел бы знамя с гербом города. Требование это он должен был сообщить магистрату, ратсгеры опять прибегли к Гансу Флуксу. «Любезный, — обратился к нему бургомистр—тЬг говорил, что зять твой честный человек, как же теперь он не хочет сдержать свое слово и требует, чтобы город выставил от себя пятьсот человек». «Мудрые, милостивые господа, — отвечал Флукс, — я раньше еще докладывал вам, что не отвечаю за поступки других; если зять мой не сдержал данного слова, то я и согласен с вами, что он хуже, чем я о нем думал». «Любезный Ганс Флукс, — говорил ему член магистрата Стефан Вейсбергер, — окончи начатое тобою доброе дело, подумай, неужели должны мы исполнить их требование? Не можешь ли ты дать какой-нибудь другой оборот этому делу». Флукс сам видел опасность, которой бы могли подвергнуться магистрат и город, присоединяя свое знамя к Крестьянскому союзу; он обратился к зятю своему и умолял его не требовать от города невозможного: Ганс Рейтер настолько был расположен к своему родственнику, что согласился довольствоваться тем, чтобы не запрещали только присоединяться к ополчению желающим; он брался уговорить на это и войско. Ратсгеры согласились, дано было знать всей общине, что каждый желающий волен присоединяться к крестьянам и во всякое время может возвратиться обратно в город, потому что, присоединяясь к Евангелическому союзу, никто не теряет ни своих бюргерских прав, ни чести, ни имущества. Магистрат надеялся, что, уступая только таким обстоятельствам, когда действительно кроме уступок ему ничего другого не оставалось делать, он сохранит прежние свои отношения к Швабскому союзу; он утешал себя мыслью, что, дозволив желающим оставаться в крестьянском лагере, он навсегда избавит город от вольнодумцев, полагая, что и без его разрешения бунтовщики не вернулись бы в Гейльбронн. Но эти-то беспокойные люди, от которых думал отделаться магистрат навсегда, и подстрекнули отряд настоять на том, чтобы город непременно дал им свое собственное знамя. Когда Ганс Рейтер, возвратясь из Гейльбронна, объявил войску о результате своих переговоров с магистратом, то все восстали на него, послышались даже кровавые угрозы. Чтобы успокоить их, он велел на свой собственный счет сделать белое шелковое знамя с гербом города Гейльбронна и просил Ганса Флукса потерпеть день или два, обещая, когда волнение несколько утихнет, дать им другое знамя. Но Флукс видел, что войско нельзя было иначе удалить от Гейльбронна, как только дав ему гейльброннское знамя, и что всякое замедление может только повредить городу. Боясь, чтобы опасения его не оправдались, он с новым знаменем стал у городских ворот и, созвав бюргеров, обратился к ним с такими словами: «Любезные братья, вот вам знамя, под которым вы будете защищать евангелие. Все одинаково будут пользоваться добычею, плодами, вином и жалованием, с бедными будут обращаться, как и с богатыми. Предлагаю теперь же дать каждому из вас по одному гульдену в счет жалованья». Другой бюргер, Гаспар Гехлер, который всегда находил предлог оставаться дома, когда набатный колокол призывал всех бюргеров на стены оборонять город, теперь из своего собственного кармана дал порядочную сумму денег на жалованье, неккаргартским ратникам, которых присоединили к отряду Флукса.

    Этот вновь образовавшийся отряд Ганса Мюллера был назван «вольным отрядом», крестьяне же называли его гейль-броннским. Новое, развевавшееся на неккарсульмских воротах знамя, кололо глаза некоторым гейльброннцам. «Будет раскаиваться гейльброннский магистрат, — говорил старый суконщик Вендель, — что не поступил построже с нашими бунтовщиками». «Это все Флуксовы штуки», — думала про себя хозяйка старика Бернхарда. «Да, — говорил молодой Вендель, — недобрую вещь сотворил с нами этот плут и мошенник Флукс, поднял собственное знамя, подобрал две шланги, да еще требует оружия своему отряду; стоило бы таким злодеям, как Флукс, Симон Герцог, Фламменбекер, снести головы, теперь не справиться будет с ними магистрату». Магистрат же, очень хорошо сознавая свое бессилие, все еще хотел попробовать, не удастся ли ему как-нибудь отвертеться, чтобы не снабжать °Ружием отряд Мюллера. Но Ганс Рейтер в сильном гневе

    3

    Циммерман. Том [I    33 появился в городе. «Так этаких-то невооруженных людей вы отправляете к нам в лагерь?» — вскричал он. Магистрат струсил: сейчас же явились копья, латы и всякое другое оружие; порох и необходимые полевые орудия были отправлены магистратом, согласно договору, в крестьянский лагерь 1.

    По удалении войска от города, почтенный магистрат стал отрекаться от Крестьянского союза. Близких своих соседей, жителей Вимпфена, он вздумал уверять, что позволил только желающим присоединиться к крестьянам; Швабскому союзу отправил он письмо, в котором, извиняясь, оправдывался, что по необходимости должен был допустить вторжение отряда в город. Только Гмунду, осведомлявшемуся с особенным участием, как идут дела в Гейльбронне, он поведал свою скорбь. «Увы, — писал он 25 апреля,—дела наши и соседей наших приняли очень дурной оборот. Чего не натерпелись мы в те восемь дней, когда осажденные крестьянами мы должны были вести с ними переговоры. Теперь одна надежда на бога, чтобы он своею милостью устроил все к лучшему»35.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Организация войска. Гец фон Берлихинген как главный начальник

    В то время как главное крестьянское войско стояло в Гейль-бронне и его окрестностях, «черный отряд» занимался уничтожением замков и присоединением к братству как отдельных владетелей, так и общинников. Флориан Гейер был главным предводителем и распорядителем этого предприятия, хотя с ним заодно делали набеги и другие небольшие партии, откомандированные Георгом Мецлером. Таким образом (одни рхо-тою, другие неволею) вся сторона по Неккару присоединилась к Крестьянскому братству. Одна такая партия наездников, по распоряжению Флориана, отправилась назад в Неккарсульм и взяда тамошние пушки, четыре самопала и семь винтовок; она надеялась, что, присоединив все это к бывшему уже в ее распоряжении оружию, она овладеет замком Немецкого ордена, Шейербергом. Всем было давно известно, что крестьяне особенно метили на этот заМок, и Гейльбронн неоднократно уже предостерегал управителя орденского дома, обещая ему в случае нужды прислать пороху и каменьев. Но последнее предостережение гейльброннского магистрата было перехвачено Як-лейном, от посланного в наказание была отнята лошадь, и он пешком должен был вернуться назад. Шейерберг был укрепленный замок, в котором не было недостатка ни в гарнизоне, ни в оружии. Когда проведали, что крестьяне приближаются к замку, командор спросил гарнизон, может ли он на него надеяться?— на что тот ему отвечал, что гарнизон слишком незначителен, чтобы отразить неприятеля. 19 апреля показались крестьяне. Со стен замка рискнули было сделать несколько выстрелов; но ружья оказались разряженными, и весь порох был подмочен; об этом донесли кавалерам ордена, сидевшим в то время за обедом. Обстоятельство это до того устрашило кавалеров, что они, оставив на столе всю серебряную посуду, бежали. Таким образом, крестьяне без малейшего сопротивления вошли в замок, нашли там хорошую добычу, много копий, двадцать шесть самопалов, двадцать девять винтовок, одиннадцатифутовую шлангу и четыре от восьми до десяти футов пушки. Крестьяне, опустошив замок, сожгли его.

    Другая часть партизан отправилась к Гундельсгейму, чтобы овладеть замком Горнек, стоявшим на берегу Неккара. Замок этот в то время был любимой резиденцией командора Немецкого ордена Дидриха фон Клее. Жители Гундельсгейма обещали оставаться ему верными а защищать его жизнь и имущество, командор, с своей стороны, обещал им то же. Но узнав, что крестьяне приближаются к замку, он бежал в Гейдельберг просить, как он говорил, помощи у пфальцграфа. Оставшиеся в замке рыцари ордена объявили бюргерам, что они намерены до последней возможности сопротивляться крестьянам. Гундельсгеймцы приняли крестьян дружелюбно; а кавалерам предоставили ведаться с крестьянами, как они знают. В одно прекрасное утро в городе стало известно, чго замок стоит пустой; храбрые рыцари, потаенным ходом, все до единого выбрались ночью из замка. От командора получено было письмо, в котором поручалось гундельсгеймцам выслать из замка его имущество и позаботиться о канцелярии и кладовых. Но город, не заботясь о полученных им поручениях, дозволил крестьянам спокойно распоряжаться в замке. Там нашли они много драгоценностей, такое огромное количество съестных припасов и богатой домашней утвари, что едва на пяти повозках могла уместиться вся эта добыча; йа каждый отряд пришлось по 120 мальтеров зернового хлеба, а из вырученных от продажи вина денег каждый взвод, состоящий из тринадцати человек, получил по десяти гульденов.

    В субботу на пасхе, 22 апреля, выступило ополчение из Гейльбронна, чтобы соединиться с посланными вперед отрядами. Уходя со своим вольным отрядом, Ганс Флукс при прощании сказал бургомистру: «Как только будем мы нужны здесь, дайте знать, и мы вернемся на родину».' «Непременно, любезный Ганс Мюллер, — говорил бургомистр, — прощайте, желаю счастья». Вильгельм Брейнлейн также пошел с ополчением, Вольф Менг, один из значительных бюргеров, был сделан старшим квартирмейстером в совете ополчения, «волченок был очень рад оказанному предпочтению». Жители Гейльбронна обоего пола смотрели из городских ворот на выступление своего отряда. Лоренц Греслин, только что женившийся на молодой женщине, собрался тоже следовать за отрядом с новым копьем на плече. Некоторые посмеивались над ним, говоря, «не жаль тебе бросить такую молодую, красивую жену». «Найдем и других таких же красивых, которые не побрезгуют нами», — отвечал молодой супруг. Некоторые гейльброннские женщины, вооружившись, тоже пошли за отрядом; жена Ганса Морица, в блестящем панцыре с манеркой у пояса, отправилась из города; Гессинша несла символ восстания — «башмак»!.

    При отступлении «ясного ополчения» Вагенганс фон Лерен не последовал за ним, а остался начальником Вейнсбергской долины.

    В стенах самого Гейльбронна находилось немалое число доброжелателей восстания; жители Беккингена, Неккар-гартаха и других местечек тоже хотели отдохнуть от своих военных подвигов; между тем, план ополчения был следующий: завладев сперва монастырями Майнца и Вюрцбурга, двинуться к Триру и Кельну. Яклейн отделился от ополчения и направился сперва к Крайхгау; в Гросгартахе многие флейнские и беккингенские крестьяне, бывшие в его отряде, вернулись к своим очагам, говоря, что он не хотел исполнить того, что он им обещал36. Пройдя через Крайхгау, он скоро пристал к Вюртембергскому отряду вместе с Андреасом Реми фон Цим-мерн и другимц соучастниками в вейнсбергском кровопролитии, отделившимися от «ясного ополчения» вследствие разногласий, возникших между ними и другими -крестьянскими начальниками 8.

    Запасшись в Неккарсульме достаточным провиантом, ополчение отправилось вниз по Неккару к Гундельсгейму, сопровождаемое целою толпою евреев, торговавших у него добычу. Здесь крестьяне тоже увеличили свое военное продовольствие, воспользовавшись небольшими запасами вина и плодов, принадлежащими ордену; жители Гундельсгейма приняли их гостеприимно, и' в Горнеке, который только что был опустошен партизанами, они еще нашли чем поживиться. Заседания военного совета, начатые в Вейнсберге, продолжавшиеся в Гейль-бронне, были приведены к окончанию в Гундельсгейме, сборном пункте всех разосланных по сторонам для набегов партий.

    Военный совет занимался вопросами, касающимися военного устройства, в котором ополчение еще очень нуждалось. Это была огромная масса, составленная из людей, частью добровольно присоединившихся, частью принужденных к этому обстоятельствами; несмотря на свою численность, она еще не могла назваться войском в том смысле, как понимает это слово военная наука; также нельзя ее было назвать и солдатчиной, не говоря уже о том, что она нисколько не напоминала собою дисциплинированную армию; скорее это было сборище из бюргеров и крестьян, которое делилось на отдельные отряды, а отряды в свою очередь на разделы, состоящие из 5, 10, 20 и 50 представителей различных местностей. Тут много было команды, но мало субординации, недоставало единства, которое только тогда могло бы существовать, когда во главе стоял бы один предводитель, который соединял, проникал, сливал бы собою всю эту разрозненную толпу и, таким образом, превратил бы ее в стройное целое. Вооружение было тоже плохое, хотя и были орудия, но не было знающего артиллериста, даже ручного оружия не всем доставало; многие из этих разношерстных ополченцев не имели ни малейшего понятия о военном деле. До сих пор ополчение еще не имело общей военной кассы, не было определено общего содержания, и каждый должен был заботиться сам о себе.

    Все это могло измениться к лучшему, если бы нашелся способный человек, который бы, став во главе ополчения, направил отдельно стремящиеся интересы к одной политической и религиозной цели, как это было у гуситов.

    Вендель Гиплер, хотя и обладал некоторыми военными познаниями, хоть и видел все слабые стороны ополчения и вводил различные улучшения, не был при этом истым воином, способным организовать эту массу. Но он делал, что мог. Во-первых, обратил внимание на несообразный обычай, по которому до сих пор каждый выборный обязан был служить в ополчении только четыре недели, потом возвращался к полевым работам или к своему мастерству, заменяясь другим, вновь поступившим; Вендель Гиплер предложил военному совету на будущее время продолжить службу каждого до окончания кампании. «Иначе, — говорил он, — войско беспрестанно будет терять опытных воинов и постоянно состоять из рекрутов».

    Второй вопрос, занимавший военный совет, относился к ландскнехтам. Многие из них предложили в это время свои услуги крестьянам. Гиплер советовал немедленно взять их всех на жалованье, говоря, что братство выиграет, имея в своем распоряжении таких опытных в военном деле людей, и что крестьяне могут многому научиться от них.

    Военным: советом были приняты оба эти благоразумные предложения; когда же доведены были они до сведения всего войска, то никакими уговорами нельзя было заставить его согласиться на это: большинство отказалось от ландскнехтов, боясь, что при них не будет крестьянам такого раздолья при грабеже и что им придется делить добычу с ними; другое предложение тоже отвергли, потому что бОйьшая часть крестьян смотрела на предпринятую войну, как на молодеческий набег за добычей, после которого с набитыми карманами можно было вернуться к своим женам и детям. Ландскнехты удалились недовольные; пфальцграф Людвиг взял их сейчас же в Гейдельберг на жалованье, чтобы их же заставить сражаться с крестьянами.

    Третье предложение, которое Гиплер делал совету еще в Вейнсберге и Гейльбронне, снова было им предложено и в Гундельсгейме. Оно состояло в том, чтобы поручить начальство над всем войском опытному и сведущему полководцу, к которому бы имело доверие и уважение все войско. Делая такое предложение совету, Вендель Гиплер имел в виду своего приятеля Геца фон Берлихингена, о котором он тут же выразился как о человеке, более других подходящем к этим условиям как по своим личным способностям, так и по своему общественному положению.

    Прежние отношения Геца к Крестьянскому союзу уже известны. Но кровавая расправа, учиненная Яклейном над дворянами в Вейнсберге, изменила положение дела. Франконское дворянство, пожелавшее вместе с Гецом принять участие в народном' движении в том смысле, как его понимал покойный Зиккинген, после вейнсбергской резни совершенно отказалось от всякой с ним солидарности. Общее собрание франконского рыцарства, созванное Гецом, не состоялось; многие из дворян, устрашенные вейнсбергской катастрофой, собрались 21 апреля в Гейспахской роще, при Боксберге; о присоединении к крестьянам и об оказании им помощи против духовных владык теперь не могло быть и речи; дворяне скорее предложили бы свои услуги князьям, даже сам Гец, в порыве негодования и ужаса, недалек был от мысли поступить на службу к пфальцграфу.

    Вот как он сам рассказывает об этом: когда стало известно, что рыцари были убиты в Вейнсберге и что многие замки предавались пламени, он собрал все свои драгоценности и документы и увез их с тем, чтобы спрятать в каком-нибудь имперском городе; но когда узнал, что ни один имперский город не может поручиться ему за его драгоценности в случае нападения крестьян, то он и вернулся с ними назад. К крестьянам же послал своего слугу спросить: чего он должен от них ожидать? Слуга не вернулся, и Гец отправился в Мосбах просить кума своего, пфальцграфского маршала Вильгельма фон Габерн помочь препроводить драгоценности в Гейдельберг, так как он уже написал самому пфальцграфу и предложил поступить к нему на службу без вознаграждения. Вильгельм фон Габерн, согласно его желанию, явился к нему в замок со своими рейтарами, но теща Геца ни за что не хотела допустить, чтобы из такого сильно укрепленного замка вывозили все богатства; жена же его лежала больная после родов. Маршал, не имея свободного времени, уехал, ничего не сделав для Берлихингена. Между тем, все окрестное дворянство, братья Геца и родственники перешли на сторону крестьян для того, чтобы сохранить жизнь и имущество.

    Пфальцграф радовался, что будет иметь в своем распоряжении «железную руку» Берлихингена, и письмо его, в котором он выражал ему свое удовольствие, во время отсутствия Геца было вскрыто его тещею. Боязливая женщина, видя, что зять хочет оставить дом, имущество, жену и ребенка, и зная, что замок лежит на самом пути, по которому идет войско, уговорила свою дочь утаить письмо пфальцграфа от мужа. «Надежных людей в замке не было, — говорит сам Гец, — добыть таковых для гарнизона тоже не предвиделось, а «черный отряд» уже бродил в окрестностях; зарево от пылающих замков давало знать о присутствии Флориана Гейера, от которого Гецу нельзя было ожидать ничего хорошего; носились даже слухи, что сам пфальцграф желает вступить в переговоры с крестьянами. Тут пришли на память Гецу слова, которые он сказал крестьянам еще в Шентале: «Я к вам присоединюсь, когда вы будете вГун-дельсгейме». С тех пор, после вейнсбергского дела, хотя отношения его к войску несколько и изменились, но с крестьянским канцлером Венделем Гиплером он попрежнему не прерывал связей. Еще в Неккарсульме, до взятия Вейнсберга, видели между крестьянами его слугу и верного товарища Ганса из Массенбаха37. О своей вторичной поездке в крестьянский лагерь Гец рассказывает так: «Я не намерен был присоединяться к крестьянам ранее, чем они возьмут Гундельсгейм; но видя вокруг себя князей, графов, рыцарей и простолюдинов, вступающих в Крестьянское братство, зная, что имперские города присоединяются к ним же, и слыша отовсюду советы последовать их примеру, я, подобно прочим, заключил договор с крестьянами; что же касается до того, что будто бы я, вступая в переговоры с ними, дал им торжественное обещание отказаться от всяких сношений с Швабский союзом, то это несправедливо»38. Рассказ Геца похож на оправдание и запирательство; как бы то ни было, а Гец окрестьянился; 24 апреля он официально уже состоял в большом Евангелическом братстве. В актах Штутгартского архива хранится и теперь подлинник охранной грамоты, по которой он вступал в Евангелический союз: «Да будет всем известно, что мы, Георг Мецлер из Балленберга, Ганс Рейтер из Бирингена, староста и другие начальники христианского ополчения принимаем в свой Христианский союз, под свою защиту, достославного дворянина Геца фон Берлихинген». Доброжелатели Геца, Вендель Гиплер и пользовавшийся влиянием в войске Ганс Рейтер из Бирингена, добились-таки того, что Гец был выбран советом в предводители ополчения. Вендель Гиплер прибавил при этом, как выгодно войску иметь во главе своей такого знаменитого воин1Г. Когда было объявлено всем о намерении совета поставить Геца во главе восстания и указана польза иметь союзником такое влиятельное лицо, через которое можно надеяться на дальнейшую помощь со стороны дворянства, войско совсем не выразило того сочувствия, которое ожидали его начальники; напротив, послышались такие восклицания: «Мы ведем крестьянскую войну, какая нужда нам в дворянстве?» Или же: «Что нам Гец? Для чего нам его начальство? Он не желает нам ничего хорошего». Вендель Гиплер начал доказывать, как Гец был бы полезен, если бы стал во 'главе крестьянского войска и, напротив того, сколько бы причинил им вреда, употребив свою опытность и храбрость на пользу их врагов. Тогда послышалось из толпы: «Отчего же его до сих пор не повесят?»

    Георг Мецлер и Ганс Рейтер также уговаривали отряд, и простые слова этих крестьян сильнее подействовали на народ, чем искусная речь важного барина Венделя Гиплера. Большинство согласилось избрать Геца своим полководцем. «Пошлите к нему кого-нибудь от себя, — сказали Гиплер и Рейтер, — он примет ваше предложение». Так и сделали, но рыцарь притворился, будто он неохотно соглашается, и уполномоченные возвратились в лагерь.

    После этого они послали верхом в замок Геца собственного его старосту — просить рыцаря приехать в гундельсгейм-скую гостиницу. С некоторых пор сам Берлихинген сомневался в возможности даже своею «железною рукою» смирить необузданность этой толпы; он видел, что всякий крестьянский мальчишка воображает себя барином. И теперь нелегко было у него на душе, несмотря на то, что самолюбие* его было удовлетворено и цель, к которой он стремился уже несколько недель, а может быть и более, была достигнута; нет возможности проследить давность тех отношений, которые связывали Геца с Гип-лером и-Гансом Рейтером, «его давнишним приятелем и соседом». Может быть связь эта уже существовала при начале восстания, но Гец имел причины скрывать ее как прежде, так и после.

    На лестнице гостиницы Гец был встречен своим товарищем по оружию Марксом Штумпф фон Швейнсберг, который тоже одержим, был страстью к крестьянскому делу и, явясь в лагерь, предложил Братскому союзу свои услуги. Штумпф поздравил его с званием полководца. «Пожалуйста не трудись, — отвечал Гец, — я еще не совсем решился, кажется, сам чорт вмешался в это дело. Не хочешь ли. ты заменить меня в крестьянском войске? Я охотно уступаю тебе эту честь». Маркс Штумпф стал упрашивать его принять предлагаемое ему крестьянами начальство, хотя бы для пользы дворянства, говорил он. В зале гостиницы он нашел в сборе всех знатнейших крестьянских предводителей и советников. Здесь сидел весь внутренний совет крестьянского войска, состоявший, кроме главного начальника, канцлера и старосты, еще из семи членов, и называвшийся со<-ветом семерых. Члены его часто сменялись, иногда но недоверию к ним, чаще же на основании каких-то неизвестных нам правил39. Гец «наитрогательнейшим и наидружественнейшим» образом просил избавить его от предложенного ему звания. Он ссылался, по словам самого Геца, на свои обязанности в отношении Швабского союза, князей и владельцев; к тому же согласиться с двенадцатью тезисами будет совершенно против его совести. Тогда подошел к нему Вендель Гиплер и, отведя его в находившийся при гостинице виноградник, долго беседовал с ним, положа на стол перед собою двенадцать тезисов, «точно какой проповедник», — говорили крестьяне между собою. Но Гиплер нашептывал ему совсем о другом40.

    Наконец, основываясь на словах самого Геца, он предлагал им большую сумму денег с тем, чтобы они уволили его от возлагаемой на него обязанности, обещав на свой счет объездить Швабский союз, князей и других владетелей, побудить их согласиться на мир и всевозможные уступки, но все эти обещания ни к чему не повели; крестьяне стояли на своем. Советники представили его начальникам, стоявшим у ворот с своими отрядами. Гец повзводно стал обходить все войско, казалось, что все охотно выслушивали его увёщания; но около Гогенлоенского отряда он был окружен направленными на него ружейными прикладами, копьями и алебардами; гогенлоенцы грозили убить его, если он не согласится принять начальства над войском. «Они в одно и то же время, — говорит Гец, — хотели заставить меня сделаться их шутом и начальником. Чтобы спасти свою жизнь, я должен был им покориться». «С трудом он упросил их согласиться дать ему один день на размышление; обязав его клятвою явиться наследующий день в их лагерь, расположенный тогда под Бухеном, они отпустили его. Впрочем, уже в Гундельсгейме Гец заседал с прочими начальниками в военном совете, где выразил мнение, что им следует «попробовать прибрать два-три дома майнцского епископа»; если он сдастся, то и вюрцбургский — будет в их руках. «Епископы, без сомнения, сдадутся», — заключил Вендель Гиплер41.

    Между советниками и начальниками решено было, что, когда Гец будет главнокомандующим, они должны зорко следить за каждым его шагом и без зрелого обсуждения не должны принимать ни одного из его советов; он должен приносить нам пользу, а не господствовать над нами, говорили они. Если же он откажется от предлагаемого ему звания, то следует его, со всеми пришедшими с ним слугами, взять в плен.

    Гец сам предполагал, что в случае его отказа, крестьяне не пощадят ни его, ни пришедших с ним, хотя бы даже друзья его, канцлер, староста и оба гейльброннца и ходатайствовали за него. Гец на другой день с двумя служителями отправился в Бухен. Прискорбна была эта поездка благородному рыцарю; сам он рассказывает, что ему лучше было бы в го время сидеть пленником в какой-нибудь турецкой крепости. Войско он нашел в полном сборе; советники и начальники все были налицо. Когда он подъехал к войску, к нему подбежал один крестьянин, портной из Пфельдельбаха, схватил лошадь его под уздцы и с проклятьями объявил его пленным. Гец фон Берлихинген, храбро воевавший с сильными духовными властителями, стяжавший себе славу грозного и неумолимого рыцаря, теперь принужден был сносить оскорбления от какого-нибудь пфель-дельбахского портного. «Вас здесь много, — отвечал Гец,—ты можешь ругать меня, сколько тебе угодно; а вот если бы ты один на один взял меня в плен, то я бы похвалил тебя». Портной объявил от имени всего войска, что все желают иметь его главнокомандующим и требуют, чтобы он вел их против вюрцбургского епископа. Гец посмеялся над крестьянами и наотрез отказался итти с ними в Вюрцбург. Портной, ругаясь, назвал его поповским другом. Гец сошел с лошади и подошел к войску. Здесь увидел он многих майнцских советников, и военный совет снова предложил ему быть главнокомандующим. Как ни пытался он отделаться от них, но ему не помогли никакие отговорки. «По крайней мере, заранее предупреждаю еэс, — сказал он, — что я никогда не дозволю совершить такого зверского поступка, как убийство в Вейнсберге». «Это было и прошло,— отвечали ему; — очень может быть, что в другой раз это и не повторится». Требования становились назойливее; советники майнцского архиепископства с своей стороны тоже уговаривали его. Не видя выхода из своего затруднительного положения, Гец, обратившись ко всем, сказал: «Так как вы силою принуждаете меня быть вашим начальником, то знайте, что я, с помощью божьей, буду всегда поступать, как следует честному и добросовестному христианину, согласно долгу и совести; я скорее умру, чем соглашусь допустить бесчестные и бесчеловечные поступки». Таким образом Гец фон Берлихинген сделался главнокомандующим «ясного ополчения».

    Узнавши, что нападение на Вюрцбург, продолжает Гец, дело решенное, он будто бы стал отговаривать от этого крестьян: епископ — не ваш господин; сначала распорите врагам брюхо, а не спину, говорил он; подумайте о ваших женах и детях. Если вы отправитесь туда, Швабский союз не замедлит уничтожить и сжечь ваши жилища и в одну неделю сделает вас цыганами. Крестьянам будто бы он сказал, что они обязаны повиноваться властям, платить все пошлины и оброки и отправлять все повинности как следует; если же что им в тягость, то пусть они объяснят это своим господам. Крестьяне смеялись. Гец одобрил благочестивого проповедника доктора Бренца и его книгу, в которой говорится о повиновении властям; он обещал дать и крестьянам прочитать; но из толпы послышались ругательства на Бренца, говорили, что он сделался еретиком.

    С советников и начальников Гец взял обещание не нападать ни на один дворянский замок, смягчить требования двенадцати тезисов и держать войска в строгой дисциплине. На этих условиях он принял главное начальство над крестьянами на месяц и снова обещал привлечь дворянство на их сторону. В знак своего уважения, крестьяне подарили ему место, недалеко от Горнека, изобиловавшее дичью.

    Гец фон Берлихинген никогда еще не предводительствовал войском; он не был ни полководцем, ни тактиком, а только героем турниров. Но что он хорошо понимал военное дело, это сейчас же сказалось в том, что он не одобрял нападение на вюрцбургский замок. Как предводитель христианского войска он не хотел с самого начала предпринять такое дело, которое не обещало никакого благоприятного исхода; завладеть в то время Фрауенбургом не предвиделось никакой возможности. Гец постарался убедить крестьян, что для них удобнее было бы прежде занять имперский город Галль. Это было более легкое предприятие, но, тем не менее, довольно важное в стратегическом отношении, так как по пути можно было непосредственно соединиться с Гмюндер-гаильдорфским отрядом, а через него и с франконским войском, дружественные отношения с которым были значительно потрясены благодаря Фло-риану Гейеру. Подобно многим господам рыцарского сословия, Гец не был расположен в пользу имперских городов, духовных князей и недоброжелательных дворянству галльских бюргеров, близких соседей его собственных владений; потому ему и было приятно причинить им какой-нибудь вред. Он серьезно думал о походе в Г ал ль, зная, что друзья и приятели его — швабские и франкские дворяне и соседние Галлю владельцы — были недовольны галльскими бюргерами. Сообразив все это, он сказал крестьянам в лагере под Бухеном: если они согласны итти в Галль, то он ручается им выставить необходимые для этого предприятия 200 лошадей К

    Гец,' которому война была столь же необходима, как воздух, после продолжительного бездействия теперь почувствовал себя в своей сфере, несмотря иа свои прежние отнеки-ванья. Посреди этой вооруженной толпы, этого леса алебард и копий, управляемых немалым числом искусных и энергичных рук, среди воинственного шума, которым оглашалась вся долина, и не только Гец, но и всякий человек, мало-мальски одаренный воинственными наклонностями и чувством свободы, поддался бы общему увлечению. Этим настроением Гец хотел воспользоваться для отомщения своему старинному врагу — Швабскому союзу; поэтому для него было очень важно отклонить крестьян от намерения овладеть Фрауенбургом и показать им необходимость направить все их военные силы против Швабского союза. Как благоразумный полководец он не хотел тратить время и свои способности на осаду крепостей, но, сосредоточив все силы ополчения, намеревался вступить в открытый бой с их общим врагом — Швабским союзом. После одного или двух выигранных крестьянами сражений он полагал, что все укрепления, замки и города сами собою подчинятся их власти. Чтобы убедить крестьян в справедливости своих предположений, Гец пока еще должен был поджидать удобного случая. Как знать, как далеко зашел бы Гец, если бы ему удалось это? Совершенно справедливо, что случай играет важную роль в действиях человека; кто в состоянии бороться с бурными волнами, уносящими человека, и всегда ли он властен вернуться назад?

    Флориан Гейер, отделившийся со своим «черным отрядом» от «ясного ополчения», присоединился к недавно составленному франкенландскому отряду франконского войска; везде, где он ни проходил, между прочим и в Майнцском архиепископстве, всюду заставлял всех присягать на верность франконскому войску, а не «ясному ополчению». Таким образом, он сам лично привел к присяге на верность франконскому войску все города Оденвальда и отправился к Тауберу, в епископские владения. Отряд Оденвальда и Неккарталя, узнав об обязательстве, данном городами предводителю «черного отряда», снова должен был принять присягу, вступая в братство «ясного ополчения». Это обстоятельство поселило разногласие, доходившее до раздора между ним и франконским войском.

    Из Бухена ополчение двинулось далее, по дороге к майн-

    скому монастырю Аморбаху.

    Аморбах, названный так в память своего первого аббата, св. Амора, был построен еще в начале VIII века и считался одним из могущественных бенедиктинских монастырей Оденвальда.

    Предводители ополчения послали приказание настоятелю монастыря собрать всю братию в трапезной; там они намеревались переговорить с ними о некоторых преобразованиях храма господня. Монахи немедленно собрались, и храбрый доктор Рейнгардт Лейбингер объявил, что эти преобразования будут состоять в том, что ополчение присвоит себе все имущество монастыря в деньгах, в золоте и серебре. В течение почти восьмисот лет монастырь успел накопить порядочное количество драгоценностей, много золотой и серебряной церковной утвари, много денег звонкой монетой и билетами.

    Монахи, однако, уверяли, что у них нет денег, и это было справедливо, потому что деньги были употреблены на значительные постройки. Они говорили, что у них нет никакой собственности, кроме двадцати одного серебряного кубка, розданных им, будто бы для повседневного употребления; они держали в руках эти сосуды и передали начальникам и советникам в подарок, прося защитить от мятежников; в стенах монастыря уже слышались крики входящего войска.

    Монастырь постигла едва ли не худшая участь, чем Шен-таль и дома Немецкого ордена. Все, что было там: материи, утварь, книги в дорогих золотых и серебряных окладах, плоды, вино, скот, посуда — все было взято. Даже алтарь был дочиста «ограблен», не исключая святых реликвий; крестьяне разломали прекрасный орган и, вынув оттуда трубы, присоединили их к остальной добыче. Вслед за отрядом пришли в монастырь сами аморбахцы, соседние мужики и окончательно обобрали дочиста все, что не успели обобрать первые, — все до последней доски, до последней кровельной черепицы. Мостовая была везде изломана: под нею искали драгоценностей. Начальники разрешили даже для потехи зажечь монастырь, но подошедшие к тому времени шестеро депутатов, посланных аморбахским магистратом, упросили не сжигать храма божия, говоря, что пламя может распространиться и на их собственные дома и превратить весь Аморбах в кучу пепла. Начальники отменили приказание и запретили продолжать грабеж. Сожжены были только монастырские оброчные книги. Каждый взвод продавал отдельно свою добычу.

    Гец кроме своей доли скупил еще на 150 гульденов разных драгоценностей и между прочим прекрасную голубую митру, из которой потом жена его вынула весь жемчуг и драгоценные каменья себе для ожерелья. В Аморбахе крестьяне

    были так довольны поведением Геца, что даже спустили ему при покупке добычи пятьдесят гульденов42.

    Гец, не терпевший никогда духовенства и оправдывавший свою ненависть к нему новым евангелием, почувствовал себя в своей сфере, в сфере рыцарского самоуправства, когда пришлось разделываться с 'несчастным аморбахским аббатом Яковом, старым и, как кажется, слабоумным человеком. Он хотел спа- , стись бегством, но был пойман крестьянами, которые дочиста • обобрали высокопреподобного владыку, и он был очень благодарен одному мужику, одолжившему ему свой холстинный балахон, которым он мог прикрыть свою наготу. Начальники расположились в монастырском погребе, туда же привели и пой- • манного беззащитного аббата в его убогой одежде; град язви- ' тельных насмешек посыпался на него со всех сторон и подгулявшие крестьяне стали допрашивать его, где хранятся монастырские деньги. Не добившись от него никакого ответа и заметив, что бедняга припрятал один серебряный кубок, Гец потребовал от него этот кубок, старик стал упрашивать не отнимать у него кубка. Тогда Берлихинген так нежно дотронулся до него своею мощнсню рукою, что бедному аббату показалось, будто он ударил его железным кулаком в грудь. Гец сказал ему: «Любезный аббат, вы немалое время пили из этого серебряного кубка, попробуйте-ка теперь попить из черепков». Они посадили его с собою за стол и весело попивали из тех шестидесяти кубков, из которых прежде пила братия; старик вздыхал, видя монастырские сокровища в чужих руках. «Любезный аббат,—утешал его Гец, — ободритесь, не горюйте; я сам прежде терял все, однако видите не унываю. Ко всему люди привыкают»43.

    Ополчение, пришедшее в Аморбах 30 апреля, оставалось -там уже несколько дней; отдельные партии рассылались по окрестностям с целью присоединять к братству и приводить к присяге над двенадцатью тезисами все соседнее дворянство. Этим партиям также было предписано грабить и собирать контрибуцию с ' храмов и домов духовных. Начальниками и всеми благоразумными людьми ополчения решено было не ожесточать дворян, но привлекать их на' свою сторону. Таким образом, многие взводы, явившись в соседние замки, ничего не требовали, кроме вина. Христиан Шерер пришел с своими товарищами в один небольшой замок, по соседству с Аморбахом, пил и ел с хозяином и не причинял ему ни малейшей неприятности44. Но не так снисходительно обращался он с домами духовенства: в одном старом монастыре он собственноручно поджег конюшни2.

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    Истолкование двенадцати тезисов. Ганс Берлин и Вейганд

    От присоединения дворянства к крестьянам нисколько не улучшилось положение войска. Конницы попрежнему было очень немного. Чтобы заставить дворян отнестись сочувственнее к крестьянскому делу, Гиплер предложил секуляризировать духовные имения и таким образом вознаградить светских владетелей за понесенные ими убытки при введении новых порядков. Гец и (ранее его) Гиплер уже несколько смягчили строгость двенадцати тезисов и в угождение дворянству и городам облегчили переход их в Крестьянское братство. Гансу Берлину, гейльброннскому ратсгеру, прославившемуся удачными переговорами с имперским сеймом, поручено было изменить двенадцать тезисов.    1

    По уходе ополчения из Гейльбронна, оставшаяся там часть оппозиционной партии составила тайную комиссию из двенадцати человек, устроивших заседание в дбме Ганса Вернера, на котором между прочим предложено было сменить настоящий магистрат и сделать Каспара Цеха бургомистром3. |Жители Неккаргартаха и Беккингена тоже начали притеснять магистрат. Гейльбронн получил от начальников ополчения грамоту, по которой все должно было оставаться на прежнем положении до имеющих совершиться реформ; жители же Неккаргартаха изъявили притязание на поместья Немецкого ордена, находившиеся в Гейльбронне, которыми гейльброннцы уже десять лет пользовались, платя аренду ордену. Беккин-генцы же, основываясь на том, что Яклейн еще раньше требовал, чтобы пользование прекрасными лугами, принадлежащими уже несколько лет гейльброннцам и находившимися между городом и Беккингеном, было общее, — выгнали, без всяких околичностей, свои стада на эти богатые пастбища. Магистрат предъявил грамоты, данные ему начальниками ополчения, но беккингенцы, ссылаясь на Яклейна, стояли на своем.

    Яклейн, присоединившийся к большому Вюртембергскому отряду, согласно сделанному с ним уговору, оставил его с

    1 Союзные акты, связка 99в, № 53.

    2 Показания Христиана Шерера.

    * Союзные акты, связка 99в, № 5, 6, 9.

    Матерном и отправился со многими другими по дороге в Крайхгау набирать людей для увеличения Вюртембергского отряда, который собирался выступить против войска Швабского союза. Теперь главная его квартира была в Маульброннском монастыре.

    Отсюда на полученную им жалобу беккингенцев на гейль-броннский магистрат он писал последнему: «Мы, Яков из Бек-кингена, вместе с выборными в Маульбронне начальниками прежде всего просим верить в нашу братскую к вам любовь. Любезные братья, до нас дошли слухи о несогласиях между вами и беккингенцами, происшедших из-за пользования общинными лугами. Мы обращаемся к вам с нашею братскою просьбою и желанием, чтобы вы помнили данные вами братскому союзу под присягою обещания и, согласно им, без отговорок пользовались пополам с беккингенцами названными лугами до дальнейшего решения»С

    Гейльброннским ратсгера*м очень не по душе пришлось послание их важного братца Яклейна. Они сейчас же отправили своего искусного дипломата Ганса Берлина к «ясному ополчению» с покорнейшею просьбою к их добрым друзьям и братьям, главным начальникам и советникам ополчения, чтобы те оказали им справедливость 45.

    Ганс Берлин при начале волнений между гейльброннскими бюргерами несколько раз бывал в Штутгарте; он же последовал за графом фон Гельфенштепном и в Вейнсберг и был там все время до набега графа на крестьянский лагерь во время перемирия. Пока крестьяне стояли перед Гейльбронном, он защищал городские ворота, ведущие в Вейнсберг, и мы уже ранее видели, что он многих впускал и выпускал из города; когда крестьяне вошли в город, никто лучше его не умел обойти их и, ведя с ними переговоры, позаботиться в то же время и о пользе города. Несомненно, что Ганс Берлин не был тонким дипломатом, способным на различные дипломатические уловки; он был весьма обыкновенный человек со здравым умом, народным смыслом, принимавший близко к сердцу народное, христианское дело. Он представляется совершенно таким и в сохранившихся собственноручных секретных письмах; иначе и не доверялись бы ему всегда подозрительные крестьяне. В Гейлъбронне было также много членов оппозиции; магистрат мог бы их послать в крестьянский лагерь, но он именно выбрал Ганса Берлина, который и обрадовал его вскоре известием, что начальники приняли его благосклонно и все сделают по его просьбе46.

    Действительно, приход Ганса Берлина в лагерь под Амор-бахом очень обрадовал крестьянских начальников и советников: сама судьба посылала им этого человека, никто лучше его не мог вывести их из затруднительного положения и изменить, сообразуясь с обстоятельствами, двенадцать тезисов. Сейчас же было ему сообщено, что «если он разъяснит толково и сообразно могущим представиться затруднениям двенадцать тезисов, то в благодарность за эту услугу крестьянский совет обещает исполнить все требования уполномоченного и защищать магистрат от всяких притеснений».

    Дело приняло такой благоприятный для магистрата оборот, который превзошел даже все его ожидания. «Ясное ополчение» поручило Гансу Берлину от своего имени передать гейльбронн-скому магистрату, что оно дозволяет своим любезным братьям и друзьям, сообразно своему усмотрению, не только что-либо запрещать или разрешать, но даже наказывать непослушных и строптивых, поступающих против грамот, изданных Христианским братством1.    '

    В то же время главными начальниками, Гецом фон Берли-хингеном и другими предводителями «ясного ополчения», послан был угрожающий декрет Якову Рорбаху следующего содержания: «Нам известно, что ты, Яков Рорбах, издаешь такие распоряжения, которые противоречат нашим повелениям. Этим письмом мы требуем от тебя, чтобы ты их уничтожил, если не желаешь навлечь на себя немилость нашего христианского ополчения; если ты будешь и впредь действовать против наших распоряжений, то мы предпримем против тебя более строгие меры, о чем тебя и извещаем»2.

    Георг Мецлер скрепил послание, печатью «ясного ополчения» с надписью: «Слово божие — вечно!»3 Эти самые слова, десять лет спустя, изображены были на рукавах служителей герцога Ульриха Вюртембергского.

    За все эти милости Ганс Берлин должен был составить им пояснения и добавления к двенадцати тезисам — работа, при которой, как он сам выражался, он будет иметь в виду пользу и честь гейльброннского магистрата47. Сообща с Венделем Гиплером, Гецом фон Берлихингеном и Генрихом Мюллером из    Вимпфена    он    изменил    и смягчил    самые    жестокие    пункты,

    а многие    совсем    уничтожил.    Уничтожены    были    6,    7,    8    и    10,

    они исключались до имеющего совершиться общего государственного преобразования; следовательно, попрежнему оставались в силе только те пункты, которыми не отменялись: барщина, поземельные сборы, городские пошлины и пошлины за право собственности; если и в этих тезисах обнаружатся

    1 Акты союза, связка 62, № 27.

    2 Там же, связка 92, № 27.

    8 Там    же,    №    19.

    4 Там    же,    №    23.

    40


    какие-либо недостатки, то каждое крестьянское общество может заявить об этом при всеобщем государственном преобразовании. Второй тезис был изменен таким образом: малый десятинный сбор уничтожается, но большой десятинный сбор должен собираться и сберегаться до государственного преобразования. Четвертый тезис Берлин изменил так: охота дозволяется каждому только в пределах собственных земель и влат дений, а рыбная ловля везде; пятый тезис был изменен в томт смысле, чтобы в лесах, хотя и поровну разделенных, рубка* ' не производилась без общинного приговора и без дозволения лесничего. Под страхом наказания в лесах никто не должен рубить по своему произволу, впускать скот на лесосеки и мо-' лодники, а тем более уничтожать облесившиеся места. Также’ и одиннадцатый тезис получил существенно другое значение. Смертную казнь хотя и предполагалось уничтожить, но она еще удерживалась за взяточничество до дальнейшего государственного преобразования.

    Особенно замечательны прибавочные пункты, служащие объяснением двенадцати тезисов.

    1) Никто не имеет права грабить без особенного на то разрешения, также подговаривать кого-либо вступать в отряд запрещается под страхом смертной казни.

    2) До имеющих совершиться государственных реформ все пошлины, подати и долги должны быть выплачены без всяких отговорок.

    3) Все недвижимые имущества, принадлежавшие светским и духовным властям, остаются неприкосновенными; светские же имения, принадлежавшие до настоящего времени духовенству всех местечек, секвеструются.

    4) Никто не должен оскорблять друг друга из собственных выгод, кто бы он ни был, духовный или светский, но каждый должен подчиняться местному судопроизводству.

    5) Каждый подданный во всех городах, деревнях и местечках обязан повиноваться своим властям, не уклоняясь от заслуженного наказания и добросовестно охраняя, установленные власти, помогать наказывать всякие умышленные беззакония. Кто же будет в противность этому составлять заговоры или содействовать им, тот должен быть выдан начальникам и советникам главного войска для примерной казни.

    В четверг, 4 мая, была окончена Гансом Берлином эта декларация, или толкование двенадцати тезисов1, и на другой день принята в большом заседании советников и начальников «ясного ополчения», но принята, как кажется, не единодушно, а только по большинству голосов.

    Введением в декларацию служили следующие слова: так как до сих пор многие из простого народа заблуждались или превратно понимали смысл двенадцати тезисов, истолкованных каждым в свою пользу и, ссылаясь на них, дозволяли себе более, чем следовало по истинному содержанию тезисов, отчего проистекало немало непослушания и упущений в исполнении обязанностей; было поколеблено все, начатое для спокойствия и блага народа, происходили убийства и другие злоупотребления; потому, имея в виду добрую нравственность и искоренение преступлений, мы предприняли разъяснение и дальнейшее развитие двенадцати тезисов. Введение заканчивалось тем, что все преданные братству «ясного ополчения» должны под страхом наказания держаться нового толкования впредь до дальнейших разъяснений.

    Декларация выпущена была от имени начальников, советников и всего войска Оденвальда и Неккарталя; но, кажется, совет не решался объявить всему войску о сделанных переделках в тезисах прежде, чем эти толкования не введены будут в общины, лежащие по Неккарталю. Известить эти последние поручено было хитрому Гансу Берлину, который и отправился с врученной ему декларацией, обещав, кроме этой услуги, «помогать им еще в чем-то другом», вероятно, в начертании проекта всеобщей государственной реформы. Нам не известно, как общины приняли новые истолкования тезисов, но в Беккингене Гансу Берлину не посчастливилось. Когда он начал проповедывать о том, чтобы никто друг друга ни к чему не принуждал без нужды, чтобы всякий оставался тем, чем был, чтобы всякого рода пошлины, подати и другие повинности взимались попрежнему, тогда черная Гофманша сказала, что эта проповедь — дело гейльброннцев! «Клянусь Богом, что Берлин вас надует, он обманщик, и я первая готова зарезать его, кто со мной?» Бартлин Гейльман поддержал ее «еще с более выразительными ругательствами», и Ганс Берлин счел за лучшее бежать1.

    Ближайшие к Аморбахскому лагерю общины, в которых Ганс Берлин объявлял декларацию, тотчас же отрядили выборных к «ясному ополчению». Им показалось странным, что они, только что сделавшись свободными, снова должны подчиниться прежнему игу. Они поручили выборным сказать, что /до сих пор они были уверены, что ведут войну за свою свободу, вдруг им пишут и предписывают снова покориться старому порядку.

    Только через этих-то выборных, как кажется, главный отряд и узнал о декларации. Он их выслушал без ведома своих начальников; принесенный оттиск декларации обошел весь лагерь, и буря началась; войско вышло из себя. Гец фон Берлихинген, говорили крестьяне, не допускает жечь дома духовных, потому что он друг попов, тянет сторону врагов их,

    4*


    51


    нужно его прогнать сквозь строй. Другие кричали, что следует вместе с ним убить всех, которые стоят за новые толкования48. Разгорячившиеся гейльброннцы, бывшие в отряде, приписывали все это не только одному Гансу Берлину, но главным! зачинщиком всего считали гейльброннский магистрат, о чем и сообщили отряду. «Если так, — вскричал Леонард Вельд-нер, — то отряд должен опять итти на Гейльбронн, повышвы-рять из окон всех членов магистрата и уничтожит^ духовенство49. Часть оденвальдцев согласилась с гейльброннцами, по возвращении из Гейльбронна, на зло всем Гецам и Гиплерам, сжечь пощаженные до сих пор замки Вальденберг и Лимпах, принадлежавшие майнцскому епископу, и убить всех князей, владетелей и дворян, не признающих двенадцати тезисов50. Некоторые советовали завладеть орудиями и лишить власти (составителей декларации.

    Без дальнейших рассуждений, несколько отдельных отрядов, между которыми был и вольный Гейльброннский отряд51, отделившись от «ясного ополчения», стали разъезжать по окрестностям и всем объявлять о своем решении.

    Сами же составители декларации в то время были в отсутствии. Ганс Берлин отправился уже в Гейльбронн, Гец поехал навстречу графу Георгу фон Вертгейму, Гиплер, может быть, и оставался в лагере, но не давал знать о своем присутствии.

    Граф Георг фон Вертгейм сжег имения некоторых своих крестьян, убежавших в отряд, чтобы остановить других, хотевших последовать за беглецами, а также взял под свою защиту монастырские имения. Теперь же, при приближении ополчения, поднявшиеся графские вассалы напали и ограбили монастыри Броннбах и Гольцкирхен и, расположившись лагерем при Дердинге, осадили резиденцию самого графа. Видя себя как бы в плену, граф предлагал вознаграждение за сожженные им крестьянские дома — отдать в распоряжение крестьян взятые им монастырские имущества и ко всему этому прибавить еще от себя значительную денежную сумму52.

    По примеру своих соседей, вассалы округов Ротенфельса и Гомбурга, принадлежавшие Вюрцбургскому епископству, овладели монастырями Трифенштейном и Нейбургом. Таким образом, графу, окруженному своими собственными возмутившимися поддаными и подошедшим ополчением, ничего более не оставалось, как самому присоединиться к Евангелическому союзу. Уже 4 мая вертхеймцы вели переговоры с ополчением 53, и начальниками его послано было требование графу, чтобы он выдал им имевшиеся у него превосходные орудия вместе с порохом и ядрами; все это им пригодилось бы при осаде Галля. Хоть Гец окончательно и не убедил ополчение итти на Галль, но все были того мнения, что следует занять этот город, прежде чем брать Вюрцбург, так как франконское войско уже направлялось к нему54. Позже Гец утверждал, что он никак не хотел оставаться долго у крестьян, и если бы так строго не надзирали за каждым его шагом, то он непременно ушел бы от них. Другие же говорят совершенно противное: «Если бы ему не нравилось самому оставаться там, так он легко бы мог навострить лыжи»55. Помимо этих двух противоположных уверений, нам известен тот факт, что Гец поехал к графу фон Вертгейму без всякого конвоя и потому имел случай и здесь скрыться от крестьян. Также сомнительны причины, по которым граф Георг вступил в братство; нельзя предположить, чтобы собственно один крестьянский интерес побудил его к этому. До сих пор не объяснено, почему он, выдав свои орудия крестьянам и присоединив к ним свой превосходно вооруженный отряд, остался сам в крестьянском лагере, между тем как он, подобно другим вступившим в братство дворянам, отдав все требуемое, мог свободно удалиться из лагеря. На мудрый совет Венделя Гиплера, состоявший в том, чтобы принудить присоединившихся к братству дворян двинуться вместе с ополчением в поход и таким образом держать крестьян в своих руках, не было обращено до сих пор должного внимания.

    Неподалеку от Аморбаха, при возвращении своем из замка графа Георга, Гец был встречен одним хорошо ему знакомым гейльброннцем, может быть и Леонардом Вельднером, служившим вместе с ним при Зиккингене, который рассказал ему обо всем случившемся во время его отсутствия и предупредил об опасности, быть может, ожидавшей его. Гец, невзирая на предостережения, продолжал свой путь в лагерь. Тут увидел он вдали зарево, расстилавшееся над замком Виль-денберг. «Валяй его, долой с клячи!» — раздалось в толпе, и не будь тут Георга Мецлера и других начальников, Гецу пришлось бы плохо. Но висевшая над головою опасность все же не укротила его гнева. «Кто дал повеление зажечь Вильденберг?» — вскричал он в негодовании. Георг Мецлер уверял его, что ему ничего об этом не известно; очень может быть, что собственные крестьяне владельца, желая освободиться от барщины, подожгли замок.

    В Аморбахе Гец нашел квартиру свою ограбленной. Декларация отняла у Геца всякое доверие войска, которое стало теперь следить с подозрением за каждым его шагом и смотрело на него не как на своего полководца, но как на пленника; все-таки, однако, имея влияние на главных начальников и советников, он не без успеха иногда препятствовал многим пожарам и грабежам. Вскоре пришло известие из Вюрцбурга, что заключившие с крестьянами союз тамошние бюргеры намерены, как только отдалятся от города франконское войско и «ясное ополчение», захватить в свои руки городское управление. Известие это заставило крестьян немедленно, именно пятого же мая, выступить из лагерей и двинуться к Мильтенбергу.

    ГЛАВА ПЯТАЯ

    Имперские князья в союзе с крестьянами.

    Поход на Вюрцбург

    В Мильтенберге жил в то время Фридрих Вейганд, один из главных руководителей тайного Крестьянского союза. Прежде еще чем' один из отрядов под предводительством служителей Берлихингена, Ауербахера и Талакера, своевольно отделившийся при Аморбахе от ополчения, стал делать набеги на духовные владения, брать с них контрибуцию, рвать оброчные книги, опустошать винные погреба и грабить дома, не пощадив при этом и самого Мильтенберга, именно еще 3 мая Фридрих Вейганд как по приглашению крестьянского совета, так, может быть, и по своим собственным секретным делам ездил в Аморбахский лагерь и присутствовал на заседании совета, на котором подписана была декларация двенадцати тезисов. Вероятно, уже тогда он словесно излагал совету свой проект общей государственной реформы, который потом и был представлен им письменно и копии с которого до сих пор еще сохранились. Сам Вейганд, рассказывая об этом происшествии, хотел всех заставить поверить, будто его насильно привели в лагерь, где потребовали от него, как от чиновника, служившего при финансовом управлении Майнцского епископства, «шестьсот гульденов из кассы его всемилостивейшего повелителя архиепископа»1. В эту же поездку он выпросил себе у совета отличную от прочих охранную грамоту, в которой говорилось так: «Фридрих Вейганд, с женою, детьми и всем своим имуществом, где бы оное ни находилось, переходит в наше Христианское братство. Под страхом смерти и потери имущества мы повелеваем, чтобы он, как и каждый из наших ообратов, избавлен был от всяких поборов, оскорблений и притеснений»56. Возвратившись из Аморбаха, он нашел уже Мильтенберг ограбленным, но дом его был еще не тронут; предъявленная же им грамота защитила его, по крайней мере, на этот раз от насилия; грабеж окончился ранее, чем ополчение со своими начальниками вступило в Мильтенберг. Авангард направился вдоль плодоносной долины Мудау к Ашафенбургу и по дороге значительно усилился присоединявшимися к нему со всех сторон крестьянами.

    В архиепископском замке при Ашафенбурге находился в то время штатгальтер майнцского курфюрста, высокопреосвященный князь Вильгельм, епископ Страсбургский и ландграф Эльзасский, урожденный граф фон Гоэнштейн. Штатгальтер при начале восстания, в первых числах апреля, предписал всем вассалам епископства «быть наготове и при первом же его приказании выслать ему вооруженных людей, пеших и конных, для того чтобы, если понадобится, помочь во-время противодействовать восстанию». При этом он отдал повеление всем ленникам архиепископства содержать на свой счет лошадей и ратников, которые должны были собраться в Мильтен-берге как сборном пункте57. Но, как видно, вассалы его не спешили исполнить данных им приказаний. Два дня спустя после вейнсбергской катастрофы епископ вторично принужден был повторить приказание, грозя лишить их ленов. Но вейнобергское дело отняло у них всякую бодрость; замок штатгальтера осажден был подвластными ему бюргерами, и сам он принужден был послать от себя в крестьянский лагерь под Бухеном своих советников для переговоров; переговоры еще не были окончены, когда уже авангард «ясного ополчения» вступил в город; это обстоятельство ускорило переговоры.

    Майнцский архиепископский престол все еще принадлежал Альбрехту II Бранденбургскому. В последнее время его убеждения значительно изменились: он почти готов был принять совет Лютера и, по примеру своего родственника гросмей-стера в Пруссии, обратить свое епископство    в    наследственное

    светское владение и даже вступить    в    брак.    Когда    пламя    мя

    тежа распространялось все далее и далее, он серьезно стал подумывать, что в Германии пришел конец всякому духовному владычеству: кардинал Альбрехт, курфюрст и архиепископ майнцский и магдебургский, начал побаиваться за себя и за других духовных, могуществу которых давно завидовали, открыто или тайно, многие владельцы и города по Рейну. Он обратился к Лютеру, прося его заранее приготовить народ к великому событию, которое он намеревался совершить, превратив свое курфюршество в светское наследственное владение. Однако ему не удалось исполнить своего намерения: любовница его Рюдингеринша, из мещанок, не надеясь разделить с ним светскую власть, отговорила его; вслед за этим она скоропостижно умерла, и епископ в память своей возлюбленной не изменил своему званию и своим прежним верованиям. А, между тем, буря восстания уже разразилась в майнцскгЕх владениях; курфюрст Альбрехт счел за лучшее для себя удалиться и оставил штатгальтером друга своего, страсбургского епископа, выгнанного из его собственных владений. В крестьянский лагерь под Мильтенбергом явились советники штатгальтера маршал Вольф Бергейм, Маркс Штумпф и Андрес Рюк-кер просить Геца фон Берлихингена о посредничестве. «Друзья, — отвечал он им, — я сам не более, как бедный пленник, который не в состоянии ни повредить вам, ни принести пользу». Штатгальтер вместе с майнцским капитулом должен был, подобно другим владельцам, принять двенадцать тезисов .и торжественно обещать исполнять беспрекословно все, что признают и предпишут «ясное ополчение» и другие крестьянские отряды в лице своих благочестивых, искусных, ученых и мудрых военачальников. Все подданные архиепископа в городах и в местечках Оденвальда вместе с замком Гомбургом (до имеющей совершиться государственной реформы) должны оставаться в прежнем положении, и архиепископ не должен враждебно смотреть на переход их в Христианское братство. Города Би-шофсгейм и Кюльгейм должны оставаться под властью прежних своих начальников и не изменять городского бюджета; другие города и местечки архиепископства, подобно девяти городам Оденвальда, должны беспрекословно принять этот договор и поклясться свято его исполнять. Все они обязаны были повиноваться распоряжениям начальников «ясного ополчения» и, в случае надобности, снабжать его всем необходимым. Архиепископ не должен препятствовать городам и местечкам, когда потребуется их помощь, содействовать всеми зависящими от них средствами «ясному ополчению» и во всякое время давать ему пропуск. Все монастыри, как мужские, так и ,женские, должны быть открыты, все живущие в них должны снять монашеские одежды; ослушникам, кто бы они ни были, священники ли или лица, принадлежавшие ордену, грозило наказание. В течение одного месяца все дворянство архиепископства должно присоединиться к братству; просрочивший будет считаться врагом союза. Наконец, штатгальтер должен поручиться как за капитул, так и за все духовенство страны, что в продолжение двух недель вручено будет ополчению 15000 гульденов серебряною монетою; если духовенство на это не согласится, то штатгальтер не должен препятствовать крестьянам вооруженною рукою взыскать с духовных требуемую сумму. Маркс Штумпф, при посредничестве которого велись, главным образом, эти переговоры, предложил крестьянам итти с ними на Вюрцбургг.

    7 мая договор этот был скреплен епископскою и капитуль-скою печатями от имени штатгальтера, князя-епископа, декана капитула. Замечательно58, что присягали над двенадцатью тезисами, дополненными и измененными уже аморбахскими толкованиями 59.

    В лагерь под Мильтенбергом явился также и граф Георг фон Вертгейм; он отдал в распоряжение крестьян свою жизнь ■ и имущество, послал в Кюльгейм провианту, отправил свои орудия с порохом и ядрами под Нейнброннский монастырь И сам с крестьянским войском пошел к Гохбергу60. Таким образом, Гец фон Берлихинген принужден был итти на Вюрцбург, против своего ленного господина, которому он и писал из Аморбаха, что, несмотря на все его старания, крестьяне идут на Вюрцбург, потому он и спешит уведомить его высокопреосвященство и просит не лишить его прежней милости и дарованных ему ленных владений. 5 мая ополчение письменно потребовало, чтобы епископ вступил в Христианское братство и принял двенадцать тезисов; 'если в продолжение четырех дней он не даст положительного ответа, то все вассалы епископства будут приняты под защиту Евангелического союза, а с ним самим будет поступлено, как с врагом. Соборный протопоп отвечал посланным, что его высокопреосвященство, епископ, находится в настоящее время у пфальцграфа в Гейдельберге, что крестьяне могут, если хотят, отправить к нему туда посольство, и если требования их касаются собственно евангелия, то они, наверно, легко достигнут своей цели, что его высокопреосвященству будет донесено обо всем.

    Ответ этот застал крестьян уже в Нейбронне. И начальники их порешили: по всему видно, что властители Вюрцбурга, не давая положительного ответа, хотят только выиграть время, а так как дело не терпит отлагательств, то с ними и будет поступлено, как требуют того обстоятельства61.

    Войско быстро двинулось вперед, не опустошая и не разоряя окрестностей. 7 мая оно вошло в Мильтенберг; Фридриха Вейганда там не было, он находился у штатгальтера князя Вильгельма для заключения с ним договора. На Вейганда крестьяне смотрели, как на одного из составителей декларации и потому, не обращая внимания на его охранную грамоту, разорили оба его мильтенбергские дома, разграбили и опустошили их, как «турки», взяли деньги, вино, плоды, оружие, домашнюю посуду, всего на сумму «600 гульденов» 62. Гейль-броннский отряд, опустошивший уже Лимпах и взявший в плен тамошнего приходского священника Томаса Шлихтиха63, первый начал реквизицию в Мильтенберге, переходя из одной гостиницы в другую, из «Меча» в «Осел», из «Осла» в «Звезду» ит. д.; у ауленбахского старосты Конца вытащили 25 ведер вина64. В то же время и отряды, командированные «ясным ополчением» для набегов, продолжали свое дело, брали замки; владетели которых не вступили еще в братство или смотрители которых бежали; такая же участь постигла и замок Ротенфельс. Владелец его был" близкий родственник Берлихингена, и потому Гец убедительно просил не разорять замка, ничего оттуда не брать, разве за исключением самого необходимого для лагеря, и сберечь хозяйке ее домашнюю утварь, платье и драгоценности. Начальники вообще стали теперь сдержаннее и умереннее, дозволяли брать только по необходимости или по расчету; оденвальдцы пощадили Ротенфельс, также замок Гомбург и здание тяжебного суда. Впоследствии Гец хвалился, что, пока он находился в ополчении, ни один замок графа или дворянина не был сожжен. Оттуда «ясное ополчение», осадив и взяв Трюмерское приорство, направилось в Гохберг и расположилось здесь 7 мая лагерем в виду Вюрцбурга; восемь уполномоченных были отправлены отсюда назад, в Майнцское епископство. Каждая община должна была поклясться богом и всеми его святыми беспрекословно повиноваться всем распоряжениям и постановлениям нынешних и будущих крестьянских предводителей, сохранять ненарушимую верность всему Христианскому братству Оденвальда и Неккара и свяго соблюдать двенадцать тезисов. «Ясное ополчение» без всякого страха могло отрядить в Майнц этих восемь депутатов. Все земли, прилегающие к Рейну: Франкфурт, Майнц, Вормс, Шпе-нер, Рейнгау, Рейнфальд, вся местность до самого Трира была уже охвачена пламенем крестьянского восстания.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ

    Франкфурт, Рейнгау, нижний Рейн и Вестфалия

    Во Франкфурте еще во время великопостной ярмарки приезжие купцы опасались заговора, замышляемого против городского совета и попов; носились таинственные слухи, что к концу ярмарки приключится нечто необыкновенное. В. городе в то время жил проезжий проповедник доктор Гергард Вестер-бург, по духу,и образу мыслей сродни карлштадтцам. Приверженцы нового учения сгруппировались вокруг него. Дом, где он жил, днем и ночью был осаждаем гражданами, величавшими проповедника евангельским человеком. Самым горячим из его приверженцев был башмачник Ганс фон Зиген. Еще год тому назад происходило много разного рода споров о церковных делах; постоянные налоги, которыми во Франкфурте, более чем где-нибудь, были обременены дома и имущество граждан, уже в 1523 году вызвали такое неудовольствие, что городской совет должен был потребовать от духовенства уступок в пользу города. Установленная в 1488 году подать с вина, пива и плодов тоже была одной из причин всеобщего раздражения.

    В понедельник на святой неделе, 10 апреля65, более шестисот граждан из Нейштадта и Саксенгаузена, в том числе и несколько знатных приезжих66, собрались на дворе церкви св. Петра. Поводом к этой сходке послужил новый налог на употреблявшиеся во время ярмарки тачки и тележки. Скоро уже было вынесено несколько решений прямо враждебных городскому совету и духовенству. Оба городские бургомистра вмешались в толпу с целью разведать ее намерения. Собравшиеся не заставили их спрашивать себя понапрасну: поднялась целая буря жалоб на духовенство и налоги. Господа старались успокоить волнение, говоря, что городской совет выслушает граждан, что они должны изложить и представить ему свои жалобы. Собрание не хотело откладывать дело в долгий ящик и решило как можно скорее приняться за реформу духовного правления; оно не скрыло также своих намерений посетить некоторые из монастырей. «Действуете ли вы и говорите сами по себе или по чьему-нибудь внушению?» — спросил один из бургомистров. «По чьему внушению? — отвечал ему бочар Петр Деркен; — ведь дело здесь идет о нас самих, о всей общине, о всех цехах». Ганс Стефан обратился тогда к портному Петру Кригеру и вместе с Гольцгаузеном стал просить его удержать своих друзей от нападения на монастыри. Франкфуртцам, однако, хотелось разделаться с своими попами так, как, по дошедшим слухам, разделывались с ними в других местах. «Попы долгонько пили на наш счет; теперь и нам пришла охота хоть раз выпить на их счет», — кричала толпа на церковной площади. Увещания, просьбы, мольбы и обещания господ были напрасны, ликующие ремесленники устремились на монастырь проповедников, ели и пили там в отворенных монастырских погребах, оттуда отправились на ферму искать школьного учителя, там еще раз угостили себя, не убив,

    впрочем, ни одного человека. На другое утро, 11 апреля, народные ораторы представили городскому совету народные жалобы, а после 12 часов (дня) толпа отправилась в монастырь кармелитов, в дом декана св. Варфоломея (скрывшегося вместе с Кохлеем, ревностным врагом реформации) и в дома других духовных, но при этом никому не было нанесено никакого вреда, ничего даже не было разграблено.

    Перепуганный такими выходками городской совет стал делать дружественные предложения цехам, говоря им, что они своими бунтами да своеволием могут только повредить городу, лишить его привилегий, торговли и ярмарки. Эго могло подействовать только на людей, близко заинтересованных в торговле: ткачей, лавочников, мастеровых на железных заводах, на торговые компании Лимбурга и Фрауеншгейна, но другие цеховые вооружились и отправились на Конную площадь, чтобы соединиться там с своими союзниками. Руководители восстания нарочнр распустили слух, будто городской совет намерен ввести в город сильный отряд кавалерии н другие войска для того, чтобы силою устрашить цехи. Это заставило всех сейчас же взяться за оружие. Цеховой голова должен был произвести военный смотр перед домом цеха портных на Либфрауэн-берге. Туда все и пошли с Конной площади.

    Городской совет поспешил послать к ним Филиппа Фюр-стенберга, искусного дипломата, одного из любимых народом ратсгеров. Народ, однако, не стал слушать его уверений, будто слухи о кавалерии и других войсках были простой выдумкой, овладел городскими воротами и башнями, занял мост на Майнце и поставил на всех постах свои караулы,' Ловкий Фюретеяберг сделал вид, что и он сочувствует их делу, и посоветовал им избрать депутатов для переговоров с городским советом. Все цехи соединились вместе для выборов, и в доме цеха портных составлен был длинный ряд статей. Затем выборные, сопровождаемые вооруженными и ликующими цехами, отнесли эти статьи в городской совет. Уличные мошенники хотели было воспользоваться случаем и напасть на еврейский квартал, но цехи силою оружия заставили их отказаться от исполнения этого намерения. В троицын день, 13 апреля, выборные собрались на Антонианском дворе, сделали еще несколько прибавлений к вчерашним статьям и передали их городскому совету. Всех статей составилось теперь сорок шесть.

    Главнейшие из них носят отпечаток местных городских интересов и только некоторые касаются общего народного дела. Но из этих статей большая часть направлена против духовенства, многие против городского совета и его управления. Вступление довольно замечательно: «После того как всемогущий бог ниспослал в сердца многих дух истины, вместе с откровением своего святого евангелия, и просветил их своей верой, священнодействующая толпа попов и монахов много-

    кратно и без всякого основания осмеливалась скрывать истину и с своими приверженцами — тиранами — употребляет все возможные усилия, чтобы воспрепятствовать распространению св. евангелия. Им хотелось бы разделить народ на партии, и как дьявол посредством их — своих клевретов — долго обманывал народ, так и они бессовестно и бесстыдно распространяют мнение, будто милосердие и его святое слово должны повести к мятежу; делают же они это по внушению своей скупости, корыстолюбия, насилия, а не слова божия. Никакие дружественные просьбы не действовали на них. Так как теперь мы обязаны более повиноваться богу, чем людям, то мы и на хотим поступать как безбожники; мы решились во славу всемогущего бога, во славу его святого слова, во славу господа нашего Христа, для преуспеяния братской любви и единодушия вести себя, как братья, по божескому закону, мы решились сами себя преобразовать, для того чтобы никто другой не был вправе упрашивать и принуждать нас к этому. Потому хотим мы сами облегчить себе тот невыносимый гнет, на который мы вынуждены были жаловаться».

    В длинной цепи жалоб пять начальных, три средние и пять конечных направлены против духовенства. Граждане желали, чтобы им предоставлено было право назначать и смещать приходских священников и чтобы слово божие проповедывалось во всей его чистоте; чтобы духовенство было женато или, по крайней мере, не подавало 'соблазна своей распутной жизнью? чтобы все проживающие в городе духовные наравне с прочими гражданами несли все городские повинности, как-то: службу, караулы, подати и налоги, а также подлежали юрисдикции городского суда; чтобы монашествующее духовенство обязано было все разосланное в другие города монастырское имущество потребовать обратно и отдать его бедным франкфуртцам, так как имущество это было обманом исторгнуто у их предков, а потому и должно принадлежать общине, а не монахам; чтобы монахам было запрещено собирать милостыню, проповедывагь и исповедовать, чтобы ни один монах и ни одна монахиня на будущее время не были принимаемы в монастыри города, а те, которые в них находятся, имели бы право свободно выйти оттуда; чтобы за хранящимися в монастырях бумагами и драгоценностями был учрежден строгий надзор; чтобы капеллании замещались по выбору самих их основателей или их потомков, а если таковых нет, по выбору прихожан, людьми набожными, честными и учеными, благорасположенными к гражданам и способными поучать народ слову божию; там же, где не предстоит особенной необходимости замещать подобные места, доходы с них должны поступать в общественное хранилище, учрежденное во славу господа, чтобы на них бедные могли быть призрены и не имели надобности скитаться от дома к дому, выпрашивая милостыню;

    чтобы все отказываемые для благотворительных целей капиталы поступали в общественную кассу, которую предполагалось учредить в честь господа для снабжения бедных пищею; чтобы те различные церковные празднества, на которые до сих пор расходовались эти капиталы, были уничтожены; чтобы городские весы находились не в руках духовенства, а в руках городского совета, и доход с них поступал бы не к настоятелям церквей, а в кассу для бедных; чтобы повинности, до сих пор взимаемые с панихид и других церковных обрядов, были уничтожены; чтобы все жившие с священниками женщины и теперь обязанные удалиться от них, а также и все предающиеся разврату никем не были принимаемы ни на квартиру, ни в сожительство. Между статьями, направленными против юродского совета и ею управления, особенно выдаются статьи, обличающие членов совета и их злоупотребления. Эти господа сами барышничали хлебом и были ростовщиками, а потому община потребовала, чтобы на будущее время хлеб продавался на вольном рынке и чтобы богатые барышники были обложены податью. Всякий, строящий у себя лестницу, порог или погреб, должен был сперва внести городскому совету плату за право производить подобные постройки; теперь эти подати должны быть уничтожены; достаточно было одною только согласия архитектора. Городской совет обложил податью все, что только мог; из всего он сделал доходную для себя статью, за каждую свинью бралась пошлина, даже сами собственники не имели права ни пахать, ни строить без пошлины. Господа грабили у общин заблудившихся в лесу животных и продавали их в соседние деревни; самые дрова из лесу продавались на сторону, так что соседние общины имели больше от них пользы, нежели сама франкфуртская;, как только кончался годичный запас дров, богатые с своими лошадьми первые отправлялись в лес, вырубали самые лучшие деревья, а для бедных оставались одни только пни; члены городского совета держали большие овчарни и своими овцами погравляли все пастбища общины и портили леса, так что для коров, свиней и овец бедных оставался только самый жалкий ко^м. Всякий гражданин обязан был платить за рожь, овес, дрова и проч., провозимые им через Майнцский мост, хотя бы он и купил эти продукты тут же в городе; приходилось платить даже за провоз вина из своих собственных виноградников; бедный человек был вполне отдан на произвол евреев-ростовщиков; если он жаловался, что его обманули или просто обобрали, то никогда не мог найти никакой защиты, потому что члены городского совета были заодно с ростовщиками и получали от них взятки. Бедный человек был отдан также и на произвол адвокатам: он страдал от проволочек дела, он разорялся судебными издержками и высокой платой адвокатам. Сдельная же плата бедных поденщиков была так незначительна, что почти

    не давала им никакой возможности существовать; ни прилежание, ни искусство честного ремесленника не помогали ему; городской совет за деньги принимал в мастера недоучившихся, ни на что неспособных, которые сами загребали жар руками подмастерьев. Община страдала также и от наемников городского совета, своими лошадьми и собаками опустошавших поля бедных, более же всего страдала она оттого, что на вакантные места членов городского совета избирался обыкновенно не тот, кто отличался честным рвением к общественному благу, умом и опытностью, а тот, кто был богат, имел связи; иногда случалось видеть отца, двух его сыновей и двух его братьев, одновременно заседающих на скамье выборных, и если какой-нибудь цех не соглашался на подобный выбор, то почтенный совет, на основании закона, им же самим написанного, имел право уничтожить ту или другую из привилегий цеха.

    Против всех этих злоупотреблений восстала теперь община и потребовала частью их уничтожения, частью же смягчения. Она требовала также более правдивого суда: ни один гражданин, пока он может представить поручителя, не должен подвергаться аресту ни за подати, ни за проступки по важным делам; как бедные, так и богатые должны быть удовлетворяемы правосудием в четырехнедельный срок и судебные издержки уменьшены наполовину. Высокая пошлина с вина, зернового хлеба, соли, масла, рыбных промыслов и прочих продуктов, потребляемых в самом городе, должна быть для блага бедных понижена наполовину; все оброки, получаемые как духовными, так и светскими властями, право на которые не может быть доказано надлежащими грамотами, должны были быть уничтожены; оставлялись только налоги постоянные, утвержденные грамотами, все же прочие, грамотами не утвержденные, на будущее время отменялись. Уничтожается малая десятинная подать; во всех тех случаях, когда необходимо установить какие-нибудь новые подати или пошлины, нужно просить согласие общины для того, чтобы налог был распределен пропорционально между богатыми и бедными.

    Община удерживает за собою право представлять совету и о дальнейших своих нуждах, если таковые окажутся; и совет должен дать ответ на представления общины не позже 1 часа на следующий день.

    Городской совет послал эти статьи духовным властям, так как многие из них касались и духовенства; несколько духовных принесло их обратно из монастырей в ратушу. Они готовы были на уступки, но жестокая необходимость вызвала у них слезы, из уст их сыпались упреки, на которые городской совет отвечал тем же, жалуясь на плохие времена. Затем городской совет вместе с духовенством обдумал ответ и отправил его с Фюрстенбергом на двор антонианцев. В ответе давалось только полусогласие. Цехи, не обращая, однако, внимания ни на вежливость, ни на красноречие Фюрстенберга, не удовольствовались этими половинными уступками. Всю ночь провели они под ружьем, и теперь восстание приняло уже более грозный вид, потому что среди восставших находились лица, примкнувшие к восстанию совсем «по другим причинам и радовавшиеся ему. Эти господа наделали столько шуму и грому, что военное начальство, лишенное всякого влияния, не могло считать в безопасности ни свою жизнь, ни честь, ни имущество. Народ не хотел иметь никого из членов городского совета своим начальником и назвал сам себя императором, папою, епископом и бургомистром».

    В субботу на страстной Ганс фон Зиген явился к бургомистру с объяснением, что община требует, чтобы предложенные ею статьи были приняты сейчас же и без всяких отговорок. В то время как он это говорил, со стороны Либфрауен-бурга блистали копья и самострелы: сотни вооруженных цеховых стояли там под ружьем.

    Члены городского совета, принимая во внимание, что подобные беспорядки в настоящие трудные времена случались во многих почетных городах святой империи и что нужно более всего позаботиться о том, чтобы верховная власть не вмешалась в это дело, порешили одобрить представленные им статьи, и положить на них такую резолюцию: статьи эти, как статьи достойные уважения, клонящиеся к общественному благу и обличающие многие недостатки и злоупотребления, вкравшиеся в городское управление, — они добровольно обязуются исполнять с буквальной точностью, до тех пор пока это будет возможно без обиды богу и чести. Они под клятвою обязывались соблюдать статьи свято, нерушимо и искренно, не соблазняться ни ^существующими, ни будущими императорскими или другими привилегиями" если эти привилегии могут отклонить их от точного исполнения их обязанностей. Во всем этом они ручаются как за себя, так и за своих преемников на вечные времена.

    Только в субботу на Фоминой неделе, 22 апреля, городской совет возвратил документы общине. Двенадцать дней продолжалась война за статьи. Теперь по улицам весело били в барабаны; все граждане спешили в римский квартал, чтобы посмотреть на подписанные городским советом, мужскими и женскими монастырями статьи. Статьи были прочитаны, и члены городского совета вместе с гражданами присягнули в верности им. Военные посты были сняты, ворота, долго остававшиеся запертыми, открыты; все, казалось, успокоилось.

    Граждане приказали напечатать статьи и разослали .их в прирейнские города, в Пфальц и в области Швабского союза, к великой досаде начальства этих городов. В самом Франкфурте различные комитеты выборных граждан, до сих пор руководившие движением, теперь разошлись, чтобы приняться за свои обыденные занятия; остался одий только небольшой комитет, состоящий из десяти человек. Эти десять ходили из дома в дом к духовным господам, с угрозами требуя от них, именем общины, чтобы они сейчас же отпустили своих наложниц. ,От монастырей они потребовали описи всего их имущества, и чем сильнее разрасталось народное восстание в немецких областях, тем смелее становились их требования. Теперь поднялись и.крестьяне в округе Франкфурта и собирали на Антонианском дворе подозрительные сходки. В то же время распространился слух, будто «черный отряд» Флориана Гейера идет на Франкфурт. Городской оовет просил, говорил, убеждал, уверял, что весь город сильно пострадает, если «черные» разграбят имущество и товары, привезенные на ярмарку и отданные господами и приезжими купцами на сохранение городу. Боязнь «черных», однако, скоро миновала: они направились по другому, противоположному пути. Этим случаем многие думали воспользоваться, чтобы предать смерти господ, попов и евреев. Если не будет по-нашему, говорили они, то мы не хотим исполнять никаких статей. Когда опасность нападения «черного отряда» миновала, городской совет стал действовать смелее; он велел засадить в тюрьму Гунца Гааса и мясника Генне Шторка, говоривших народу слишком пламенные речи. Доктору Вестербургу велено было в двадцать четыре часа выехать из города. Доктор не послушался. Городской совет увидел себя вынужденным послать сильные разъезды к тому месту, где жил доктор, потому что ночные собрания в его доме стали теперь и многочисленнее и оживленнее. На второе дружеское предложение выехать из города доктор отвечал: «Если такова воля господня,—уеду, но пока остаюсь». Членам городского совета пришлось дожить даже до того, что комитет десяти потребовал, чтобы доктору было дано право гражданства. Им пришлось испытать еще более. В одну ночь, когда члены городского совета с преданными им гражданами делали обход по улицам города, навстречу им попался один из десяти, Ганс Зиген, вместе с другими выходивший из дома доктора. «Что это значит,— вскричал он, — так ли следует исполнять обязанность караульного? Я бы тоже ведь мог набрать много людей». От членов совета обратился он к гражданам: «О, граждане, когда бы вы знали, зачем вы идете сюда, вы бы, конечно, не пошли с ними». «Друзья» совета «скрыли гнев» и не подали Гансу фон Зигену никакого повода к насилиям; и он, сопровождаемый скорняком Лауксом, портным Вильдом и другими из народа, удалился «наговорив однако много наглых, грубых и нехристианских слов».

    В соседнем Майнце, в золотом Майнце, где в прежнее время господствовала радость, где народ, насколько это зависело от природы, был наделен всеми условиями счастья, но не был, однако, счастлив, в этом старом, большом городе движение

    65


    5 в. Циммерман. Том II

    было еще сильнее, чем во Франкфурте. 23 апреля после совершения процессии к св. кресту много вооруженных граждан собралось на Дитмарк; то были друзья нового учения и в том числе четверо проповедников, недавно освобожденных из городских тюрем. Всю ночь оставались они под ружьем и не успокоились даже и тогда, когда наместник архиеписко и капитул вступили с ними в дружественные переговор На другой день ранним утром они оповестили по всему I роду, что все граждане должны собраться на Дитмарк, за; хватили городские ключи, заперли все ворота, свезли все бывшие на башнях орудия на Дитмарк и сами явились туда, вооруженные с ног до головы. Днем и ночью в городе была суматоха, собравшиеся граждане стреляли из мортир, угрожали разграбить дома духовенства; поэтому капитул, во избежание потерь, согласился на все статьи, предложенные ему городской общиной. Статьи эти числом тридцать одна были очень умеренны и относились исключительно к местным нуждам города67.    ,    ,

    Еще несколько дней раньше собрались крестьяне и граждане Рейнгау. Рейнгау, по справедливости, мог назваться гнездом дворян, раем попов. Народ собрался в Люцелау в день св. Варфоломея, 23 апреля, и потребовал возвращения своего старинного земского управления. Подобно городу Майнцу, они составили 31 статью, из которых мы заимствуем здесь более замечательные. Как и швабы, рейнгаусцы прежде всего потребовали права самим избирать своих евангельских проповедников и свободы евангельского учения. Затем они пожелали, чтобы десятинный сбор был уменьшен в 30 раз и чтобы на этот доход содержались проповедники, а излишек поступал в пользу бедных. Они желали, чтобы все владетели Рейнгау как духовные, так и светские, как благородные, так и неблагородные платили подати и несли общинную службу наравне с другими гражданами; исключения допускались только для свободных дворянских ленных имений. Они потребовали возвращения старых вольностей, на основании которых каждый гражданин мог быть судим только в Рейнгау и мог быть призываем к суду только на месте своего постоянного жительства, чтобы крепостное рабство и всякие другие изъятия из общего права были уничтожены и чтобы все пользовались одинаковыми гражданскими правами. Они соглашались платить законом установленные поземельные сборы, если они не превышали 1 Уз шиллинга, а также пошлины? с вина, масла и воска, если они будут уменьшены на одну двадцатую часть, други поземельные налоги должны быть уничтожены; всякие доге воры, купли и продажи, заключенные мошенническим образен

    злжны были потерять всякую силу; все церковные доходы, которыми пользуются разные любимчики архиепископа, не исполняющие лично своих обязанностей, должны быть у них отняты и обращены на общественную пользу; в Рейнгау впредь не должен быть терпим ни один еврей, ни один нищенствующий монах; монастыри предполагалось упразднить; требовали также, чтобы каждому гражданину предоставлено было право свободно покупать и продавать строевой лес и дрова, право свободно пользоваться водой, пастбищами, дичью за исключением красной дичи; чтобы тот, кто пользовался землей из-за половинного сбора, впредь отдавал только третью часть, кто отдавал третью — четвертую и т. д.; чтобы вдовы и сироты каждого местечка были призреваемы их магистратами и чтобы лесной суд производился по старым законам.

    Особенно замечательна одна статья, касавшаяся военной защиты. Без преувеличения можно сказать, что все уголки Рейнгау были окружены стенами, рвами и башнями; с запада и юга он был защищен Рейном, с севера и к востоку непрерывным рядом рвов и башен и густо сросшимся терновым плетнем.

    Цепь этих укреплений прерывалась только монастырем Тифенталь и Аппенскою мызою; только со стороны монастыря и мызы страна была не защищена и открыта для неприятельского нападения. Потому собравшиеся рейнгаусцы потребовали, чтобы монастырь и мыза были срыты до основания.

    Чтобы вернее оценить все вышеизложенные требования, необходимо бросить взгляд на древние учреждения рейнгаус-цев. По мнению Бодманна, весьма основательно изучившего историю своих соотечественников, рейнгаусцы имели местное самоуправление и составляли в архиепископстве как бы особое государство. Они пользовались личной свободой, правом перехода с места на место и вообще наслаждались внутренней автономией; они имели свою собственную городскую и сельскую полицию, свою милицию, свое каноническое право. Им дано было право защиты и право апелляции на местные суды, право приглашать и смещать судью из тайного судилища в Майнце. Вследствие всех этих прав и привилегий рейнгауские крестьяне одушевлены были тем же духом свободы, как и имперские города; они даже постоянно называли себя гражданами. Курфюрст Альбрехт, государь, одаренный многими прекрасными качествами, но расточительный и властолюбивый, давно уже тяготился старинными рейнгаускими вольностями и еще в 1521 году с большим удовольствием слушал, как его сановники рассуждали, что он, как государь, не связан законами, оставленными ему его предшественниками; в этом смысле он и действовал. Таким образом, главнейшие пункты рейнгауских статей были не что иное, как подтверждение старых вольностей, попранных и уничтоженных княжеским своеволием. Рейн-гауское дворянство наравне с простонародьем пользовалось всеми местными вольностями и притом обладало еще некото-торыми и| Исключительными привилегиями: оно было изъято от повинностей, отправляемых лично и натурою, и имело свой собственный суд.

    Эт'и-то преимущества, которыми пользовалось духовенство, нарушая гражданское равенство и сваливая на менее имущих все бремя налога, нередко возбуждали жалобы и даже открытое сопротивление со стороны народа. Теперь восставший народ желал установить полное равенство.

    Собравшиеся передали свои жалобы наместнику архиепископа Бремзеру фон Рюдесгейму, который и препроводил их к соборному капитулу. Чтобы выиграть время, капитул просил двух или трех дней отсрочки для исследования, не заключалось ли в статьях чего-нибудь такого, что было бы несогласно с божественным правом и истиной; члены капитула надеялись, между тем, на постороннюю помощь или, по меньшей мере, ждали известий и распоряжений об арестах. Наконец, они объявили, что некоторые из статей основаны на божественном праве, другие же несогласны с ним, и требовали, чтобы народ не домогался их утверждения до тех пор, пока они не снесутся с штатгальтером, уехавшим в Атафельбург. Некого-, рые граждане нашли это требование справедливым и изъявили на него свое согласие, другие же ему воспротивились и не допускали никакой отсрочки. Это были по преимуществу, жители средних округов из волостей Винкеля, Эстриха, Галлгартена, Иоганнисберга и Миттельгбйма. Особенным упорством отличались иоганнисбергцы. С ними действовали,-заодно и с одинаковым усердием жители из нижних округов, преимущественно же из волости Эйбинген.

    При таком раздвоении мнений иоганнисбергцы и эйбин-генцы удалились в полном вооружении на Вахгольдер— поле, находившееся на расстоянии одного часа времени от Рейна, неподалеку от монастыря Эбербах, и это было на другой день после праздника св. Филиппа и Якова; здесь они поклялись не расходиться и всеми силами защищать друг друга. Медленность капитула еще более раздражила их, когда они узнали, что граждане Майнца еще 23 апреля получили от городского совета и капитула все свои старинные вольности, отнятые у них Адольфом II. Здесь на Вахгольдере занялись они прежде всего окончательной обработкой своих статей и единогласно порешили не соглашаться ни на какие изменения со стороны князей и капитула. Они потребовали к себе на Вахгольдер всех поселян, не исключая и дворянства; призванные собрались. Дворянство оттого не замедлило явиться по первому призыву, что надеялось добиться для себя каких-нибудь выгодных условий, в чем оно и успело. 5 мая поселяне отправили письмо к дворянам, а 7-го числа в 9 часов утра господа явились в назначенное место в этвильскую ратушу, где и были представлены им статьи. На 9 мая их пригласили на самый Вахгольдер; они поехали туда, но на пути их застал дождь; они отрядили к крестьянам Бремзера, а сами поворотили в монастырь Эбербах. Бремзер. скоро вернулся назад и сказал им: «Если вы не хотите быть убитыми, поезжайте со мною к ним». Они отправились. Их спросили, что они хотят сделать из поселян. Господа отвечали, что если им оставят их старые привилегии и права, то они готовы жертвовать для граждан своею жизнью и имуществом во всяком правом деле. В этом поклялись все граждане и дворяне, подняв пальцы вверх. Крестьяне потребовали тогда, чтобы и сам штатгальтер, князь епископ Страсбургский, Вильгельм фон Гогенштейн явился к ним лично на Вахгольдер, и он отправился туда с соборным деканом и другими чинами и вступил в дружественные переговоры с рейнгаусцами. Штатгальтер среди собравшихся на Вахгольдере дворян, горожан и поселян, окруженный вооруженной и угрожающей толпой, вынужден был пр'инять и подписать предложенные ему статьи; монастыри должны были сделать то же самое, т. е. они должны были подписать свой смертный приговор, потому что в силу этих статей они отказывались от всех своих главнейших доходов, обязывались принять на себя все повинности, наравне с прочими гражданами, оставить все дома божии и передать их поселянам* всякому желающему выйти из монастыря выдать по 200 гульденов деньгами, его платье и книги, дозволить дворянству 1и гражданам каждые три месяца делать в монастырях ревизии и уступите8 немедленно свои леса в пользование общин, и под этими-то условиями, с очень только незначительными изменениями, подписались монастыри Эбербах, Иоганнисберг, Мергенталь, Аульгаузен, женские монастыри Эйбинген |и Готесталь. Они должны были передать крестьянам свои орудия и съестные припасы. Когда, согласно этому договору, многие монахи и монахини, не умевшие свыкнуться с монастырскими стенами, поспешно стали оставлять свои кельи, то монастыри неохотно соглашались выплачивать им определенную договором сумму; тогда народ потребовал, чтобы им было уплачиваемо по 200 гульденов сейчас же, при выходе, а остальные в течение четырнадцати дней деньгами или имуществом. Вместе с этим народ отобрал у монастырей все грамоты и документы, касавшиеся оброков и податей; цепь укреплений была повсюду восстановлена, рыцари обязаны были принять начальство над поселянами. Фридрих фон Грей-фелькнау, брат трирского архиепископа, был сделан главным начальником Рейнгауского лагеря.

    Рейнгаусцы запаслись для своего лагеря на Вахгольдере всем нужным на целую неделю; они даже позволили себе лакомиться благородным рейнвейном эбербахских монахов. Долго после того в народных песнях воспевалась огромная винная бочка, подобная знаменитой гейдельбергской, которую будто бы роспили тогда крестьяне У

    Из Майнцской области народное движение быстро разлилось по обе стороны Рейна и по Северной Германии; но здесь оно отличалось духом умеренности и порядка, как и следовало ожидать от образованных граждан. Подобно тому как во Франкфурте и в Майнце, где не был разрушен ни один дом, принадлежащий духовенству, так и между рейнгаускими крестьянами движение это не сопровождалось ни беспорядком, необходимым спутником всех войн, ни кровопролитием, ни насилием невежественной и своевольной толпы. Дело шло только об уничтожении вопиющих злоупотреблений в политических и религиозных учреждениях, об успехах общественного прогресса, о восстановлении попранных прав человека и гражданина. Раньше еще провозвестники нового евангелия деятельно проповедывали на нижнем Рейне, а в Кельнской области и в Вестфалии дух протеста и просвещения распространялся сам собою. Когда Герман V (из графского дома Вид), архиепископ Кельнский, в Мадеборне осудил на смерть нескольких последователей нового учения и велел казнить их, палач сказал ему прямо в глаза: «Всемилостивейший государь, не требуйте от меня этого; долг мой отсекать головы убийцам и ворам, но не честным людям». Архиепископ хотел перевести осужденных в Кельн, но извозчик вместо Кельна доставил их в Зохет, жители которого и выпустилц их на волю. В то же время анабаптисты работали на верхнем и нижнем Рейне. В прирейн-ских городах накопилось много горючего материала. Народное неудовольствие против духовенства было везде одинаково сильно. Везде городские советы были недовольны своими епископами, а народ раздражен против духовенства за то, что оно уклонялось от общественных повинностей и делало ему подрыв в его ремеслах, производя их в монастырях и в своих имениях; городские советы находились в натянутых и враждебных отношениях с епископами и архиепископами вследствие неопределенности границ между епископской судебной властью и правами городского совета — неопределенности, подававшей повод к разного рода путанице и столкновениям. Все, и народ, и члены городских советов, были против высших духовных властей, так как епископства все более и более превращались в светские княжества, владетели которых то явно, то тайно подкапывались под привилегии и вольности городов и во многих местах уже успели совсем их уничтожить. Во многих городах община была в раздоре с городским советом, простой народ с аристократией, потому что злоупотребления городского управления превосходили всякую меру. Бессовестность в управлении городским хозяйством, алч-!ое стремление захватить доходы в свои руки вооружили об-цины против городских советов и во многих местах Германии, «жду 1511 и 1514 годами, вызвали восстания.

    Подобные же причины и в 1525 году в прирейнских городах Поппорте и Везеле заставили общины взяться за оружие. 1лены городского совета заправляли городским хозяйством .о крайности плохо. Общины, воспользовавшись крестьянским движением, низложили членов городского совета, избрали из :воей среды новых и поручили им правление городом. Рихард фон Грейфенклау, архиепископ Трирский, прислал восставшим грамоту, которою признавал и утверждал все произведенные ими изменения. Курфюрст, сильно испуганный тем, что и в самом Трире городской совет и община пришли в движение, потребовал, чтобы и духовенство несло все городские повинности и чтобы соборный капитул делил с гражданами доход, получаемый из кружек при мощах в соборе. Кельн тоже волновался. Община в одно время стала во враждебные отношения и к 'архиепископу- и к городскому совету. Уже в 1513 году, в роковую эпоху Башмака, община восставала против совета, казнила бургомистра, изгнала членов, и только с помощью военной силы, эшафотов и казней изгнанные власти были возвращены и ремесленники усмирены. В 1525 году община опять пришла в движение; днем и ночью залы собрания цехов и площади оглашались шумными криками и бряцанием оружия; одна партия зашла даже так далеко, что стремилась достигнуть полной свободы, запечатлев ее кровью не только духовных владетелей, но и кровью мещанской аристократии. Казалось, все значительные прирейнские города хотели сделаться местом казни светских и духовных владетелей; тут, так эйе как и в верхних областях, готова бьша вспыхнуть кровавая борьба за религиозную и гражданскую свободу. В Кобленце и в Бонне, в Клеве и Дюссельдорфе, в столице епископа мюнстерского и в Вестфалии оно уже началось. Несколько проповедников и школьных учителей распространили в Мюнстере новое учение о христианской свободе, и следствием этой проповеди было то, что толпы народа бросились на монастыри и требовали от монахов угощенья и вина.

    20 марта народ хотел взять прилежащий к городу женский монастырь, но намерение это не удалось привести в исполнение. На другой день зачинщики были схвачены и отведены сыщиками в ратушу. Собралось много народу; почти все ремесленники пошли за арестованными, чтобы защищать их. Испуганные члены городского совета послали в толпу людей, пользовавшихся популярностью, разузнать о причине такого огромного стечения народа. Раздались сотни голосов: один кричал одно, другой — другое. Из различных возгласов можно было разобрать только одно: духовенство не несет городских и служебных повинностей, а, между тем, так же как и все, нуждается в укреплениях города и караулах; оно в ущерб! своему достоинству и во вред гражданам занимается в своих монастырях и имениях торговлею, винокурением, ткацким и другими ремеслами; нужно, наконец, потребовать отчета о ежегодных доходах женского и мужского монастырей и назначить над* ними опеку, выдавать им только то, что им нужно на их по-'^ требности, а излишек отдавать бедным; нужно разломать или' отнять находящиеся в монастырях ткацкие станки, чтобы прибыль, незаконно присвоенная монастырями, возвращена была, гражданам. Если начальство не поможет им, не обложит по-, датью корыстолюбивых попов, то оно заслужит одинаковое презрение’с попами и на него станут смотреть, как на тирана и притеснителя, достойного смертной казни; меч прочистит тогда дорогу, честным людям, искренно преданным общественному делу.

    Городской совет видел по лицам и движениям собравшихся, что они говорили не шутя, кроме того, легко было заметить, что народ ведет себя умно, осторожно, нападая только на незначительные монастыри, чтобы не раздражать знатного духовенства. Городской совет обещал гражданам исполнить их требования и послал в оба монастыря несколько своих членов, людей умеренных, не пользовавшихся популярностью. Кто-то, желая взволновать народ, распустил слух, что у монашенок в Ницинке находится до ста ткацких станков: в действительности оказалось только 11, и все 'они были описаны и перенесены в ратушу для хранения. В то самое время, когда толпа ломала в монастыре ткацкие станки, Ганс Гроэте, желая дать лучшее направление народной мести," обратился к народу с следующими словами: «Для богатых будет достаточно, если каждый из них будет иметь только по 1 ООО червонцев». Народ толпами повалил из монастыря в город. На всех перекрестках громко проповедывалоеь, что пришел конец рабству и заблуждениям, что людям ниспосланы правда и свобода. Кто-то из духовных написал народу 34 статьи, которые и были представлены городскому совету с просьбою, чтобы он их принял и поступал сообразно с ними и чтобы он уговорил епископа, высшее духовенство и знать последовать своему примеру, так как только единодушное согласие всех властей могло придать этим постановлениям законную силу. В представленных городскому совету 34 статьях заключались, главным образом, следующие требования: отмена некоторых податей, ограничение доходов и промыслов духовенства, обуздание разврата духовных лиц, изгнание и преследование нищенствующих монахов, сокращение религиозных процессий, принятие кельнской реформации, отмена церковного отлучения и праздника, ежегодно соблюдаемого духовенством в память его победы над народом во время спора при выборе епископа. Большая часть статей заключала в себе требования вполне основательные и только некоторые казались не совсем справедливыми. Ясно было1, что предводители народа обладали благоразумием и желали не просто пошуметь и побезумствовать, а освободить своих братьев от гнета давящих их несправедливостей. Густой толпой окружил народ ратушу и грозил употребить силу, если городской совет добровольно не согласится на его требования. Городской совет согласился на все. Тогда народ потребовал, чтобы он принудил и находившееся в городе высшее духовенство последовать его примеру, так как после того уже легко будет склонить на свою сторону епископа и дворянство. Городской совет согласился и на это: тотчас же были отправлены депутаты к каноникам. После некоторого колебания каноники, боясь народа, дали на все свое согласие, но вслед за тем послали письмо графу Фридриху Виду, прося его о защите, и, для большей безопасности, выехали из города. В таком-то положении находились дела до конца мая.

    В тесной, непосредственной связи с великим движением в Швабии и Франконии находились и события, совершившиеся на верхнем Рейне, в Брейсгау, в маркграфстве Баденском, в Рейнпфальце и Эльзасе, откуда восстание перешло в Лотарингию и в другие соседние местности.

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Верхнерейнский сводный отряд

    Мы уже говорили прежде, каким образом Фома Мюнцер действовал на верхнем Рейне, в Мюльгаузене, в Зундгау, в Базеле, Цюрихе, Клетгау и Гегау и как рассеянные там анабаптисты частью соединились с ним, частью оставили его и подкрепили уже восставших крестьян, побудив других взяться за оружие на защиту слова божия. Чтобы верно оценить всю громадность влияния анабаптистов, надо вспомнить, с какой быстротой распространялась их пропаганда, как быстро увеличивалось число их приверженцев и какую вдохновенную ревность вносили они в свою деятельность. Народ приписывал им даже чудеса. Рассказывали, что когда в начале апреля восстали альгаусцы, огненный столп светил им ночью, как некогда перед детьми Израиля1.

    Когда в Цюрихе 5 апреля убежали из тюрьмы четырнадцать анабаптистов и семь анабаптисток, в том числе многие знаменитые предводители секты, разнеслась молва, что

    1 Рукопись Герольда.

    ангелы чудесным образом вывели их из темницы, подобно тому, как это некогда случилось с апостолами68. Некоторые из беглецов до того были наэкзальтированы, что имели смелость снова явиться в город, где их сейчас же посадили в тюрьму; другие же бежали в соседние округа, чтобы собрать всех желающих принять слово христово и соединиться с ними святым крещением'2. С этих пор становится несомненным влияние анабаптистов в Шварцвальде, в Вальдсгуте, где в один день крестились около 500 человек; в округе и городе Шаф-гаузене и Базеле, в Зундгау, особенно в Мюльгаузене, в Верхнем и Нижнем Эльзасе.

    Между тем, как в других местах, например в Сант-Галлене, анабаптизм превратился в какое-то сумасбродство, шутовскую пошлость, возбуждавшую только смех и отвращение, на верхнем Рейне он был крещением рабов, стремившихся к свободе. Он поднимал угнетенных, собирал рассеянных и заставлял человека браться за оружие для защиты попранного человеческого достоинства.

    В последних числах апреля жители Базеля были перепуганы разнесшимся слухом, что в самом городе скоро вспыхнет восстание. Вечером накануне первого мая в соборной церкви пытались начать возмущение, но попытка не удалась. На другой день поздно вечером собралась толпа новообращенных и делала вид, что хочет возобновить попытку, но городской совет и большинство граждан зорко следили за ними, и толпа ни на что не отважилась. После говорили, будто она собралась для того, чтобы разграбить сначала монастыри и дома .духовенства, а потом одним ударом низвергнуть малый совет, которому она не доверяла, а с ним и весь клир. Цех ткачей думал начать выступление с монастыря Штейна. Все было приготовлено, заведены • были тайные сношения с крестьянами, которым обещано было сдать город, отворив Эммерские и Аль-банские ворота. В монастырях монахи были до того перепуганы, что в 10 часов ночи они уже начали служить заутреню.    к

    При первом известии об угрожающей опасности члены городского совета пришли в такой ужас, что с трудом решились явиться в собрание. Только клейнштадтский староста не потерял присутствия духа и в 8 часов вечера созвал совет, на котором решено было, что вооруженный конвой пойдет дозором по улицам города, жители Клейнбазеля займут караул на мосту и будут наготове дать отпор в случае, если жители других частей города захотят напасть на духовенство и монастыри. Ввиду таких мер заговорщики должны были отказаться от своих замыслов.

    * три, 2ейг5яе, I, 249.

    * Там же, I, 253.

    Предводителями революционной партии в городе, по общим догадкам, были Вильгельм Штёр фон Дизенгофен и ткач Ульрих Лейдерер. Главным же начальником в Базельском округе был Стефан Штёр, приходской священник и проповедник из Лишталя, женившийся год тому назад; с последних чисел апреля до мая он находился в Базеле и, как кажется, был главным руководителем движения. Когда план заговорщиков не мог быть приведен в исполнение, Стефан Штёр ночью спустился с городской стены и убежал к своим.

    На другой день рано утром собрался городской совет и приступил к допросам и исследованию причин восстания. Тут, говорит Картгейзер, люди, не осмелившиеся прежде высказываться публично, теперь, в присутствии всего малого совета, стали смело обличать злоупотребления городского управления и жестокие притеснения, которым подвергаются граждане. Оказалось, что опасения заговора в городе не имели никакого основания и были лишь пустым слухом, но зато настроение умов деревенских жителей внушало серьезные опасения; городской совет немедленно послал несколько своих членов для выслушания крестьянских жалоб. Когда посланные прибыли в Лишталь, крестьяне соседних округов уже начали выступать из своих деревень и собираться в одну массу, уговаривая и другие деревни принять участие в походе, угрожая им в случае отказа поджечь все их избы. Мы имеем на это приказ от начальства, говорили некоторые из них. Дома священников в Шентале, Ольсперге, Иглингене и в других местах были разграблены, не успевшие скрыться обитатели монастырей были прогнаны, монастырский погреб в Лиштале опустошен.

    Депутаты городского совета послали сказать крестьянам, что они будут ожидать их выборных на следующее утро, 3 мая, в Лиштале. Когда выборные явились, им напомнили о благодеяниях, оказанных им базельцами во время войн, неурожаев и пожаров, просили толпу разойтись по домам и обещали ехать вслед за ними и на месте выслушать все их жалобы. Они надеются, что городской совет рассудит все дело по справедливости. Выборные обратились с этими предложениями к крестьянам и собрали сходку у верхних ворот. Тут произошло совещание; вскоре выборные снова явились к депутатам совета и обещали им до полудня изложить письменно крестьянские жалобы. Когда успокоенные депутаты мирно закусывали, крестьяне вдруг собрались в поход, вышли из нижних ворот и направились по дороге в Базель, оставив депутатов ждать ответа в Лиштале. Совещание крестьян кончилось решением итти прямо в Базель, в чем и дали они друг другу клятвенное обещание К

    Стефан Штёр давно уже стоял во главе их. За день перед тем, 2 мая, послал .он к базельским цехам письмо, написанное совершенно в духе Мюнцера, в котором он увещевал их составить одну общую единодушную ассоциацию, уверяя их, что они совершат богоугодное дело, если, во имя слова божия,* восстанут против своих господ1,. Письмо это, кажется, было' перехвачено базельским дворянством; они называли его «по -стыдным воззванием к убийствам».

    Вслед затем, 3 мая, городской совет созвал граждан на це ховое собрание и дружелюбно обещал им удовлетворить их ' жалобы, спрашивая их, — готовы ли и они в свою очередь уме-" реть с своими властями. Повидимому, все выразили готовность.

    Между тем, в город пришло известие, что сильный отряд крестьян идет в Базель. Сейчас же заперли городские ворота, ударили в набат, и граждане заняли указанные им посты. Близ с)ммерских ворот, у Кеппелейна, показалась уже многочисленная толпа крестьян. Они надеялись найти эти ворота открытыми, рассчитывая, что письмо дошло по назначению и что их единомышленники уже знают о времени их прихода. Одна часть граждан хотела сделать вылазку, другая приветствовать крестьян выстрелами из пушек. Но умнее всех оказались члены городского совета. Они послали в сопровождении хорошо вооруженных граждан своих бургомистров Мельдингера и Адель-берга Мейера спросить крестьян, с какой целью собрались они под стенами города с оружием в руках; крестьяне в коротких словах объяснили свою цель и тут же сделали уступки по некоторым частным вопросам. Вообще по 'вопросам о евангельской проповеди, налога, десятин, барщины и духовенства они выражали те же желания, как и крестьяне других местностей, опираясь на известные двенадцать тезисов. Члены городского совета взяли эти и другие местные тезисы с собою в город, обещая крестьянам, что городской совет в следующем же заседании внимательно рассмотрит их. Крестьяне расположились на ночлег в Менхенштейне н его окрестностях; один отряд отправился в небольшой монастырь Энгенталь, другой в Шауэн-бур, третий в Красный дом, там 'они сами брали все, что им хотелось, но самые здания не были разрушены.

    Вскоре после отправления первых депутатов в Лишталь и другие округи городской совет послал гонцов в Цюрих, Берн, Люцерн, Фрейбург и Золотурн; через день после появления крестьян под стенами города депутаты этих кантонов приехали в Базель, имели короткое совещание с городским советом и отправились опять к крестьянам для переговоров. Большинство, поддавшись обещаншвм депутатов действовать в интересах крестьян и обещаниям городского совета удовлетворить крестьянские жалобы, разошлось по домам, оставив

    своих предводителей на произвол городского совета. Совет даровал амнистию всем виновным, за исключением лиц, писавших письмо к цехам и взявшихся доставить его по адресу. Поспешное согласие совета на главнейшие из крестьянских требований, как то: на отмену малой десятины, крепостной зависимости, винной пошлины, на свободу перехода, уничтожение смертной казни и барщины и т. д., лишило начальников восстания возможности продолжать начатое дело. Стефан Штёр бежал в Эльзас. В несколько дней все было покончено в Базельском округе, цехи снова приведены были к присяге, и городской совет, с неохотою и против воли, должен был выдать требуемые от него льготные грамоты.

    В епископстве Базельском преимущественно в Лауфен-тале, на границе Зундгау и в Золотурне, восстание все еще продолжалось. Лауфентальцы соединились с зундгаусцами; и те и другие думали найти опору в Швейцарии, надеялись исключительно на сочувствие народа, но не дворян, разумеется.

    Швейцария страна свободы, как она сама себя величала, относилась, тем не менее, враждебно к народному движению в соседних землях, даже кантоны, принявшие новое учение, не сочувствовали крестьянскому восстанию. Строго запрещено было жителям этих кантонов переходить к восставшим соседям или оказывать им какую-нибудь помощь; начальство опасалось, чтобы подданные не заразились духом мятежа, Опасалось лишиться союзного города Тургау, староста которого урке писал им, что если они не поспешат к нему на помощь, то Тургау отделится от них; эти-то обстоятельства и вынуждали союз держать наготове армию в 30000 человек для наблюдения над инсургентами, сражавшимися на его границах. Хотя городская знать, связанная по рукам и ногам французскою службою, держала себя до крайности аристократично, но в народе не вымер еще дух свободы, он сочувствовал швабским крестьянам, и, несмотря на запрещение начальства, шесть небольших отрядов из свободных кнехтов, в 500 человек каждый, вышли из союзных земель и явились в Зундгау. Крестьяне Верхнего Эльзаса и Зундгау наняли их по 4 гульдена в месяц г. «Повсюду раздались неслыханные и необыкновенные крики дьявольских мужиков», — говорит один очевидец. Но не чорт был нарисован на знамени крестьян; на их знаменах крупными буквами было написано: Иисус Христос. С этим знаменем многие вошли в город Мюльгаузен и просили у жителей подаяния, почти нараспев повторяя следующий стих: «Положите что-нибудь на знамя правды, нам, бедным мужикам, на спасение».

    Главным начальником зундгауских крестьян был Ганс в рогожке. В городе Мюльгаузене тоже было не совсем спокойно; 23 апреля толпа цеховых кузнецов собралась в кузнице

    й решила напасть после ужина на 'Люцельгоф и разграбить его; как кажется, решение это было принято не без уговора-с загородными крестьянами, потому что когда городской совет принял свои меры к усмирению кузнецов, риксгеймские крестьяне с развевающимся знаменем показались в виду города. При виде их, цеховые сделались еще буйнее, и цеховой голова, вздумавший было унимать их, должен был искать себе спасения в постыдном бегстве; однако городской совет одержал на этот раз верх. На другое утро всем цехам велено было собраться в ратушу, где им было объяснено неприличное и противозаконное поведение их сограждан, после этого все мирно разошлись’ по домам и успокоились69.

    В одно время с зундгаусцами поднялись крестьяне графства Мемпельгард. Это рейнское владение принадлежало изгнанному герцогу Ульриху Вюртембергскому. Графство заключало в себе^ кроме Мемпельгарда, еще Бламон, Клермо-н, Шатлю, Герикур, Гранж, Шерваль, далее бургундские ленные владения, пограничные с Швейцарией и Зундгау. Мемпель-гардцы всегда оставались верны герцогу, они сочувствовали Бедному Конраду, а когда он был изгнан, они поручились за его заем; большую часть времени он проводил между своими мемпельгардцами в «черной комнате замка».

    Крестьяне восстали здесь не против своего господина, герцога, но, главным образом, против грабивших их дворянства и духовенства. На знамени восставших крестьян изображен был вюртембергский олений рог и башмак70.

    Прежде всего зундгаусцы бросились на дома духовенства, опустошили несколько монастырей и сожгли инвентари и податные книги, но вообще ни домам, ни людям не было причинено никакого вреда.

    Зундгау и Верхний Эльзас находились под властью эрцгерцога Фердинанда. Энзисгейм служил местом пребывания австрийских властей, а наместником эрцгерцога был в то время : Вильгельм Раппольтштейн, благородный и весьма опытный человек. Он бывал в святой земле, участвовал в войне Максимилиана против Венеции, служил тайным советником при двух его преемниках и много раз счастливо сражался в Венгрии против турок.

    Но и он, наместник эрцгерцога, не был теперь в Эльзасе; в понедельник на святой он с двадцатью пятью хорошо вооруженными всадниками из Энзисгейма отправился в Швабский ооюз. В фомино воскресенье все граждане должны были присягнуть в Энзисгейме временному штатгальтеру, рыцарю Гансу Иммеру фон Гильгенбергу; -образовано было ополчение, в ко-'Л)рое собралось мйого дворян и прелатов с своймй сЛугамй. В день св. Марка во время смотра на Грине явилось одного только войска 100 человек новобранцев; начальником их был Ганс Яков фон Вальднер. Со всех сторон стекались в Энзис-гейм дворяне, монахи и монахини; крестьяне нигде не давали им покоя, во многих городах разгорелась междоусобная война, только Энзисгейм они считали надежным убежищем, хотя и здесь ежеминутно ожидали осады со стороны крестьян. В четверг, 4 мая, в Энзисгейм пришла весть, что крестьянский отряд выступает из Габсгейма и хочет разделиться. Одни хотят итти к Регисгейму, другие к Виттисгейму, третьи к Зернгейму. Наконец, весь отряд соединился и направился на Баттенгейм. Ударили в набат, загремели барабаны, все, кто мог носить оружие, вооружились, дворяне, духовная знать, приор св. Фель-тена, аббат Мюнстерский, коммандор св. Иоанна в Зульце, епископ Страсбургский с своими рыцарями и челядинцами надели панцыри и доспехи и сели на коней. Знамя с изображением Иисуса Христа, уже развевающееся перед самыми стенами города, свернуло налево, и крестьяне расположились лагерем у Энзисгейма. В субботу выборные от Шлеттштадта и Кейзерберга, двух вольных городов Эльзаса, прибыли в Энзисгейм с целью предложить свое посредничество для переговоров крестьян с австрийским правительством. В следующий понедельник с этой же целью явились посланные от Базеля и Мюльгаузена. Между тем, как посланные вели переговоры в Энзисгейме, крестьяне принудили 10 мая, в среду, Зульц, а потом 12-го, в пятницу, Гебвейлер присоединиться к Евангелическому союзу. В Энзисгеймском лагере была взята с них присяга. Здесь,. как и в других местах, одно только евангелическое духовенство не подверглось никакому преследованию: в обоих городах и в соседних деревнях крестьяне забирали все, что принадлежало монастырям и белому духовенству. 15 мая зернгеймцы тоже присягнули знамени Иисуса Христа. В Энзисгейме каждую ночь стояло на карауле 40 дворян и 18 граждан, которые были разделены на 4 смены. Днем у каждых ворот стояли 6 дворян, 1 священник и 2 гражданина. Где только можно было найти, нанимали солдат с платою по 4 гульдена в месяц; 17 мая, когда пришла весть о быстром распространении восстания, фогт, старшина и городской совет отправили послание к энзисгеймским прелатам, белому и черному духовенству «по поводу крестьян, одержимых бесом». «Мы просим и приказываем вам, — писали они, — со всей старательностью исполнять службу божью, чтобы бог даровал нам мир и избавил нас от наказаний, за грехи наши определенные». Далее высказывалось желание, чтобы и они, подобно дворянству, отбывали урочную работу и держали караулы. Все низшее духовенство было на это согласно, только духовная знать сочла последнее требование неудобоисполнимым.

    В Среднем Эльзаое восстание вспыхнуло еще раньше. Из небольших крестьянских отрядов образовался так называемый «нижний отряд», имевший свою главную квартиру в епископстве Страсбургском, в аббатстве Альторфском, основанном в десятом столетии.

    На пасхе собрались здесь около 1100 крестьян; в среду 18 апреля отправились они в монастырь Альторф и пробыли там восемь дней. Монахи и аббат были изгнаны, церковная утварь, вино и хлеб, которые крестьяне не успели съесть, были проданы или уничтожены.

    В то же время и около Дамбаха и Эпфига появилась новая толпа, поднявшая белое знамя с девизом, вырезанным на печати Оденвальдейского отряда: «Слово божие пребывает вечно». Часть этих крестьян направилась к Эберсгейм-Мюнстеру на Рейне под предлогом занять там, по старому обычаю, хлеб. Их впустили, они овладели монастырем и с этого времени стали звать себя Эберсгейм-мюнстерским отрядом.

    Виллертальские крестьяне на пасхе напали на монастырь Гуксгофен, взяли его и выгнали аббата. Оттуда дошли они до вольного города Шлеттштадта, потом опять вернулись в Гуксгофен, разгромили монастырь, разрушили колокольню, увезли с собою колокола, чаши и церковную утварь, порвали все книги и документы и сорвали даже крыши со строений.

    Из Мительвейера, Беблена, Зигельсгейма на пасхе собралось около 300 человек крестьян и в юрьев день напали на монастырь Букс, расположенный в очаровательной местности, на границе между Мительвейером и Рейхенвейером. Эти крестьяне, как и мемпельгардцы, - были вюртембергскими подданными. Они принадлежали рейхенвейерскому владельцу, и небольшой, того же имени, город являлся резиденцией графа Георга Вюртембергского, брата герцога Ульриха. Это вюртембергское графство оттянул себе эрцгерцог Фердинанд, и фогт привел всех жителей к присяге в верности австрийскому дому К Из городка Вейхенвейера много граждан перешло к крестьянам. Они выгнали орденских рыцарей, выпили все их вино, разбросали по церкви иконы, сорвали крыши и разрушили даже пристройки домов. На другой день рейхенвейеу>:-ский фогт Бастиан Ланк поскакал к крестьянам в Букс. «Как вы смеете бесчинствовать без позволения начальства?» —спросил он их. «Господин, — отвечали крестьяне, — ведь пришли бы чужие и сделали бы то же, так уж мы порешили лучше самим распорядиться»71, ,    .    ,    ,

    'Жители Урбисталя, где находились замки Гогенек, Бутен-бург и приходское село Урбис, напали на близлежащий монастырь Пайрис, разрушили его, изгнали монахов и продали все, даже свинец с крыш, только церковные украшения были перевезены ими в урбиоскую церковь. Та же участь постигла и Альепах: монахи были изгнаны, монастырь сожжен.

    При Барре собрался тоже небольшой отряд.

    Вое эти отдельные отряды принадлежали к Альторфскому или Нижнему, сводному отряду, и теперь они снова стали соединяться в один общий лагерь. Прежде всего несколько человек бебленских крестьян отправились в Эберсгейм и, поклявшись стоявшему там отряду в братстве, обещали, как только он двинется вперед, соединиться с ним; эберсгейм-мюнстерцы отвечали, что они вместе с жителями Букса дали уже взаимную клятву жиць и умереть вместе. Таких отрядов, поклявшихся действовать заодно, они насчитывали одиннадцать, включая, конечно, отряды, находившиеся по обеим сторонам Рейна.

    Клятва эльзасских крестьян заключалась тоже в 12 пунктах, во всем, однако, сходных с знаменитыми двенадцатью тезисами. Они хотели: 1) чтобы евангелие проповедывалось в точном его смысле, потому что прежде его перетолковывали и проповедывали в духе корыстолюбия и личной выгоды, отчего бедные крестьяне много терпели; 2) чтобы большая и малая десятины были уничтожены; 3) чтобы были уничтожены проценты; занявший двадцать гульденов под залог имущества на год должен платить по одному гульдену в год процентов и то только до тех пор, пока эти проценты не потушат долга; 4) чтобы вое воды, 5) строевой и дровяной лес, 6) дичь были одинаково доступны для всех; 7) чтобы никакая крепостная зависимость не допускалась более; 8) чтобы уосударем и владетелем был только тот, кого они сами пожелают: под государем и владетелем они подразумевали впоследствии,императора; 9) чтобы суд и законы оставались такими, какими были в старину; 10) чтобы им предоставлено было право смещать чиновников, которыми они недовольны, замещать их другими по своему усмотрению;; 11) чтобы они освобождены были от обязанности извещать церковь о всех смертных случаях; 12) чтобы общинные земли, пашни и луга, издавна захваченные дворянством в собственность, "были снова возвращены общинам.

    Таковы были пункты клятвы эльзасцев. Кто хочет быть с нами, говорит Эккард Вигерсгейм, тот должен поклясться с оружием в руках поддерживать эти пункты, или пусть Удалится.    72    !

    Эльзасские пункты отличаются от знаменитых двенадцати тезисов большею силою и краткостью и совершенно .сходны с тезисами жителей австрийских гор Зальцбурга. Были ли они первоначально составлены самим Фомою Мюнцером для Верх-

    ® в- Циммерман. Том II.

    81


    Него Рейна и по ним, как говорит ой, написаны впоследствии знаменитые двенадцать тезисов? Различие здесь не может быть объяснено неточностью передачи, потому что Эккард Вигерс-гейм, у которого мы заимствуем текст этих пунктов, сам присягал по ним в крестьянском лагере и, конечно, должен был быть хорошо знаком с ними х.

    25 апреля пополудни, в то самое время, когда Эккардг Вигерсгейм вместе с другими гражданами приносил присягу/ в верности королю Фердинанду, крестьяне, стоявшие лагерем' в Буксе под предводительством Ганса Эберлина и Гейнриха Эссена, двух рейхенвейерцев, с развевающимся знаменем появились-у нижних ворот Рейхенвейера. Они хотели войти в го-' род, чтобы поужинать с жителями, но их не впустили туда, несмотря на то, что, как говорит Эккард, «эхе были наши граждане и крестьяне наших владений». Городской совет и фогт отвечали им через поднятый цепной мост, что если им угодно было поужинать с нами, то им не следовало приходить с оружием в руках и с распущенными знаменами. Они рады напоить и накормить крестьян, но только не в таком виде.

    Однако городской совет послал крестьянам бочку вина. «Они выпили из нее только четыре меры, — говорит Эккард, — если бы мы их впустили, не знаю, как бы это сошло нам; в городе многие держали сторону крестьян и пригласили их к себе с целью соединиться с ними и сделаться господами и хозяевами, хотя, впрочем, никто не имел намерения причинить кому-нибудь вред».

    26 апреля городской совет и фогт созвали всю общину и потребовали, чтобы горожане поклялись мужественно защищать жизнь, честь и имущество друг друга и чтобы все, нежелающие дать эту клятву, удалились из города; община согласилась и даже были посланы в Букс фогт, двое из членов городского совета и двое от общины — уговорить тамошних граждан успокоиться и разойтись по домам, обещая им ходатайствовать за них перед начальством. Посланные дружелюбно переговорили с жителями Букса и 28 апреля в ночь вернулись домой.

    Между тем эберсгейм-мюнстерцы подвигались вперед. Монастыри: Итенивейлер, Трутенгаузен, Гогенбург, Игенен-Мюн-стер, Энгарт и пр. один за другим перешли в их руки; они «шли наказывать монахов й евреев». Далее толпа двинулась в горы к Дамбаху и Эпфигу, овладела ими и отправила посольство в Рид с требованием, чтобы крестьяне Маркольсгейма и Рида присягнули им в верности и выставили бы в ополчение одного человека на каждых трех жителей. Главнокомандующим отряда был Вольф Вагнер, а ему подчинены были еще десять начальников. Шёнау, Заси, Рейнау и все соседние им места были заняты крестьянскими отрядами. Горные крестьяне постоянно держали своих эмиссаров при главной квартире Вольфа Вагнера, и от них-то узнал он, что общины повсюду сочувствуют крестьянам, что куда бы он ни пошел, везде его примут и дадут присягу в верности. В воскресенье, 7 мая, толпа, усиленная виллергалерскими и ридскими крестьянами и отрядом из Барра, стала лагерем у. Сент-Пильдта (с. Ипполит) и овладела им1.

    На следующий день отправились они к Оберберкену, и так как им не хотели сдать города, то они двинулись далее и прибыли в Бебленгейм. Здесь к отряду присоединились жители Бебленгейма, Остгейма, Миттельвейера и Гунненвейера.

    В тот же самый вечер выехал к ним рейхенвейерский фогт и спросил их: зачем они сюда пришли? Затем, отвечали ему, чтобы снять с вас присягу и обязать вас поддерживать наши двенадцать тезисов; если вы не сдадите нам своего города, то мы приведем с собою много народу и начнем осаду. Фогт * обещал на другой день прислать ответ городского совета и общины и отправился обратно в город; утром он созвал всю общину и спросил ее: согласна ли она поддерживать городской совет, не пускать к себе крестьян и защищаться до тех пор, пока это будет возможно? Одни отвечали, что у них нет пороху и камней, другие* что у них нет алебард, третьи, что у них нет пик и т. п. «Ежели так,—сказал им фогт, — то посоветуйтесь между собою и решите, что вы намерены делать, потому что крестьяне ждут ответа». Община объявила, что она желает последовать примеру соседних крестьян. Получив такой ответ, фогт в сопровождении двух членов городского совета и двух депутатов от общины отправился в Бебленгейм и спросил бебленгеймцев, зачем они так поторопились присягать крестьянам; ведь они могли бы подождать, пока сдадутся рейхенвейерцы. Бебленгеймцы отвечали, что рейхен-вейерцы никогда не делали для них ничего хорошего и что они не только не хотят водить с ними дружбу, но готовы даже вредить им при каждом удобном случае, и что они советуют рейхенвейерцам остерегаться их. Фогту не оставалось ничего больше говорить, и он передал главноначальствующему отрядом Вольфу Вагнеру из Рейнгау ответ города, заключавшийся в том, что граждане не согласны впустить их в .город, но что они последуют примеру беркенцев и раппольтс-вейлерцев. При этих словах крестьяне бросились на одного из членов городского совета, Стефана Эрдингера, и на одного из посланных от общины, Освальда Дифенбаха, и взяли их в плен. Однако прежде чем фогт с двумя другими возвратился в город, пленники были освобождены; крестьяне направились к Беркену и потребовали сдачи города. Беркенцы обещали дать ответ на другой день и разослали гонцов к жителям всех соседних городов, приглашая их собраться на следующий день для совещания в Рейхенвейер. Кроме беркенцев туда явились раппольтсвейлерцы, кильгеймцы, амерсвейерцы и кейзербергцы. Жители первых четырех городков решили помогать друг другу, не сдавать Беркена, а прогнать крестьян из страны. Кейзербергцы не согласились с этим решением, вследствие чего совещание не привело ни к каким результатам. Беркенцы объявили, что они намерены защищаться до последней возможности, и возвратились домой. Город, решившись защищаться, послал отказ крестьянам. Крестьяне, между тем, отправились далее. В Целленберге, к воротам которого подъехало шесть начальников, фогт и граждане присягнули крестьянам. Их примеру последовали и деревни Вюртембергской области. ГТосле этого крестьяне разделились на отдельные отряды, которые рассыпались в разные стороны снимать с жителей присягу в верности союзу. 9 мая в главной квартире в Гуннен-вейере оставалось не более 1 200 человек; здесь получен был ответ беркенцев.

    Получив этот ответ, главнокомандующий крестьянским лагерем послал приказ во все села, принадлежащие к союзу. Во всех городах и селах, присягнувших крестьянам, ударили тревогу и стали собираться в поход. В тот же самый день Вольф Вагнер явился перед Нефейнкрейцем и Беркеном. Всю среду он отдыхал, выжидая подкрепления. Отряд его расположился лагерем на Вейнберге; ни с той, ни с другой стороны не было сделано ни одного выстрела; городу было объявлено*, что если хоть один человек из отряда будет убит, то весь город будет разрушен, так что не останется камня на камне. Собравшиеся в Рейхенвейере граждане других городов отправили послов с просьбою, чтобы отряд удалился и не шел далее.

    Начальники отряда приняли послов очень ласково, уверяя их, что они пришли сюда ради братской любви и что они ни в каком случае не могут отказаться от своей цели. Между, тем, численность крестьянского отряда возросла очень скоро до 14000 человек. Увидев это, беркенские женщины хотели растерзать фогта. Они встретили поддержку и со стороны многих мужчин, державших сторону крестьян. Тогда фогт и городской совет, боясь внутренних врагов, присягнули крестьянам и впустили их в город. Вступив в город, крестьяне разбили скрижали и разорвали книги евреев, несмотря на то, что те предлагали им выкуп в 400 гульденов, разрушили их школу, заперли всех их в. один дом, а в другой сложили все вещи и к обоим домам приставили караул. Каждому дозволено было выкупать свою вещь, уплачивая деньги смотрителю, который тут же продавал и еврейское имущество*. Беркенцы должны были послать 60 человек в отряд, который и выступил 12 мая, а 13-го расположился лагерем у Раппольтсвейлераг.

    В Раппольтевейлере имел свое местопребывание Ульрих, владетель Раппольтштейна, Гогенека и Герольдсека в Васгау, сын Вильгельма Раппольтштейна, австрийского ландфогта и рыцаря Золотого Руна2. Раппольтсвейлер был укрепленный город, разделенный тремя воротами на четыре участка; жители его втайне были преданы евангельскому учению. В верхнем; и нижнем городе еще 23 апреля заметны были признаки волнения. Узнав, к великому своему огорчению, что народ собирается в Альторф, Ульрих старался всеми мерами воспрепятствовать жителям выходить из города и соединяться с крестьянами. В это время подошел к-нему один из членов городского совета, Леонгард Прехтер, и сказал ему, что он слышал, как некоторые из жителей верхнего города говорили жителям нижнего города: «Как только вы пообедаете, собирайтесь на площадь, там мы начнем». При этом упоминалось и о монастыре. Узнав об этом, Ульрих послал в монастырь гарнизон и приказал убрать веревки от колоколов, чтобы нельзя было ударить в набат. Затем он призвал к себе трех членов городского совета. «Что это такое делается у вас?» —- спросил он их. -Те, полагая, что он их спрашивает, зачем они причащались по обрядам нового учения, стали извиняться, но Ульрих разуверил их, сказав, что дело идет-совсем не о причастии, а о том, что община намерена напасть на монастырь и разрушить |его. «Сударь, — отвечал Урбан Гейдельберг, — ходит слух, что ланд-фогт с 1 500 конницы нынешнею ночью намерен напасть на город и умертвить всех жителей; говорят, что слух этот пущен одним сторожем, по имени Тряпичка». Послали за сторожем. Но граждане уже выбежали на улицу с криками: «Бейте тревогу, к оружию!» Отбив сторожа, они повели его с собою на площадь, куда и сами собрались в полном вооружении. Ульрих в сопровождении нескольких дворян тоже отправился на площадь, вступил в переговоры с общиной и предложил всем, имеющим охоту спорить и драться, убираться вон из города, к злодеям-мужикам. На его вопрос: что значит последний поступок горожан? собравшиеся ответили, что они, видя, как сторожа за распространение слуха о ночном нападении ландфогта хотели посадить в тюрьму,. приняли свои меры, чтобы арестованного не могли вынудить пыткою дать противоположное показание. Ульрих старался оправдать своего отца ландфогта и приказал позвать Тряпичку из нижнего города. Сторож был приведен под стражею и, так как он не мог указать никого, кто ему сообщил распущенный им слух, то Ульрих, к великому неудовольствию граждан, велел посадить его в тюрьму. Прежде чем разойтись, собравшиеся потребовали, чтобы монастырь выставил им по две бочки вина на каждую часть города, и, получив требуемое, они разошлись и начали пьянствовать. Несколько часов спустя, они стали уверять, что слух о ночном нападении ландфогта был распущен Мартином Шперлейном, содержателем гостиницы. Узнав от своей служанки об угрожающей ему опасности, Мартин скрылся в церковь, но его оттуда вытащили с криками и угрозами, вынуждая сознаться. Мартин сознался, что он действительно сказал, что у жены придворного портного будто слышал, что сюда идет большой отряд рейтаров с намерением наказать их, но сказал он это в шутку, без всякого дурного умысла. Граждане настаивали, однако, на том, что нужно или его засадить в тюрьму, или выпустить Тряпичку. После долгих криков Ульрих объявил, что если граждане желают, он готов освободить сторожа. Освобожденный сторож уверял, между тем, что бог сообщил ему это известие во сне и что, когда придет время, он расскажет, как это случилось. «Тряпичка, — сказал ему Ульрих, — если я узнаю, что ты соврал, то накажу тебя после». Некоторые граждане из верхнего города потребовали, чтобы городские ворота не затворяли или даже, чтобы их совсем сняли, так что в ргучае тревоги все могли бы собраться вместе. Ульрих воспротивился этому требованию, и когда поднялся шум, он объявил, что в городе еще много верных граждан и что он может сейчас же наказать мятежников. После этого собравшиеся* разошлись, но вскоре собрались снова. В городе много еврейского вина, говорили они; надобно его выпить. Ульрих согласился на это, и в тот же вечер в погребе портного Вольфа начата была громадная бочка, из которой пили все, мужчины и женщины, и осушили ее прежде чем пробило шесть часов. Затем ударили они в набат и призвали всех, кто только называет себя гражданином, собраться на площадь. Как только собралось около четырехсот человек,, портной Шотт обратился к ним с следующей речью: «Братья! соберемся все завтра и дадим друг другу клятву; кто же не захочет поклясться вместе с нами, тот будет изгнан из города, кто согласен, пусть подымет руку». Все подняли руки. В этот же вечер 100 вооруженных граждан заняли все караулы в городе на внутренних и внешних постах, часы были таким образом переставлены, чго сторож после первого часа ночи забил зорю. Тогда граждане бросились на стоявшую у ворот стражу и отняли у нее городские ключи; затем они овладели пушкою и после двух или трех выстрелов начали бить в набат. Ульрих поспешно сел на лошадь и отправился к зданию городского управления, где он нашел более 150 человек с оружием и с факелами. Напрасны были все его просьбы и советы: собравшиеся отвечали, что слышали набат и что поклялись собраться по первому удару колокола. Они не знают, кто ударил тревогу, но они не сойдут с места до рассвета. Они потребовали выдачи городского знамени, в чем им было отказано, и затем отправились на площадь, где уже собралась большая толпа граждан; оттуда отправились они во двор господина Ганзена фон Гатштата. Когда заблаговестили к заутрене, толпа стала в кружок, в середину которого въехал Ульрих и стал жаловаться, что они держат его в плену, так как они захватили ключи от всех городских ворот, и напомнил им об их присяге, о чести и об ответственности, которой они себя подвергают. «Сударь, у вас вон там, позади двора, есть еще калитка; вы можете выехать в нее», — сказал один из толпы. Другие просили Ульриха удалиться вместе с дворянством, обещая вступить в переговоры с горожанами и уладить дело к общему удовольствию и владетеля и общины. «Да поможет вам бог!» — сказал Ульрих и отъехал немного в сторону. Сейчас же были составлены договорные статьи и отправлены к духовенству. Духовенство должно было без всяких рассуждений дать на них клятвенное согласие и принять на себя все городские повинности, за что ему была обещана защита города. Городской совет должен был дать такую же клятву. Ульрих отказался от клятвы, и граждане освободили его от нее с тем, чтобы за него поклялись дворяне-ленники раппольтштейнского владения. «Они должны принести клятву или пусть сейчас же убираются вон», — кричала толпа. Дворяне поклялись, и им позволено было возвратиться по домам.

    Граждане знали, где можно еще найти еврейское вино, они выпили его за завтраком и тут же избрали 150 человек выборных и четырех начальников; после завтрака выборные вступили в управление, начали они его с пересмотра договорных статей, изменили, исправили их и отослали к Ульриху. Ульрих сейчас же заметил, что статьи эти совсем не те, которые читались утром, однако дал на них свое согласие, не ручаясь, впрочем, ни за отца, ни за братьев; горожане послали к ним гонцов в Энзинсгейм или Фрейбург. «А граждане в это время, — рассказывает Ульрих, — весело попивали еврейское вино и говорили странные речи о духовенстве, дворянах и властях, хотели заделать даже и калитку на заднем дворе и уничтожить мосты. Они пировали с священниками до полуночи и все, как мужчины, так и женщины, работали очень мало. Не посчастливилось только Тряпичке; он' заявил перед всей общиной, что городской совет изменяет ей, за что и был посажен в тюрьму и допрашиваем под пыткой. Он сознался, что все сказанное им против властей было его собственной выдумкой; за что и был приговорен советом 150-ти к висилице; однако ему оказали милость и только отрубили голову». 25 апреля к Девичьим воротам прибыл брат Ульриха

    Георг. «Я прошу, тебя,— сказал Ульрих, — поезжай обратно, потому что я нахожусь в плену, и скажи отцу, чтобы он обошелся с послами ласково, иначе я и все дворяне погибнем». Георг отправился обратно, а в субботу вечером, 29 апреля, вернулись посланные из Фрейбурга. Ландфогт советовал своему сыну уступить. В воскресенье и в понедельник, 1 мая, слушали они проповедь, а 2-го Ульрих прочел гражданам статьи, на которые и отец его дал теперь свое согласие. В полдень, после чтения статей, женщины из нижнего города с оборванным знаменем и виноградными лозами в руках торжественно направились к дому Петра Птицелова, где находилось «кет-терлейское вино», ноторое им хотелось попробовать. Ульрих выкатил им две бочки еврейского вина. Выпив его, все, и мужчины и женщины, отправились за город в Зульц; там при звуке груб каждый вырубил себе по длинной хворостине и с этим трофеем возвратились домой. В день св. креста Ульрих приказал сварить 15 центнеров говядины и напечь хлеба из четырех четвертей муки; все это ел народ и запивал вином госпо!-дина Мартина Шперлейна, который только тем и умилостивил горожан, что выкатил две бочки и четыре боченка вина.

    В таком положении находились дела в Раппольтсвейлере, когда пришло известие, что крестьянский отряд под предводительством Вольфа Вагнера из Рейнау направился к св. Ипполиту. Ульрих послал одного из граждан, Андреса Циглера, для собрания всех нужных сведений, строго запретив ему входить в дружественные отношения с крестьянами и ни слова не говорить им о положении дел в городе. Андрес Циглер отправился в путь, вступил в переговоры с крестьянами и объявил им, что граждане напекли хлеба из десяти четвертей и что, если они только придут к ним, их примут с радостью и угостят наславу. Он отправился с Отрядом в Сент-Пильдт, где крестьянские вожди вручили ему два письма: одно к‘Ульриху, другое к общине, в обоих им предлагалось соединиться с крестьянским отрядом. Пройдя Веркен, крестьяне в тот же вечер явились перед Раппольтсвейлером, вступили в переговоры у ворот города и пожелали, чтобы им дозволено было объясниться непосредственно с самой общиной. В вежливых словах они дали понять, чего они хотят. Потом они удалились с угрозами, обещая вернуться опять с новыми силами. Еще раз Шлеммергас, один из начальников, вернулся к городу и вступил в переговоры с самим Ульрихом. «Ваши намерения несогласны с евангелием, — сказал Ульрих, — я сам хорошо знаю евангелие, может быть, лучше, чем весь ваш отряд, и не нашел в нем ничего такого, о чем вы толкуете». Шлеммергас стал просить провианта. «Хорошо,— отвечал ему Ульрих, — если вы сейчас же уберетесь воя, то, может быть, я вам что-нибудь и пришлю, в противном же случае, я прикажу стрелять». «Это уж слишком по-христиански», — воскликнул Шлеммергас и бросился назад. Когда толпа проходила по двору капеллы, Ульрих приказал притащить несколько орудий. У рва он встретил Андреса Циглера. «Ты послал на нас крестьян! — вскричал он, направив дуло шланги к груди Циглера. — Бели я еще через год удостоверюсь в справедливости этого, тебе придется плохо». Там и сям у рва раздавались речи, не совсем-то гармонирующие с обещаниями, данными общиной день тому назад помогать владетелю и не пускать никого чужого в город. Тогда Ульрих громко закричал, что он собственноручно убьет всякого, кто первый подаст совет впустить крестьян, и что он сам будет стрелять по ним, прежде чем допустит их в город.

    Сцена, однако, быстро переменилась. На кольварском съезде, куда обратились окрестные города за советом и помощью, куда явились и сами императорские советники Ганс Шимер фон Гильгенберг и Фридрих фон Гатштадт, последний прямо сказал, что он не может дать никакого утешения, так как каждый должен лгать даже перед своими. Вскоре после этого, 13 мая, раппольтсвейлерцы увидели, как крестьяне со всех сторон направились к Нейфенскому кресту, как начальники их выехали вперед к воротам, а отряд расположился у креста; оружие крестьян* (Ограничивалось двумя пушками и двенадцатью крюками, отнятыми у Филиппа Вецеля фон Марсилия. Ульрих приказал ударить в набат, и народ сбежался в вооружении на сборное место. Между тем, несколько человек из выборных и несколько депутатов от городского начальства отправились за ворота для переговоров с начальниками крестьян и для того, чтобы узнать их намерения. Начальники потребовали себе шнвоя для проезда в город и обратно. Конвой был им выслан, и они прибыли в город; граждане послали за Ульрихом, он явился выслушать желания крестьян. «Слова их были мудры, — как выражается он сам, — и намерения их честны и благородны. Они не потребовали ни сдачи замка, ни города, они хотели только одного, чтобы им помогли защищать и охранять евангелие, чтобы оно было проповедуемо в точном его смысле, без всяких искажений; они говорили, что ни к кому не питают вражды, кроме попов, монахов, монахинь и евреев, и их одних только они &отят наказать».

    Ульрих созвал общину на площадь и напомнил ей о'данной клятве защищать его жизнь и имущество, дворянство и духовенство, не впускать никого чужого в город; он заключил свою речь следующими словами: «Вы видите, что неприятель у стен города, а начальники его здесь, среди нас; хотите ли вы защищать меня или же дозволите войти крестьянам?» В ответ на это граждане потребовали, чтобы были прочтены требования крестьян. Ульрих хотел поручить прочесть их школьному учителю Гейнриху, но против этого восстали собравшиеся горожане, и договорные статьи крестьян прочел Габ-риль Шерер. Граждане выразили желание обдумать их и обсудить между собою, а Ульрих отправился в гостиницу Клауса Магнуса ожидать результатов совещания. На площади, между тем, происходил страшный шум: одни хотели впустить крестьян, другие не соглашались на это; но многие уже заранее порешили встретить крестьян, и тайно все было приготовлено к их приему. Во все части города были уже привезены из монастырей бочки с вином; из десяти четвертей муки, взятой из монастырских кладовых, был испечен хлеб и свезен в дом Эйхариуса Глазера. Граждане высыпали в ров весь порох и объявили, что они умертвят всякого, кто осмелится стрелять по крестьянам. Вообще ни граждане, ни инженеры не хотели браться за оружие, а простой народ говорил, что у него нет пик для того, чтобы колоть крестьян. Наконец, Ульрих увидел, что крестьянские фурьеры в сопровождении граждан переписывают по домам квартиры и что на доме Магнуса Клауса, где он спал, была нарисована мелом виселица. Нельзя было более сомневаться относительно результата совещания на площади. Вольфу Затлеру удалось, наконец, склонить большинство на принятие решения впустить крестьян. Некоторые из граждан обратились 1с Ульриху: «Милостивейший государь, — сказали они ему, — можете ли вы рассчитывать, что через день или два явится помощь? Если да, — то мы готовы защищаться, если же нет, то необходимо впустить крестьян, потому что в противном случае они войдут в город против нашей воли и наделают нам много вреда». «Я не слыхал ни о какой помощи, — сказал Ульрих, — если она придет, то не ранее, как через восемь дней». Граждане ответили, что это будет слишком уже поздно. На самом же деле Ульрих не ждал никакой помощи ни через_ восемь, ни через четырнадцать дней; он был от всех отрезан, всеми покинут: отцом, братьями, соседними городами, местечками. Он опять вернулся на двор к предводителям. «Я дам вам мяса, хлеба, вина и денег на дорогу, только уходите отсюда», — умолял он их. Они не соглашались. Тогда он хотел их отпустить. Они сели на своих коней. Но в это время прибежал сторож с уведомлением, что крестьяне направились к речке Штренгу, что они рубят виноградники и начинают разбивать лагерь.

    До сих пор крестьяне оставались у ТЗейфенского креста, но вот уже прошло два часа, как их начальники уехали и не возвращались из города. Соскучившись ждать их, крестьяне со всех сторон повалили к гунненвейрской капелле через речку Штренг, протекающую под самыми стенами города.

    Граждане говорили, что если бы толпа осталась ночевать, то это стоило бы городу больше тысячи гульденов. Ульрих велел Гейнриху наскоро составить условия, на которых он соглашался впустить крестьян в город. Условия эти состояли в том, что он хотел освободить от всяких обязательств свой двор, дворянство, духовенство и монастыри, не выдавать крестьянам никакого огнестрельного оружия, требовал, чтобы они не шли на Энзисгейм и удерживал за собою все владения области и пр. Крестьяне не согласились на такие условия, и один из их начальников сказал: «В евангелии сказано, что отец пойдет против сына, сын против, отца». Сказав это, они удалились от городских ворот.

    Когда привратник спросил, должен ли он впустить крестьян, Ульрих отвечал ему: «Я не хочу тебе этого приказывать, я здесь не господин более», — и уехал на площадь. «Вы хотели принять их,—сказал он гражданам,'—теперь вы сами увидите, хорошо ли вы это сделали». «Я этого совсем не ^отел», — закричал кто-то из толпы. «Если бы ты и другие молодцы говорили это раньше, то дело уладилось бы гораздо лучше, но что посеяли, то и пожнете».

    Крестьяне были впущены между 5 и 6 часами вечера 13 мая. Начальники заняли для себя дом городского писаря. К ночи им принесли ключи от всех ворот. Крестьяне пили и ели всю ночь за счет духовенства. На другой день, в воскресенье, они бросились на монастырь; они не разрушили его, но дело не обошлось без суматохи; крестьяне забрали не только все съестные припасы и уничтожили окладные книги, но взяли даже некоторые образа из церкви, другие повредили, испортили хоругвь в часовне св. Екатерины, обратив полотно на одежду, а из древка -поделав палки. Одного монаха они до того перепугали, что он умер через 10 дней. Гораздо более пострадал монастырь от самих жителей города. Каждый священник должен был заплатить 50 гульденов и за это получал охранную грамоту. Граждане поклялись начальникам крестьянского отряда защищать евангелие и в случае нужды помогать им своею жизнью и имуществом. «Однако, чтобы клятва эта не нарушала другой, данной ими их господам, они обязывались служить им, как служили прежде, во всем повиноваться, платить подати, отбывать барщину, доставлять дичь и не воображать себе, будто они теперь не обязаны их слушаться». Дворянство тоже должно было присягнуть крестьянам, но эта присяга не должна была уничтожать другой присяги, данной им своим ленным владетелям.

    Все это не имеет ничего общего с двенадцатью эльзасскими статьями и, очевидно, что эти отряды действовали заодно с великим евангелическим войском из Оденвальда и Нек-карталя; .известная декларация двенадцати статей была принята несравненно благосклоннее эльзасцами, нежели неккартальцами.

    Граждане соседнего города Гемара отправили послов с просьбою принять их город в Христианский союз. Этот маневр избавил город от нашествия «ясного ополчения»; предводители отправили туда только 50 человек для принятия союзной присяги. Посланным было сказано, что граждане должны платить десятинную подать, так как она куплена владетелями, но подушная книга должна быть уничтожена, священники Гемара и Раппольтсвейлера обязаны жениться и служить обедню на немецком языке.

    В час пополудни 14 мая крестьяне пошли обратно к нижним воротам, собрались на лугу и отправились в Рейхенвейер, куда прибыли в тот же день вечером. В Беркене они выпили и испортили до 30 бочек вина и столько же в Раппольтсвей-лере и «никто ничего не заплатил за них» 1. Выпито было так много, что остатками долго еще угощали себя горожане. Когда рейхенвейерцы увидели, что два города сдались и что крестьяне идут против прежнего с большею силою, то они приготовились к приему их, убили девять быков, предложили их крестьянам и отворили ворота. Город присягнул Христианскому союзу и дозволил взять 30 человек горожан в отряд. Раппольт-свейлерцы поставили 60 человек, рейхенвейерские выборные2 не хотели поклясться в верности белому знамени бебленгейм-цев, жителей одного из местечек в рейхенвейерском графстве, говоря, что скорее бебленгеймцы должны стать под их знамя. Тогда главнокомандующий Вольф Вагнер из Рейнау объявил им, что они освобождают их от обязанности присягать знамени бебленгеймцев и что будет сделано новое знамя, которому присягнут все жители Рейхенвейерской области. И в Рейхен-вейере крестьян угощали вином: двадцать бочек были подарены им духовенством и откупом; в понедельник вечером направились они к Кинсгейму. На другой день город этот присягнул им и отворил ворота. Другой отряд снял присягу с Зиголь-сгейма. Предводители потребовали сдачи Кейзерсберга, но жители отказались, однако, исполнить это требование, точно так же как и жители Аммерсвейера. Когда же в среду сильный крестьянский отряд появился перед стенами Аммерсвейера, граждане стали колебаться. Даже дворянство приняло сторону крестьян и советовало впустить их. Споры за и против были так оживленны, что дело дошло, наконец, до драки, несколько граждан бросились на городскую стену и кричали стоявшим внизу крестьянам: любезные братья, приходите к нам на помощь, мы здесь передушим друг друга. Затем они отворили ворота, крестьяне вошли в город и взяли с жителей присягу в верности братству.

    В то время когда в Эльзасе крестьяне занимали один за другим маленькие города, главный отряд, стоявший около Альторфа, едва не овладел Страсбургом. Этот большой и сильный город, находился в совершенно исключительном положении среди волновавшегося вокруг него народа. Издавна было известно, что там и начальство и граждане одинаково пропитаны

    были духом швейцарской свободы 1. Еще год тому назад город принял в число своих сограждан крестьян и горожан других городов, бежавших вследствие восстания из своей родины. Граждане Страсбурга сочувственно относились к новому евангелическому учению; каждого проповедника, каждого реформатора они встречали с распростертыми объятиями и были очень смелы на язык.

    Однако они не покровительствовали восстанию непосредственно. Только некоторые из них находились в сношениях с Эразмом Гербером из Мольсгейма, главноначальствующим Аль-торфског© отряда, стоявшего неподалеку .от Страсбурга. Они даже хотели сдать ему город, но намерение их было открыто, и многие поплатились за это жизнью. '

    Когда попытка овладеть укрепленным Страсбургом, по- . пытка, которая в случае удачи могла бы иметь неисчислимые последствия как для всей войны, так и для всей Германии, не удалась, крестьянский отряд в числе 20000 человек2 28 апреля снялся с лагеря и направился в горы к Вльзас-Цабер-ну — резиденции страсбургского епископа. Эльзас-Цаберн не был так сильно укреплен, как Страсбург, но, во всяком случае, взятие его было бы для крестьян весьма выгодно в стратегическом отношении. 52 башни с 365 зубцами составляли его единственное укрепление.

    «Ясное ополчение из Эльзаса», как называл Эразм Гар-' бер в своей рукописи свой отряд, остановилось лагерем в имперском аббатстве Мауэрсмюнстера, лежащем на полмили пути от Цаберна. Князем-аббатом был в том году Каспар Риггер фон Диллинген, человек добрый, но в высшей степени трусливый. Аббатство было скоро взято, и сам аббат попал в плен. Однако ему не сделали ничего дурного и отпустили на свободу. В аббатстве крестьяне бесчинствовали более, чем где-либо; иконы были разбиты, монастырские здания разрушены, книгами библиотеки разводили огонь, на полях белелись целые полосы, усеянные листами церковных и священных книг. Мауэрсмюн-стерцы должны были присягнуть отряду; то же должны были сделать и жители Эльзас-Цаберна. Каноники и дворянство отправили гонца к герцогу Антону Лотарингскому с просьбой о помощи; герцог обещал прислать в город гарнизон, но граждане не согласились принять к себе ни французских, ни даже немецких солдат и заперли ворота. Им хорошо была знакома необузданность лотарингских шаек, а потому они охотнее согласились отворить ворота крестьянам и присягнуть Христианскому союзу. 13 мая, в 10 часов утра, крестьяне вступили в Цаберн, понимая хорошо всю важность этого пункта, из которого можно было даже вторгнуться в Лотарингию; они размести л и сильные караулы внутри и вне стен, за укреплениями, которые они возвели вокруг города.

    В городе ходил слух, что в сражении при Павии погиб весь цвет французского дворянства и что после этого завладеть Францией стало делом весьма легким. На основании это-го-то слуха, крестьяне составили план не только вторгнуться в Лотарингию, но проникнуть даже в самое сердце Франции.

    Один из передовых отрядов еще ранее занял Зааргау и укрепился там в аббатстве Гербольцгейм. Гербольцгейм— женский монастырь — находится в очень выгодном положении между лесом и горами, прикрываясь спереди Зааром. Расположившись здесь, они привлекли к себе многих крестьян из герцогства Лотарингии.

    В самой Лотарингии образовался отряд крестьян в 4 ООО человек. Он прошел через горы и стал укрепленным лагерем в лесу у Заар-Гемюнда. Скоро обнаружилось, как сильно заражены были лотарингцы духом свободы: когда спросили окрестных жителей Диэйцы, желают ли они жить и умереть в послушании своему доброму герцогу Антону и католической церкви, около 400 человек собрались на лугу близ города и после совещания дали следующий ответ: «Если для их скота отдадут им луга в молодом лесу и согласятся принять двенадцать тезисов, принятых уже по ту сторону Рейна в Германии, то они готовы покориться и ни о каких других условиях и слышать не хотят». В то же самое время более 400 человек вышли из Бурфогства и присоединились к крестьянам, занимавшим Заар-Гемюнд. Многие убежали в отряд; некоторые из бежавших снова возвратились в свои хижины, но были арестованы и заключены в темницы. Из соседних сел и деревень многие тоже присоединились к Христианскому союзу. Около Гербольцгейма образовались, таким образом, целых две линии крестьянских лагерей: одна тянулась между Заар-Гемюндом, Гербольцгей-мом и Эльзас-Цаберном далее через весь Эльзас, до подошвы Альп; другая —к Нейбургскому лагерю, по Рейну и Рейн-пфальцу, перед Гагенауэрским лесом.

    Ниже Гагенауэрского леса у Пфафендорфа на пасхе собрались крестьяне, и число их с каждым днем увеличивалось приходящими из соседних владений. Главной своей квартирой избрали они монастырь Нейбург, около леса; монастырь был разграблен, даж:е гробницы не были пощажены. Лехтенберг-ские владетели имели там свой фамильный склеп; крестьяне разрыли могилы, разбили памятники и гербовые щиты. Та же участь постигла монастыри св. Вальпурга, Зюрбург, Библис-гейм, Кенигсбрюк.

    Там же находились два прежде образовавшихся лагеря главной квартиры в Нейбурге: один налево у монастыря Штюр-цельбрюнн в Васгау, другой близ вольного города Вейсенбурга, на Штейнфельде.' Первый называл себя Кольбенским стриженым отрядом, — имя, происшедшее, кажется, оттого, что крестьяне этого отряда совершенно походили на стриженых мо* нахов; другой принял имя Клибургского отряда.

    30 апреля Кольбенский отряд ограбил монастырь Штюр-цельбрюнн в графстве Битчь, разрушил потом Линденбрунн и Гревенштейн, замки и имения графа Эмиха фон Лейнингена и замок Ландек, принадлежавший пафальцграфу Людвигу. Оттуда двинулись они яа Рамберг — замок Камерерс Дальберга, разграбили его и сожгли; та же участь постигла и Гельмштейн, замок Альберта фон Бока, лежащий в горах за Нейштадтом. Затем были взяты Анвейлер и Берг-Цаберн.

    Клибургский отряд выступил из лагеря у Нейбурга совершенно с такими же намерениями. В Нейбурге долго жил один вейсенбургский гражданин, по прозванию Бахус. Когда ему не удалось получить начальство, он вместе с 200 товарищей своих выступил из Нейбурга, возбудил восстание в окрестностях Вейсенбурга, в графстве Фельденц, в Керсбергском округе, присоединил к своему отряду Ридтфельзер и село Швейкго-фен и избрал своей главной квартирой Штейнфельд у Вейсенбурга. Отсюда клибургцы напали на замок ^св. Ремигия, принадлежавший рейгенбургскому старосте. Гарнизон защищался храбро; но крестьяне вступили в переговоры с вейсенбургскими заговорщиками; заговорщики произвели восстание в городе, напали на монастырь, разграбили монастырскую ризницу и разорвали податные книги; некоторые из членов городского совета должны были бежать из города. Пробст и судья Вольф Бритенаккер подверглись разным поруганиям и оскорблениям; граждане также отдали крестьянам орудия и порох. Таким образом, гарнизон вынужден был оставить замок, и крестьяне 1 мая разграбили его и сожгли; затем они заняли без всякого сопротивления пфальцграфское село Зельц на Рейне. В монастырях я. домах духовенства крестьяне задавали себе веселые пиры.

    Опасались вторжения крестьян во Францию. Говорили, что они только ждут прибытия присоединившихся к ним отрядов. Герцог Лотарингский поспешил занять горные проходы у Вогезов, при с. Диэйцы, Раоне, Заар'-Гемюнде и Бламонте73.

    КНИГА ПЯТАЯ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ Брейсгау. Баден и Рейнский Пфальц

    На востоке первую линию великого германского народного движения составлял Эльзасский отряд, а во второй линии, отделенной от эльзасцев только Рейном, были, как известно, расположены три других больших отряда, занимавших пространство от Шварцвальда, где перекрещиваются области Верхней Австрии, Бадена и другие, до Пфальца, так что в самое короткое время они могли соединяться с отрядами, находившимися цо другую сторону Рейна. Шварцвальдский отряд под предводительством Ганса Мюллера из Будьгенбаха в первых числах мая двинулся на восток, чтобы в соединении с другими отрядами из Передней Австрии и маркграфства занять прекрасный укрепленный Фрейбург в Брейсгау. Уже в конце прошлого года, когда в верхних государствах началось давно уже ожидаемое движение, дворяне из Брейсгау, Эльзаса, Зундгау и многих других мест бежали в безопасный Фрейбург74,. Вслед за ними и духовные спасали за стенами укрепленного города свою жизнь и имение., а маркграф Эрнест Баденский себя, жену свою и детей. Все это делало город заманчивою добычею для крестьян, и потому он был укреплен так, как ни один из других городов; Фрейбург служил сборищем и всеобщим бастионом для помещиков, князей, прелатов и дворян. Крестьяне решили взять его приступом и сравнять с землей.

    Ганс Мюллер из Бульгенбаха с каждым шагом все более и более увеличивал свой отряд. Все общины, охотно или по принуждению вступившие в Евангелическое братство, должны были отпускать ему деньги, съестные припасы, людей, ружья и порох; те, которые уже выставили контингенты, должны были теперь подкрепить их. Город Вальдсгут, давно уже вступивший в братство, почти колыбель Евангелического союза, отправил 22 апреля тридцать граждан с городским значком, а 3 мая еще небольшой отряд с оружием на повозках для присоединения к Шварцвальдскому; отряду,    :

    Ё Сентблазиенском аббатстве так опасались вторжения отряда, что аббат уложил в бочки все церковные сокровища стоимостью в 13000 гульденов, намереваясь отправить их в Швейцарию в Клингнау. Извозчики под видом, что везут вино, въехали с ними в Вальдсгут. Но, вероятно, граждане города или знали, или догадывались, что заключается в бочках; они заперли ворота, остановили повозки, отыскали сокровища и отнесли их в подвал дома Иоганитов. Обоз сопровождали фогт из Гутенбурга и протоиерей из Берна. Оба они были задержаны в Вальдсгуте некоторое время, а церковные сокровища оставались там до окончания войны, когда город возвратил их монастырю. Через несколько дней после этого вальдсгутцы заняли замок Гутенбург и аббатство Гурцвиль, — и то и другое место принадлежало Сентблазиенскому монастырю, и ни одно не было ни разрушено, ни сожжено.

    4 мая крестьяне поймали одного гражданина из Виллин-гена. Этот город высказался враждебно к крестьянам и был у них в большой опале за то, что велел перебить нескольких инсургентов; потому помайнного повесили на дереве, и затем отправились дальше; но повешенный нашел в кармане нож, перерезал веревку и убежал.

    В эти дни случилось то, чего опасался сентблазиенский аббат Иоганн. Один из младших начальников Шварцвальдского отряда Конц Иеле-Фоннидермлюзе из Дагсбахерской общины, начальник Гауенштейнеров, получил приказание привести в исполнение все тезисы в этом большом богатом аббатстве. Первый майский день был для гордого храма тяжелым днем страдания, знамя Гауенштейнеров развевалось на его стенах; отправка денег и архива, сделанная из предосторожности для пользы храма, обратилась во вред ему. Раздраженные этим поступком крестьяне свирепствовали. Конц Иеле, человек не только опытный, но и умеренный, употреблял тщетные усилия обуздать крестьян; его или совсем не слушали, или слушали, но очень мало. Он хотел умерить разрушение и жестокость, но крестьяне были разгорячены найденными в аббатстве хорошими винами, с которыми они поступали так нецеремонно, что погреб по колено был наполнен разлитыми, напитками. Кроме вина и старое озлобление против крепостного ига и новых ограничений обычных прав подогревало тех крестьян, которые считали себя крепостными монастыря со всем их имением, жизнью, верностью и честью. Друзья монастыря стали его злейшими врагами. С ним случилось то же самое, что с Христом, которого покинули ученики 1. Монастырская братия спаслась бегством. С книгами поступили, как и везде; в старом и новом соборах, во всех часовнях изваяния, прекрасные оконные картины, все украшения были разбиты, из главного алтаря вынуты святыни, мощи выброшены из гробов; дорогие камни, слоновая кость и драгоценные металлы выламывались отовсюду, как хорошая добыча; искусство, произведение и утеха возвышенных умов, гибло здесь в руках невежественных крестьян, подобно тому, как гибло оно часто в благородных руках высокорожденных господ; жаждущий добычи крестьянин выдавливал пальцем драгоценный камень из его художественной оправы, а тончайшую золотую работу комкал в шары, чтобы удобнее унести с собою; ящик с таинствами был тоже взломан разгоряченными вином и ревностью к вере победителями; дары выбросили они на землю; один крестьянин со смехом набил ими рот, говоря, что хочет разом вдосталь наесться господа бога. Варварство простиралось так далеко, что не были пощажены даже те художественные произведения, которые доступны уму и сердцу даже простых людей, а именно, удивительные куранты аббатства, звоном которых долгое время забавлялась окрестность. Из двадцати двух колоколов двадцать были сломаны, проданы, частью перелиты в пули, только два самых больших были оставлены по невозможности снять их. Хотя нет точных доказательств того, что из колоколов были вылиты пули, но это тем вероятнее, что С. Блазиер- рассказывает, как крестьяне отовсюду выламывали железо и свинец и лили пули.

    1 Подлинные слова монастырского хроникера. 7 В. Циммерман. Том II


    Шесть дней простояли гауенштейнеры в С.-Блазиене. Соседний с Сентблазиенским монастырь в Тодмосе постигла та же участь, однако, ни он, ни С.-Блазиен не были сожжены *. Отсюда крестьяне направились для соединения с огромным отрядом, который 7 мая под предводительством Ганса Мюллера двинулся через Вольтердинген к Форенбаху. По дороге Ганс Мюллер велел занять и сжечь замок Циндельштейн и Ней-фюрстенберг. Фюрстенбергский оберфогт так дурно обращался с крестьянами, что они прогнали его сквозь строй. Виллинген несколько раз отвергал все требования Мюллера вступить в братство, и Мюллер, не останавливаясь здесь для осады, пошел на Триберг, занял городок, осадил замок, разграбил и сжег его.    .    '    |    ;

    Фогта этого замка, Одерманна, тоже хотели прогнать сквозь строй, но Урасский отряд просил за него и спас его. Аббат Николай из монастыря св. Георгия вышел навстречу отряду со своими монахами, пригласил крестьян к себе в гости и так обошел их своим вином, карпами и дружеской беседой, что монастырь остался невредим и впредь не был более тре-вожим.

    11 мая отряд отправился далее, прошел через Фуртвангел к монастырям св. Петра и св. Мергена, снова остановился здесь и, спустившись по дороге, ведущей прямо в Фрейбург, в долину Кирхцартнер, вступил 13 мая в округ- города. Замок Виснех, стоявший на выступе горы в этой долине и командовавший обеими дорогами, ведущими в Фрейбург, принадлежал фрей-бургскому гражданину барону Давиду фон Ландек. Он был взят штурмом и сожжен; с деревень отобрана присяга, и при Кирхцартнере разбит лагерь.

    Начальник шварцвальдцев решил сделать нападение на Фрейбург с отдельным отрядом, заранее уже вооруженным в Брейсгау и в маркграфстве.

    Баденом управляли оба сына маркграфа Христиана, бывшего тогда еще в живых, но помешанного: Эрнест — в Верхнем, Филипп — в Нижне1м Бадене. Так как маркграфские владения граничили и пересекались владениями Передней Австрии, Страсбурга, Ганау и Эберштейна и в каждом отряде насчитывались крестьяне изо всех этих земель, то отряды здесь можно было различать только по именам их начальников, а не по названиям областей, из которых они происходили.

    Здесь в первый раз мы встречаемся с отрядом Ганса Цил-лера из Амольтерна под Кихлингсбергом, недалеко от города Эндингена. Ганс Циллер долго был на службе у дворянства. На постоялом дворе Кихлингсберге было положено первое основание восстанию. Посвященные вскоре после этого собрались на уединенной поляне под Вейсвейлем на Рейне, ниже Кинцингена; чтобы обезопасить себя от всякой случайности, они подняли за собою мост. Здесь было окончательно решено восстание; инсургенты соединились с Эльзасским отрядом Эбер-сгейм-Мюнстера; их посланные перенесли из лагеря у Кестен-хольца через Рейн двенадцать статей, над которыми и была произнесена клятва братства. В Шлеттштадте они получили значок, в Засхейме в первый раз распустили его, а подворье монастыря Тенекбах у Кихлингсберга первое испытало их посещение. Монах, живший на этом подворье, уехал, струсивши, задолго еще до начала восстания.

    Еще 5 марта, на масленице, когда отец эконом по старому обычаю угощал некоторых кихлингсбергцев, Вольф Кру-мейзен сообщил ему о своем намерении: «Подавай, отче, — говорил он монаху, — все, что у тебя есть, потому что скоро мы сами это возьмем себе». Когда инсургенты, действительно, явились исполнить обещание, то все оживилось: мужчины, женщины, дети — все делили добычу. Святой дух действует в народе, воскликнул Яклейн Куруманн, «бог хочет этого — да будет так!».    *

    7*


    99


    Рядок с Гансом Циллером во главе отряда стоял Матвей Шумахер из Ригеля. Духовенство должно было дорогою ценою покупать себе охранительные грамоты; так, священник Иехтинген принужден был дать за них 20 золотых гульденов и в добавок еще хлеба и вина.

    Фогт Мюнцингена, Ганс Шлехтлен, добровольно присоединился к отряду. После того как дворяне бежали из Мюнцингена в Фрейбург, он собрал общину и потребовал, чтобы она вошла в Евангелическое братство. Желающих сейчас же набралось такое количество, что каждому сопротивляющемуся они угрожали поставить кол перед домом. Священник отказывался явиться перед общиной; фогт велел вывести его на веревке и назвал его изменником. Он послал в Менген сказать крестьянам, чтобы приходили, что у него дом полон всем, что им нужно. Отряд явился, и замок в Мюнцингене был разграблен. В числе инсургентов находился приходский священник из Нидерзингена Андрей Мецгер ф. Бадельейлер, который выступил со своими крестьянами. Он помогал опустошать погреба и амбары, и сам принес три мешка с хлебом. Первый, сказал он, это ранняя обедня, другой — средняя, а третий — главная обедня. Когда замок был пуст, приказано было разрушить «гнездо червей». Священник сел сам на крышу и помогал ломать ее. Замки Хехингель, Дакевангель и Кранцнау были сожжены дотла. Фаслин фон Стауфель и длинный Фишер были распорядителями добычи. Ганс Каррер, между тем, по приказанию начальников отряда, напал на замок Кранцнау. Аббатство Вонненталь было ограблено этим же отрядом, причем распорядителем добычи был Клаус Циммерман фон Мальту дингед, ц его замок сделался добычею пламени; один ких-лингсбергец бросил в него зажженный факел. Города Бургейм, Эдинген и Кенцинген тоже должны были сдаться и присягнуть крестьянам. В Эдингене у Ганса Циллера было множество единомышленников, и он наперед знал, что стоит ему только явиться, и город уже будет в руках инсургентов. В Кенцин-гене у крестьян из соседней деревни Кербельсгейм происходили тайные совещания, и Циллеру было известно все происходящее в городе. Австрийское владение Кенцинген было тогда в руках Вольфа фон Хирнгейм, советника при штутгартском правительстве, бежавшем в Тюбинген. Он писал в Кенцинген, чтобы город отнюдь не допускал стечения духовенства и его богатств, которые могли бы привлечь крестьян. Вскоре после этого инсургенты потребовали сдачи города и выдачи всех сложенных там сокровищ монастырей и духовенства. Городской совет воспротивился этому, но стесненный со всех сторон вынужден был согласиться на присоединение к Евангелическому братству. Совет писал Вольфу Хирнгеймскому, чтобы он спасал город, если он должен будет, как и многие его предшественники, присягнуть крестьянам. Потому что везде Ганс Циллер принуждал приносить присягу и граждан, и баронов, и графов. Графа Георга Тюбингенского постигло то же, что и графа фон Гогенлое на Грюнбине: «Брат Георг, — сказал ему Яклейн Куруманн, — твое тело есть мое тело, мое тело есть и твое тело; твое богатство — мое богатство, мое богатство — твое богатство; мы все равные братья по Христу».

    Кендинген был так стеснен оттого, что на него напал не один только отряд Ганса Циллера, но еще отряд из Ор-тенау. В обоих насчитывали до 12000 человек. Главный предводитель последнего отряда был Георг Гейд фон Лор. За ним следовали Иорг Шецлин, Клаус Шингемер, Ганс Лецман и Яков Курцель.

    Отряд образовался из жителей Страсбургского округа Эт-тенгейма, владения Лор, подвластного маркграфу Филиппу, и обитателей Даебургской долины. Аббатство Шутпорн первое испытало посещение Георга Гейд фон Лор. Аббат бежал в Фрейбург и с дороги мог видеть огненные столбы своей разграбленной церкви. Аббатство Иегенбах точно так же пострадало от крестьян, к которым при Киммерсбахе присоединились граждане из Генгенбаха, Оффенбурга и Целя — городов, принадлежавших аббатству. Аббатство Генгенбах было не тронуто, но зато обязалось отменить совсем крепостное право в Ортенау, где до тех пор все жители, мужчины и женщины, должны были ежегодно платить пошлины в государственное аббатство. Теперь эта повинность навсегда была прекращена, и ортенаусцы сделались свободными; хотя аббат Филипп, владетель Эзельберга, и жаловался позже императору, но безуспешно. Если присоединить к этому еще потерю трех городов — Генгенбаха, Оффенбурга и Целя, прекративших взнос им повинностей и вошедших в состав государственного союза, то потери монастыря оказываются значительными. Монастырь Эт-тенгейм-Мюнстера на Шейде, между Брейсгау и Ортенау, был опустошен и сожжен. Сожжены были также и два замка: Дау-тенштейн Ганса Вернера фон Плиссен и Ильмбург; барон, живший в последнем из них, погиб от руки крестьянина.

    Предводителем отряда верхнего маркграфства, т. е. владений Ретельн, Заузенберг и Баденвейлер, был Ганс Гаммер-штейн; за ним следовали Бреккер фон Штопфгейм, Мориц Нейдгард фон Валпах, Яков Шеррер, Мартын Ланг, Ганс Шлисдмен фон Бадшвейлер. От них бежал из своего замка Ретельна в Фрейбург маркграф Эрнест со всем своим семейством. Отсюда при посредничестве города Фрейбурга он посылал крестьянам письма с изъявлением готовности на всевозможные облегчения Их тягостей. В первых числах мая крестьяне'Собрались в Кондерне и Баденвейлере и призвали чиновников бежавшего маркграфа. Эти последние от имени своего правителя предлагали крестьянам какие угодно условия. Но крестьяне не доверяли маркграфу; они знали на опыте, что Эрнест не обладал, подобно своему брату Филиппу, человеколюбивым сердцем и не был, как он, расположен к народу. Они сослались на 12 статей, над которыми приносили клятву, и решились устроить другое правление. Если маркграф Эрнест согласится быть наместником императора и примет их двенадцать тезисов, то они оставляют его с его замками и его владениями. Правителем признают они с этого времени одного императора и его наместника; дворянство как привилегированное сословие должно быть уничтожено, за крестьянами признается право участия во всякой государственной службе, и маркграф сам должен сделаться простым свободным крестьянином, крупным землевладельцем. Маркграф Эрнест не рассчитывал услышать такие речи. На этот раз он решился «положиться на всемогущество бога и на время» 1. За отказом маркграфа удовлетворить крестьян последовало общее нападение. Замки Ретельн, Заузенберг и Баденвейлер были взяты крестьянами; в Зейтер-сгейме, на границе австрийских и маркграфских владений, откуда они могли дать помощь Зундгауерскому и Оберэльвасер-скому отрядам, крестьяне расположили свою главную квартиру. Дома, принадлежавшие духовенству в Ноллингене, Вейт-нау, Зитценкархе, Бюрглене, Гутнау и Кроуингене, были опустошены. Должностные лица уволены, духовенство частью подверглось той же судьбе, частью должно было следовать за инсургентами; многие, впрочем, успели бежать еще ранее. В лагере под Хейтерсгеймом присоединился отряд из Кейзер-штуля с отрядом Ретельн — Баденвейлера. Кейзерштульцы произвели здесь изменение в составе предводителей. Ганс Циллер должен был подчиниться Георгу Мюллеру, вследствие чего он вышел из отряда и принял начальство над отрядом Ортенау. Георг Мюллер, бывший магистратский писец в городе Штауфе-не, сдал крестьянам и город и замок Штауфен. В благодарность за это кейзерштульцы сделали его начальником над четырьмя отрядами. Город Нейенберг был осажден и принужден войти в союз Евангелического братства. Церкви св. Ульриха и Сельдена были опустошены. Замки Банген и Большвейль были также разграблены. Маркграф Эрнест удалился из Фрей-бурга в Брейзах, оттуда в Страсбург, чтобы набрать войско против своих крестьян. Он не мог добыть ни одного всадника.

    ! Даже город Базель отказал ему в вооруженной защите. Тогда он сделал через депутатов этого города самые выгодные миролюбивые предложения своим крестьянам. Они согласились заключить мир только в том случае, если маркграф Эрнест выхлопочет у императора, у эрцгерцога, и у других князей и начальников, чтобы все, что он предлагает им, было дано и всем другим, находящимся в братстве и союзе с ними. Город Базель взялся вести переговоры, а маркграф обещал ему согласиться

    на предложения крестьян, если жалобы их будут найдены справедливыми.    I

    Другой отряд образовался в маркграфстве Гогберг, в нижней части маркграфства. Начальником его был Клеви Рюдиса. От этого отряда наиболее пострадал богатый монастырь Те-ненбах, который оценивал свою потерю более чем в 30 ООО гульденов, следовательно, по нашему счету, около одной трети миллиона.

    Когда Кенцинген был взят соединенными отрядами, начальник шварцвальдцев условился здесь с другими начальниками итти общим походом на Фрейбург.

    В ожидании присоединения остальных отрядов крестьяне . посетили аббатство Понтерсталь, а 15 мая изгнали дворянина Мартина фон Рекенберль из его города Эльзаса на Эльзе; впрочем, это последнее, может быть, было делом отряда Клеви Рюдиса.

    Положение Фрейбурга было очень печально: войска здесь было слишком мало, так как несколько недель тому назад все состоявшие на службе города ратники были посланы на помощь ближайшим осажденным городам — Витингену, Лауфен-бургу и Секингену. На все его просьбы никто не пришел к нему на помощь, так что на самом опасном пункте города Шлосберга, который господствовал над всею окрестностью, находилось всего только 124 человека воинов. Граждане, дворянство, духовенство, студенты университета — все взялись за оружие; прежде всего стали исправлять крепостные укрепления; съестных припасов и огнестрельных орудий было довольно. Когда шварц-вальдцы расположились у Кирх-Царгнена, фрейбургцы выслали спросить их, к чему они ходят толпами по стране и что им здесь нужно. Ганс Мюллер из Бульгенбаха письменно отвечал им так: «Вы знаете все притеснения, которые мы терпели от господ, и нас крайне удивляет, что вы хотите помогать им принуждать нас, бедных крестьян, еще долее переносить их противозаконную власть. Мы желаем, чтобы слово божие про-поведывалось простолюдинам, мы желаем, чтобы оно соблюдалось всеми, и потому дружески просим вас присоединиться к нашему братству, чтобы братскою любовью был скреплен вечный мир и восстановлено божественное право». В тот же самый день писал он еще во второй раз и угрожал народу. Рано утром на другой день пришел ответ. Город упоминал о своей присяге Австрии и соглашался быть посредником для уничтожения злоупотребления некоторых дворян, шварцвальдцев же уговаривал уйти и подумать о том, как хорошо и богоугодно жить в мире. Крестьяне тотчас отвечали, что готовы исполнять все, что господа потребуют, согласно с божественным правом, но не более того; пусть господа вперед не говорят, как прежде, что они одни имеют права, а что бедные люди своих прав и силою приобрести не могут. На другой

    день, 16 мая, шварцвальдцы писали опять, что они действуют заодно с своими товарищами, с Брейсгауским отрядом, что Фрейбург должен присоединиться к братству и для этого послать в отряд шесть выборных от городского совета и шесть от общины.

    В это время Ганс Мюллер подошел со своим войском ближе к городу и послал ему как ультиматум следующее тре-■ бование: «Хотите вы быть заодно с нами, братья, мы будем жить с вами по-братски; если нет, то мы ворвемся в ваш город, и, если вы обидите хоть одного из наших людей, мы беспощадно истребим всех вас». Это послание подписал Ганс Мюллер, предводитель Шварцвальда, вместе с другими предводителями и советниками святого Евангелического братства.

    В этот же день, 17 мая, уже собрались около Фрейбурга отряды из Брейсгау; с городских башен можно было насчитать до двадцати летучих отрядов; на запад и север расположились кейзерштульцы, отряды нижнего маркграфства и Ортенау, против Кархзаршертоль, по горам — шварцвальдцы, а около них, на поле св. Георгия, — отряды верхнего маркграфства. Никто не мог ни войти, ни выйти из города. Город не отвечал на ультиматум. •

    Крестьяне взяли сначала монастырь на Иоганнсберге и разграбили его. Затем закрыли шлюзы в каналах Дрейзамы, чтобы лишить воды мельницы и колодцы города. Четыре крестьянина пробрались к блокгаузу на Шлосберг; маленький тамошний гарнизон поспешил отступить, крестьяне призвали прочих, и блокгауз был взят.

    Дворяне сидели в прекрасный майский вечер в городе и, по обычаю, пели, когда пятьсот выстрелов из Шлосберга на Мюнстерскую площадь известили их о случившемся; «никто не знал, как это сделалось». Целую ночь все стояли на рыночной площади в полном порядке и вооружении. В темноте крестьяне подняли на веревках на гору пушки и укрепились наверху, а с рассветом началась канонада по городу. Они стреляли в него такими тяжелыми ядрами, что многие стены, даже целые дома разрушались. Крыши соборной башни были сбиты. Скоро Фрейбургская башня сравняется с Кирх-Царгненом, говорила чернь. В толпе поговаривали, что если город не сдастся сам, то, надо убить всех священников, дворян и городские власти. Один крестьянин сказал: «Если бы я мог убить всех в Фрейбурге одним выстрелом, я не пожалел бы самого себя». Молодые дворяне города сделали вылазку, но в воротах были отбиты народом, и один из них, господин фон Фалькенштейн, был убит выстрелом.

    С распущенными знаменами отряды в полном составе обошли кругом города, чтобы показать осажденным свое могущество.

    В самом города было много членов общины, которые

    частью находились в тайном сношении с осаждающими, частью считали дело крестьян своим собственным.

    В общинном собрании один из бюргеров прямо сказал: «Кто за крестьян, тот подойдет ко мне; их дело — святое дело; оно будет иметь успех!». Совет посадил его в тюрьму, но по требованию цехов должен был возвратить заключенному свободу. Даже между стражей совет открыл измену и сильно опасался, чтобы часовые не стали через стену вести переговоров с крестьянами.

    Город просил перемирия. В воскресенье вечером Ганс Мюллер согласился дать его до вторника до 4 часов утра. Между тем шли переговоры; крестьяне продолжали требовать от города вступления в Евангелическое братство и категорического ответа — да или нет. Так как «да» не было сказано к сроку, крестьяне снова начали канонаду. Осажденные просили продлить перемирие до 8 часов утра. Опять собрался совет, и в тот же день, во вторник 23 мая, главный город Брейсгау присоединился к крестьянам. Предводитель шварцвальдцев с 300 вооруженных крестьян был впущен в город, чтобы взять с граждан клятву на братство. Горожане, особенно скрывавшиеся в городе прелаты и дворяне, должны были- заплатить 3000 гульденов контрибуции, — этим они купили безопасность своей личности и своих имуществ. Наказание, разрушение и дележ между городом и округом монастырей и церквей округа— все это должно было быть отложено до будущего совещания. Город должен был представить отряду четыре огнестрельных орудия, шелковое знамя с гербом и известное число войска.

    Замечательно, что и при этом договоре, главным составителем которого был предводитель шварцвальдцев, эрцгерцог Фердинанд и австрийский дом играли ту же роль, что и в Ге-гау и Альгау.

    Австрийское владычество было безусловно признано шварц-вальдцами и всеми другими предводителями. Это сочувствие Ганса Мюллера австрийским интересам бросает некоторый свет на его отношение к Ульриху, герцогу Вюртембергскому, и к Вюртембергскому отряду —- отношение, имевшее влияние на ход всей великой войны.

    Приняв клятву и получив все требуемое, крестьяне отступили вечером 24 мая, накануне вознесения. До деревни св. Геор-гия провожали их совет и граждане города; здесь их встретили депутаты города Брезока и договорились о мире для своего города. Прежде, однако, чем последуем за дальнейшим ходом дела в этих местностях, мы должны спуститься в Ортенау, Пфальц и пограничные с ними земли.

    Отряд, названный нами Ортенауским, был лишь остатком Двух' больших отрядов, распавшихся в Ортенау.

    Один из них стоял лагерем перед Оберкирхом, а впоследствии перед Оффенбургом, другой —в городе Швардахе, между Бюлем и Штейнбелом, недалеко от Баден-Бадена.

    Восставшая область принадлежала частью Австрии, частью Страсбургу, а преимущественно маркграфу Филиппу.

    Даже во владениях Филиппа, который был умнее и добрее других лиц своего сословия и своего времени, находилось столько горючего материала, что маркграфские крестьяне поднялись в окрестностях Дурлаха в первые же дни вспыхнувшего движения и в числе 150 человек под предводительством Ганса Винглера окружили Дурлах. Горожане были заодно с крестьянами; они арестовали своего старшину 9 апреля, на вербной неделе, и отводили ворота инсургентам. Эти последние взяли Пфальцгейм, разграбили и опустошили монастырь Гатесау и укрепились сами в вюртембергском Шварцвальде. Особенно отличались в этом отряде крестьяне из Вергаузена. Маркграф Филипп рассчитывал сначала устрашить их строгостью. Он послал конницу в Вергаузен и приказал ей поджечь некоторые дома. Казалось, это подействовало; крестьяне разошлись по своим хижинам; но вскоре их снова увлек ветер, подувший с границы, из тех областей, которые с давних пор одни 4*з первых подняли Башмак. Это был уже упомянутый нами отряд .Брурайнса под начальством Фридриха Вурма и Иоганна фон Галля. Между Рейном и Кроохом, Перинцигом и Нижним Шварцвальдом собрались по большей части подданные шпейерского епископа. В большой деревне Малын на святой неделе соединилось около 500 человек крестьян. Шпейерским епископом был тогда Георг, брат Людвига, пфальцграфа Рейнского. Выведав через лазутчиков подробности происшествия, он старался миролюбивыми предложениями и просьбами остановить возмущение как в Мальше, так и в других селениях. Мы, отвечали ему крестьяне, тому только будем повиноваться, кто сильнее и кто сумеет защитить нас. Отряд в Мальше отправил к соседним общинам призыв о помощи, и в ту же ночь прислано ему в Малын хорошо вооруженное подкрепление.

    Крестьяне напали на монастырский погреб в Мальше и заняли ближнюю гору. Епископ, понимая, как опасно медлить, тотчас же послал против них дворянина Ганса фон Бюкеля (Вагенгейма), брурайнского фогта, со своими всадниками. Он дал ему еще несколько крестьян, поклявшихся в верности епископу; кроме того, на пути к ним присоединился пфальцский маршал фон Габерн с 200всадников и легкой артиллерией. Но конница могла только с огромными потерями атаковать расположившихся на горе крестьян, так как гора была защищена живою стеною густо росшего винограда, а пешие крестьяне, вместо того чтобы сражаться с бывшими на горе, перешли на их сторону. Войско должно было отступить. Между тем, восстание возрастало так быстро, особенно между, прирейнскими жителями, что князь-епископ вынужден был бежать из Оденгейма (Филипсбург) к своему брату курфюрсту, в Гейдельберг. Восстание обнаружилось повсюду; города Брук-саль, Оденгейм, Кислау, все близлежащие местечки или, по крайней мере, большая часть из них присоединялись к крестьянам по первому призыву. Тут нечему дивиться, говорили при гейдельбергском дворе, они все точно злые духи, ни один ни на волос не лучше другого.

    Распустив знамена восстания, инсургенты перешли в усмиренное уже маркграфство Баденское и, соединившись с его недовольными поселянами, вторгались в церкви и кельи. Особенно пострадали от них монастыри Герренальб и Фрауенальб.

    Маркграф Филипп, желая предохранить свою страну от опустошения, избрал мирный путь: он уступил желаниям крестьян и заключил с ними договор.

    Так же поступил он и в Ортенау с отрядами Оберкирским и Шварцвальдским. На собрании в Ахерне через посредство своих советников и советников Страсбурга он вступил в мирные переговоры с крестьянами Ортенау. Отряды объявили, что они соединились «не вследствие злых и враждебных намерений и не для сопротивления его власти», но для того, чтобы добиться реформатского богослужения и облегчения налогов; маркграф Филипп и страсбургские советники заслужили такое доверие со стороны крестьян, что оба отряда разошлись мирно, оставив один только отряд, чтобы вместе с советниками господ устроить свои дела и обеспечить свою участь на основании 12 статей. К 27 апреля жители Ортенау мирно возвратились под свои кровли; только некоторые отряды не приняли мирных ахернских предложений и, составив Ларишский отряд под начальством Георга Гейда, направились в Брейсгау, где мы и встретились с ними.

    22 мая был заключен договор между господами и крестьянами Ортенау, 25 мая подтвержден клятвенно и закреплен печатью. Однако 12 статей не были вполне приняты; маркграф не мог этого сделать без коренного нарушения существующего порядка. Во всяком случае, этот договор доставлял большие облегчения для его подданных и подданных других князей: выбор священника ленным владельцем по представлению суда и комитета местного собрания, проповеди сообразно св. писанию; увольнение без пенсий тех, которые хотя и занимали священнические места, но по молодости не были способны для отправления треб; уничтожение мелких податей, уменьшение податей на сено и коноплю на двадцатую часть; сбор десятины вином и овощами для духовенства через выборных; уничтожение платы за требы на том основании, что священник должен заботиться без всякого особенного вознаграждения о каждом прихожанине; свобода выезда; неограниченная свобода женитьбы; внесение податей и отправление повинностей только в месте оседлости и соглашение различных господ между собою относительно этого предмета; отмена крепостного права, если оно будет вообще уничтожено в священной империи; свобода охотиться на вредных животных и птиц, исключая молодых выводков, фазанов и собственно дичи, с тем чтобы она не приносила вреда овощам и плодам бедных; чтобы каждому было предоставлено право огораживать, окапывать и иными способами охранять свое имущество, а также ловить и убивать зверей и дичь, например, диких свиней, которые попадутся на их собственной земле; возвращение крестьянам тех рыбных ловлей, которые, по мнению старожилов, были у них отобраны; выдача им, сообразно их нуждам, строевого и дровяного леса; барщина только для тех, которые обязаны были ею исстари, и то с большими ограничениями, а именно, чтобы каждый мужчина отбывал для своего помещика барщины не более четырех дней, в продолжение которых помещик должен выдавать ему пищу или по 8 пфеннигов в день; назначение податей по беспристрастной оценке имущества; наказания лишь по законному определению беспристрастных присяжных на месте совершения преступления; возвращение отнятых полей, лугов, выгонов и усадеб; определение налога на наследство, до общегосударственной реформы, по соразмерности, так чтобы получающий 50 гульденов платил всего полгульдена, а получающий 100 и более — не свыше одного.

    Эти и другие облегчения маркграф баденский Филипп и советники города Страсбурга обещали крестьянам от себя и от имени других владельцев — епископа Вильгельма Страсбургского, Рейнгарда графа Цвейнбрюкенского и властителя Битчи и Лихтенберга, Вильгельма графа Ганау, Вильгельма Гуммеля Страсбургского, Вольфа фон Виндека и родственных им графов, господ и рыцарей. Благородный князь доказал этим договором, что понимает библию лучше Лютера и Меланхтона и умеет, руководясь правилами христианской веры, выбрать из 12 статей то, что может принести истинную пользу его крестьянам. Вопреки макиавеллевской политике, которая учит, что князь может обещать восставшим подданным все блага, чтобы потом отнять их силою или хитростью, вопреки княжеской дипломатике, которая никогда не давала народу права войны и мира и даже в справедливой необходимой обороне против невыносимой несправедливости видела только бунт и оскорбление величества, вопреки всему этому маркграф Филипп выслушал народный стон нужды, вопль удрученного человечества; он понял его, понял и дух времени, не ладивший со старым вековым гнетом и требовавший свободы и в духовном и в материальном отношениях; он понял также, что долг христианского правителя — восстановлять спокойствие в государстве не обманом и оружием, а справедливостью, умеренностью, разумными и христианскими мерами, которые возобновили бы ослабший союз между правителями и управляемыми.

    И он был вознагражден за то не только богом и потомством, но и современниками: крестьяне как будто хотели доказать всему миру, что они могут быть христианами и людьми, если исполняют их просьбы, желания и требования, что они отвечают жестокостью только на жестокость, — ни один из согласившихся на Ахернский договор не пристал к другому отряду, не сделал никому вреда, и по истечении срока Ренхен-ского договора он^ оставались спокойными и верными своим господам. Маркграф Филипп приобрел признательность всего народа, даже за пределами своей земли.

    После заключения Филиппом договора со своими крестьянами Брурайнский отряд также отошел от маркграфства и направился в епископство Шпейерское к дурлахцам. Около половины отряда переправилось через Рейн при деревне Шрек и наводнило собой Шпенергау. Инсургенты расположились преимущественно в монастырях Герд и Мехтерсгейм, опорожнили погреба и хлебные амбары, уцелевшие от их предшественников, потом при Рейнсгейме они снова переправились через Рейн и соединились здесь с другою половиною своего отряда, решившего направиться к Шпейеру и наказать тамошнее духовенство.

    Перед ними в Гердском монастыре побывали рейнпфальцы. Хотя курфюрст Людвиг Рейнпфальцский сделал все, что только мог, для охранения своей земли от распространяющегося пожара, однако, искры этого пожара были занесены и в его владения, и огонь, долго тлевший под пеплом, превратился в страшное цламя. В Нусдорфе, прелестной деревушке при Ландау, на пасху был восьмидневный церковный праздник. Сюда, по обыкновению, собралось много крестьян соседних деревень, и здесь-то 200 человек поклялись образовать отряд. В ту же ночь они расположились на горе у монастырского двора и разослали по окрестным деревням отдельные отряды, которые разбудили крестьян и волей-неволей заставили многих присоединиться к союзу. Число инсургентов к рассвету дошло уже до 500 человек. Они решились итти в Зибельтингерскую долину и присоединить тамошних крестьян к своему отряду. Яков Флекенштейн, курпфальцский фогт в Герменсгейме, вовремя оповещенный о случившемся, в ту же ночь отправился со своими всадниками в Зибельтингерскую долину, уговаривая тамошних крестьян итти вместе с ним против бунтовщиков Гайльвейлера, которые, между тем, услыхав о походе фогта и чувствуя свою слабость, сами рассеялись, как дым. Флекенштейн уехал домой с уверенностью, что все спокойно. Однако через несколько дней движение снова началось с удвоенной силой: молодые и старые крестьяне собирались толпами в Герд-ском монастыре, в доме иоаннитов, на монастырском дворе в Лихтерсбейне, ели и пили день и ночь и угоняли тучные монастырские стада.

    Они оправдывали свои сборища под тем предлогом, что будто бы собираются дать отпор гайльвейлерским отрядам. Большею частью это были крестьяне деревень Неукастеля, Магдебурга, Кирхвейнской и Зибельтингерской долин. Они соединились вскоре с поселянами Нусдорфа и Гайльвейлера. Около Эльзаса все эти отряды соединились с Нижнеэльзасским отрядом. Они занимали все окрестные монастыри, местечки и замки, сожгли мужской монастырь в Эйзенсталле и женский в Гейльсбрюне; той же участи подвергались некоторые бурги. Потом все отряды, разошедшиеся было для осады церквей и замков, соединились и направились к Винцингену; 30 апреля они расположились лагерем в Фихберге у Нейштадта на Гард-те. К 1 мая граждане Нейштадта, запуганные угрозами крестьян, открыли им ворота своего превосходно укрепленного города. Бюргеры сами заставили городское начальство согласиться на предложения крестьян, которые устроили в городе свою главную квартиру.

    В то же время крестьяне, сначала в числе только 300 человек, собрались и во владении графа фон Лейнинген у Бо-кенгейма. Усилившись новыми пришельцами из Предерсгейма, они подвигались вперед от местечка к местечку и, постоянно увеличивая свой отряд, дошли до Гахгейма у Вормса. 30 апреля в полдень они остановились в тамошнем Девичьем монастыре, а вечером отправились в женский же монастырь в Либе-нау, оттуда в Неугазенский монастырь, *где к. ним присоединились два каноника — Филипп Шиндель и Сикст Майер; они захватили с собой монастырские запасы и отправились к замку Флерегейму, принадлежавшему дворянину фон Даль-бергу; туда их впустили очень скоро; крестьяне принудили 40 человек следовать за собой и обязали граждан присягою присоединиться к их союзу. Затем они повернули к Остгофе-ну, опустошили тамошний монастырь, принудили всех соседних крестьян вступить в их братство и расположились лагерем в большом лейнингенском местечке Бехтгейме. Отсюда они перешли в Вестгофен — самую живописною часть этой страны, остановились на развалинах Розенберга за Вестгофеном и в числе 3000 человек расположились в курфальцском Альцее.

    Пфальцский двор, сначала тешивший себя пословицами вроде того, что «свой свояка видит издалека» и что «мужик, как две капли воды, походит на мужика», отправил, наконец, в Аль-цей маршала Вильгельма фон Габерн с 300 конных и 500 пеших, чтобы помешать дальнейшему распространению восстания. Узнав на пути, что крестьяне расположились у Вестгофена, Габерн направился туда. Когда об этом узнали крестьяне, все бывшие в Вестгофене перешли оттуда в окруженный виноградом Розенбург и приготовились к отпору. При всем желании дать сражение маршал, видя, что крестьяне слишком хорошо защищены виноградниками, не захотел жертвовать своими людьми. Он трижды направлял на крестьян своих стрелков, но не мог похвастать успехом этой атаки. Только с наступлением ночи, когда крестьяне, не имея оружия, возвратились в Ней-штадт, он приказал своим всадникам заколоть шестьдесят крестьян, вероятно, безоружных вестгофенцев, потому что отступление инсургентов мало походило на бегство и происходило в таком порядке, что по пути от Вестгофена до Нейштадта они еще увеличили число своих братьев, а маршал и не подумал о преследовании или атаке. Крестьяне расположились в местечке Вагенгейме; соседний монастырь Лимпург доставлял им вдоволь средств, и отсюда они употребляли вое усилия, чтобы присоединить к своему делу всю окрестность.

    Курфюрст Людвиг Пфальцский, не собравший войска, достаточного для того, чтобы действовать силой, решился со своими советниками прекратить зло мирными средствами. Переговоры вроде ахернеких готовы были открыться, но еще до начала их произошли важные события в Шпейере.

    Когда Брурайнско-шпейерский отряд (у Филинсбурга) подошел к Шпейеру, епископ Георг решился действовать сам. Город издавна был в раздоре с духовенством из-за своих прав, потерянных при епископе, и вполне сочувствовал новому учению. Каноники так мало надеялись на сколько-нибудь хороший для себя исход дела, что просили сделать их гражданами города. Городской совет снесся с гейльброннский советом, даст ли тот гражданство духовенству. Епископ опасался, что внутреннее брожение в городе подоспеет на помощь крестьянскому восстанию, и лишь только инсургенты покажутся у ворот, все сокровища соборной церкви погибнут вместе с городом. Он взял крест и вместе с вормским советником Дитрихом фон Дальберхом и Бернгардом Гелером Равенебургским отправился в лагерь крестьян, получив наперед от них надежных проводников. Здесь, по примеру многих других владельцев, епископ сам заключил договор со своими подданными и, чтобы заставить их скорее отступить, обещал, что духовенство Шпейера пошлет в Рейнгаузен 200 мальтеров хлеба, 25 бочек вина и на 100 гульденов мяса. 30 апреля крестьяне снялись с лагеря и, отпраздновав заключение договора, с дозволения своих начальников разошлись по домам; предводители с канцелярией и небольшим отрядом оставались в Брюкзове; отсюда они продолжали сношения с деревнями, так что в случае нужды тотчас же могли собрать под свои знамена 5000—6000 вооруженных людей. Курфюрст Пфальцский поступил по .примеру своего брата епископа: он известил крестьян о желании войти с ними в мирные соглашения. Граждане Нейштадта были посредниками между ним и крестьянами. Начальники и советники стоявших у Винцингена и Фрихберга отрядов назначили день, час и место переговоров; курфюст должен был явиться лично на следующий день, в среду 10 мая, с восходом солнца, на открытое поле у деревни Форет со своими советниками; он мог взять с собою конвой, но не более как в числе тридцати всадников.

    В назначенном месте курфюрст сошелся с крестьянскими депутатами; те приняли его с почетом. Начались переговоры. Оба войска Вагенгейма и Винцингена с распущенными знаменами отступили и стали вдали. После долгих переговоров обе стороны согласились, что жалобы крестьян будут обсуждены на предстоящем ландтаге и их справедливые требования будут исполнены на основании 12 статей; те пункты, на которые дворянство согласно вполовину, будут обсуждены отдельно, на которые же оно вовсе не может согласиться, будут предоставлены решению государственных сословий (01е 81апс1е без КекЬз). Крестьяне должны были возвратить владельцам взятые ими замки, города и местечки, не вынося оттуда ничего, и разойтись по домам. Людвиг же с своей стороны объявил полную амнистию.    I

    Договор был подтвержден взаимною клятвою. После того оба войска возвратились в лагери, а (курфюрст в сопровождении нейштадтских граждан возвратился в город. На следующий день крестьянские предводители снова пришли к курфюрсту, чтобы назначить вместе с ним врёмя и место для всеобщего ландтага. Он пригласил их к своему столу, и крестьяне сидели за одним столом, ели, пили вместе со своим князем. Курфюрст назначил место и день и отпустил их милостиво. Потом он отправился в Гейдельберг и известил весь Пфальц о всеобщем сейме в Гейдельберге на духов день, отдав вместе с тем приказание всем дворянам, рыцарям и чиновникам (не нарушать ни в чем составленный договор.    >    ,

    ГЛАВА ВТОРАЯ Начало'волнений в Вюртемберге

    Крестьянин деревни Диттрих, Марк Генкштейн, первый принес в Бакнанг известие о вейнсбергских событиях; он, как и другие бывшие с ним крестьяне из Бакнанга, был до того утомлен, что не мог продолжать путь дальше. Викарий пробста сообщил страшную весть в Штутгарт, где в это время собралось земство. Из Штутгарта это известие было тотчас же послано в Ульм, Союзному совету, вместе с просьбой о помощи. Из Ульма на просьбу о помощи отвечали выражением сожаления о несчастий, постигшем страну, но обвиняли во всем; эрцгерцога, правительство и самое земство и удивлялись их нерадению, медлительности и неосторожности; каждый должен :ам укреплять свои крепости и города, а в Вюртемберге ни )дин замок не укреплен. Уже давным-давно было известно, 1то гогенлоенские крестьяне восстали и направляются на княжество, а между тем, ни один человек не был выслан на защиту границы и даже крепость Вейнсберг не была готова к обороне. Теперь требуют немедленной помощи от союза, но союз не может без большого риска разделить и ослабить свои силы. Австрия до сих пор еще не исполнила ни одной из своих обязанностей как союзного государства. Даже эрц-герцогское войско, состоявшее при союзе, которому следовало уплатить 6000 гульденов жалованья, не могло ничего получить от его светлости. Если бы эрцгерцог ничего не сделал, то пришлось бы вернуться с поля по домам со стыдом и позором. Союз может обещать несчастному княжеству одно только, что Георг Трухзес, справившись со швабами, тотчас же двинется к Вюртембергу. Княжество Вюртембергское действительно находилось в беспомощном состоянии, кой-какие приготовления к отпору были в высшей степени недостаточны. Самого эрцгерцога не было в стране; все войско, какое только мог набрать, он должен был послать брату в Италию. Казна была пуста, особенно благодаря приготовлениям, которые делались еще против герцога Ульриха; народ был большей частью недоволен, так что на него положиться было нельзя.

    В феврале и позже начали появляться строжайшие приказания пограничным чиновникам стоять твердо против гегауских, шенкских и гмюдских крестьян. Священникам и монахам ввиду опасности, предстоявшей не только святой вере, но и всем властям, приказано было творить особые молитвы о спасении святой церкви и властей и о даровании мира. В то же время фогты и рыцари, находившиеся на службе, получили строжайшие приказы сопротивляться инсургентам и запрещать всякие сношения подданным с бунтовщиками. Но никто не позаботился снабдить княжество войском; напротив, эрцгерцог еще потребовал из Вюртемберга восемьдесят вооруженных всадников, чтобы отправить их в Милан. Георг Трухзес, раздраженный этим, писал своему двоюродному брату, штатгальтеру, что лучше было бы присылать войска в Вюртемберг, чем требовать их от него. Земство настоятельно просило Фердинанда позаботиться о стране, которой со всех сторон грозят нападением, просило, чтобы он прислал войска и сам лично бы приехал в Ульм. С герцогом Ульрихом он должен бы как-нибудь помириться, чтобы с этой стороны избавиться от забот и издержек. Оно советовало ему также освободить доктора Мантеля, так как его арест возбудил сильное неудовольствие; и придется во всяком случае выпустить его. Лучше сделать это теперь, взяв с него клятву, что он оставит княжество. Но земство на все свои просьбы ничего не получало кроме постоянно

    повторяемых уверений, что почти все распоряжения сделан и войско скоро придет на помощь княжеству, а до тех пс они должны стоять твердо, как следует набожным людям. Са же князь никак не может выехать из Тироля, но молит< с другими князьями о спасении Вюртемберга. Это было отчаст справедливо. Австрийское правительство цригласило Пфаль: Баден, Гессен и Трир составить частный конгресс в Мосбах чтобы общими силами дать отпор восставшим крестьянам. Г этом конгрессе все и в особенности курфюрст Людвиг Пфалы ский обещал штутгартскому правительству помощь, но бе< порядки, вспыхнувшие в его собственных владениях, пом< шали ему выполнить это обещание. А' между тем, в Вюрте! берге уже началось движение. Оно было тем неприятнее авс рийскому правительству, что в нем принимал участие изгнав ный герцог.    <

    Восстание прежде всего обнаружилось в Урахе, Мюнцш гене и на Блаубернских Альпах. В то же время поднялис Балингенский округ и Розенфельд; в этих последних округах, равно как в Вутлингене и окрестностях Швенингена, волнения происходили еще в декабре, феврале и марте. Беспрестанно возникали тайные общества, несмотря на увещания фогта, представлявшего бунтовщика^, что их силы — ничтожная былинка в сравнении с силами всего земства. Крестьяне Балин-генского округа соединились с розенфельдерцами, и Балингенский отряд снова появился на Гегау, угрожая Балингену. Одним из предводителей был пастор из Дигезгейма. Фогту Гуго Вернеру было трудно защищать город, так как он не мог доверять своим собственным людям. «Я не имею более никакой власти, — писал он, — я того только и опасаюсь, что они сами убегут к бунтовщикам». На Урахских Альпах, где со времени Бедного Конрада волнения не прекращались, уже в начале февраля собралось около четырехсот крестьян, твердо решившихся не давать более десятин, никому не принадлежать, не работать на господ, защищать всякого от притеснений дворян и уничтожать замки и монастыри. Много, говорили они, было советов и совещаний, но ни на одно из них не пригласили крестьян; теперь наступила их пора, они будут заключать союзы и совещаться, не приглашая ни одного господина, ни одного благородного. Так доносил правительству Леонард фон Штейн от 5 февраля 1525 года. В середине марта взволновались крестьяне эбингенские и мюнцингенские, крестьяне с Урахских 'Альп пристали к ним, и волнение распространилось до Лен-нингской долины.

    Когда лейпгеймерцы поднялись на Дунае, к ним прибыли в день благовещения с развевающимися знаменами блауберерцы, а когда Лейпгеймерский отряд 4 апреля рассеялся, тысячи беглецов переправились через Дунай к Вюртембергу, перешли Альпы и остановились лагерем близ Пфулингена. Рудольф

    Эгингенский, оберфогт тюбингенский, собирал против низе войско, но солдаты, которые должны были бросать дома, жен и детей, шли очень неохотно. Крестьяне вокруг Вейнгельма) Нюртенгена и в Эрихсшй долине также взволновались. «Мятежники уже появляются, в городе и округе начинаются беспорядки», — писал правительству Рейнгардт Шпет, начальник города Ураха. У Пфулингена из близлежащих долин и дальних мест собралось до тысячи крестьян. Город 6 апреля отворил им ворота. Мятежники потребовали, чтобы вольный имперский город Рейтлинген примкнул к Евангелическому братству; они могли рассчитывать на это тем более, что Рейтлинген за своего реформатора Альбера и свой евангелизм находился под опалою и отлучением. Но Альбер и городской совет держали общину в руках, так что жители города отказали крестьянам и впустили союзный отрад, присланный Швабским союзом п вюртембергскими штатгальтерами против крестьян. После этого крестьяне отошли от Фулингена, между тем как туда стали стягиваться рейтары и ополченцы из Тюбингена и Ураха под предводительством Дитриха Шпета, оберфогга гаген-урах-ского. Особенно сильные толки возбуждали знамена крестьян и таинственные рассказы о их предводителе. У инсургентов было два белых шелковых знамени с изображением бога с распростертыми руками, внизу находился образ божией матери и в1 каждом углу по оленьему рогу. «Скоро, — говорили они,—узнают, кто на|ш начальник». Эти слова, а также изображения оленьих рогов на знаменах заставляли предполагать, что этот начальник был изгнанный герцог Ульрих.

    2 апреля отряды, отделившиеся от Гайльдорфского отряда, ворвались в Гепихнер, чтобы присоединить к своему союзу вюртембергских вассалов.

    Итак, пламя обнимало со всех сторон княжество Вюртембергское, а между тем, за исключением Тюбингена и Вутлингена все крепости и укрепленные места, несмотря на все просьбы и донесения чиновников, были в самом жалком состоянии. Затруднение увеличилось еще более, когда два первых члена военного совета—стольник Вильгельм, штатгальтер Вальсбур-са, и канцлер доктор Винкельгафер — написали 11 апреля из Тюбингена в Штутгарт, что они оба опасно заболели и потому просят освободить их от всех занятий и забот. Из Ураха Дитрих Шпет жаловался, что в замке и городе мало запасов, что он уже несколько раз доносил об этом, но не получал никакой помощи. Фогт сильной, большой крепости Нейфена доносил, что ему не доставляется ни съестных припасов, ни вина, ни Денег, что в гарнизоне насчитывается всего шесть человек и что даже и им он не в состоянии платить жалованья. Он просил прислать ему денег и побольше людей, а также перевести к нему трех храбрых попов, которые находились в городе Нейфене и могли быть полезны при защите замка. Ганс Баль-ден из Гертенска, посланный начальниками в Маульброн, просил отставить его, так как его люди служат неохотно, у него нет денег на жалованье солдатам, нет ни пороху, ни пуль, ни оружия, и потому он не в состоянии принести никакой пользы. Больше В'сех жаловался бургфогт Бастиан Эмгарт фон Геге-наоперг. В Марбах, Безихгейм и в другие места, всюду послали войска, писал он, а об Асперге, кажется, совсем забыли. На все его письма к штатгальтеру он не получает не только людей и денег, но даже и ответа. Если случится несчастье, он не принимает на себя никакой ответственности. У него в Асперге нет франкфуртской ярмарки, где бы он мог достать все нужное; само правительство в Тюбингене снабжено всем, и ему, как кажется, нет дела до того, что будет с городами и замками, лишь бы оно само было в безопасности. Битва под Рейнсбергом окончательно унизила, смутила и ошеломила правительство. Фогты жаловались, что они не только не получают ответов, но даже не знают, где находится правительство; некоторые вернулись из Штутгарта с известием, что никто не принял от них писем. Примеру военного совета последовали многие чиновники и тоже оставили свои посты; это были большей частью или явные враги герцога Ульриха, или люди, особенно ненавистные народу за свою жестокость, — и те и другие считали себя небезопасными и хотели стушеваться на время восстания. Так, Буркарт Фюрдерер, фогт Штутгарта, смертельный враг Ульриха, бежал в Асперг, его брат Иаков, киргеймский фогт, —-в замок Нейфен; он доносил правительству, что поссорился из-за герцога Ульриха с некоторыми негодяями, которые, соединившись с крестьянами, поносят власти и дворянство, и что его все предостерегали не оставаться в Кирхгейме. С тех пор как чернь в Вейнсберге так страшно отомстила господам, ни один аристократ не мог считать себя безопасным в своем округе, австрийцы бежали из Штутгарта в Тюбинген, а восстание, между тем, охватывало один округ за другим. Несмотря на все доводы, которыми земство старалось отклонить правительство от созвания при таких обстоятельствах ополчения, оно не могло противопоставить ничего другого приближающимся оденвальдцам и беккингенцам. Лау-фен, городок на Неккаре, которому прежде всего угрожала опасность, был назначен сборным пунктом ополчения.

    В Ботварской долине, непосредственно граничащей с !райо-ном Гейльбронна, на вербную неделю происходили выборы, и оберфогт Дитрих фон Вейлер отправился в Вейнсберг успокоенный, так как город и округ обещали быть верными правительству и не признавать герцога Ульриха своим господином. Утром 16 апреля, в день христова воскресения, было назначено выступить в Лауфен. Выбранных ополченцев перед выступле-; нием, по обычаю, угощали вином в ратуше. Вдруг поднялс^ ропот, часть выбранных отказывалась итти. Дитрих фон Вейлер сильно обманулся, приняв мнение некоторых за общее настроение. Пламя восстания вспыхнуло и здесь. Яклейн занес его сюда: в воскресенье, на пятой неделе поста, проезжая в Зонтгейм, Гардтах, он останавливался в Бельштейне и Ботваре. Фогг и почетные граждане выгнали его тогда, но он достиг-таки своей цели, как это доказал настоящий случай. Послы Светлого отряда, прибывшие из Неккарсульма, еще прибавили горючего материала. Заметив настроение отряда, фогт взял отпуск. В долину пришло известие о приближении Светлого отряда к Вейн-сбергу. Всю пасху в Ботваре продолжались волнения и беспокойство. В подстрекателях не было недостатка. Еще во время Бедного Конрада Гросботвар принадлежал к местностям, где впервые загорелось восстание. Многие из деятелей того времени жили еще и теперь, некоторые только что вернулись на родину после десятилетней ссылки, например Людвиг. Дитрих, Михаил Кранцер, Бортгек, Ульбахер. По соседству, в Бедном Конце, кирхбергерцы подняли знамя Бедного Конрада— знамя Башмака, а в Бейльштейне, за милю оттуда, еще жил аптекарь, мастер Эбфгард, который в созыве ландтага видел только желание правительства надуть добрых людей75. На первых же порах оказалось, что в долине были люди, которые знали, как следует действовать во время восстания.

    Между Бейльштейном и Ботваром, около деревни Вин-цергаузен, возвышалась поросшая лесом и виноградником гора Вунненштейн. На вершине горы стояла церковь во имя св. архангела Михаила, древняя чтимая святыня, привлекавшая тысячи богомольцев. Народная вера приписывала этому храму особенную благодать. Звон «Анны Сусанны» — так назывался большой освященный колокол — далеко разгонял собиравшиеся тучи, и часто соседние крестьяне думали, что град, падавший на поля их, послан им этим колоколом. И на этот раз гроза началась в Вунненштейне, пронеслась над ней без малейшего вреда и разразилась над Вюртембергом. На Вунненштейн сбегались бюргеры и крестьяне. Целый день собирался народ. Вечером раздался колокольный звон. Из всех домов и улиц города вышли вооруженные люди, молодые и старые, и отправились к горе. Фогт Ганс Гейнрих Шертлин и бургомистр употребляли все свое красноречие, чтобы уговорить их не ходить хоть в этот день; они обещали им даровую попойку, два ведра вина и десять гульденов на угощение, но, несмотря на то, все бежали на гору. Мельхиор Ульбахер стал во главе восставших.

    Тогда городской писец обратился к священнику Петру с просьбой пойти за ними и убедить их возвратиться. Может быть, это был тот самый Петр, который десять лет тому назад занимал священническое место, тот самый Петр Гмейт-лин, который отличился во время сна Бедного Конрада. Судя по описанию, это был он. Городской писец говорил о нем: «Священник пользуется большим влиянием на народ, может быть, он и виноват, что они разбежались, потому что он лютеранин». А между тем, число беглецов росло с минуты на минуту; принуждены были выдать им барабаны и знамена, и они отправились на Вунненштейн. На горе они расположились лагерем. Их можно было видеть издалека; при наступлении ночи сторожевые огни их были видны за Белыдтей-вом с высот Вейнсбергерталя, из замка Левенштейна, из поместья Лихтенберга, из монастыря Оберстенфелльд, с высот Буха, с развалин древнего родового вюртембергского замка, с Асперга, с Штамберга, из крепости Гогенштейн, из замка Немецкого ордена — Штосгейма, из башен замка Вейлера на Штейне, из поместья Штетенфельза, из рыцарских крепостей Гельфенберг и Вильдек — со всех высот и укрепленных дворянских замков, более чем из 40 мест в окружности, — три ночи сряду можно было видеть на Вунненштейне сторожевые огни беспрестанно прибывавшей крестьянской толпы, наводившие ужас на всех, до кого дошла весть о вейнсбергс&шх событиях. Но и с Вунненштейна в первую же ночь были |видны сотни мерцающих сквозь туман факелов и огней, со стороны Цабергейга. Этот яркий огонь блестел не на Штрам-берге, а далее, на Гейгельберге, мрачную вершину которого окаймляли грозные стены рыцарского замка. Там их братья приводили в исполнение шварцвальдские параграфы. И в многолюдном, богатом лугами, плодоносном Цабергейге, между Штрамбергом и Гейгельбергом, Бедный Койрад имел также много приверженцев, как и в Ботваре. Там, в Пфафенгофе, на мосту около церкви 10 лет тому назад раздался крик: «Тут стоит бедный Конрад. Я — бедный Конрад, кто любит меня, пусть идет за мной». Там же, в Гюглингене, Каспир Сумменгорд, Павел Кольб и рыжий Этдерло с колокольным звоном провозгласили свободу общины и кричали перед домом фогта: «Здесь стоит бедный Конрад, вся земля его, и нет господ кроме него!». Там находился и Бракенгейм, жители которого вздумали однажды штыками приводить народ к Бедному Конраду и объявили, что делиться с бедными — обязанность богатых1. Буря 1525 года только раздула пламя, таившееся здесь под пеплом1 с 1514 года.

    Около Ганса Вундерера из ГТфафенгофа собрался отряд из жителей Бракенгейма, Меймегейма, Гаузена, Хабеешлохта, Клеброна и Кирхейма на Неккаре. Генрих Гусф фон Кирхен-гейм сказал рыцарю Петру фон Либенштейну: «Я сорву с тебя шпоры, так что у тебя из пяток потечет кровь».

    В ночь с первого на второй день пасхи инсургенты на-

    1 Штутгартский государственный архив.

    из пали на замок Штоксберг. В-скоре им удалось взять этот сильно укрепленный пункт. Они нашли в нем богатые запасы и оружие: 6 пищалей, 15 ружей, 2 фальшнета и одну небольшую мортиру. Затем они подожгли замок, и с рассветом пламя объяло это величавое и великолепное здание. Бракенгейм еще держался против крестьян; они обратились к Дердингену на вюртембергской границе, известному в истории союзного Башмака, а оттуда во владения маульброннского монастыря, заставили тамошних крестьян присягнуть себе и потом напали на самый монастырь. При приближении крестьян аббат и монахи бежали из монастыря, ибо заметили, что их люди также выказывают неудовольствие, а слуг у них было очень немного. Однако и эти немногие так храбро защищали замок, что прекрасное здание нимало не потерпело от крестьян. Около Маульбронна инсургенты соединились с брухрайнскими крестьянами. Брухрайн был первою колыбелью союза Башмака; там еще на первых днях страстной недели составился отряд под предводительством двух бруксальских бюргеров — Фридриха Вурма и Иоанна фон Галля. Усиленный их помощью Ганс Вундерер, узнав о ботварском восстании, возвратился в Вюртемберг, потребовал 18 апреля от Бранен-гейма, а 19-го—от Битингема присоединения к Евангелическому братству и в тот же день разграбил и частью сжег монастырь Рехентсгофен. В послании к Битингейму говорилось так: «Всемогущий бог просветил нас своим словом и дал нам возможность понять, что мы до сих пор были лишены не только насущного хлеба, но и духовной пищи; он дарует нам теперь и, как мы твердо уверены, даст впредь силу и власть, потому просим вас притти и помочь нам; в противном случае вам будет худо»76.

    Отряд сжег в Боннингейме ганербенский замок. Из Рехент-сгофена он отправился к Вейнсбергской и Ботварской долинам, так как послы от тамошних инсургентов предлагали крестьянам сойтись, в Лауфене на Неккаре.

    Вунненштейнцы решили избрать себе предводителем Ма-терна Фейербахера и даже, если придется, принудить его к этому силою. В Гросботваре знать и фогт, Ганс Генрих Шертлин, сильно трусили. Они все еще не знали положительно, что случилось в Вейнсберге. Вечером в светлое воскресенье фогт послал гонца навести справки и спросить совета у оберфогта Дитриха фон Вейлера. Посланный не возвращался, а уже начинало сильно вечереть. 'Жена фогта Шерт-лина горько плакала в доме Матерна Фейербахера; было страшно: десять лет тому назад она видела Бедного Конрада в Шорндорфе, и тогда уже жизнь мужа ее подвергалась опасности. Фейербахер ободрял ее, но слезы и страх женщины заражали и его самого. При Всей своей энергии Матери был мягкий, добродушный человек и к тому же был лично знаком с большинством соседних дворян, нередко посещавших гостиницу, которую он содержал в окрестности. Между тем как Матерн утешал жену фогта, не будучи в то же время в силах сам отделаться от мрачных предчувствий, его маленькая дочка, стоявшая у окна, закричала: «Спасайся, отец, они бегут сюда!» «Ну,— сказал Фейербахер, — помилуй нас пресвятая матерь божия, если в собственном доме я не могу быть спокоен». Жена умоляла его спрятаться; она настаивала до тех пор, покуда он не уступил ее просьбе. Она заперла его в каморку и снова поднялась в гостиницу. «Молитесь, дети, молитесь», — говорила она, но дети могли только плакать. Дверь с шумом отворилась, и в комнату вбежало четверо мужчин. Один из них держал тодор в руках, другой был вооружен алебардой, а остальные два ружьями. «Где Фейербахер?» — кричали они. Хозяйка уверяла их, что Фейербахер вышел. Но они не верили. Стали выламывать одну дверь за другой, однако, Фейербахера не нашли и прекратили поиски. Затем они обратились к жене Фейербахера и в угрожающих выражениях требовали, чтобы он пришел к ним на гору, «в противном случае, — добавляли они, — пусть он бережет свою жизнь, мы осрамим его на весь свет».

    Фейербахер не двигался с места до самого ухода посетителей; после того он отправился к фогту и посоветовал ему запереть ворота. Между тем все более и более распространялся слух, что Вейнсберг разрушен и все жившие там дворяне или убиты,' или взяты в плен. По просьбе Шертлина Фейербахер тут же ночью в сопровождении бургомистра поехал в соседний Гопфгейм к господину Людвигу Шпету старшему, .один из родственников которого был в Вейнсберге; от него надеялись узнать что-нибудь более положительное. Фейербахер совещался ночью в продолжение получаса с этим рыцарем и его двоюродным братом, что ему делать и как поступить: крестьяне непременно хотят сделать его своим главным начальником и сулят ему и доброе и злое; если не придет — угрожают смертью, если придет — сделают его знатным барином и графом. «Бедный граф», — сказал Шпет, ударяя его по плечу. Фейербахер вышел, но через минуту снова вернулся. «Милостивый государь, — сказал он, — я надумал вот что: судя по тому, что происходило в Вейнсберге, нужно и здесь ожидать того же дворянам и духовенству. Если я буду с ними, то я могу иметь на них влияние, но вы потом должны быть свидетелем, с какими намерениями я шел». Шпет согласился ц дал ему слово; он особенно просил Фейербахера уговорить своих не примыкать к Вейнсбергскому отряду. С этим добрым советом Фейербахер уехал от старика; он хотел посоветоваться еще с бахским фонтом, жившим за милю от Шпета. Тот также одобрил его намерения. А’ возвратись домой, Матерн узнал, что и фогт держится того же мнения. Рано утром в понедельник на пасхе он отправился в Вуннен-штейн в сопровождении бургомистра и нашел в лагере уже несколько сот человек. Фейербахер попытался было уговорить их вернуться домой. «Пустяки, — кричали ему, крестьяне, — мы хотим итти в Вейнсберг, чтобы соединиться с Светлым отрядом». Фейербахер стал у церкви; они окружили его. «Я прошу только одного слова, — сказал он, — бросьте это намерение; если Вейнсбергский отряд явится в нашей стране, то и богатым и бедным будет, плохо: он разорит, разграбит и опустошит страну. Оставайтесь здесь, мы вместе с прочими округами довольно сильны, чтобы самим освободиться от давящих нас тяжестей, и не нуждаемся для этого в помощи чужих отрядов».

    На сходке нашли это предложение благоразумным, но решили, что для этого Фейербахер должен остаться с ними, и не отступали от него до тех пор, покуда он не согласился быть их предводителем. Дворянство не могло жалеть о том, что во главе вюртембергского народного восстания стал Матерн Фейербахер. Получив достоверное известие о вейнсберг-ском происшествии, о казни дворян и о смерти обоих Вейнеров, отца и сына, он тотчас же послал одного бюргера из Ботвара в замок Вейнера Лихтенберг, «чтобы какой-нибудь крикун не поехал в замок, не обидел бы женщин и не огорчил бы их внезапным известием о смерти их мужа, отца и сына». Жена молодого Вейнера писала Фейербахеру письма, которые могли бы смягчить даже камень; он тотчас же выпросил для нее охранную грамоту у своего отряда. Молодая женщина боялась, что жители Вунненштейна нападут на замок и сожгут его; этого и все опасались. Жена рыцаря Вольфа Рух из Винниндена тайком отправила свои драгоценности в Лихтенберг. Узнав о смерти Вейнеров, она снова взяла их оттуда, потому что не была уверена в их сохранности в замке. Дорогой ее начисто обобрали бродячие крестьяне. Вечером в понедельник на пасхе на Вунненштейн подымался какой-то плохо одетый рыцарь. Это был рыцарь Вольф Рух. Он шел пешком, потому что хотел явиться к крестьянам одетый по-крестьянски, а не по-рыцарски, чтобы не взволновать их. Фейербахер засмеялся, увидав дворянина в таком костюме, и, когда узнал от него о случившемся, тотчас приказал выдать награбленные вещи. Некоторые крестьяне роптали и не соглашались на это. «Товарищи, — воскликнул Фейербахер, — если вы действуете таким образом, то лучше бы вы оставили меня дома и не заставили принимать начальства над вами. Я выступил не для того, чтобы обижать дворянина или кого бы то ни было, но для того, чтобы воспрепятствовать Вейнебергскому отряду притти сюда жечь и убивать. Грабить — дело безбожное по евангельскому учению». Рыцарь возвратился оо своими драгоценностями и долго спустя все еще прославлял Матерна за оказанную услугу и желал ему всего лучшего. Штутгартское правительство отправило послов к Фейербахерскому отряду, чтобы затянуть дело переговорами. Послы пришли в Вунненштейн 18 апреля в обеденное время. Они хотели было уговорить крестьян разойтись, но потерпели неудачу. Крестьяне отвечали, что делают достойное дело, что с настоящего времени должны царствовать справедливость и правосудие; евангелие и слово божие должны проповедываться открыто и ясно, и жизнь должна устроиться согласно божьему учению; что они не хотят более слушать, как один говорит с кафедры о белом, другой о черном, третий о голубом, что все местные налоги должны быть уничтожены, а 12 пунктов, составленные на Дунае, должны быть приняты всеми без исключения, и что они не разойдутся до тех пор, покуда все их требования не будут исполнены. Депутаты отвечали, что господа ничего более и не желают, как христианского устройства, справедливости и открытого учения евангелия, что касается местных повинностей и 12 пунктов, то о этим лучше всего обратиться к решению ландтага; пусть они только письменно изложат свои требования. Депутатов прервали криком: «Не хотим этого, не хотим!». Некоторые возражали так: «Хорошо, мы согласны, но с тем, чтобы ландтаг состоялся сейчас же и тут же на открытом поле». На увещания воздерживаться, по крайней мере, от насилий они отвечали, что никого не желают оскорблять, но будут добывать себе пищу и питье, конечно, не у бедных людей, а в монастырях и замках. Затем они велели привести на гору магистратского писца из Гросботвара; он должен был на бумаге изложить их требования, чтобы на другой же день представить их посланным. Последние возвратились, между тем, в Штутгарт, чтобы рассказать о результатах переговоров и запастись дальнейшими инструкциями. Нужно заметить, "что крестьяне каждый день в продолжение всего своего пребывания в Вунненштейне служили обедни. Винцергаузенский священник по их просьбе отправлял службы в старинной церкви св. Михаила, и крестьяне поручились ему за то в безопасности его жизни и имущества; Матерн же Фейербахер до конца своей жизни (он умер стариком) оставался католиком. Правительство отослало депутатов с предложением немедленно собрать ландтаг в Марбахе. Они не застали уже Вунненштейн-ского отряда на горе. Крестьяне, которых набралось уже до 3000 человек, ушли в Геймрикгейм. Геймрикгеймский приходский священник пользовался у них дурною славою, поэтому они собирались ограбить его. Чтобы защитить священника, Фейербахер назначил его дом своей главной квартирой. Крестьяне были так недовольны этим, что хотели даже сменить предводителя. В это именно время к Фейербахеру явились послы; он был очень взволнован. Посланные стали прежде всего уговаривать крестьян возвратиться к своим очагам. Особенно убедительно увещевал их Пфейфер фон Бейльштейн. «Друзья мои,—говорил он, — какую пользу] принесет вам поход? Что выиграете вы оттого, что пройдетесь по стране, выбьете окна в жилищах попов, выломаете двери, разобьете черепицы крыш и т. п.? Подумайте, какой выйдет из этого прок?». Убедившись в безуспешности своих доводов, депутаты стали настаивать на собрании ландтага. Фейербахер запальчиво отвечал им: «Мы самым положительнейшим образом отказываемся от ландтага; сеймов было много, а какая от них польза? Всякий раз, возвращаясь на родину, на вопрос, что дал сейм, приходится отвечать: «Ничего не знаю кроме того, что мы тотчас же должны заплатить деньги!». Мы теперь не хотим более платить, а потому переходите к нам; придете — увидите нас, не придете — все-таки увидит».

    Фейербахер сам лично бывал на ландтагах. Он по опыту знал, чего можно ожидать от них. Ему стало досадно, что справедливые требования крестьян остаются без ответа и что на его предложение не обращают ни малейшего внимания. Сознавая важность своей роли, он продолжал: «Вы бы должны ползти к нам на коленях по всей улице, будь она даже покрыта грязью; если бы не я и не моя рать, то огромный сводный отряд оденвальдцев и неккарцев, всюду сеющий зло и убийства, давно уже ворвался бы сюда и покрыл бы страну трупами и развалинами; только мы отвратили беду».

    Он объявил, что может вести переговоры только на основаниях, изложенных в двенадцати тезисах; он прочел их послам и приказал им притти на следующий день в Лауфенский лагерь. Там он вручит послам эти тезисы. Теперь же отряд выступает, чтобы соединиться с Цабергейским отрядом. После этого они снялись с лагеря.

    Крестьяне уже давно собирались разорить замок Лихтенберг, где жила несчастная вдова Вейлера, а теперь они обнаруживали то же желание относительно и других встречавшихся им на пути замков: Либенштейна на правой стороне Неккара и Гагенштейна — на левой стороне.

    Матерн Фейербахер воспрепятствовал этому, и крестьяне миновали замки, не причинив им ни малейшего вреда. Однако многие остались этим крайне недовольны, и в Кальтенвестене добились смены Фейербахера за то, что он уже слишком умерен и стоит за дворян. 20 апреля инсургенты стали лагерем у Лауфена. '

    'Жители Лауфена давно просили помощи от Штутгарта, но не получили ее до самого прибытия крестьян. Им оставалось только присоединиться к крестьянам. ГГак и сделали. Через несколько времени им прислали подкрепление под начальством штутгартца Людвига Циклера, но они объявили, что уже слишком поздно и что они теперь уже не нуждаются в штутгартцах.

    Посланные сошлись с Фейербахером в последний раз перед городом на открытом поле у высокой стены. Матерн объявил, что уже не имеет более права вести переговоров, что он лишился его вместе с должностью. Один из депутатов предложил отправиться всем вместе, составить ландтаг на открытом поле, обсудить дело по обычаю древних народных собраний и послать условия эрцгерцогу. Но крестьяне, сопровождавшие Фейербахера, заметили, что послы их проводят. «Мы не хотим ландтага, — говорили они, — если он будет созван, мы не договоримся ни до чего кроме нового налога». Фейербахер прекратил, наконец, переговоры словами: «Если бы наши знали, что я с вами так долго совещаюсь, они просто убили бы меня».

    Тогда посланные вернулись в Штутгарт, а Фейербахер — в Лауфен, где его снова признали предводителем. Ему было не совсем по себе в этой новой обстановке., Матерн чувствовал себя гораздо лучше в своей красивой зажиточной гостинице, где он принимал знатных господ и даже угощал их добрым ботварским вином.

    И теперь, конечно, к нему приезжали многие из его старых знатных знакомых, но этими посещениями руководили уже совершенно другие цели. У Фейербахера в крестьянском лагере иногда появлялись господа Ганс и Петр фон Либен-штейны, господин Вильгельм Фолей из Гагенштейна, Леммлин фон Боннингейм, Каспар фон Вейлер, благородная госпожа фон Ниппенбург, многие дворяне из Саксенгейма — все они выпрашивали и получали от него охранные грамоты. «Я стыжусь, — говорил однажды Фейербахер рыцарю Валей, — что должен находиться с этой дрянью и таким образом принимать вас». Но теперь всякий шаг назад был для него опасен. Отряд во многом изменился с тех пор как стал в Лауфене. Уже цабергейцы и Ганс Вундерер были сильно ожесточены, а тут еще присоединился элемент еще более революционный, именно, Яклейн Рорбах, главный предводитель беккингенцев. Как только из Гейльбронна пришло известие, что швабы тоже 'собираются, Яклейн с 200 товарищей, большей частью самыми смелыми, явился к Вюртембергскому отряду и направился вместе с ним к Вюртембергу. Они составили при Фейербахере комитет из 32 человек и назвали себя «Светлым христианским отрядом».

    Каждый важный вопрос решал весь отряд большинством голосов, и Фейербахер должен был исполнять все их желания, даже если бы не был согласен с ними. Однако по мере возможности он удерживал отряд от грабежа.

    В присутствии г-на Рейнгарда фон Саксенгейм к предводителям привели однажды крестьянина, пойманного на месте преступления, когда он отрезал кошелек у одного прохожего. «Негодяй, — закричал на него Фейербахер, — его следует прогнать сквозь строй, хотя бы в нем сидел сам чорт! Я думал, что мы собирались ради евангелия, чести и правосудия, а теперь оказывается, что мы здесь для того, чтобы отрезывать кошельки. Если бы дело шло только о грабеже дворян, священников и чиновников, мы были бы хорошими воинами. Кто беден, должен остаться бедным, а кто богат — богатым».

    Отряд быстро подвигался к центру страны. Его цель была привлечь к себе всех способных носить оружие горожан и крестьян всего княжества и заставить все города и округа волей-неволей пристать к их христианскому собранию, помочь им освободить бедных людей от налогов и, согласно слову божьему, распространить учение святого евангелия.

    С- этой целью распространяли они всюду свои воззвания. Отряд послал 20 апреля приглашение Христофу Гайсбергу, лесничему в Райхенберге. Он предлагал ему присоединиться к ним и привести с собою Карстганса, находящегося у него в плену. Лесничий жил далеко, нужно было пройти к нему в сторону на гору не одну милю; потому он не слишком торопился привести к ним народного проповедника Карстганса, тем более что отряд двигался по другому направлению и 22 апреля расположился уже лагерем в Битингейме, находящемся в пятичаоовом расстоянии от Штутгарта.

    Смущение столицы было велико. Число крестьян возросло до 6000 человек, и они стояли почти у ворот города. Штутгарту нужно было угодить, с одной стороны, крестьянам, с другой — австрийскому правительству или Швабскому союзу. Члены магистрата были сильно озабочены; затруднение их еще более увеличивалось тем, что между горожанами постоянно существовала партия, державшая сторону изгнанного герцога, втихомолку выжидающего благоприятного исхода дела. Трудно было решить, на чьей стороне будет перевес. Почти все регулярное войско было отправлено за границу, а жители страны неохотно шли в ополчение. Так как Лауфен передался крестьянам, то правительство назначило сборным пунктом для ополчения Марбах и приказало битингеймцам и геннингенцам занять Безисгейм.

    В Марбахе было собрано около 1200 человек, частью иноземных наемников, преимущественно же туземцев. Но при приближении крестьянского отряда поднялся общий ропот, и предводители напрасно старались сохранить порядок; слухи о совершенных убийствах и разрушениях разогнали большую часть ополчения, и только горсть людей удалось удержать в городе в виде гарнизона; все остальные разошлись по домам 21 апреля; даже некоторые из членов магистрата оставили свои места, только немногие остались. Эти последние избрали

    Па месГО убежавшего фогта исправляющим его должность Павла Венцельгайзера, в помощники которому указом от правительству из Тюбингена был назначен Лаврентий Аккерман. Они вдвоем созвали граждан на площадь рынка, убеждали их оставаться в покое и порядке при наступающей опасности и предложили им избрать комитет из 27 известных граждан, с которыми можно было бы совещаться о надлежащих мероприятиях. Граждане собрались на трех площадях — на площади Леонгарда, на рынке и на поле турнира, которое называется теперь Госпитальною площадью. Выбор комитета единогласно предоставлен был членам магистрата, которые приступили к избранию и, окончив его, тотчас вместе с комитетом постановили следующее: наискорейшим образом согласиться с ближайшими волостными правлениями Капштадта, Вайблингена, Шорндорфа, Леонберга, Геннингена, Кирхгейма и Нюртингена и набрать поскорее войско, которое могло бы удерживать крестьян из понизовья от дальнейшего наступательного движения в стране, пока прибудет Георг Трухзес с обещанной помощью. Депутаты были посланы в названные города, другие отправлены в лагерь крестьян в Битингейм для выведывания и для того, чтобы возобновлением переговоров выиграть время; им поручено было предложить со-звание в открытом поле общего сейма, в котором участвовали бы одни крестьяне и граждане и который занялся бы рассмотрением жалоб всех городов и сел. Посланные к крестьянам все были из числа членов комитета: Матвей Миллер, Лаврентий Кенлен, Леонгард Меосершмидт и Матвей Гербер. Последний был главным оратором. Гербер, здоровый и красноречивый штутгартский гражданин, бывший когда-то телохранителем герцога Ульриха, уже прежде, судя по заявлениям магистрата, несколько раз являлся оратором по делам граждан. Он уверил крестьян от имени штутгартцев в готовности их сделать все возможное и приложить все старания перед чинами земства для устранения их тягостей; он предлагал им изложить теперь же свои желания, но не двигаться дальше или, по крайней мере, обойти Штутгарт и отправиться в старый лагерь в Неккарскую долину, куда будут возить к ним из Штутгарта все необходимые припасы.

    Фейербахер отверг это предложение. Он говорил: «Евангелие, право и справедливость, вейнсбергское дело, восстание всей немецкой нации и происшедшие оттого опустошения и грабежи заставляют нас поступать так, а не иначе; мы намерены овладеть княжеством и потом уже, по достижении этого, мы совершим христианскую реформацию, но не теперь на сейме». Каким же образом эта реформация должна, наконец, совершиться?— спрашивали депутаты. Фейербахер снова указал им на 12 дунайских тезисов как на основание начатого дела и предложил штутгартцам «также отдаться под иго христово».

    Он обещал пощадить Штутгарт. Но вышеупомянутые волости, к которым присоединился еще Винненден, решили, что лучше собрать свое собственное войско, чем примкнуть к Цабергей-ботварскому отряду и стать под его начальство.

    На другой день, в воскресенье 23 апреля, крестьяне послали письменное предложение в столицу, в котором ей давалось крайним сроком еще 36 часов на размышление. «По воле божией и из христианской любви,—так писали они, — мы поставили себе целью с помощью всемогущего бога учредить совершенно христианское и мирное войско для установления, поддержки и возвышения слова божия и евангелия, в котором для нас начертаны общественные законы во славу божию, для установления христианских порядков, дйя защиты, покровительства и для удовлетворения всех нас, и намерены во всей строгости привести это в исполнение с помощью вашей и советов низших чинов земства. Потому предлагаем мы вам и городу, всему управлению и обществу тотчас же или крайним сроком в следующий понедельник к вечеру присоединиться к нашему братству и отдаться под нашу защиту и покровительство. Воспротивившись этому, вы дадите нам повод итти на вас вооруженною силою и принудить вас с помощью божией к соглашению, поступив с вами со всею строгостью, от которой могут произойти для вас весьма вредные последствия».    '

    Уже в Битингейме они показали, что не шутят. Исправляющий должность фогта этого города отказывался написать приказание, в котором требовалось, чтобы жители города и волости примкнули к отряду; его, по приказанию Ивана Вундерера, заковали в кандалы и бросили в тюрьму. Поговаривали о том, чтобы прогнать его сквозь строй. Вождь отряда из Безихгейма выступил и сказал, что если это будет сделано, то он и все безихгеймцы покинут отряд. «Но это необходимо!»— закричал Вундерер. «Вы хотите, — возразил безих-геймец, — руководствоваться словом божиим. Слово божие не велит купаться в крови». Этот ответ и решение Фейербахера спасли заключенного. Мы обеспечим ему жизнь, так решил последний, если он даст письменное удостоверение, что он оставит место фогта.

    Фогт аспергский, надеясь на крепость своего дома, безбоязненно мог вести деятельную борьбу с крестьянами. Георг 'Трухзес, один из лучших полководцев своего времени, обыкновенно извинял распутство своих грабивших и поджигавших ч солдат следующими словами: «Не надо забывать, что невозможно удержать в| порядке подобный народ в подобном походе». Если так говорил полководец, столь могущественный и столь уважаемый в своем войске, то с нашей стороны было бы слишком строго обвинять почтенного родственника одного из членов, магистрата, ботварского трактирщика Матерна Фейер-бахера, за то, что некоторые из ага крестьян, несмотря на его приказания и строгость, все-таки выходили на грабеж: иные грабители, быть может, и не принадлежали к отрядам, но пользовались только их близостью для своих частных предприятий. На этих-то мародеров, появлявшихся и грабивших там и сям группами в 10, 12 или 20 человек, усердно охотился аспергский фогт с сотнею своих батраков. «Если бы мне, — так писал он правительству, прислали еще несколько всадников и денег, я бы наделал крестьянам много хлопот: тогда я мог бы сделать то же, что половина всего союза». Такое деятельное сопротивление фогта и близость Асперга сделали начальников отрядов весьма снисходительными к маркгенин-генцам, пославшим депутацию в крестьянский лагерь в Битин-гейм и примкнувшим к братству, им дано было позволение не присылать к ним своих людей, а доставить им взамен того три ведра вина и телегу с хлебом.

    Из Витингейма отряд еще с вечера 22 числа двинулся в Саксенгейм; крестьяне хотели поужинать вместе с Рейнгар-дом Саксенгеймским; оттуда они пошли дальше через Горгейм, для того чтобы стянуть к себе подкрепления из Цабергея, Маульброннской волости и Крайхгау. Здесь, вероятно', присоединился к ним начальник отряда Антон Эйзенгут, эпинген-ский священник в Крайхгау, имя которого упоминается впоследствии вместе с именем Фейербахера. Затем они повернули опять назад в| Файинген на Энце, где они 23 и 24 числа стояли лагерем. Файингенский фогт был также в числе дворян, погибших в Вейнсберге. Уже 18 числа файингенцы писали к австрийскому правительству, что на Неккаре собрался отряд, к которому постоянно примыкают новые, что они боятся нападения крестьян и что получили уже о том предостережения. Они объявили, что они слишком слабы для обороны замка и города, но что они пребывают в совершенной верности; что они просят помощи, потому что их фогт Конрад Шенк фок Винтерштеттен погиб в деле при Вейнсберге, а они люди бедные, рабочие, и ничего в этом деле не смыслят.

    Помощь не приходила, а 21 числа пришло требование от крестьян, чтобы послать им 60 человек и военные снаряды. Мнения в обществе разделились; опасались, что почетное гражданство будет принуждено уступить черни, стоявшей на стороне крестьян. Магистрат послал депутацию в крестьянский лагерь с извинением, что жители заняты в полях, и с просьбой об отсрочке. Но тут крестьяне двинулись к самым стенам города, и он должен был пристать к общему делу. Замки крестьяне не тронули, ибо пришло известие из Штутгарта, которое заставило их поспешить в этот город.

    Георг Раугеб, штутгартский гражданин, сообщил крестьянам, что городской магистрат и прочие города относятся к ним неприязненно и стараются протянуть время, пока прибудет в Штутгарт уже находившееся на пути союзное войско. Получив это известие, крестьяне закричали: «Вперед, в Штутгарт!-. Утром 25 числа начальники отряда послали из Швибердингена в город объявление о своем прибытии к вечеру в Штутгарт и о том, что они там будут совещаться с магистратом. Они просили, чтобы город озаботился о съестных припасах и чтобы ни в чем не было недостатка. А для того чтобы отнять у столицы отговорку, будто несовместно с ее честью стать под начальство крестьян, они тут же заметили, что крестьяне до сих пор откладывали назначение своих полковников, потому что хотят заместить эти должности членами столичного магистрата.

    Уже в Швибердингене крестьяне были вынуждены занять у господина Ниппенбурга несколько штук скота, вина и другие предметы, объявив при этом, что занятое будет совреме-нем выплачено. Штутгартские запасы были им теперь очень кстати.    I    ^

    Во второй раз магистрат поспешил послать Матвея Гербера и некоторых других навстречу к крестьянам с просьбою избавить Штутгарт от их постоя. Начальники согласились, и телеги с мясом, хлебом и вином, назначенные для крестьян, уже направились в «старый лагерь в Неккарскую долину», на луга, находящиеся против Берга, а крестьяне уже повернули с шви-бердингенской дороги по направлению к Канштадту, но тут разразилась над ними ужасная гроза, и потоки дождя и града промочили их насквозь. Тогда они стали искать себе теплого помещения и приблизились снова к столице. Они объявили, что они не намерены ничего предпринимать против его императорского величества, не желают ничьего отпадения от него и не требуют никакой присяги. Вольф Кениг, штутгартский гражданин, без всякого на то полномочия открыл им Сихен-ские ворота. И таким образом начальники с крестьянским войском вступили в город, в одних возбуждая радость, в других — страх и ужас. Страх этот еще увеличился, когда увидели в числе начальников или их свиты знакомые лица. Между прочими въезжали тут люди, имена которых сделались страшными еще при Вейнсберге. Тут был и Андрей Реми фон Циммерн, который ехал на лошади графа Гельфенштейна и.носил на голове его же шляпу с развевающимся пером, и Рорбах, на котором виднелась штофная рубашка казненного. Тут же ехал в числе начальников и Рамей Гарнашер, богатый штутгартский гражданин и трактирщик, друг герцога Ульриха, который уже в 1519 году силился опять ввести герцога в страну, но вместо того сам должен был удалиться. Герцог Ульрих послал его из Мемпельгарда в Цабергей, «чтобы наблюдать, что такое затевается», а начальники приняли его в свой совет. Но были такие — и к ним принадлежали даже некоторые члены комитета и магистрата, — которые с нетерпением ожидали прибытия крестьян. •    ,

    Комитет и члены магистрата все были в сборе в ратуше, и все начальники крестьян тотчас отправились туда. Матерн Фейербахер повторил прежнее объявление, что они не намерены ничего предпринять против правительства, что они желают только ввести христианский порядок, но что для этой цели необходимо, чтобы вся страна действовала с ними заодно, и что Штутгарт также должен выставить хорошо вооруженный отряд с начальником. Тотчас позвали городского секретаря Илью Мейхнера и приказали ему изготовить около 40 писем, в которых повелевалось городам и дворянам, чтобы они со своими подданными, хорошо вооружившись, примкнули к Христианскому отряду и старались споспешествовать божеским порядкам и справедливости. Затем крестьяне расположились по квартирам. Член магистрата, Гейнрих Габлер, экзальтированный друг народного дела, выдал крестьянам из ратуши 11 шелковых знамен, поместил. в своем доме начальника Андрея Ре-ми и приставил к нему сына своего в качестве телохранителя.

    В городе крестьяне ничего не трогали. Они посетили только бебенгаузенскую опеку, богатое подворье богатого монастыря Бебенгаузен. Там они проткнули своими копьями семь или восемь бочек с вином, так что вино текло как будто из множества трубочек, и все могли немедленно напиться досыта; но много было пролито в подвалах. Опекун, зная, как дурно крестьяне обращаются с духовенством, убежал и из верного убежища своего просил членов магистрата, чтобы они выдали подворье за свою собственность.

    Между тем, некоторые пьяные крестьяне поговаривали, что недурно было бы разрушить все строение"', а потому, чтобы избежать всякого рода бесчинства, послали на подворье граждан Лаврентия Аккермана, Павла Венцельгейзера и Петра Тра-утвейна, которые занялись раздачею плодов и вина. Начальники посылали своих старшин, которые отгоняли крестьян и возвещали при барабанном бое, что строго запрещается брать с подворья что бы то ни было. Обильные припасы подворья пришлись очень кстати комитету. Но настоятель монастыря впоследствии начел 162 ведра вина, 220 четвериков полбы и 800 четвериков овса и требовал от штутгартцев 1 780 гульденов вознаграждения за убытки, потому что они его запасы «своевольно растратили в свою пользу». Он и знать не хотел о том, что штутгартцы спасли его подворье от разрушения; однако, несмотря на неправоту его дела, требование его было уважено.

    Оо штутгартским духовенством начальники обращались мягко; от всех каноников и обладателей доходных мест потребовали всего 400 гульденов вспомоществования.

    Одну духовную особу, проповедника при церкви св. Леон-гарда, доктора Ивана Мантеля, они даже выпустили на свободу. Он находился в заточении в Нагольде, и когда начальники Христианского отряда освободили его, он вышел «почти одуревший от тяжкого заключения», так что в письме к Матерну Фейербахеру он этим именно и извиняется, что не может лично явиться и поблагодарить их.

    Крестьянское войско оставалось только в продолжение двух суток в стенах Штутгарта. Пока оно еще было в городе, командование заместило некоторые должности по управлению войском — были назначены заведывающие казной, штрафными деньгами и контрибуцией. В числе таких сборщиков контрибуций были между прочими Павел Мерк и Конрад Плис. Они обязаны были назначать и собирать вспомогательные и штрафные деньги, в особенности с духовенства, между тем как другие заботились о поставке провианта, о записывании, сохранении и распределении припасов. Когда Павел Мерк узнал о своем избрании, он стал перед толпой, снял свою шляпу, вежливо поблагодарил за доверие и сказал: «Я делаюсь настоящим епископом. Кто бы подумал, что мне придется оценивать попов». Он так охотно и с таким удовольствием исполнял должность, казначея, что его преимущественно стали называть оценщиком попов. В числе старшин упоминается Иван Мецгер из Безихгейма. В отряде был также староста, как и в других отрядах, а именно, Вильгельм Шерер из Марбаха. Старшим писарем отряда был мастер Иоахим из Нордгейма.    .    I    ]    *,

    В числе многих воззваний, в которых крестьяне требовали присылки людей или объяснений, они послали также от 26 апреля требование к свободному имперскому городу Эсслин-гену. Этот город, значительный в то время и хорошо укрепленный, уже со времени движения при Вейнсберге находился в состоянии возбуждения. 21 апреля члены магистрата писали Швабскому союзу, что они вынуждены просить у союза о подкреплении, так как крестьяне подходят все ближе и ближе. Город их, писали они, окружен слишком растянутой стеной, защитить ее у них недостает людей, поэтому они прибегают к союзу, рассчитывать на помощь которого они считают себя тем более вправе, что их город принадлежит к союзу и служит резиденцией имперского правления и имперского суда. На следующий день посланный принес отказ, «потому что всякому члену союза приходится защищаться самому. Пусть они обратятся за помощью к имперскому правлению». Вместо подкрепления союз прислал новое требование денег и подтвердил о высылке старых недоимок, оправдываясь тем, что восстание все возрастает. Имперское правление, не считая себя уже в безопасности в Эсслингене, перенесло свою резиденцию в Гейслинген в тот самый день, когда в Эсслингене было получено послание крестьян. Магистрат города ответил посланному вопросом: кто дал крестьянам право обращаться с такими предложениями к свободному имперскому городу? Крестьяне

    послали второе письмо: «Мы хотим только знать, как нам относиться к вам, и хотите ли вы придерживаться божеских законов. Напрасно обвиняют нас, что мы хотим отпадения города от императора и упразднения правительства. Мы должны соединиться против чужеземцев, от которых мы можем ждать только беды, как это и было в Вейнсберге. Мы как члены империи желаем только союза с вами, чтобы сообща уберечься от дальнейших обид со стороны чужеземцев».

    Магистрат ответил, что крестьянам уже было объявлено, чтобы они возвратились, откуда пришли, и что теперь город может только»повторить то же самое.

    Магистрат мог говорить с крестьянами таким языком, ибо в Эсслингене царствовало полное согласие. Чтобы и на будущее время удержать простолюдинов на своей стороне, магистрат озаботился, чтобы их щедро угощали. Подворья городского духовенства также должны были уделить для этого некоторую часть своих припасов, а имперское правление выслало городу 200 человек воинов: «Пусть эсслингенцы пока платят им жалованье, в то вознаградится им впоследствии»!.

    После этого толпа крестьян напала на монастырь Вейль, лежавший под самым городом и находившийся под покровительством Вюртемберга, и ограбила его, атому что он не хотел заплатить контрибуции. Однако отряд, высланный из Зсслингена, скоро разогнал крестьян, и они удалились через мост около Тюркгейма. Эсслингенский монастырь Сирнау по другую сторону города также был ими ограблен и разрушен77.

    Крестьяне не шутили, когда говорили эсслингенцам о «чужеземцах». Главный отряд их прямо из Штутгарта направился к Ремской и Фильской долинам, чтобы оттеснить вторгнувшийся туда Гайльдорфский отряд78.

    Гайльдорфский отряд разрушает Мургарт, Лорх, Адельберг и имперский замок Гогенштауфен

    Когда тауберские отряды возвратились из Шентальского лагеря в Таубергрунд, галльские беглецы со своими начальниками, Леонгардом Зейцингером и Вейднером из Гейслингена и с Фридрихом Филиппом Бауманом из Мюнкгейма, тоже вернулись назад на свою родину. Здесь они увидели, что гайль-дорфцы составляли уже огромный отряд, ежедневно возраставший все более и более. По мере того как росло движение в Оденвальде и в Неккарской долине, оно усиливалось и между крестьянами на Кохере, в области лимпургских шенков, и в имперских городах Гмюнде и Галле. Несмотря на увещания своего магистрата, галльские крестьяне снова поднялись и ушли. Успех их братьев во Франконии и в Неккарской долине опять ободрил их, они снова заговорили высокомерным тоном. Крестьяне, сходившиеся из окрестностей на городской рынок, расхаживали по Галлю и указывали на дома, которые, по их словам, скоро будут им принадлежать. Они говорили горожанкам, что и они скоро будут большими барынями. Гайльдорфские предводители и крестьяне ежедневно приходили в город с белыми крестами на шляпах, и магистрат не смел их задерживать. Они навещали своих знакомых и делали заказы. Один кузнец снабдил их пищалями, и один пьяный молодой крестьянин хвастал в одном галльском кабаке, что не пройдет и месяца, как он и его товарищи овладеют городом, прогонят сквозь строй членов внутреннего магистрата, а членам внешнего отрубят головы, граждан заколят копьями, ратников сожгут и из лат их выльют пули, которыми будут обстреливать другие города. Магистрат бросил его в тюрьму, но на другой день рано поутру выслал за городские ворота, прежде чем поднялись ратники, которые разрубили бы его на части. Магистрат самым кротким образом увещевал крестьян подумать о своих женах и детях, заняться дома своей работой и остерегаться таких поступков, вредных последствий которых они теперь еще не могут понять; со своей стороны он подтверждал свое обещание сделать для них все, что только будет возможно. Однако крестьяне, несмотря на это, все-таки покидали жен и детей и шли в отряды. Они надеялись возвратиться домой с богатой добычей, свободными и богатыми, и тогда они думали встретить прием еще более ласковый. Магистрат старался запугать их Швабским союзом, но крестьяне потешались над ним, сочиняли и пели разные иронические песни, как будто союз уже был в их руках. «Где союз? Шзег Оигг 01е ^итрШ «Он запутался в мешке* как кошка», или «оа лежит

    в Геппингене в колодце с кислой минеральной водой, отбивши ноги при падении».

    Между крестьянами и в городе ходила молва, что отряды из Оденвальда и Неккарской долины намерены напасть на Галль. Магистрат, не жалея денег, приготовлялся всеми силами к встрече этого нападения. Всем честным ремесленникам, выдавали еженедельную плату в четверть гульдена или около того, чтобы они оставались в городе. Опасались, что они уйдут и в случае нападения нехватит людей, способных к защите; иные притворялись, что хотят уйти, и магистрат был вынужден платить им. Когда же молва о приходе крестьян усилилась, они стали требовать ежемесячного жалованья, и магистрат должен был согласиться. Один из ратников, Ганс Сей-тер, привел в самое беспокойное время нескольких солдат из Ульма, Нердлингена и Динкельсбюля, так что гарнизон Галля составлял около 250 человек. Даже сыновья бюргеров требовали денег за то, что остаются в городе. Им объясняли, что они как граждане обязаны защищать город и что нужно слишком много денег, чтобы платить каждому гражданину; им отказали, а самым упорным выдали «несколько грошей на водку». Поэтому некоторые оставили город и перешли на сторону крестьян. Прибывших ратников разделили на отряды и поставили по восьми или десяти человек в каждый дом. Каждую ночь 50 человек в панцырях должны были держать караул в ратуше, где им давали водку, и 50 человек должны были отрядами обходить улицы города. Но сами ратники доставляли магистрату множество хлопот, он должен был выслушивать от них всевозможные претензии; некоторые из них не соглашались принести обычную присягу, если им не выдадут деньги на случай отпуска и тому подобное. Они пьянствовали и в пьяном виде нередко разбивали в кровь друг друга. Чтобы внушить страх крестьянам, «приходившим и выходившим из города», магистрат приказывал носить каждый день по разу или по два через улицы города с барабанным боем и при звуках труб «по 20, 30 или 40» отличных палиц, обитых 4 железными острыми зубцами и кольцами, которые по его распоряжению были поставлены на стенах города для отражения штурма. От времени до времени магистрат делал фальшивые тревоги для того, чтобы убедиться в бодрости и усердии каждого гражданина и ратника. Сборным местом для граждан были городские стены, на рынке собирались ратники, а перед ратушей -остальные. Стены везде починялись. Все эти меры, наконе. устрашили до некоторой степени тех немногих в городе, «кс торые желали бы побунтовать и овладеть домом командор и другими поповскими домами».

    В это время в город пришло письмо от Эрингенского от ряда к галльскому обществу. Чтобы возбудить доверие и пре кратить на будущее время всякие тайные сношения крестья с гражданами, магистрат решился сообщить письмо общине. Ремесленникам было предложено выбрать от каждого цеха по два человека. Эти выборные должны составить комитет для обсуждения письма, так как дела этого нельзя было откладывать, а сбор всего общества потребовал бы слишком много времени. Магистрат старался в особенности налегать на то, что крестьяне намерены внести в город раздор. Цехи отозвались, что они крепко будут держаться магистрата и что они не только ничего не имеют против того, чтобы встретить крестьян каменьями и выстрелами, но даже помогут в этом магистрату.

    Магистрат обратился также к Союзному совету в Ульме с просьбою отослать назад городских людей, которые примкнули к союзному войску в Верхней Швабии, так как они нужны теперь для защиты города. Союзный совет отказал. Если, писал он, Галлю будет возвращен его конный и пеший контингент, то это непременно произведет раздор среди других' членов союза и весь союз распадется. Магистрат старался добыть самые полные сведения о различных крестьянских отрядах, чтобы быть готовым ко всему. На тот случай, если бы главное крестьянское войско направилось к городу и галльские крестьяне присоединились к инсургентам (как они прямо говорили), решено было наперед послать к ним навстречу некоторых из членов магистрата и большого комитета, которые должны были предложить им мир и потребовать, чтобы они оставили город в покое, так как магистрат надеется, что его подданным не на что будет жаловаться. Магистрат усердно продолжал обнадеживать жителей и делал им различные уступки; он относился к своим крестьянам с дипломатическою тонкостью, хотя втайне давно решился вернуть 'все старые порядки, «как только удастся опять засадить собаку под лавку».

    Однако за прекрасными словами он не забывал и дело и с жаром продолжал свои воинственные приготовления. В городе все было в движении: на стены и-башни сносили ружья, порох, фонари, смоляной вар, смоляные и серные кружки, метательные и осадные снаряды; во рвы ставили решетчатые щиты, обитые гвоздями, очищали их; укрепляли стены, устраивали метательные снаряды. Все запасы дров были свезены за город и свалены там в кучи, чтобы затруднить приступ. Ворота и все важные пункты внутри города были заставлены разного рода тяжелыми орудиями; кроме того, ворота и стены были защищены сильным гарнизоном, устроены деревянные бастионы; ворота обиты железом, и повсюду расставлена стража. Главный надзор над воротами поручен или членам совета, или знатнейшим гражданам, которые должны были за всем наблюдать и в особенности предостерегать входивших крестьян воздерживаться от неосторожных речей. Были закуплены большие запасы муки, вблизи города согнан скот, зерновой хлеб разделен между жителями. Самые искусные упражняли граждан в примерном отражении штурма и показывали им способы обороны; на случай вылазки была приготовлена телега с копьями и другим оружием

    Между тем, главная квартира крестьян все еще находилась в Гайльдорфе. В Гайльдорфском лагере можно было встретить крестьян из Логенштейна, Мургарта, Адельберга, Лорха, Гогенштауфена, Гогенрехберга, Лаутербурга, Вассеральфингена, Гогенштадта, Комбурга, Лейнродена, из владений господ Адель-, мана, Герена, Гердегена, Вестерштетена, Фельберга, Шенлим-бурга, Гогенштейна, Риндербаха и ополчение имперского города Аалена. Крестьяне некоторых местностей находились здесь в таком огромном количестве, что могли образовать свои отдельные полки. Так составились отдельные полки: гмюндских, галльских, вельцгеймских, гонгардских, танненбургских, гют* лингенских и вейсенштейнских крестьян2.

    Все они собрались сюда, частью теперь, частью еще прежде, во время похода ополчения к Гайльдорфу, но достоверно известно, что крестьяне названных мест находились уже в Гайльдорфе.

    Гайльдорфское ополчение не разбирало средств, чтобы принудить к соединению с собою; большинство было собрано в отряд угрозами и насилием.

    Между тем как франконское крестьянство выступило (как мы скоро увидим) под именем черного ополчения вюртембергские, оденвальдские и неккарские крестьяне назывались в своих документах в противоположность черному — Светлым христианским ополчением: предводители Гайльдорфского ополчения подписывались обыкновенно: «Начальники всеобщего светлого ополчения, отбор и совет»3. Они объясняли, что составили один христианский союз с целью возбуждения друг в друге братской любви, восстановления святого евангелия, для утешения, пользы и улучшения положения бедных; они говорили, что настала-пора покончить со всеми злоупотреблениями, которые выдуманы людьми против бога, святого евангелия и наших ближних и существовали до'" сих пор на погибель бедным79. Напоследок Гайльдорфское ополчение примкнуло к большому Франконскому ополчению.

    Язык их требований был гораздо резче, чем у Вюртембергского отряда, они говорили совершенно тоном шварцвальдского послания. «Благородный, милостивый господин», — писали они из Гайльдорфа .наследнику шенку священной Римской империи.

    1 Гофман, рукопись; Геролт, рукопись.

    2 Документ находится в собрании прелата Шмида.

    3 Многие документы' находятся в гофмановской рукописи и в собрании прелата Шмида.

    «Господину Готтфриду Лимпургу. Наше сильнейшее желание состоит в том, чтобы ваша милость вместе с вашими бедными людьми, с вашею артиллерией и ее принадлежностями немедленно присоединились к нашему Светлому ополчению и обязались письменно и под присягой вступить в наш братский союз. Мы хотим этого для вас же. Мы примем на себя все заботы относительно вашей милости. В противном случае мы будем принуждены силою принудить вас к этому; тогда все, что при-, надлежит вам, будет брошено на произвол судьбы, и вы лишитесь покровительства законов. При этом мы просим вашу милость доставить нам вое с хлебом, воз с вином и пару быков. Ждем получить все это от вашей милости»80.

    Было утро пятницы, после пасхи (21 апреля), когда крестьяне послали это письмо в замок из города Гайльдорфа. Милостивый господин не ответил им на него. В тот же день ' последовало второе послание, в котором крестьяне угрожали, что если его милость не присягнет отряду, то они вступят в его землю как в неприятельскую, возьмут имения и добро его; опустошат замок и взорвут его81.

    В тот же самый день они послали приказание к тюнген-тальцам Галльского округа, чтобы они и все еще не последовавшие за Светлым отрядом немедленно шли помогать спасать и защищать бедных и восстанавливать божественные законы святого евангелия. Где же приказание не будет исполнено, туда отряд отправит своих людей, которым отдаст их имущество, а сами ослушники будут объявлены вне закона. При этом прилагалось письмо с приказанием пересылать его дальше из одного прихода в другой и отвечать на него под страхом лишения жизни и имущества8.    !

    Крестьяне отложили исполнение своих угроз владетелям Лимпурга и предпочли поискать добычи в вюртембергских монастырях. Еще перед выступлением удалось им сделать одно приобретение. Начальник галльских пехотинцев Яков Пфен-нингмюллер, отозванный своими согражданами из союзного войска, отправился к ним тотчас же по получении послания. Когда он ехал из Гмюнда в Гайльдорф, на него напал при Ги-свенде отряд крестьян и взял его в плен. Крестьяне были злы на него. Одни прямо хотели прогнать его сквозь строй, другие сжечь его. Более предусмотрительные убедили большинство, чтб сохранение жизни такого опытного воина будет им полез- • нее его смерти. Они взяли его с собою в Гайльдорф. Совет Галля поспешил распустить слух, что он случайно ехал в Гайльдорф, без всякого злого умысла, не желая никому вредить. Но крестьяне все-таки удержали его; он должен был сделаться

    членом крестьянского совета и вместе с ним отправиться в Вюртемберг.

    Оставив при Гайльдорфе сильный отряд, чтобы наблюдать за владетелями Лимпурга и защищать тыл, они отправились в Бакинг, чтобы сжечь и ограбить тамошний монастырь. Но город скоро присоединился к Светлому христианскому вюртембергскому отряд)'', чтобы избавиться от Гайльдорфского!.

    Гайльдорфцы напали на Мургарт, богатый древний монастырь, по преданию служивший местом, где спасался набожный король Людовик I Каролинг. Крестьяне опустошили и разграбили его. Аббат заранее отослал в город самые важные письма, грамоты и документы. Затем он бежал и сам с приближенными, когда Мургарт, как и деревни, присягнул и передался отряду. В монастырском архиве крестьяне тщательно разыскивали документы на владение монастырскими землями и все оставшееся еще там изорвали и сожгли; после этого самая церковь была опустошена и разграблена. Яков Пфеннингмюллер советовал оставить в монастыре гарнизон и сделать его укрепленным пунктом, могущим служить защитою в будущем.

    Этим он воспрепятствовал им открыть из зданий дружный огонь.

    Главным предводителем отряда сделался теперь Филипп Фирлер, фогт Танненбурга. Самое важное значение в крестьянском совете получил священник из Бюллертана Гельд, уроженец Нордлингена. Кроме того, было еще много второстепенных предводителей, советников и фендрихов.

    От Мургарта крестьяне двинулись по направлению к Вель-цхеймервальду и спустились в Вислауфскую долину. Вислауф течет из Вельцхеймервальда и под стенами Шорндорфа впадает в Реме. Местность вдоль Вислауфа и на берегах Ремса одиннадцать лет тому назад была главным центром Бедного Конрада. Здесь по течению Вислауфа лежали деревни и Нижний и Верхний Шлехтбахт и Рудерсберг, крестьяне которых во время Бедного Конрада волновались более всех других. Здесь и в Верхнеремской долине до самого Гогенштауфена, в особенности в окрестностях монастыря Адельберга в Геппин-генском округе, уже в первые дни, назначенные для начала всеобщего восстания, — 29 и 30 марта 1525 года — собирались клубы и сходки.    1    (    1

    Движение началось в Гмюндском лесу, «и их заговор и волнения быстро распространились до Шорндорфа»82. Назначенное на 16 апреля нападение на монастырь Лорх не было приведено в исполнение. Яков Бернгаузенский, оберфогт Геппин-гена, поспешил со своими всадниками к сборному пункту крестьян, арестовал предводителей двух отрядов и удержал прочих от их намерений83. Он имел в своем Геппингене хорошую артиллерию, окопы и осадные пушки84; он рассчитывал на них и на несколько сотен в округе, остававшихся ему верными. Но что не удалось горсти соседних крестьян, то должно было удасться большому Светлому отряду. Вместо того чтобы итти по долине Вислауфа до ее устья, до ворот Шорндорфа, они повернули налево по дороге через Унтерштейненберг и Пфаль-брон и там разделились на два отряда, которые подощли в одно время, 26 апреля, один — к местечку Маркфлеккель Лорх, по дороге через Клоцен и Штрайбунгоф, другой — по дороге через Брех и Брух к монастырю Лорх.

    Выше местечка, лежащего на самом берегу Ремса, на пре-красной возвышенности Либфрауенберга, лежат развалины ста’ рого монастыря Лорх. Монастырь был перестроен из древнего римского укрепления и из замка предков гогеяштауфенских императоров,, которые в благодарность за усиление своего дома посвятили это место богу. С 1102 года монастырь разбогател и прославился; вследствие роскошной жизни и мотовства он стал приходить в упадок, но богатства его все-таки еще сильно привлекали крестьян. Его теперешние развалины показывают только часть его прежней величины, потому что он был только отчасти вновь отстроен после разрушения.

    В то время аббатом монастыря был Себастиан. Услыхав о намерении крестьян, он послал в Шорндорф за помощью. Он писал, что без помощи, с одними своими людьми, он не может отстоять монастыря, что его вассалы не позволяют ему ни стрелять' из монастыря, ни бить в барабан, ни распустить знамя85.    '    ;    '

    Но начальство Шорндорфа само не знало, что делать. Уже 20 апреля оберфогт этого города, Генрих из Фрейберга, писал австрийскому правительству: «Бунтовщиков в Шорндорфе более, чем преданных слуг; я не могу надеяться сделать что-нибудь без посторонней помощи; я собирал старост округа, и они не сказали мне ничего утешительного; по моему мнению, все крестьяне на один лад» 86. I

    Судьба монастыря скоро была решена. Его собственные вассалы восставали еще во время Бедного Конрада и теперь вместе с крестьянским отрядом требовали его разрушения. Образ над воротами пресвятой девы Марии с младенцем, перед которым верующие преклонялись в продолжение четырех столетий, потерял свою чудодейственную силу над отрядом. Крестьянин перестал уважать то, перед чем целые тысячелетия преклонялся с трепетом и благоговением. Напрасно каменная статуя старого императора Барбароссы, напрасно изображения других князей и героев в одеждах королей и римских императоров грозно глядели на крестьян, — они не обращали внимания даже на мертвых, даже на гробницы великих, прославленных народными'преданиями друзей народа, на гробницы Гогенштауфенов.

    Монастырь, разрушенный без особенного труда, был разграблен, аббат Себастиан — убит, консистория разогнана, и все документы и письма, в том числе и спрятанные здесь бумаги монастыря Мургарта, сделались добычею пламени, поглотившего старые священные стены. Крестьяне не считали это старинное здание домом господним; они видели в нем древнюю твердыню деспотизма, старую темницу, «жилище дьявола», много веков распространявшее вокруг себя не свет и избавление, а только рабство й отупение. Они не хотели оставить камня на камне, но их бешеная страсть к разрушению была бессильна перед крепостью старой башни и некоторой части большой стены, которая противостояла даже пламени. Лорх был сожжен в первый же день их прибытия. Они пробыли пять дней, от 26 апреля до 1 мая, среди его раскаленных развалин. Отдельные отряды делали набеги в окрестности, и один из них направился к старой королевской крепости Гогенштауфен.-

    Гогенштауфен, этот прекрасный укрепленный город королевства, принадлежал уже с давних пор вюртембергскому дому. Жители окрестностей Гогенштауфена давно уже были свободными крестьянами; они даже пользовались относительно других известными преимуществами и потому '■охотно тянули к Вюртембергу; заложенные в XV столетии, они собственными жертвами выкупили свою самостоятельность. По изгнании герцога Ульриха из страны Георг Штауфер Блоссенштауфен-ский присоединил его крепость с некоторыми деревнями к своим владениям. Штауфер, опираясь на созвучие своего имени с именем знаменитого дома римских императоров, выдавал себя за потомка боковой линии Гогенштауфенов и благодаря тому обстоятельству, что был фогтом близлежащего Геппин-гена, без труда завладел крепостью. Хотя притязания его и были отвергнуты австрийским домом, однако наместничество в Штауфене оставалось за ним. Сам Штауфер жил в Геппин-гене, в его же городе управлял фогт Михаил Рейс из Рейс-сенштейна на Фильзеке.

    Местные крестьяне, должно быть, не имели причин любить нового повелителя, так же как его предшественников; в противном,случае Иерг Бадер Бебингенский вряд ли решился бы напасть на крепость с горстью людей. Иерг Бадер, главнокомандующий Гмюндским отрядом, вывей из Лархского лагеря 300 солдат с целью сделать ночное нападение на Гоген-штауфен. Его сопровождали самые храбрые крестьяне и между ними первые зачинщики движения в этом районе Мюльми-хель и Ганс Ник Декингенский. Это были потомки тех самых крестьян окрестностей Гмюнда, Геппингена и Гейслингена, о которых, более чем о всех других крестьянах Швабии, заботились старые Гогенштауфены. Казалось, старая * королевская крепость, расположенная1 на высокой, со всех сторон обнаженной вершине горы, со своею высокою плитняковой стеною толщиною в 7 футов, с многочисленными крепкими башнями, представляет вполне надежный оплот даже и против правильной осады. Но замок обветшал от своей древности. 23 января того года фогт города потребовал исправления укреплений, и его требование было удовлетворено2. Исправления эти еще не были окончены, но все же Гогенштауфен был одним из самых укрепленных пунктов страны и заключал в себе 32 человека гарнизона под командою вице-фогта Михаила Рейса. Иерг Бадер поднялся на гору поздно ночью со своими крестьянами. Впотьмах эта горсть людей была принята за целый отряд, и гарнизон, на который крестьяне навели сильнейший ужас только что пролитою кровью в Вейнсберге, только несколько минут защищался выстрелами, кипятком и камнями. Перепуганные и ошеломленные дикими криками нападающих, свирепствующих в глубокой ночи у стен и ворот, некоторые солдаты совсем потеряли мужество и, без памяти спустившись по стене в менее опасных местах, бежали в противоположную сторону. По иным рассказам, кастелян Михаил Рейс провел этот день у фогта города Геппингена и не успел еще возвратиться на гору, когда крестьяне подошли к ней; по другим — он был во время осады в замке и, одним из первых, прокравшись из него с восемнадцатилетним слугою (оруженосцем) Петером Постом, бежал в свой укрепленный замок Фильзек близ Геппингена. Народ впоследствии шооотом рассказывал это: «Рейс взбесился и умчался». Те, которым не удалось бежать, перебравшись через стену, попрятались там и сям по углам замка. Караульные у ворот, изменив (или боясь быть убитыми), перебросили крестьянам ключи через зубцы стен. Последние вошли, таким образом, самым легчайшим и прямым путем в ворота; не железом и огнем отворили они их, но обыкновенными ключами. Так как некоторые крестьяне были убиты выстрелами из замка, то победители в отмщение побросали захваченных ими солдат через зубцы вниз по крутой горе. Затем они взвалили на телегу все движимое имущество, находящееся в замке, и отправили его под гору, захватив с собою и ружья, которых при лучшем употреблении было бы достаточно для спасения замка. Опустошив все, они бросили внутрь строений зажженные головни. Был ли лишен этот город в последние годы старинных вольностей, которыми пользовались подданные Гогенштауфенов, была ли попрана его последними господами та свобода,

    1    <3ез    МиНггискеЬ

    2 Доклад из Штутгартского королевского архива от 23 января 1525 года.

    которую основали древние владетели замка? Нам не случалось встречать где-либо известие, чтобы хоть один гоген-штауфенский крестьянин оказал замку помощь, как это бывало в других местах, как, например, это сделали гогенштауфенцы в Гайльдорфском отряде.

    Во всей Швабии нет ни одной горы, которая была бы видна с большего числа местй с более дальнего расстояния, как величественный, уединенный Гогенштауфен. Со всех сторон открытый, он свободно глядит кругом; а к западу взор, брошенный с него, теряется в беспредельной дали.

    Скоро к темному ночному небу высоко поднялись, подобно новой утренней заре, столбы пламени, зажженного ревностными крестьянами. Это пламя своим кровавым светом распространяло далеко на все стороны до вершин Шварцвальда, до Рейна и до франконских гор страшную весть о разрушении знаменитой, величественной твердыни Гогенштауфена, некогда бывшего родовым замком славнейших государей и королей, а теперь уже давно опозоренного.

    Итак, крестьяне с факелами погребли последний призрак старого величия. Спустя долгое время, через 63 года, камни все еще были красны от этого разрушительного пожара. Между одиноко стоявшими развалинами стен и башен крестьяне возделывали землю, сеяли плоды, и плуг работает теперь там, где некогда, разрушая и повелевая миром, господствовал меч. Теперь гора, на которой стоял замок, совершенно обнажена, на ней сохранилось всего каких-нибудь девять-десять обломков — единственные следы ее бывшего феодального венца. У ног его расстилается цветущая Швабия, чуждая уже и крепостного права и барщины.

    Легкое завладение такою важною крепостью крестьяне приняли за явное доказательство, что бог стоит за них и за их дело. Их уверенность росла вместе с распространяемым ими ужасом. Еще из Гайльдорфа они грозили жителям Галля, что они испробуют на их союзниках те же самые меры, которые они употребляли против их братий дворян. 30 апреля Галлю было строго-настрого приказано присоединиться к ним с братскою любовью, в противном случае они будут вынуждены, к крайнему своему нежеланию, предпринять против него необходимые меры. Почти все местные дворяне, даже шенки фон Лимпурги, поспешили принять 12 статей и присоединиться к Христианскому братству. Помня разрушения Мур-гарта, Лорха, Гогенштауфена, сожжение множества маленьких дворянских поместий, шенки не были расположены дожидаться, чтобы крестьяне «подняли к небесам их замки». Филипп Рех-берг, живший в Рамсперге, первый подал пример другим: он присоединился 26 апреля к крестьянам; за ним последовали: Бальтазар Адельман из Адельмансфельдена в Шехингене — 1 мая; Гердеген Гирнхеймский из Вельштайн — 30 апреля;

    Эркингер Рехбергский из Рауенштейна. и Эрнст Геренскйй из Герена — 3 мая; Кирин Геркамский из Шпретбаха и Вольф Вельбергский из Вельберга, Вольф Рехбергский из Гогенрех-берга —18 апреля; Бернгарт Риндербахский, Каспар Ротский и госпожа Агнеса Лимпурская, урожденная графиня Верден -берг-Гейлигенберг — 1 мая. В тот же день дал запись крестьянам ад Вильгельм, владелец Лимпурга, наследственный шенк священной Римской империи, за себя, за своих братьев, сестер й наследников. Все они открыто объявили в представленных письмах, с приложением собственных печатей, «что они совершенно добровольно, по договору со Светлою ратью, обещаются и клянутся ей и всем ей подчиненным принять 12 статей 1, которые были недавно составлены крестьянами, собравшимися у верховьев Дуная, и честным образом, добросовестно исполнять их». Документы эти существуют до сих пор2.

    Гайльдорфский отряд, более страшный по своему внутреннему составу, чем все прочие, потерял по вине своего предводителя почти весь страх, который наводил. Филипп Фир-лер, таненбургский фогт, вассал эльвангенского прелата и чиновник его, бывший в это время главным предводителем отряда, состоял, как это доказывают документы (переписка до сих пор сохранена)3, в тайных переговорах со своим господином и городами Галлем и Гмюндом. Вместо того чтобы теперь итти прямо на Галль и исполнить угрозу, он двинулся с отрядом дальше вперед, на Вюртемберг. Они встретились с большою Светлою христианской ратью, предводительствуемою Матерном Фейербахером.

    Образ действий Гайльдорфского отряда не сообразовался с теми планами и намерениями, ради которых Матерн Фейербахер стал во главе движения. Личность этого предводителя Вюртембергского отряда хорошо очерчивается уже тем одним фактом, что ни Гансу Вундереру, ни вейнсбергцам еще ни разу доселе не удалось отклонить его от умеренного образа действий и заставить прибегнуть к насильственным мерам.

    Первые известия о насилиях, произведенных гайльдорф-скими крестьянами в вюртембергских землях, заставили Матер-на Фейербахера направиться туда, где «чужой народ» вторгся в вюртембергские земли. Его побуждало к этому, кроме того, принятое им решение стараться привлекать к себе людей, способных к оружию, из всех округов.

    Когда 28 апреля он находился в Вайблингене, туда прибыли послы от шорндорфского общества с просьбою, чтобы скорее итти спасать город от гайльдорфцев. Матерн потребовал, чтобы Шорндорф, подобно другим городам, присоединился к христианской рати. Ратуша и суд ответили ему, что письмо по-

    1 «Время Фершинера».

    2 Тринадцать свидетельств в собрании прелата фон Шмида.

    3 Эльвангенские акты в Штутгартском государственном архиве.

    лучено ими только во вторник 25-го, что округ их обширен и они должны посоветоваться не только с городским обществом, ио и с окрестными местностями, поэтому они просят дать им сроку до воскресенья, чтобы обдумать предложение. Вместе с этим посланием к Матерну Фейербахеру они написали австрийскому правительству, что всеми силами старались сохранить спокойствие, предупреждать, рассеивать сборища и усмирять беспокойных, но что так как крестьянское дело все подвигается вперед, а союз медлит помощью, то простолюдины, народ малодушный, могут увлечься этим делом. Поэтому они просят немедленной помощи, тем более что стены их в иных местах непрочны, а крестьяне и многие горожане ненадежны. Тюбингенское правительство не прислало ни денег, ни военных снарядов, словом, ничего, кроме письменного извещения, что стольник собирается выступить и чтобы город держал себя пока хорошо и спокойно. Со стороны Матерна Фейербахера было сделано, между тем, новое предложение: немедленно присоединить к его отряду 200 человек. Гайль-дорфский отряд, с другой стороны, подстрекал жителей деревень Шорндорфского округа итти за ним в Адельберг. Тогда город, притесненный и запуганный гайльдорфцами, сдался ,28 апреля Вюртембергскому отряду. Матерн Фейербахер вступил в него на следующий день, но, не останавливаясь в нем, тотчас же двинулся дальше через Оберкеркен, Нидеркеркен и Ванген к Геппингену и присоединил этот город к Христианскому братству. Яков Бернгаузенский, оберфогт, был другом герцога Ульриха и не относился враждебно к крестьянам; он сочувствовал народу и его положению. Недели две тому назад он советовал правительству оказать помощь крестьянам в их жалобах против дворянства, утверждая, что эта мера будет иметь самые лучшие последствия87. Это письмо было написано в великую субботу. Через три дня он узнал, что сын его убит крестьянами в Вейнсберге. Тем не менее он присоединился к Матерну, как только тот явился перед городом и потребовал его сдачи. Даже после, когда движение крестьян стало уже падать, он все еще действовал в пользу их и своего князя. Матерн отказался от предложенной ему помощи гайльдорфцев. «Вюртембергцы,—сказал он, — сумеют сами расчищать монастыри и сундуки». Однако он заручился их содействием на случай столкновения с союзными войсками.

    Гайльдорфцы решили выйти из Вюртембергского королевства; 30 апреля они уже отправили посланных в Гмюнд с требованием свободного прохода через этот город, лежавший на их пути88, но перед самым выступлением они не удержались и напали на старинный монастырь А'дельберг. Эта святая обитель, основанная верным слугою императора Барбароссы, была разрушена преимущественно руками собственных вассалов и крестьян Геппингенского округа. Монастырь был богат и так обширен, что походил на маленький городок. Аббат Леонард Дюрр выехал в Гейслинген еще при первых проявлениях крестьянского движения в окрестностях. Монастырь оставался без всякой защиты, шгда крестьяне напали на него. Они пили, ели, брали все, что им попадалось: вино, хлеб и пр., опустошили дочиста амбары и вывезли все заключавшееся в них89, затем выгнали монахов и принялись за разрушение остальных строений. За стаканами вина бросили они жребий, кому первому поджечь монастырь. Было 1 мая, когда монастырь был зажжен; горел он в продолжение многих дней. Одна только часовня св. Ульриха была пощажена; ее спас один мужичок, «глупый человек»; он со слезами просил о спасении часовни, уверяя, что она принадлежит ему, — где же станет он молиться, если ее сломают? Но, однако, все были довольны. Когда отряд Геппингена погнал из монастыря по дороге прекрасный скот как свою добычу, в Геппинген-ском округе явился Ганс Клепфер Лауфенский, отнял скот у геппингенцев и погнал его к лагерю Фейербахера. Это приказание было ему дано геппингенскими распорядителями добычи 90.

    Монахи, выгнанные из Адельберга, отправились в Геп-пинген, чтобы отдохнуть в находящемся там подворье их монастыря, но им не позволили остаться в городе: горожане, тянувшие сторону крестьян, сами засели в богато снабженном монастырском подворье. Опечаленные монахи отправились в Иебенгаузен, где переночевав, отправились в Шорндорф, и здесь их очень радушно приняли и содержали с любовью и уважением. Монахи обратились в то же время к Матерну Фейербахеру. Он выставил им ведро вина и отправил в Геп-пинген приказ: „возвратить монахам их подворье, защищать их и снабжать нужною пищею. Но поместившиеся в подворье находили свое помещение слишком теплым и уютным, чтобы уступить его попам, а Матерн был уже слишком далеко, чтобы продолжать свои заботы о них. Лагерь его был уже 1 мая в Кирхгейме, под Теком, и он приготовлялся к встрече с войском Швабского союза.

    Соединение Матерна Фейербахера с отрядом из Гейна и из вюртембергского Шварцвальда. Герцог Ульрих — защитник

    крестьян

    Крестьяне Кирхгеймского округа восстали в половине марта во время воинственного карнавала герцога Ульриха. Близ города 19 числа показались толпы, спустившиеся с Альп к Лен-нингерталю. Фогт не решался произвести аресты, предписанные ему правительством91. 24 апреля партия восставших преобладала уже в городе и, после того как фогт бежал, принудила суд и совет выпустить всех арестованных92. Ночью с 30 апреля на 1 мая к христианской рати присоединился безоружный Нюртинген, а 1 мая Кирхгейм без выстрела сдался Теусу, Герберу, который тотчас же расположился тут93. В Кирхгейм спустился и Фейербахер и отсюда как из главной квартиры выслал отряд, который должен был подступить с требованием сдачи сначала к укрепленному Гогенейфену, а затем к городу и замку Урах. Крестьяне не могли даже мечтать о том, чтобы занять Гогенейфен, эту сильную горную крепость. Главные предводители должны были удовлетвориться письменным требованием ее сдачи. В заключение они вежливо просили позволить крестьянам, по крайней мере, занять крепость и заявили, что они хотят только защищать страну от вторжения чужеземцев, с которыми они не имеют ничего общего, чужеземцев, которые запятнали себя в Вейнсберге, Гогенштауфене и во многих других местах пожарами, грабежом и убийствами, тогда как они постоянно удерживали от всяких насилий94.

    Жители Нейфена видели пожар лежавшего вправо от них Гогенштауфена, перед их глазами ежедневно- зажигались «огни в Гмюндском лесу, где крестьяне сжигали дома дворян»95; им знакома была сила фейероахерской рати, но в то же время им было известно, что она дурно вооружена и что все ее средства к обороне заключаются в тринадцати пищалях, на каждую из которых приходилось не более двух лошадей; кроме того, Дидрих Шпет, кирхгеймекий фогт, послал в Нейфен из Ураха подкрепление, состоящее из нескольких солдат и стрел- . ков, припасы и деньги, да и сама крепость была снабжена I всем необходимым для двухмесячной осады96. По всем этим

    соображениям они не согласились впустить к себе крестьян; к тому же в замке скрывалось несколько бежавших сюда смертельных врагов Ульриха, которые должны были особенно опасаться его мести. Они предполагали, что Ульрих находится в отряде или же в сношениях с ним, так как шпионы им донесли, что большинство крестьян нашило себе красные кресты и оленьи рога, прямо указывавшие на герцога Ульриха97. Матерн Фейербахер приказал своим надеть эти значки, приближаясь к гайльдорфцам, вероятно, для того, чтобы отличаться от них; олений рог он избрал как старинный знак вюр-тембергцев, крест — как естественный символ всякой христианской рати, восставшей для распространения евангелия: лучшие люди отряда считали свой поход войною за свободу и за божие слово. Впрочем, многие действительно думали об Ульрихе. Они видели безначалие, возрастающую распущенность, многовластие и опасались, чтобы все это не привело их дело к «дурному исходу и собственной гибели». Они считали необходимым иметь главным предводителем человека, импонирующего своей внешностью, которому привыкли повиноваться, поэтому не прочь были поставить во главе отряда герцога Ульриха98. Рамей Гарнашер тоже не бездействовал.

    Отряд Матерна за последнее время в самом деле сильно революционизировался. Элементы, которые все прибывали во время похода, начали теперь выходить из повиновения, так что Фейербахеру не всегда удавалось усмирять и удерживать их. Мало действовали в лагере его речи и проповеди, которые он произносил раза по два в день.

    В Штоксбергском отряде было слишком много людей вроде Гейнриха Руфа, который при выходе из Кирхгейма близ Нек-кара, своего местопребывания, воскликнув: «Прокляни вас господь— старым головам не сдобровать!», бросил свое копье на землю и, обратившись к рыцарю Петру фон Либенштейну, сказал, что снимет с него шпоры, так что из пяток у него потечет кровь. Ганс Вундерер, следующий за Матерном в начальстве, сам отличался склонностью к разрушению; уже на пути через Леннингенскую долину к Нейфену, лживость матёр-нова письма к нейфенцам была блистательно доказана пожаром соседнего Тека.

    Тек, похожий более на город, нежели на бург, был расположен в виде продолговатого четыреугольника; своими башнями, зубцами, стенами и зданиями он окаймлял широкую вершину горы того же имени. Эта гора, одетая зеленой мантией виноградников, лесов и пастбищ, спускалась гладкою цветущею покатостью к знаменитой по красоте своей долине. Матерн Фейербахер пожалел прекрасный замок своего князя; он велел только профосу доставить ему три пушки, находившиеся наверху. Но текские вассалы приступили к Гансу Вунде-реру, .жалуясь, что они должны работать в замке. Им было невыносимо взбираться на эту крутую, гору по дурной длинной дороге с припасами, которые они должны, подобно животным, или тащить на своей спине, или навьючивать на свою жалкую скотину. Вундерер без ведома Фейербахера отдал профосу приказание сжечь крепость герцога. Профос вывез из нее три пушки, но не решился зажечь замок и, возвратясь, доложил главному предводителю, что он не исполнил приказания Ганса Вундерера. Матерн похвалил профоса и сильно напал на Ганса Вундерера. Сторонники этого последнего говорили между собой, что Фейербахера следует прогнать сквозь строй. За дело взялся предводитель штокбергцев; он послал туда отряд людей, и вскоре столбы дыма и пламени показали Фейербахеру и всей окрестности, насколько его приказания уважаются вторым предводителем отряда. От прекрасной крепости остались одни только развалины.

    Злой дух, кажется, брал верх в Светлом христианском отряде. «Что ты станешь делать со всею этою сволочью?» — говорили Фейербахеру друзья его. Страсть к разрушению заразила многих. Одни разрушили адельбергский двор в городе Кирхгейме; другие же — и между ними, если только верить пострадавшим, предводители и фендрихи из Вейхингена, Бот-вара и Шорндорфа —по дороге от Эбершпаха и Рейхенбаха к Нотцингену, в полмиле от Кирхгейма, ограбили дом капеллана, вломились в тамошний дворец Ганса'Шпета фон Томана и, разрушив и ограбив все, что было можно, сожгли его... У Отряд считал, что надо сжечь в долине все дома, в которых крестьяне работали на господ.    :

    Особенно ненавистны крестьянам были Клаусы фон Графе-нек и Бальдекер, фогт Нейфена, и тогда-то был, может быть, брошен первый факел мщения вассалов, зажегший не только их поместья, но и замки многих других дворян, как например, древнее гнездо облагороженного рода Шпербергов — этот огромный замок, обнесенный высокой стеной, развалины которого украшают теперь Леннингенскую долину. Древнее сказание о .ХТе1ап<Мет’е осуществилось в действительности: братская борьба разразилась в прекрасной долине. Три брата — рыцарь, священник и земледелец — вышли как три равные сына из-под отеческого крова. Сначала оба старших брата лишили третьего наследства и обратили его в рабство, потом они поссорились между собой, начали бороться и обижали друг друга; а теперь третий брат, так долго угнетаемый, 500-летний раб, восстал и поднял меч мести и против духовного и против светского брата. Памятники тех дней являются грозным предостережением и напоминанием о возмездии, о смертном приговоре, произнесенном в хижинах угнетенных.

    Больше всего крестьяне были озлоблены на Дидриха Шпе-та и его гогенурахского унтерфогта Вернера. В понедельник, на другой день после Георгия, 24 апреля, унтерфогт приказал своим слугам привести четырех зачинщиков беспорядков Урах-ского округа и самого главного велел отвести в Гогенурах. Он написал тотчас же правительству, чтобы к нему в Деттин-ген выслали палача, так как он намерен пытать в замке одного молодца и надеется узнать от него многое99. Дидриху представили еще пойманного проповедника, который распространял новое учение. Он приказал четвертовать бюргера, впустившего его в Урах, а проповедника как бунтовщика повесить, четырех же схваченных и еще одного сперва пытать, а затем обезглавить. К этой жестокости Дидриха побудила ненависть к новому учению, ненависть к крестьянам, ненависть к герцогу Ульриху, но в то же время и желание строгостью запугать город и округ и помешать им присоединиться к восстанию. Город Урах всегда пользовался особенною милостью вюртембергской знати. Он долгое время был местопребыванием вюртембергских графов и потом получил многие льготы и свободу от податей и повинностей. На войну горожане обязаны были выступать только в том случае, если граф сам принимал в ней участие100.

    Город не пользовался такой свободой при управлении Дидриха Шпета; потому он не мог доверять многим горожанам; городской фогт насчитал около 60 из горожан, которые не только сочувствовали крестьянам, но и сносились с ними. Вследствие этого, замечая, что восстание все более и более увеличивается и приближается, Дидрих Шпет изо всех сил старался собрать в город и крепость достаточно сильный гарнизон. Он распродал в Ульме серебряной посуды на 1 ООО гульденов и разъезжал всюду, вербуя поселян. Этих наемников он так хорошо содержал, что имел полное право написать, что они все от первого до последнего совершенно довольны и веселы, и их предводители уверяют, будто ничего подобного они не видели ни в одном войске. Вскоре закипела работа. Наемники с жаром и усердием старались укреплять и вооружать все как в нижнем городе, так и наверху в крепости. Первое послание крестьян в город с предложениями, 27 апреля, было оставлено без ответа. 1 мая прибыл второй посол; его встретили насмешками. Однако Шпет, понимая, что Дело крестьян серьезно, поспешил послать городского пис-

    Д

    ца Ганса Фоглера к советникам союза, прося помощи, «потому что крестьян много, 10000 человек или еще больше». Между тем, 2 мая в город прибыл третий посол. Солдаты заставили его «съесть печать с восковою и бумажною оберткою»; его принудили бы съесть и письмо, если бы Рейнгард Шпет не вмешался в дело. Он написал крестьянам, что если они еще раз пришлют послов, то он с ними разделается по-своему и повесит их перед городом. Письмо было адресовано: «Негодяям, называющим себя предводителями и начальниками». Ганс Фоглер, которого Союзный совет послал в Рейтлинген, не получил оттуда помощи. Жители Рейтлингена отвечали, что они по данной присяге не могут отдавать крепостных. Крестьянские роты подошли 3 мая к Эрмсталю и стали перед городом, решив отомстить. Начали уже приготовляться к приступу, но город был спасен прибывшими во-время послами из главной квартиры крестьян, которые принесли приказание всем крестьянским ротам как можно скорее возвратиться в главную квартиру, так как достоверно известно, что войско Швабского союза находится у Балингена и подходит уже к городу. Предводительствуя главною силою отряда, Матерн Фейербдхер оставался до 3 мая в Кирхгейме. Отсюда он посылал во все еще медлившие города, точно так же как в Ней-фен и Урах, приказания собираться. Мы видели, что даже штутгартская рота присоединилась к отряду 1 мая в Кирхгейме; по приказанию Матерна он был хорошо вооружен пиками и ружьями.

    Теус Гербер, предводитель Штутгартского отряда, имел при себе фендрихом Мартина Риттеля. Штутгартский совет и комитет выбрали Теуса Гербера как наиболее способного к этому делу, но он очень неохотно принял эту, должность. «Вы знаете, господа, — сказал он, — что я бедный человек, у меня жена и девять человек детей, и я должен оставить их беспомощных?» Совет уверял Теуса, что о его жене и детях будут заботиться. «Положим, господа, — продолжал он, — но ведь я знаю, какую обязанность вы на меня налагаете; если дела пойдут хорошо, то скажут, что все было делом штутгартцев, если же, наоборот, они пойдут дурно, то все падет на меня одного». Совет старался убедить его, что и в этом случае ему нечего беспокоиться, за него будут стоять все. Теус Гербер просил, чтобы ввиду будущих затруднений, по крайней мере, назначили ему двух благоразумных советников, С тем, впрочем, чтобы они не были ни забияками, ни крикунами.

    Таким образом, Гербер согласился занять место главног предводителя. Его снабдили довольно значительной сумме, денег для покупки продовольствия в пути для отряда и советовали только не связываться с Вейнсбергским отрядом и не предпринимать с крестьянами никаких действий без уведомления и согласия штутгартцев — условие, весьма опасное и во многих случаях совершенно неудобоисполнимое101.

    3 мая Фейербахер перевел лагерь в Нюртинген на Нек-каре. Светлое христианское ополчение пришло на свою главную квартиру — пустой замок вдовствующей герцогини Елизаветы, умершей за год перед тем. Крестьянское войско быстро увеличивалось здесь целыми тысячами вследствие присоединения отрядов из долин Ремса, Фильса и Неккара, и чем ближе подходило оно к месту встречи с войском Швабского союза, тем более понимали крестьяне необходимость присоединить к себе даже более отдаленные отряды, чтобы усилиться всеми братьями. Городской писец, Илья Мейхснер из Штутгарта, который вместе с другими писцами следовал за главною квартирою, снова должен был рассылать во все стороны приказания соединяться. Матерн Фейербахер послал 3 мая письмо «и к уважаемым мудрым христианским братьям, предводителям, и ко всей рати христианского собрания в !Альгау, на Боденском озере и в Шварцвальде». «Пощада и мир,— писал он, — во Христе, нашем господе. Знайте, многоуважаемые христианские дорогие братья, долго терпели мы тяжелые налоги, страх и нужду во всех отношениях, долго подвергалось унижению, посмеянию и оскорблению все христианское братство, долго духовенство и светские власти, вопреки повелениям бога, права и справедливости, заставляли нас переносить все это. Теперь снова Швабский союз собрал всю свою силу и власть, чтобы с помощью огромного войска, пехоты и конницы возвратить нас под прежнее иго. Он долго старался погубить вас, но по милости божией это ему не удалось. Теперь, видя наше приближение, он оставил вас и обратил все свои силы против нас, чтобы воспрепятствовать нам и погубить наше христианское дело. По всем собранным сведениям видно, что когда союзу удастся победить нас, он снова обратится против вас, разобьет все отряды один за другим, и снова нам, нашим детям и внукам придется испытать на себе дворянскую гордость и их жестокие притеснения. Обдумайте- все это хорошенько; размыслите о том, какие налоги, тягости и унижение предстоят нам, если мы не одержим верх над врагом. Мы выступили поэтому в поход на помощь и утешение вам и всем христианам, наскоро собрав против союза хорошее войско; и мы просим и умоляем вас подать нам помощь: присоединитесь к нам все как можно скорее, идите, не останавливаясь ни днем, ни ночью; мы уверены, что если вы и другие сильные отряды соединятся с нами, то с помощью божией мы вскоре совершенно избавимся от всех притеснений союза и достигнем тогда полного мира. После по-

    беды над союзом нам нечего будет бояться каких бы то ни было врагов; с помощью божией мы без опасения приступим тогда и к устроению христианского, братского войска, и будем и мы и наши потомки жить спокойно и мирно, не страдая от несправедливых и богопротивных притеснений. Без вашей помощи нам будет трудно достигнуть этого. Вот почему мы обращаемся к вам, христианам, дорогим братьям, с покорною просьбою принять наше дело к сердцу и обдумать его, и не оставить нас своей помощью, и собраться в Тюбинген»102.

    По этому призыву отдельные отряды из преданных округов поспешили присоединиться к главной квартире для подкрепления центрального отряда. На пути один из "них попытался овладеть городом Марбахом, который все еще был занят войском правительства. Крестьяне поодиночке, по двое и по трое, незаметно, под различными предлогами входили в город, пока их не набралось, таким образом, 150 человек. Тогда они стали нахально требовать, чтобы им выдали вина из господского погреба. Им дали его вдоволь, так что они могли вполне насладиться вкусным напитком. Между тем, фогт Михаил Деммлер, городской совет и суд, собравшись в ратуше, рассуждали, как бы избавиться от этой группы крестьян. Услыхали ли об этом крестьяне или подмывало их вино, но они напали на ратушу и стали кричать, что следует выбросить из окон всех советников. Ворваться в ратушу им не удалось, и они снова набросились на вино и продолжали пить его до сумерек, пока, наконец, не заснули один за другим там и сям на улице, под открытым небом. В этот день оберфогта Эйтеля Ганса фон Плинингена не было в городе; он возвратился ночью из своего замка Шауб^ка и тихонько собрал горожан. С наступлением дня пьяные крестьяне увидели себя окруженными горожанами при барабанном бое и стуке оружий и, прежде чем успели притги в себя и понять, как все это случилось, были обезоружены; полупьяные, испуганные, они молили только о спасении жизни. Их пощадили, но с условием, чтобы они, как ослы, вышли из города через так называемые «ослиные» ворота.

    Все округи высылали теперь к ополчению такое же количество хорошо вооруженных людей, какое прежде во время двух нападений герцога Ульриха они доставляли австрийскому правительству. Вот почему предводители нашли штутгартский контингент неудовлетворительным сравнительно с другими округами; они требовали, чтобы совет как можно скорее выслал еще 200 человек.

    Но чем больше увеличивалось крестьянское войско внешним образом, количественно, тем более теряло свою внутреннюю силу. 'Матерн не мог .далее править рулем; поток,

    вышедший из берегов повиновения, бросал его из стороны: в сторону и уносил за собою. Хотя ядро войска и состояла-из воинственного народа, хотя уполномоченные от городов, и округов следовали за ними под общим названием «вюртембергских людей», но все же перевес был на стороне сбежавшегося со всех сторон народа —на стороне грабежа и разрушения. Хорошо понимавший положение дел Теус Гербер, предводитель штутгартцев, скоро заметил рану, разъедавшую Светлое христианское ополчение. Он встретил у виноградников, между Штутгартом и Дегерлохом, 200 штутгартцев, которых вел в виде подкрепления в| крестьянский лагерь фендрих Яков Лацаруе. «Брат, — сказал он ему,— вот уже 7 дней, как хожу с крестьянами; прежде я думал, что они хотят исполнить божие слово, но теперь вижу, что они мало заботятся об этом, что большинство думает только о захватах и воровстве»1.

    Чтобы устроить военную кассу, Фейербахер спешил собрать все остававшиеся еще не внесенные податные деньги с духовенства. Недоимки числились даже за штутгартскими канониками. Предводители послали им сказать, что если они тотчас же, без малейшего отлагательства, не вышлют в лагерь требуемых денег, то крестьяне принуждены будут принять свои меры, к которым бы им не хотелось прибегать2. Эта серьезная угроза произвела должное действие: сборщики податей Светлого христианского ополчения дали «достойным, выоокоученым и духовным господам» квитанции в верном получении вспомогательных денег3.

    Послы с предложениями как можно скорее прибыть к лагерю в Дегерлох были также посылаемы к аристократии страны, к тем дворянам, которые клялись крестьянам и получили от них охранные грамоты, и к тем, которые еще не были замешаны в дело. Из Нюртингена Фейербахер с отрядом отправился в Дегерлох через Кенген, Денкендорф и Нел-линген. В лагере Неллингена крестьяне взбунтовались против него. Раздражила ли их пощада, которую Фейербахер против их желания оказал монастырю Денкендорф, или он слишком отделился от отряда, или же дошел до них разнесшийся слух о мирных переговорах, которые Матерн, без согласия других, втайне завел с императорским войском в Эйслингене, — но во время стоянки в Неллингене в отряде стали кричать, что «Матера и священник Эйзенгут ускакали в Эйслинген, что Матерн стоит за союз, что его подкупили, что в Эйслингене у него есть брат священник». Другие утверждали, будто Матерн получил от герцога Ульриха письмо с важными известиями и утаил его, что он изменник. Когда бунтовщики узнали, что Матерн не уезжал в Эйслинген, но уже перевел

    1 Акты процесса Теуса Гербера.

    * Письмо, написанное во вторник после АШепсогсИа боппш 2 мая.

    8 Квитанция 5 мая, Штутгартский государственный архив.

    главную квартиру в Дегерлох, тогда они стали повторять только, что он изменник, окружили дом, где он квартировал* и с пиками и алебардами кричали: «Он в сношениях с союзом,) надо схватить мошенника и прогнать сквозь строй». Матера вскочил на дворе на своего большого коня и неожиданно! и смело выехал к толпе бунтовщиков. «Друзья мои, — сказал: он, — дайте же мне оправдаться перед вами; если мне не удастся, прогоните меня сквозь строй. Тот, кто говорит, что я получил письмо от герцога, лжет, как негодяй». Изумленные бунтовщики молчали. Матерн это заметил и продолжал: «Мы собрались здесь не ради герцога Ульриха; он нас не касается. После бога император наш господин, и ему хотим мы служить. Мы собрались здесь ради слова божия, ради того, чтобы исполнять его и отдать должное всякому, кто пс жалуется на несправедливость». Вследствие этой сцены Фейер бахер отказался быть в дальнейшем главным предводителем но никто не хотел взять на себя руководство, и потому никто не принимал у него команды.

    Через несколько времени в главную квартиру действительно прибыл посол с письмом от герцога Ульриха. Посол этот, вероятно, искал Фейербахера еще в Нюртингене. Поиски главного предводителя, вероятно, заставили посла запоздать, так что известие о письме от Ульриха успело распространиться в войске прежде, чем посол успел нагнать поспешно подвигающегося вперед предводителя. Матерн принял письмо, и Антон Эйзевгут, став в середину толпы, прочел его вслух громким голосом. Письмо было от 1 мая. До. него дошел слух, писал изгнанный и опальный князь Гогентвиль, что крестьяне заняли довольно значительную часть его княжества. Он надеется, что они не предпримут ничего ни против него, ни против прав его на эту землю в стране; но так как они ему до сих пор не давали ни малейших известий о своих намерениях, то он покорнейше просит их послать ему ответ через этого посла.

    Поднявшееся вскоре после несчастного исхода его воинственного карнавала всеобщее крестьянское движение снова возбудило надежды Ульриха, и он не оставался бездеятельным. Хотя он уже при самом начале последнего похода тотчас же испортил дело с Гансом Мюллером из Бульгенбаха, хотя во время этого похода вюртембергские округи проявляли большею частью осторожность, герцог лично и посредством эмиссаров снова делал попытки придать движению выгодный для него оборот. Значки вюртембергских крестьян показали, , по крайней мере во время последнего похода, «что копья их не пронзят герцога Ульриха!» Когда в первых числах апреля ; восстали крестьяне Гегау, Баара и Клетгау, поднялся и герцог Ульрих е Шафгаузене, где он в то время находился. 4 апреля он поехал к ближайшим отрядам и просил их помощи, для того чтобы занять прежнее положение. Отряды объяснили ему, что они не могут сами собой его принять и что ему следует обратиться к Светлому ополчению Ч Ульрих возвратился и 9 апреля отправил послов в крестьянский лагерь в Бондорф, куда в то время собрались Ганс Бенклер, главный предводитель Гегауского отряда, вместе с Гансом Мюллером из Бульгенбаха. Ульрих просил принять его в крестьянское братство и обещал дать своим подданным все, что будет назначено Евангелическим братством. Ганс Бенклер, как кажется, не относился враждебно к герцогу. Но Ганс Мюллер из Бульгенбаха и шварцвальдцы выразили ему решительное нерасположение и грозили отделиться от гегаусцев и возвратиться назад, если герцог будет принят103. Вступить в братство крестьян и следовать за ними желали также швейцарцы, принимавшие участие в последней экспедиции герцога и не решавшиеся возвратиться на родину из страха грозившего им там наказания. Но и им было отказано: их обращение с герцогом во время последнего похода и отношение швейцарских кантонов к крестьянскому делу не внушало к ним доверия. Швейцарцы не пользовались вообще хорошей славой. В народе ходили на их счет разные сатирические песни, вроде того «что швейцарцы всюду вое пронюхают, одному изменят, другого продадут, от третьего бесстыдно убегут»104,

    Ульрих, однако, не терял надежды. Пока он поручал своим поверенным стараться расположить гегаусцев в свою пользу; 20 апреля, когда главная квартира отряда была расположена в Гюфивгене, Ульрих лично отправился туда в сопровождении 15 всадников и просил снова принять его в братство. Эмиссары уже ранее обещали, что он со своими швейцарцами из Тюргау и Клетгау поможет крестьянам взять Энген, Штоках и Целль, затем они вместе отправятся в Рот-вейль, добудут герцогские орудия, остававшиеся там с последнего военного карнавала, и направятся дальше в Вюртембергское королевство. Составили сходку. Ульрих сказал, что он князь, несправедливо изгнанный из своей страны, и что если они помогут ему приобрести потерянные права, он доставит им 300 лошадей и все свои орудия. Крестьяне после некоторого совещания объявили, что согласны оказать ему помощь и принять его в ‘братство, но с тем условием, чтобы он вел свое дело честно, держал себя в братстве, как прочие братья, исполнял их статьи й, после возвращения с помощью их в свою страну, дал бы бедным своим крестьянам все права, перечисленные в этих статьях, и не мстил бы им за прошлое.

    Герцог изъявил желание познакомиться ближе сю статьями, чтобы, обдумав, дать в непродолжительном времени решительный ответ. С этим он уехал. На следующий день, 21 апреля в пятницу, он возвратился, принял присягу и вступил в Евангелическое братство. Ганс Мюллер и шварцвальдцы двинулись к Целлю; Ульрих присягал перед Гансом Бенклером и гегаус-цами в лагере около Гильцингена К Однако он не остался при отряде, а отправился к Твилю, чтобы там собрать подкрепление. В одном из писем своих городу Шафгаузену он оправдывал свой поступок так: «Всем известно насилие и несправедливость, сделанные нам, и наши напрасные протесты против них; поэтому бог и природа позволяют нам изыскивать всевозможные средства для возвращения нашего достояния. Руководствуясь этим и еще многими другими причинами, мы вступили в сношения с крестьянским собранием, находящимся теперь в Гегау и Шварцвальде, получили обещание с его стороны содействовать возвращению наших прав, гарантировать нашу безопасность и достояние. Впрочем, мы намерены поддерживать эти отношения только до тех пор, пока крестьяне будут верны своему обещанию руководствоваться только божескими повелениями и действовать справедливо и честно»105.

    2 мая Ульрих присоединился со своим оружием и 50 всадниками к Гегаускому отряду, стоявшему лагерем в Мерингене. Многие рыцари, бывшие до сих пор верными ему и Следовавшие за ним, оставили теперь герцога и не повиновались его приказанию собираться в поход. «Теперь другие взялись защищать герцога, — говорили рыцари, — и -они положительно недоумевают, в чем они могут быть ему полезны при таком войске»106.    107    '

    Накануне своего прибытия Ульрих послал письма к Вюртембергскому отряду, находившемуся под предводительством Фейербахера.

    Мы уже видели, что Рамей Гарнашер, верный слуга и агент Ульриха, сопровождал Светлое христианское ополчение в качестве члена крестьянского совета. В этом ополчении была также партия, сильно расположенная к Ульриху. Она настояла на том, чтобы у, каждого порознь были отобраны мнения о письме герцога и о том, следует ли его принять и что ему отвечать. Теус Гербер, предводитель штутгартцев, не надеялся, чтобы необузданная, неорганизованная толпа крестьян могла противостоять многочисленному правильному войску

    Швабского союза, предводительствуемому] таким главнокомандующим, как Георг Трухзес. Он полагал поэтому, что союз с герцогом Ульрихом не имеет в настоящее время никакого смысла. Чтобы не испортить добрых отношений к настоящему правительству, он осторожно пустил в ход этот вопрос. Он напомнил им свою присягу эрцгерцогу Фердинанду и предложил отряду отвечать уклончиво. Большинство было с ним согласно. Герцогу послали такой ответ: «Пусть его княжеская совесть милостиво вспомнит все настоящие страдания крестьян и благодеяния, полученные ими от предков его светлости, пусть он вспомнит и о том зле, которое они терпели ради его светлости; вспомнит, что цель их похода состоит в том, чтобы с помощью евангедической христианской свободы защитить право и справедливость против насилия; что они не думают противодействовать своим законным властям, что не их дело рассуждать, кому по принадлежности должен принадлежать Вюртемберг, и что они никого *1е желают лишать законных прав»108.    -

    Прокламации, разосланные еще из Нюртингена по всей стране предводителями ополчения и всего крестьянства и призывающие к немедленному выступлению, были написаны в самых решительных выражениях. В этих прокламациях предводители настаивали на необходимости самого скорого соединения (ввиду угроз Швабского союза) с отрядами в Альгау, Гегау, Шварцвальде, Гмюнде и в других местах; состоялось уже соглашение, и они надеялись, что через четыре-пять дней окончательно покончат с этим делом109. Такую уверенность в ополчении поселяли ежедневно прибывшие и ожидаемые -подкрепления. По требованию Фейербахера, посланному 28 апреля, отряд «Гейя» соединился со Светлым христианским ополчением еще в Нюртингене, и сильные отряды «сводного отряда вюртембергского Шварцвальда» были уже в пути.

    В Гей, т. е. в ту часть Вюртемберга, которая тянется Ют вюртембергского Шварцвальда через Гернбергский округ до Шенбукса, движение было занесено с Дуная теми отдельными отрядами, которые заняли Фуллинген и отсюда перешли в Амерталь-, как, кажется, прежде войска правительства, потому что беблингенский фогт Леонард Брейтшверт доносил уже 7 апреля, что из Бебенгауса подвигается толпа крестьян с белыми знаменами, наверху которых находится изображение господне с распростертыми руками, внизу — божия матерь, а в каждом углу — олений рог, и что всюду носится слух, будто герцог Ульрих на-днях открыто станет во главе восставших. Это были, очевидно, те же самые крестьяне, которые вместе с остатками Лейпгеймерского отряда приняли перед Фуллингеном теперешние вюртембергские знаки и загадочно говорили об Ульрихе с целью склонить вюртембергцев к соединению с ними; может быть, то были вюртембергцы, которые присоединились к Лейпгеймеровскому отряду из Блау берера и Мюнсингенского округа. Они не атаковали непосред ственно Беблингена, но через Шенбух и Брейтенгольц напра вились к Кайху, заняв сперва в лесу выше Кайха позицию обеспечивавшую им сообщение с Амерталем, Шенбухом и граф ством Гохенберг и дававшую возможность беспрепятственнс рыскать по Гею, где частью добровольно, частью насиль ственно присоединялись к ним местные крестьяне. Воин ственно выступали они со своими двумя значками, с бараба нами и трубами110. Потом они спустились в Беблингенский окру:; и силою присоединили к братству деревни, не пристававши' к ним добровольно. В иных местах, например в Дармсгейме они не застали ни одного человека: 'Крестьяне покинул! жилища при их приближении. Дармсгеймцы, как большинстве' жителей Беблингенского округа, все еще были обезоружены, так как они сражались за Ульриха во время последнего нападения.

    Жители округов Беблингена и Леонбергера при самом начале обратились к правительству, говоря, что они прогонят гейцев, так как между ними много благомыслящих, Но их посол не застал уже никого в штутгартской канцелярии, а 24 апреля леонбергерцы написали в Тюбинген, что их фогт вчера уехал и, вероятно, больше не вернется вследствие всеобщего восстания; что теперь уже от них ожидать нечего, так как они со всех сторон окружены приближающимися громадными силами крестьянских отрядов111. Жители Дагерс-гейма, сохранившие оружие, попытались было дать отпор натиску крестьянских отрядов, но не имели никакого успеха, и тут же один из дагерегеймцев, Леонард Шварц, сгал во главе отряда. Крестьяне этой страны держались того же правила, как и все прочие: в каждой местности прежде всего заставляли присоединяться богатых; и здесь также можно было видеть в отряде зажиточных бюргеров и, крестьян, «никогда в жизни не думавших и не желавших ничего подобного» и часто со слезами бравшихся за оружие, чтобы следовать за отрядом112. Многие убегали при первом удобно?' случае. Вот почему количество людей в отряде, когда он по шел на Мерклинген, не превышало 400—500 человек. Он; намеревались напасть на Гирцау.

    Эта прекрасная древняя обитель, бывшая некогда рассадником знания и метрополиею множества монастырей, была

    расположена при Нагольде, между Кальвом и Либенцелем. Несмотря на все перемены судьбы и невзгоды, монастырь-до крестьянского восстания все еще сохранял значительное величие. Было 24 апреля, когда Леонард Шварц с несколькими отрядами приблизился к монастырю. Он потребовал сначала только вина. Аббат Ганс Шультгейс был в Тюбингене по вызову правительства. Настоятель и монахи спешили удовле-’ творить страшных гостей хлебом и вином. Из страха и опасения, что за этими крестьянами следует еще более значительный отряд и что они тогда уже не будут в силах сладить с крестьянами, монахи написали правительству, прося совета и подкрепления Ч В тот же день и в следующие в монастырь действительно приходили толпы за толпами. Разгоряченные вином, крестьяне скоро сделались своевольны и не «только грубою рукою опустошили погреб и амбар, но даже добрались и до хозяйственных принадлежностей. Удержать их былоневозможно; монастырь в этот раз и позже так сильно пострадал, что убыток его можно определить суммою не менее 14 675 гульденов. Строения, однако, не были повреждены. Чтобы выманить побольше вина, предводители распустили слух, будто герцог Ульрих приближается к ним с 1 ООО, человек конницы и пехоты.

    Жители Кальва были сильно озабочены с тех пор как первые отряды подошли к Мерклингену. Фогт Конрад Лам-партер поскакал к Мерклингену, чтобы мирным путем уладить дело с крестьянами. Его переговоры прервало известие, что крестьяне заняли Булахский лес и быстро подвигаются к его округу113. Когда крестьяне заняли Гирцау, отстоявший от Кальва всего на 114/4часа пути, бюргеры решительно не знали, как им быть-со своим неукрепленным городом. Совет и суд составили комитет и пытались еще раз прибегнуть к переговорам. Но Леонард Шварц из Гирцау решительна требовал, чтобы город немедленно присоединился к братству^ угрожая в противном случае разрушить город при помощи Вильдбергского отряда3.

    Второй отряд собрался на святой неделе в Нейвейлере,, недалеко от Вильдберга, и одна его рота 23 апреля распустила знамя в храмовой праздник села. На следующий день они отправились в городок Булах. Фогт этого города слишком долго обдумывал предложение крестьян. Они раскачали бревно на манер тарана, отперли им ворота, отняли у фогта ключи и заставили его дать приказ отпускать им даром пищу и напитки. Предводителем этого отряда был Ганс Гус. 24 апреля-крестьяне отправили посольство в Вильдберг. Укрепившись в лесу, крестьяне требовали сдачи города, обещая в таком случае неприкосновенность всех жителей; в противном случае они угрожали взять город силою. Город и крепость были намерены защищаться твердо, и потому не приняли предложения небольшого Булахского отряда. Крестьяне сначала отошли от города, но потом снова подступили к нему, призвав на помощь небольшой отряд из Гейя и сводный отряд из Шварцвальда 115.

    Этот отряд, предводительствуемый опытным воином Томасом Майером из Фогельсберга, собрался в вюртембергском Шварцвальде, в окрестностях Зульца, Ротвейля и Тутлингена. Все разбросанные небольшие отряды от Шенбуха до Тутлингена признали Майера общим предводителем. Главная квартира его сперва была в окрестностях Нейнека, откуда они делали набеги на соседние поместья господ Нейнек. Его отряд, между тем, рос с каждым днем. Город Дорнштетен был занят им совершенно так же, как Булах Гусом. Оберфогт Дорнштетена сперва относился к крестьянам с таким же презрением, как и вое другие дворяне. «Если бы у меня было только 50—60 человек конницы, — писал он 11 апреля, — я бы живо разогнал бунтующих мошенников». Спустя неделю он должен был сознаться, что к инсургентам присоединяется один округ за другим; несколько дней спустя его постигла та же участь, что и горнбергского фогта116. 19 апреля он выехал последний из Штутгарта. У Глатта, невдалеке от Дорнштетена, он наткнулся на крестьянские отряды. Его ссадили с лошади и заставили итти пешком вместе с крестьянами. Наконец, его отпустили, взяв клятву ничего не предпринимать против крестьян в продолжение целого месяца117. Такую же клятву должен был дать крестьянам дорнштетенский оберфогт 24 апреля. Фогт Балингена давно уже был в беспокойстве. На святой неделе он послал правительству с курьерами пять писем, одно за другим. Он писал, что к Балингену все более приближаются крестьяне из Гегау и Шварцвальда, что ходят слухи, будто к ним присоединился герцог Ульрих и что он, фогт, уже осужден на смерть. 23 апреля часть округа присоединилась к отряду.118. Город Балинген имел менее поводов к восстанию, чем прочие местности. Горожане его пользовались большими правами. Но несмотря на пример соседнего Эбингена, откуда никто не бежал в отряды, многие из балингенцев присоединились к крестьянам, и между оставшимися было много сочувствовавших движению или, по крайней мере, герцогу Ульриху. 24 апреля Томас Майер приблизился к городу с отрядом более чем В 3000 человек. Он послал жителям воззвание такого рода: «Вы должны, подобно нам, — писал Майер, — соблюдать святое евангелие и повеления божии. В последний раз мы предлагаем вам соединиться с нашим братством. Если вы несогласны, вы — наши враги, и мы станем обращаться с вами, как с врагами». Но на этот раз Майер не решился осадить город, сильно укрепленный и хорошо снабженный оружием. Он заставил только окружных крестьян присоединиться к отряду и прошел мимо, направляясь к Роэенфельду.

    Вблизи этого города только что расположились в виде передового отряда Светлого ополчения лейдрингерские крестьяне и послали в город воззвание. Хотя в Розенфельде было не более 100 вооруженных людей, но они решились «действовать честною и отвергли предложение о сдаче. Но когда 25 апреля Светлое ополчение в полном составе подступило к городу, расположение умов совершенно изменилось. «Я выбиваюсь изо всех сил, — жаловался фогт, — никто не хочет повиноваться, и каждый действует, как хочет»119. Вечером того же дня он объявил правительству о сдаче города: «Нужда заставила Их впустить крестьян, с тем, однако, условием, чтобы они ничего не предпринимали против дворян».

    ГГомас Майер поступал так же, как и другие предводители. Каждый город, каждое местечко должны были поставлять определенный контингент. Так, Дорнштетен выставил 34 человека под предводительством Блазиуса Блауса. Только насилием удалось присоединить Безинген и прочие местечки Рудольфа фон Эхингена. Мимоходом крестьяне захватывали бюргеров из городов, оказывавших сопротивление, и уводили их с собой. Так, они увели, между прочим, двух уважаемых граждан Дорнхау; из некоторых местечек, например Рлатта, они увели всех крестьян120. Уже за шесть дней до сдачи Балингена Томас Майер сделал тоже предложение присоединиться к братству монастырям Альпирсбаху, Книбису и Рейхенбаху. Уже в начале апреля проявилось волнение между вассалами аббатства в Альпирсбахе, основанного в 1095 году при Кинциге, на вюртембергском Шварцвальде, между Фрейденштатом, Горн-бергом, Шильтахом и Дорнганом. Несколько бедняков из подданных аббата отправились в понедельник вечером, 10 числа, к своему господину и объявили ему, что они не намерены больше платить зернового налога, и просят, чтобы он был отменен. Аббат Ульрих старался их задобрить обещанием, что он даст им все, что будет мирно и справедливо достигнуто другими бедными людьми Вюртемберга; кроме того, он обещал еще поговорить за них при штутгартском правительстве, королевском суде в Ротвейле или при королевском войске в Эйслингене и в заключение объявил, что тому, кто вступит с ним в соглашение, нечего опасаться какого-нибудь вреда для жизни, чести или имущества. Он принял такой образ действий, чтобы «как-нибудь с ними справиться», и потому еще, что восстание вспыхнуло в Триберге, во всех окрестностях121. С этих пор, по собственному свидетельству аббата, вассалы были ему верны и постоянно обращались к правительству1, прося защиты против притеснений других крестьян. Так как ожидаемое аббатом подкрепление не приходило, то крестьяне проводили своего владыку в безопасное место и оставались в монастыре для его защиты до тех пор, пока другие крестьяне не заставили их присоединиться к движению. Это сделал дорнштетенекий предводитель Блазиус Блаус. Он вынудил у монастыря присягу в верности, увез в Дорнштетен вино, плоды, более 126 голов скота и оставил в нем 12 человек, которые в продолжение трех недель самовольно там распоряжались. Из Альпирсбаха к отряду присоединились преимущественно жители Рейти, Петерцелля, Ганвейлера и Римлисдорфа; предводителем их был Ганс Блохер из Альпирсбаха122.

    Он и Блазиус Блаус заставили присягнуть в верности и монастырь Рейхенбах. Настоятель этой обители собрал своих подданых еще при начале движения и дружески уговаривал их. Они уверили его, что не подымут восстания, хотя имеют много причин к неудовольствию. Когда восставшие стали приближаться к Рейхенбаху, аббат угнал весь скот и отправил все драгоценности в безопасное место. Около 200 крестьян из Байерсбронна вскоре подступили к монастырю и потребовали вина. Настоятель велей' подать им вина и хлеба. Задними последовал отряд дорнштетеров и тоже намеревался расположиться в монастыре, но настоятель отговорился тем, что все места уже заняты первыми прибывшими отрядами, и крестьяне мирно удалились. Между тем, инсургенты, находившиеся в монастыре, перепились и начали грозить. 'Настоятель приказал поспешно снабдить своих людей всем нужным и, вооружив их, занял ими монастырь. Крестьяне присмирели и удалились. Блазиус Блаус и Ганс Блохер явились в монастырь 29 апреля в сопровождении всего 34 человек; они требовали, чтобы настоятель произнес над евангелием клятву, что он будет стоять за правое дело. Приор сперва колебался, но, наконец, должен был присягнуть, и предводители обещали, в свою очередь, оставить его за это блюстителем монастыря. Потом они переписали все монастырские вещи, чтобы ничего нельзя было вынести из него, и потребовали, чтобы настоятель выдал им угнанный скот. Тот не соглашался. Тогда предводители стали грозить ему. «Поп, — сказал один из них, — и твоя ряса скоро

    будет тебе узка». Им указали место, где стоит скот. Крестьяне отправились туда и захватили почти весь, оставив кое-что только потому, что байерсбронский староста сказал, что несколько голов скота принадлежит, между прочим, ему и его товарищам. Все вассалы монастыря должны были произнести клятву и присягнуть отряду, «что будут стоять за правду, хотя и не будут действовать против господ». Каждой местности было определено число людей, которое она должна была выслать в главный отряд, находящийся под Зульцем на Неккаре. На пути к Зульцу рейхенбахские крестьяне вместе с дорн-штетенскими разрушили еще поместья дворян фон Глатт и Диссен*.    123

    Из Нейнека главный предводитель отряда направил его, по приглашению булахцев, к Вильдбергу. Дорогой он захватил с собой несколько отрядов, собравшихся в Швандорфе и Ро^орфе. Все местечки, кроме Гейтербаха и Нагольда, добровольно пристали к инсургентам. Староста Нагольда, узнав, что к городу приближаются три отряда из Гейя и Шварцвальда, созвал общину. Община под клятвою обещала ему оставаться спокойною, но так как ее составляли по большей части совершенные бедняки, то староста просил правительство прислать ему двести мальтеров плодов. В ответ на это он получил 24 апреля приказание выслать в Тюбинген из города и округа десять - стрелков. В городе, между тем, только что было получено предложение крестьян, и староста отвечал правительству, что он просит трехдневного срока, чтобы обдумать, может ли он надеяться на помощь, иначе он не будет в состоянии удержаться124. Так как помощь не пришла, город должен был уступить силе. После взятия Кальва как шварцвальдцы, так и гейские отряды, к которым присоединились все крестьяне Кальверского округа (и охотнее всех местечки Гехинген и Генгштет), направились к Вильдбергу. Городу грозили штурм и разрушение, поэтому он вместе с близлежащим монастырем Рейганом сдался крестьянам. Вильдберг должен был выставить контингент в 35 человек. Крестьяне из Гейя спустились к Геренбер,гу, а Томас Майер снова возвратился к Зульцу.

    Томас Майер уже подступил раз к горному замку Аль-пек, высившемуся над Зульцем. Замок и город принадлежали господам Герольдзек. Но замок был мужественно обороняем двумя братьями Гангольф й Вальтером фон Герольдзек, и Томас Майер был принужден удалиться, оставив перед замком и городом только наблюдательный ноет. Теперь по Неккарской долине поднялось до 8000 крестьян и снова осадили Зульц и Альпек. Едва оправившаяся от родов супруга Гангольфа

    должна была бежать из замка в Гогенгерольдзек125. Между инсургентами в отряде были вассалы богатых господ фон Цим-мерн, в особенности Вильгельма Вернера, жившего в Оберн-дорфе. В самом городе Оберндорфе была партия, сочувствующая крестьянам. Предводителями этой партии^ называли Ядова Шнеллера и Ганса Затлера; эти два бюргера дошли до того, что обещали отряду напасть, при его содействии, на своего господина и умертвить его. Томас Майер не обратил, однако, внимания на их предложение, а Яков Реннер открыл изменнический умысел людям Вильгельма Вернера, которые передали о нем своему господину, когда он вернулся с рыцарями из поездки в Остдорф. Известие об этом так сильно перепугало барона, что он не считал себя более безопасным в Оберндорфе и вместе с женой своей Маргаритой, ландграфиней лейхтенбергской, отправился в укрепленный имперский город Ротвейль 126. Туда же еще ранее бежал его брат, живший в Зедорфе и испуганный взбунтовавшимися крестьянами. Против третьего брата, Готфрида Вернера фон Циммерн, также восстали все его крестьяне в Мескирхе. Они жаловались, между прочим, что он набирает слишком много наемников и поденщиков. Господин Готфрид хотел было их задобрить, но это ему не удалось; верными остались только двое — Галлус Гах из Обербигтингена и Яков Фридрих из Гуттенштейна. Даже в самом городе Мескирхе были сильно раздражены против Готфрида. Кажется, анабаптисты много содействовали этому. Всем известен строгий аскетизм первых приверженцев Мюн-дера. На одном из собраний в Мескирхе ими было даже сделано предложение изгнать из города всех женщин и девушек легкого поведения. «Дорогие друзья, — вскричал тогда один из присутствующих, — вы намерены изгнать из города всех подозреваемых грешниц, но, поверьте, в таком случае нам придется самим варить себе обед». Поднялся шум. Обидчика сильно побили и потащили через улицу к тюрьме, но господин Готфрид освободил его, говоря, что он не сказал ничего кроме правды. С этих пор отношения барона с жителями и жительницами Мескирха совершенно испортились. Видя повсюду, ненависть к себе, и со стороны горожан и со стороны крестьян, Готфрид тоже бежал в древнее убежище своего дома, замок Вальденштейн, расположенный на уединенной крутой скале, подымающейся из волн Дуная. А его крестьяне сделали себе значок с гербом Циммернов и отправились к Нижнегейскому отряду, находившемуся в то время в Ридлингене на Дунае 127.

    Циммернские вассалы находились в зависимости от Рот-вейля. Конрад Мак, ротвейльский бургомистр, приехал в главную квартиру Томаса Майера над Альпеком и уговорил его отпустить всех ротвейльских и диммернских вассалов, находящихся в его лагере; действительно, многие покинули после этого крестьянскую стоянку, другие же, напротив, остались там, несмотря на разрешение удалиться.

    Тут же находился поверенный и советник герцога Ульриха, рыцарь и доктор Фукс фон Фуксштейнер. Он уведомил герцога о всех происшествиях. Весьма жаль, что у нас нет более подробных сведений о деятельности этого храброго и хитрого человека. Еще в 1531 году он отваживался для Ульриха на такие смелые поступки, что даже сам герцог писал, что «не знает, безумен он или в нем сидит дьявол»*. Около этого же времени сдался крестьянам город Зульц. Он честно защищался и отворил ворота только тогда, когда крестьяне стали метать в него зажженными стрелами и пламя уже охватило дровяные запасы; многие дома загорелись, пожар грозил всему городу; к тому же орудия осаждающих разрушили часть стены в 147 футов, и крестьяне готовились к общему приступу128. Даже после сдачи горожане не хотели присоединиться к инсургентам, несмотря на упреки крестьян, «что они недобрые христиане». Однако все-таки в конце концов они принуждены были подчиниться победителям, которые были до того раздражены сопротивлением города, что подвергли его грабежу, несмотря на уплату контрибуции в 400 гульденов. Замок Аль-пек тоже был взят и ограблен129.

    Герцог Ульрих, извещенный обо всем этом, писал Фукс-штейнеру, чтобы тот всеми силами старался препятствовать Ге-рольдзеку, его злейшему врагу, снова занять город. «Если крестьяне допустят это, — писал он, — они поступят относительно нас не по-братски и не как добрые подданые». Крестьянам Ульрих советовал, «чтобы они, когда придется драться, нападали смелее, ибо от этого многое зависит, и он надеется, что тогда, с божией помощью, все пойдет хорошо»130.

    Тотчас после взятия Зульца к победоносному отряду явилось посольство от Матерна Фейербахера, и Томас Майер снялся с лагеря, чтобы двинуться в Тюбинген. Гейский отряд, между тем, направился через Гернберг к монастырю Бебенгауэен. Богатая обитель сочла за лучшее покориться крестьянам. С 1 мая она начала с ними переговоры и заключила мир на весьма выгодных условиях. В самый монастырь позволено было войти только главным предводителям и их советникам, прочие крестьяне остались частью в переднем дворе, частью же пе-. ред ним, куда им было вынесено достаточное количество хлеба, вина и мяса. Одна из хроник уверяет!, впрочем, что вскоре всякий стал свободно входить в монастырь. Но как бы то ни было монастырь отделался довольно дешево. Хотя дело не обошлось без некоторых повреждений, «однако сравнительно с другими монастырями все обошлось, слава богу, хорошо, — говорится в донесении монастыря по этому поводу; — крестьяне только попортили кое-где наружные здания монастыря, но ничего не разграбили и ушли через несколько часов». По всему можно заключить, хотя монастырь и не сознается в этом, что монахи присягнули крестьянам, за что и те, в свою очередь, обещали «ничего не предпринимать против правительства и не производить разрушений» 2.

    После этого Гейский отряд, повинуясь приказанию Матер-на Фейербахера, главного предводителя всех вюртембергских крестьян, поспешно удалился к Нюртингену. В Бебенгаузене остался только Леонард Шварц с гарнизоном; отряд же, захватив в Альдингене подкрепления, приготовленные гейцамр отправился вдоль по Неккару к Нюртингену. Дорогой крс стьяне из Геттельфингена, Фольмарингена и Беблингена3 рас рушили Некарбург, принадлежавший Гансу Шпенглеру из Рейт-лингена. 5 мая Гейский отряд соединился в Нюртингене со Светлою ратью, которая собиралась уже выступить к Догер-лоху. Чем более приближался день неизбежного столкновения большого Вюртембергского отряда с войсками Швабского союза, тем более сознавалась крестьянским советом необходимость подкреплений и резерва. Яков Рорбах разъезжал с этой целью по Цабергау за Михильбергом и по окрестностям Асперга, стараясь всюду возбудить и поднять народ, а Антон Эйзен-гут, первый советник Матерна Фейербахера, отправился из Дсгерлохского лагеря на родину, в Крайхгау, чтобы разжечь там потухавшее восстание. 7 мая он распространил по Крайхгау и в Брухрайне прокламации, в которых все принадлежащие к братству приглашались тотчас же вооружиться, сесть на коней и спешить к нему. Сборным пунктом был назначен Гохегейм — городок, принадлежащий графу фон Эберштейн.

    Прежде всех Эйзенгуту сдался Гохегейм, в котором он устроил свою главную квартиру (как Яков Рорбах в Мауль-бронне). В непродолжительном времени вокруг него собралось до 1200 человек. Он отправился в местечко Эппинген, где был священником, и был легко допущен туда; затем двинулся далее к Гейдельегейму, между Брукзалем и Бреттеном, и взял этот город со всеми окрестными местечками. В воскресенье вечером из Гильспаха, местечка, принадлежавшего пфальц-графу, вышел бургомистр Кристоф Гаффнер в сопровожде-

    1 Швабские заметки Крузиуса.

    2 Донесение монастыря правительству от 1 мая, в Штутгартском государственном архиве.

    3 Акты исследования, в Штутгартском государственном архиве.

    нии одной или двух дюжин товарищей, принуждая каждого встречного давать обет вступить в Христианское братство и присоединиться к Светлому отряду Антона Эйзенгута, как тот сам назвал ого. В Гильспахе инсургенты захватили также курфюрстский погреб. Винные запасы дворян, дома духовенства , и аристократов были опустошены. Затем, усиливаясь с каждым 'г шагом, крестьяне двинулись вперед к городу Сансгейм, ко-лорый почти тотчас же впустил их. Они бросились в бывшее аббатство, учреждение последнего Гауграфа в Крайхгау, уже с давних пор превращенное в канониат. Дома каноников были

    • большею частью разрушены, и сами они слышали угрозы

    • смертью. Как прежде был разграблен замок господ фон Мен-цинген, так теперь по дороге к Штейнсбергу подвергся разрушению и огню замок Ганса Гипполит фон Веннинген.

    Курфюрст Людвиг письменно обратился к Антону Эйзен-гуту, предлагая ему начать переговоры о мире. Он обещал облегчить все тягости. Крестьяне согласились, но дозволили ему прислать на совещание не более 10 всадников. Депутатами со стороны курфюрста были: граф Филипп Нассауский, владетель Висбадена, и некоторые другие пфальцские советники; а со стороны крестьян: Антон Эйзенгут и Томас Рейс и еще несколько выборных. Переговоры затянулись до поздней ночи, и депутаты курфюрста стали обнаруживать беспокойство, чувствуя себя далеко не безопасными среди дерзкой и своевольной толпы. Они опасались даже за свою жизнь; однако все обошлось благополучно. Курфюрст обещал рассмотреть жалобы и облегчить тягости во время следующего ландтага и обязался дать всеобщую амнистию; крестьяне же, с своей стороны, обещали смириться и возвратиться домой.

    Горожане и крестьяне вормского епископства, лежащего в середине между Пфальцом и майнцским курфюршеством, также взялись за оружие. В Вормсе епископский престол занимал в качестве администратора пфальцский принц Генрих IV, тот самый, который был пробстом в Эльвангене. Еще в 1524 году в Вормсе восстали горожане. Цехи собрались к епископскому дворцу и принудили соборный капитул выдать документы разных привилегий, полученных епископами от императоров в ущерб городу; члены совета публично, при одобрительных криках народа, изорвали бумаги и бросили в грязь. Епископ оставил город. Совет и бюргеры просили его брата, епископа пфальцского, быть посредником между ними и их епископом. Этот посредник склонялся скорее на сторону граждан, чем епископа. Таковы были дела в Вормсе.

    Но не только крестьяне Швабии и Франконии соединились, как мы видели, в одно целое; цель тайного союза распространилась далеко во вое стороны; на восток она доводила до самого сердца Австрии, а на юг — до альпийских долин, где итальянское небо отражается в волнах Эча.

    КНИГА ШЕСТАЯ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Религиозное движение в Восточной Швейцарии

    Восстание в Тургау далеко не имело того успеха, какого можно было ожидать в предшествовавшем году: меры, принятые всеми кантонами, мешали его правильному ходу; так что, несмотря на данную клятву, многие должны были отложить в сторону свои длинные секиры, не сделавшись свободными тургаусцами. Волнение в Тургау не прекращалось ни на одну, минуту, не доходя, однако, до открытого восстания. Число людей, сочувствовавших новому учению, росло с каждым днем. Из церквей во многих местах выкидывали образа, и как в Тургау, так и в Сент-Галлене, Аппенцеле и Сарганзере анабаптисты делались все возбужденнее и фанатичнее. В Восточной Швейцарии, где большая часть жителей пользовалась гражданской свободой, и очень немногие оставались еще в крепостной зависимости, движение принимало 'более религиозный оттенок, хотя и здесь политический элемент проявлялся по временам довольно сильным образом. В Тургау постоянно требовали уничтожения или, по крайней мере, смягчения налогов, крепостного права и других тягостей, и фрауенфельдский ланд-фогт слышал, как крестьяне говорили, что они еще доживут до полной независимости. Тургаусцы составили союз с сент-галленцами, аппенцельцами и сарганцами. В начале 1525 года к новому учению присоединились почти всё жители Сарганца и Рагаца. В Амде собрали в кучу кресты, хоругви, престолы и образа и сожгли их *. Еще ранее дух нового учения глубоко проник в Аппенцель. Уже в 1524 году некоторые крестьяне открыто говорили, что лютеранство должно быть принято всюду и что если где-нибудь его не захотят допустить, то простолюдины Рейнталя и Тургау, силою принудят к этому131.

    Жители Сарганда собирались на сходки и не хотели платить ландфогту поземельных оброков. Во главе их стояли: приходский священник Фогель и его брат валленштадтский староста. Они грозили арестовать ландфогта и взять в плен всех, кого кантоны вздумают пригласить к ним. Как только староста услыхал, что его вместе с братом священником собираются захватить, он тотчас же велел запереть ворота. Вассалы пфеффер-ского монастыря были заодно с крестьянами. Мельзенцы отказали монастырю в десятине. По какому праву, говорили они, папа лишил нашего священника десятины и отдал ее монастырю? Они требовали, чтобы ландгерихт уничтожил это постановление. Правительство не соглашалось на это. Тогда мельзенцы решились привести в исполнение шварцвальдский манифест и уничтожить сперва пфефферское аббатство, потом женский монастырь в Мельзене, а затем уже итти дальше. В каждый приход, до самого Флумса, Валленштадта и Квартена было отправлено по два посла, которые при барабанном бое провозглашали: чтобы все, кто хочет действовать в пользу простолюдинов, явились в назначенный день на место общего собрания; правительственные сословия не нападут на них; бояться этого нечего. Гейнрих Мерр из Квартена обещал при-вестиДОО человек, чтобы помочь разрушить пфефферский монастырь. Однако это обещание не было исполнено. Древние дворянские роды владетелей Верденберга, Сарганца и Верден-берг — Гейлигенберга погибли в междоусобных битвах, а их поместья уже более подустодетия как перешли из рук владельцев, обремененных долгами, под власть свободного Швейцарского союза. Крестьяне, однако, не сделались через это свободными. Швейцарцы не могли подняться выше грубого, эгоистического понятия свободы и оставили попрежнему все лейные тягости во вновь приобретенных имениях. Сарганцы и Верденбергцы находили, что они более стеснены под властью свободных кантонов, чем под властью прежних благородных господ, так как ландфогты свободных кантонов держали себя гораздо важнее прежних графов. Такое же стеснение терпели все вассалы сент-галленского духовного князя, гнет которого распространялся и на дела религии и на гражданскую жизнь. Поэтому вместе с требованиями свободы совести они заявили и о своих гражданских правах. Сент-галленцы сходились и составляли собрания еще в начале марта. Потом они отказались платить оброк и десятину и желали возвратить себе право охоты, рыбной ловли и прочие старые льготы, которых они были совершенно несправедливо лишены. Духовный князь, живший в Сент-Галлене, был доведен до такой крайности, что Яков Штапфер, его ландгофмейстер, просил защиты покровительствующих городов, а сам князь должен был выслушать от крестьян предложение вывести свой гарнизон из замка Роршаха, потому что они хотят и должны сами занять

    его. Аббат не смел никого наказывать даже за преступления против веры. Поверенный аббата, доктор Винклер, знаток римского права и поэтому уже ненавистный крестьянам, сказал как-то: что будь он господином, он закоротил бы зачинщиков на целую голову. Тотчас же в конце марта крестьяне сделали нападение на дом доктора в Зандбюле и разграбили его. Доктор спрятался под пол. Три дня лежал он там, наконец его нашли, вытащили и взяли в плен, а представителю покровительствующих городов, желавшему освободить его, грозили смертью. Однакоже эти насильственные поступки так не нравились прочим монастырским деревням, что они выдали аббату пленного на его ответственность, до окончательного решения дела.    |

    Покровительствующие города совещались с аббатом о мерах для предупреждения дальнейших волнений и решили по его просьбе, назначить в пятницу на третьей неделе поста 17 марта рейхстаг в Раппершвиле. Вассалы монастыря приехали; и здесь, как и везде, вскоре обнаружилось вероломство дворян, старавшихся только выиграть время; они требовали, чтобы послы крестьян представили новые полномочия и прежде всего письменно изложили свои жалобы на монастырь. Дворяне, постоянно откладывая день суда, дотянули его до мая месяца. Встревоженные общим восстанием соседей, теснивших их со всех сторон, они не торопились однакоже воспользоваться удобным временем для переговоров сю своими вассалами. В Лю-мишвиле 1 мая созвали, наконец, собрание; оно состояло из уполномоченных Рошаха, Госсау, Таблата, Вальдкирха, Люми-швиля, Гольдаха, Унтереггена, Штрубенцеля, Мершвиля, Вит-тенбаха, Мюллена, Гайсервальда, Штейнаха, Бернардцеля, Рот-мюитена, Берга, Рамисгорна, Суммерейя, Зиттердорфа, Кеос-лиля и Геренгофна. Они требовали, чтобы более никого не брали в заточение, в противном случае это будет считаться преступлением; чтобы были уничтожены ленные повинности и малая десятина; тот, кто захочет получить барщину, яичные и куриные деньги или другие несправедливые налоги,'должен письменно изложить суду свое право на то; охота, рыбная ловля, винокурение должны быть свободно предоставлены всякому; монастырь Сент-Галлен и все духовные должны, подобно прочим, платить налоги и подати; аббат не должен впредь давать наследства незаконнорожденным детям и пользоваться преимуществами при аукционе; должники должны содержаться под. арестом на его счет, а не на счет кредиторов; денежные штрафы за проступки, совершенные многими, не должны лежать исключительно на богатых. Местные дела не должны решаться им одним без ведома деревень, а общины должны пользоваться правом по своему желанию собирать сходки. Каждая община, кроме этих Юбщих требований, обращалась еще со своими особенными жалобами по поводу лесов, поземельных податей и других пунктов. В случае, если князь Франц Гайсберг не согласится на все это, собрание решилось обратиться к покровительству большого и малого советов Цюриха и Люцерна, совета и ландгерихта Швица и Гларуса и приказало до окончательного решения дела всем сельским общинам приостановить внесение поземельного оброка. Четыре покровительствующих кантона назначили после этого рейхстаг в воскресенье 24 мая, после вознесения132.

    Вассалы Зальцбургского архиепископства гораздо решительнее выступили против своего господина; но .зато они и терпели больше притеснений.

    ГЛАВА ВТОРАЯ

    Вооруженное восстание зальцбургцев против тирании йх архиепископа

    Зальцбургцы привыкли к гнету уже с давних пор, в особенности же в последние годы на их долю выпадало мало светлых дней.

    Уже в 1462 году пинцгаусцы возмутились '^против незаконно возложенных на них тяжких налогов. Архиепископом был тогда Буркгард из рода Вейсбриаха. Они возмутились, говорит биограф архиепископа, потому что обширные предприятия религиозного и великодушного князя требовали больших средств и эти средства «должны были доставляться его подданными» 2.

    В чем же заключались эти огромные предприятия, требовавшие таких расходов? Архиепископ хлопотал в Риме о канонизации какого-то набальзамированного покойника, устраивал канониат, приобрел себе кардинальскую шапку и жил самым блестящим образом133. Положение альпийских крестьян стало уже слишком тяжело; они возмутились и разрушили несколько укрепленных замков. Архиепископ обратился к помощи баварского герцога, который вместе с дворянами Георгом фон Гауншпергом, Вильгельмом фон Альм, Вильгельмом фон Турн, Трауиером и Гартманном фон Нусдорф пр-иня, на себя посредничество между крестьянами и их духовны: пастырем. В то же время восстали и жители лесов Верхней Каринтии; но они были усмирены, Пинцгаусцы должны были заплатить 2000 гульденов штрафа.

    Пятнадцать лет спустя, в 1478 году, пинцгаусцы были совершенно спокойны, когда крестьяне Каринтии (прежде всей в графстве Ортенбурге), собравшись под предлогом поход; против турок, составили союз для своего освобождения и си лою принуждали присоединиться к этому союзу крестьян, н< приставших к нему добровольно К Предводителя их звал: Георгом. Они перешли через Рауризерские Альпы, производя всюду грабежи и насилия. Часть их заняла Гаштейн. Здеа в то время, когда они спали, напившись на веселой пирушке ночью на них напали пинцгаусцы, умертвили многих и разо гнали толпу. Большинство из них погибло от альпийских хо лодов134. Однако поступки архиепископов были таковы, что ме аду крестьянами вскоре снова вспыхнуло восстание. Даже Зальцбург давно уже тяготился своим духовным князем; еще в 1510 году совет придумывал, как бы отделаться от него и выхлопотать у императора для своего города вольности имперских городов. Архиепископ Леонгард, проведавши их намерения, пригласил к себе на обед бургомистра и 20 человек их членов совета и почетных граждан. По обычаю страны они пришли в легкой и щеголеватой одежде. Тотчас же по их приходе ворота дворца были заперты. Они вошли в обеденный зал. Подали роскошный обед; но только что они сели за стол, как тотчас зал наполнился вооруженными людьми: на них напали и в один миг связали всех, в присутствии архиепископа, укорявшего их в неблагодарности и измене. Один из гостей, Шмекенвитц, запоздал несколько к обеду и, подойдя к воротам замка, нашел их уже запертыми. Он рассердился, начал громко браниться и требовал от привратника пропуска, говоря, что тоже приглашен на обед. Тот сделал ему выговор за буйство и шепнул на ухо, чтобы он убирался во-время по-добру да по-здорову, так как «гостям приготовлен в замке скверный суп». Шмекенвитц последовал благоразумному совету и поспешил удалиться из дворца и из города. Князь заметил его отсутствие. «Недаром дано ему такое имя, — сказал он, — небось пронюхал беду своим длинным носом». Гостя были перевязаны и в каретах отвезены из дворца в замок. Слух об этом скоро распространился по городу и произвел всеобщее смятение. Архиепископ успокаивал граждан, говоря, что главные заговорщики уже в его власти и что кроме арестованных никто более не будет привлечен к ответственности.

    После этого народ, не питавший особенной любви к совету, разошелся. Пленных снабжали в замке кушаньем и питьем, но цепи отняли у них аппетит. В ту же ночь самых предприимчивых между ними связали, посадили в кареты и задними воротами вывезли из замка в Верфен, а оттуда уже в Раштадт. С ними в карете сидел палач с подписанным уже предписанием о их казни. Советники архиепископа, не ожидавшие для себя от этого никаких добрых последствий, в особенности епископ Химзее и аббат св. Петра Вольфганг, начали ходатайствовать за осужденных; архиепископ склонился на их просьбу и милостиво переменил смертный приговор на значительный денежный штраф. Аббат и епископ Химзее поспешили в Раштадт и освободили несчастных. Но холод зимней ночи, заставший их в легкой придворной одежде, и страх смерти подействовали на них самым тяжким образом, так что почти все они вскоре умерли1. Архиепископ отнял у города его лучшие имперские привилегии2; горожане уже не смели более выбирать себе бургомистра, совет не мог собираться без дозволения архиепископа.

    В 1519 году архиепископский престол занял Матвей Ланг. Вышедший из бюргерского сословия, патриций свободного города Аугсбурга, из фамилии Ланге фон Велленбург, любимец императора Максимилиана,—он возвысился до звания епископа Гуркского, был сделан потом кардиналом и, наконец, князем одного из самых богатых архиепископств. Ланг пользовался громадною славою, он много лет был министром покойного императора, употреблялся им в качестве посла для ведения важнейших переговоров, слыл постоянно другом и покровителем художников и ученых, но при всем том все-таки это был пастырь без веры и совести, князь, про которого даже его собственные советники говорили, что «только всевозможными хитростями и интригами добился он принятия в монастырь», что «в продолжение всей жизни у него не было ни одного хорошего помысла» и что «он полон всевозможных хитростей, плутней и никогда не был доброжелателем своего народа»3. Уже в марте 1525 года ему никто не верил.

    Когда Матвей Ланг сделался сперва коадъютором архиепископства, а потом и архиепископом, он обещал и обязался зальцбургским гражданам защищать их привилегии, свободу и старые порядки, не только не обременять их какими-нибудь тягостями, но, напротив, стараться расширить их права. Он

    ' 1 «Божество не пощадило неверных, которых пощадила злоба князя», — сказал биограф архиепископа, игумен Мецгер.

    2 «И справедливо, — полагает этот духовник, — потому что они злоупотребляли ими». ГПзГ ЗаНзЬ., 519.

    8 Показания Ганса Гольда, зальцбургского городского судьи, данные им без пытки. Князья и господин знали, что Гольд говорит правд}', Соб. Оегш. Мои., 4925 1, 232 Уог^, 369.

    присягнул в этом, а папа и император подтвердили его присягу. Зальцбургцы поверили и, надеясь на его слова, держали себя относительно него, как верные подданные. Однако Ланг скоро уклонился от своих обещаний- и от своей присяги, и зальцбургцы были принуждены восстать в ограждение себя от его насилий. К тому же кардинал яростно преследовал новое учение, к которому зальцбургцы относились очень сочувственно и распространению которого он сам косвенно много помогал. Желая обогатить свою казну и еще более увеличить роскошь усиленными доходами от своих рудников, он выписал в Зальцбург саксонских рудокопов, принявших учение Лютера в самом его источнике. Саксонцы принесли с собою лютеранское учение и лютеранские книги и распространили их между зальцбургцами; с ними прибыло несколько энтузиастов священников и проповедников, в числе которых были: Костенбауер, духовник самого архиепископа, Павел Шпреттер — босоногий монах, Георг Шерер из Раштадта, Мартин Ладингер из Га-штейна, находившийся в переписке с Лютером, и пастор Матвей, державший проповедь в Пинцгау. Кроме того, желая лишить Лютера самой сильной его поддержки и помощи в лице его высокоученого друга авгуетинского генерала-викария Штау-пица, — этого постоянно находящегося при нем оракула, как называл его Мюнцер, — кардинал вызвал в Зальцбург Штау-пица и вместе с ним — даже против его воли — учение Лютера, его сочинения и письма. Когда кардинал увидал, таким образом, свое архиепископство зараженным новым учением, он стал строго преследовать всех последователей- Лютера, кто бы они ни были, граждане или проповедники. Кастенбауер томился в тюрьме от 1521 до 1524 года, затем его выслали из страны; Павел Шпреттер спасся только самым поспешным бегством в 1522 году. Зальцбургцы были сильно недовольны всем этим; но архиепископ только радовался этому недовольству, видя в нем благовидный предлог действовать оружием против недовольных и совершенно подавить их вольности, которые (хотя он и мало стеснялся ими) все-таки не нравились деспоту-князю. Ланг хотел, таким образом, сделаться неограниченным властителем города и всей страны. Он предложил своим доверенным привести из-за границы небольшое войско. «Я хочу, — сказал он им, — напасть и захватить сначала город, а потом уже округ; хочу погубить прежде граждан, затем очередь дойдет и до крестьян». Те с удовольствием приняли предложение князя. Кардинал быстро собрался и поехал к императорскому наместнику, эрцгерцогу Фердинанду, который в то время в Инсбруке принимал присягу в качестве наследника престола. В Тироле он навербовал 6 рот солдат с целью, как он объяснял эрцгерцогу, предупредить восстание и отпадение города Зальцбурга. Предводителем наемников был Леонгард фон Фельс (Уо1з), главный начальник ^Эча и бургграфства Тироля. Кардинал направился с ними через Иннскую долину в Грединген близ Ун-дерсберга, где и расположился лагерем. Граждане Зальцбурга испугались; наверху, в замке, господствующем над городом, жил священник Вильгельм, отличный артиллерист, известный всем своим искусством пускать фейерверки; они боялись, что он из замка подожжет город. Архиепископ угрожал вблизи с 6 ротами. Они «скромно и чинно» просили милостивого и справедливого суда его величества. Кардинал потребовал покорности. Город сдался без . сопротивления.

    В сопровождении Леонгарда фон Фельса и двух рот кардинал вступил в город, окруженный блестящим придворным штатом дворян, между которыми фон Нуссдорф служил ему маршалом, фон Турн — шенком, фон Альм — стольником, фон Виспек — казначеем. Сам он сидел на белом жеребце; духовного князя. воинственно украшали блестящие светлые латы с позолоченными обручами; сверх них был надет пурпуровый атласный воинский плащ, на голове красовалась пурпуровокрасная тафтяная шапка, в руке кардинал держал жезл полководца. Так кортеж прошел через Нунталь до хлебного рынка, по направлению к Брадмаркту. Сюда вышли совет и граждане. Когда они увидали архиепископа, они поклонились ему до земли. Бургомистр обратился к нему с речью, на которую тот тотчас же отвечал через своего канцлера резким выговором, «бесчестными, бранными словами, которые он относил ко всему обществу главного города и которыми грубо оскорблял их честь»135. Затем он принудил их выдать все королевские льготные грамоты и все данные им документы, вытребовал обещание отказаться от всех их вольностей и прав и впредь быть довольными всеми распоряжениями, которые его милость сочтет за нужное издать.

    - Все грамоты были, смотря по его желанию, или разорваны или исправлены; он изорвал также старый городской и ремесленный устав, который они и их предки содержали с полным уважением; бюргеры должны были дать письменное обещание, что никогда не будут собираться без приказания князя, что он будет назначать им городского судью, бургомистра и 12 членов совета и будет иметь в своих руках всю городскую полицию. Далее они обязывались выдать ему всех тех, которых он обвинит в намерении отделиться от его власти, и, наконец, приняли на себя все издержки этого похода.

    Вследствие таких распоряжений городское население, а тем более бедные ремесленники, еще больше обеднели. Точно так же поступил кардинал и в других городках, местечках и рудниках архиепископства; он ввел много нововведений, обременял народ очень тягостными для него налогами и позволял своим чиновникам многое, что почти совершенно разоряло бедняке Несмотря на то, что доходы были очень велики, аббатст: пришло в большой упадок во время правления архиепископ Матвея; расточительность его двора была слишком велика; он была исключительной причиной приращения большого и тягостного долга136.

    С этих пор кардинал начал мощною рукою преследовать проповедников евангелия, он наказывал их тяжелым заточением, оскорблял на каждом шагу, не обращая никакого внимания на их требования открытого суда. Благочестивый священник Матвей не ускользнул от надзора его полицейских агентов; архиепископ осудил его на вечное заключение в Миттерзиле, главном городе Пинцгау, там он должен был погибнуть в тюрьме. Это было в конце 1524 года. Матвея привязали к лошади, сковали ему железными цепями ноги под животом лошади и повезли таким образом в сопровождении чиновников и служителей суда. На дороге в берхтольдегадском местечке Шеллен берг 137 всадники, привлеченные веселым шумом одной гостиницы оставили пленного одного, а сами вошли в трактир, чтобы со творить небольшую попойку. Вокруг связанного почтенного священника собрались любопытные. «Будьте сострадательны,— умолял он их, — посмотрите, как я страдаю ради чистого слова божия и правды, за которую я осужден и должен сгнить в мрачной темнице». Стечение народа подле несчастного вскоре сделалось громадным, тем более, что день был праздничный. В гостинице собралось много пировавшего народа. Они тоже услыхали шум и умоляющий голос. Один решительный крестьянин, именно молодой Штокль из Брамберга, стал во главе собравшегося народа, отнял священника из рук приставов и судейских служителей и освободил его под условием, чтобы он тотчас же удалился.

    Архиепископ, узнавши об этом, вызвал к себе Штокля и-еще одного крестьянина; он жаждал их крови. При его дворе, как и при всех прочих, не было недостатка в придворных юристах, которые сумели бы повернуть закон по прихоти их господина. К таким юристам принадлежал и доктор Фолланд, одна из самых бесславных и преступных личностей в вюртембергской истории; он объяснил князю, что «читал в книгах, будто кардинал совсем не обязан судить обоих пленных законным судом». Все зальцбургцы знали, что уголовный суд архиепископства судил всегда справедливо. Когда вследствие этого Штокль и его товарищ были приговорены к смерти, помимо всяких законных формальностей, то исполнитель приговоров отказался выполнить казнь. Он не может и не должен, говорил ой, казнить этих двух людей, ибо их нужно было первоначально осудить открытым судом. Городской судья Гольд, один из советников архиепископа, доложил об этом канцлеру, Гансу Шенку. Последний советовал городскому судье уладить дело уговорами. «Если же бунтовщик не согласится исполнить казнь добровольно, — сказал Шенк, уснащая свою речь проклятиями, — то его заставят насильно». Но, несмотря на увещания Гольда, тот долго колебался. «Делай, как я тебе говорю,— сказал наконец Гольд, — и предоставь ответственность князю и начальству»138.

    Рано утром, между 6 и 7 часами, пленные были тайно обезглавлены, не на обыкновенном лобном месте, а за замком вблизи дороги, ведущей на площадь аббатства.

    Известие об этой казни сильно подействовало на жителей Зальцбурга; они приняли к сердцу это гнусное злодейство, понимая, что его милости может точно так же вздуматься умерщвлять без всякого суда и употреблять подобные же насилия и над всеми другими мирными гражданами139.

    Архиепископ стал поступать так, как будто хотел доказать справедливость их предположений. Один из его чиновников отправился в горы с дозволением употреблять насилия над честными гражданами 140.

    Родственники и друзья казненных ходили по долинам и горам Пинцгау и других частей Альп; словами и рассказами возбуждали они жителей к мести за невинно пролитую кровь и к защите честного слова божия; там, где не действовали их слова, действовали финансовые операции, к которым позволяли себе прибегнуть архиепископ и господа, служащие при его дворе.

    Кардиналу нужны были деньги, и он совещался со своими приближенными, как бы скорее приобрести 10000 гульденов; те посоветовали ему сделать принудительный заем у самых богатых зальцбургских граждан. У кого же, спросил кардинал городского судью. Гольд назвал Георга Веннингера и Клецлей. Кардинал, канцлер Ганс Шенк, Вигилиус фон Турн, Эренрейх Траутмансдор и Ганс Гольд были согласны и решили, что вышеназванные граждане должны ссудить их должною суммою, в противном же случае их отправят в замок связанными и пленными и поступят с ними так, что об этом будет немало говору и пересудов. Таким же образом они хотели сделать принудительный заем приблизительно в 1 ООО гульденов и у некоторых из дворян, как то: у Ганса фон Альма и у Кристофа Граффа; в случае упорства с ними сделают то же, что и с бюргерами 141.

    Это была только частная финансовая операция. Главная же распространялась на всю страну. Нужно было взять со всей страны 30000 гульденов., Кардинал собрал всех своих советников. Прелаты и высшие духовные лица, которые при общем налоге должны были тоже платить, отговаривали князя от общего податного обложения и советовали ему собрать эти 30000 гульденов посредством особых финансовых мер, не касавшихся привилегированных сословий. Кардинал принудил округ к тяжелому денежному налогу без малейшего на то права и без всякой потребности для страны, которая одна могла бы оправдать это беззаконие142.

    При совещании о сборе вышеупомянутых 10000 гульденов канцлер Ганс Шенк советовал, в случае неудачного сбора с граждан, употребить в дело серебряные образа и напрестольную пелену собора. Ганс Гольд был с ним одного мнения; кардинал же, кроме займа в 10000 гульденов, 30000 гульденов и других денег, взял и все драгоценности церкви вместе с напрестольной пеленою и увез к себе в замок. Даже сам казначей Питтербергер заговорил теперь против Гольда: «Таким образом и страна и люди потерпят убыток»143.

    Город Зальцбург волновался. Видя такие поступки князя, граждане считали себя в праве жаловаться на его деспотизм.

    Кардинал полагал, что он имеет право поступать так, и потому решил прекратить неудовольствие граждан, пока оно еще не перешло в открытое неповиновение. Он снова собрал отряд из 500 чужеземных солдат. Ганс Шенк, канцлер, подал мысль созвать городское население в воскресенье, в огороженное место, окружить его солдатами, поймать непослушных, связать их и отвести в замок. Затем он велел барабанным боем собрать к своему дому войско, часть которого квартировала в конце города.    ,    I,

    Население и прежде не ожидавшее ничего хорошего от князя, не соглашалось теперь собраться. «Вы испугали граждан перемещением войска, — сказал Ганс Гольд канцлеру,—теперь они не идут на огороженное место». «Лишь бы только мой господин следовал моим советам, — отвечал Шенк, — уж я их- всех соберу в кучу; если они забудут долг своей присяги, то я их всех сожгу и из замка спущу огонь в их дома». Но двор не решался еще в то время употреблять насйлие144.

    Архиепископ попробовал даже внушить священству осторожность, чтобы хотя с этой стороны не раздражать народ. Но так как он все-таки не принял настоящих мер для примирения с народом, не хотел сознаться в своих несправедливостях и отказаться от них, то и над ним оправдалась поговорка благочестивого Себастиана Франка, что «тиранство всегда справедливо наказывается возмущением; одно влечет и родит за собою другое, а именно: тиранство — возмущение, а возмущение — тиранство» *.

    Народное восстание, приготовлявшееся и усиливавшееся в продолжение всей зимы, разразилось, наконец, со всех сторон. Прежде всех возмутились работники и рудокопы, которых лишили их прежней свободы и которых архиепископ глубоко оскорбил, так грубо коснувшись их верований и их совести; они собирались и проводили целые дни около церквей или в самых церквях; они требовали чистого слова божьего и возвращения старых прав.

    Крестьяне Гаштейна, знаменитой долины, славящейся красотами своей природы и теплыми целебными ключами, собрались в местечке Гаштейн предъявить те же требования, что и крестьяне других частей Германии. Удивительно, что, несмотря на то, что движение совершалось в исходе апреля, знаменитые 12 статей Верхней Швабии еще не были приняты в виде манифеста крестьянами этой альпийской страны, однако-же в своих требованиях они немного уклоняются от этих статей: кроме требований, общих с верхнешвабскими, они представляли еще свои местные. Они приняли 14 пунктов. Тут также на первом плане стояли «слово божие и евангелие», они хотели, чтобы оно проповедывалось им без всяких человеческих прибавлений, хотели сами выбрать себе священников, которых никакое начальство не смело бы сменить без уважительной причины. Затем они требовали уничтожения всех тяготевших над ними мелких податей, как то: подати посвящения, рыцарской подати, которую еще до сих пор должны были платить при обряде посвящения в рыцари какого-нибудь помещика, свадебной подати при бракосочетании кого-нибудь из его детей; требовали отмены мортуарйев, мелких десятинных сборов; тридцатый же сноп, как справедливый процент, должен был платиться. Они требовали правдивого суда, требовали, чтобы судья произносил приговор без землевладельцев и их чиновников, требовали, наконец, правильной починки дорог для облегчения торговли и проезда.

    Они разослали из Гаштейна вестовых в Раурис, в Виндиш-матрей, в Раштадт, во все округи, требуя присоединения к Евангелическому братству, к Христианскому союзу. Давно уже, писали они, дурно и мало проповедуется святое евангелие и слово божие; простолюдин вследствие этого заблуждался, и духовенство присвоило себе столько прав, что совершает теперь массу злоупотреблений. Так как повсюду начинается волнение, может быть, по воле божией, которая хочет обуздать несколько власть господ, в особенности же духовных, — то они хотят братски соединиться, чтобы постоять за слово божие.

    Гаштейнцы выбрали себе в главные предводители Вейтмо-зера, богатого фабриканта из Гаштейна, и Каспара Праслера, воина из Брамберга. Восстание скоро распространилось по всем долина’м архиепископства и частью самостоятельно, частью с помощью эмиссаров спустилось из Зальцбурга по Эннской долине в пять австрийских герцогств, потом в Штирию, Верхнюю Австрию и Каринтию.    |    ,

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Крестьяне и рудокопы пяти австрийских герцогств вступают в Христианский союз

    Несмотря на то, что природа богато одарила Зальцах и в особенности Пинцгау, представляющийся весь одним сплошным прелестным парком, несмотря на обилие ключей, озер, рек, лугов, садов, гор и лесов, украшающих долину Гаштейна,— и здесь низший класс, городской и сельский, был вынужден к вооруженному восстанию.

    Несправедливость и роскошь, господствовавшие в верхних слоях общества, при дворе самого князя, разрушительно действовали на жизнь, честь и веру простолюдина, они отнимали у бедняка даже тот единственный источник его утешения — евангелие, который именно и был предназначен для нищего и убогого.

    Иную картину представляли австрийские герцогства; не так щедро одаренные природою, они пользовались зато изредка вниманием своих князей. Но здесь был другой источник угнетения: народ терпел здесь от дворян, духовных, придворных, высших и низших чиновников, которые из своекорыстных видов злоупотребляли доверием народа и удаленного от него князя.    (

    Эти пять австрийских герцогств были все еще достаточно богаты солью, рудами, пастбищами, полями и неистощимыми лесами, которые с избытком могли вознаграждать труд и дать средства к жизни беднейшему жителю. Кроме того, в политическом отношении крестьяне здесь были до первой четверти XVI столетия сравнительно гораздо свободнее, чем в большинстве других стран.

    Присутствие императоров, которые в последние столетия только на короткий срок покидали свои наследственные владения, само собою вело к уменьшению несправедливых притязаний и того самоуправства, с которым относились к простолюдинам дворяне других местностей. Правосудие этой страны было сравнительно правильнее и строже,

    и уже поэтому положение крестьян не могло сделаться вполне рабским, как это было почти везде 0 Германии. Здесь было еще много крестьян, пользовавшихся личною свободою и владеющих своими наследственными имениями; но даже и несобственники, даже и зависимые крестьяне в продолжение многих столетий находились в весьма сносном положении; они были обеспечены твердыми законами, общество имело право выбирать судей, имело присяжных, оно пользовалось отчасти самоуправлением и несло подати, хотя и значительные, но все-таки гораздо меньшие, чем где-либо. Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд на некоторые частные стороны быта австрийских крестьян.    .

    Поземельный налог, например, не мог быть возвышаем владельцем, вследствие улучшения имения, но145, с другой стороны, пользующийся землею не имел права на уменьшение этой подати, несмотря ни на какой неурожай; неосвобожденный от барщины (КоЬоШеп) крестьянин употреблялся помещиком только, как помощник в сельских работах.

    Только в крайнем случае хозяин имел право требовать от своего крестьянина необычной работы, как например охранения своего замка; он никогда не смел мешать крестьянину в его хозяйственных занятиях, и когда вассалу приходилось работать на своего господина, то последний должен был давать ему хлеб и другое необходимое продовольствие, а также корм его лошадям и волам.

    Высшие суды были обязаны устранять злоупотребления, и все спорные дела решались на основании письменных документов. Некоторые из самых ненавистных феодальных повинностей были здесь вовсе неизвестны. Однако и австрийские крестьяне платили так называемые «посмертные деньги», по пяти процентов со всех необремененных долгами движимых и недвижимых имуществ каждого умершего; впрочем, это не распространялось на имение оставшегося в живых супруга, также исключалось из налога завещанное имущество, полевые и земледельческие орудия, одежда и тому подобные вещи. Каждый, платящий подать с наследственного поместья, имел право свободной продажи этого имения, но не иначе как другому благонадежному крестьянину. При обмене имущества или при переходе его по наследству, хотя бы даже от отца к сыну, непременно должна была вноситься владельцу известная пошлина, 5«/о с имущества, по предыдущей его оценке (Р1ипс1°-е1с1, Ьаибет). Каждый вассал имел право свободного выхода, но это переселение было возможно только по уплате всех долгов. Помещик имел право прогнать крестьянина с владеемой им земли только в таком случае, если бы тот в продолжение нескольких лет не исполнял своих обязанностей. Каждый помещик, кроме того, должен был аккуратно вести поземельные книги и по временам на свой счет устраивать собрания для их поверки. В эти книги должны «с доказательствами вноситься и вслух внятно прочитываться» имена всех владельцев наследственно-цензовых участков, платящих подать, все перемены, добровольно признанные обязательства, права и имущества подданных и оценка имущества.

    Такими преимуществами пользовались австрийские крестьяне в сравнении с земледельцами других стран, но и твердые законы не могли защитить их от злоупотреблений дворян и духовных, которые сделали, наконец, невыносимыми их сначала хорошее положение и вынудили крестьян вооруженною рукою оборонять свои вольности К

    Их просьбы, их законные требования, обращаемые к самым высшим правителям, не имели никаких результатов. Они добились только оскорбительного отказа. И вот в 1515 году, возник, как мы уже видели, Виндский союз с его лозунгом «стара прува», старое право. Сигизмунд фон Дитрихштейн разогнал этот союз, повесил множество пленников, казнил десять начальников, 15 зачинщиков и 136 крестьян. В Греце со многих он велел содрать кожу, сажал на кол и четвертовал крестьян146, но ни одна из жалоб — единственных причин восстания — положительно ни одна не была удовлетворена.

    В 1523 году само правительство должно было сознаться, что старые права 'были во многом нарушены, что большинство господ и чиновников притесняет бедных крестьян, что все это следует изменить и восстановить добрый порядок в Каринтии и в Крайне147. В 1524 году явились реформы на бумаге, но они так и остались только на бумаге.

    Таково было положение и настроение этой части Австрии, когда сюда были занесены семена нового евангелия. На поэтических жителей Альп всего более подействовали полные гармонии песни Лютера, те песни, которые, по словам иезуитов, погубили более душ, нежели все сочинения и проповеди реформатора. Легче было изгнать проповедников и истребить сочинения, чем уничтожит песню, которая быстро и неудержимо разносилась по свету странствующими ремесленниками, распространяя с собою и дух нового евангелия.

    Скоро в Штирийских Альпах и австрийских долинах раздавалось: «Ёте 1е$е Виг^ 151 ипзег ОоШ и «уоп Оо11 чсШ к± шсМ 1аззеп»; нищие пели перед дверями: «Ез 1з! баз Ней ип$ коттеп Ьег», и архиепископ Матвей Ланг жаловался, что нищие и другие люди открыто поют на зальцбургских площадях еретические песни, соблазняют этим народ и вообще приносят много вреда К

    Итак, эмиссары Евангельского братства и тут нашли почву, достаточно приготовленную для их целей. Апостолы нового евангелия явились сюда из соседней Швабии и при помощи живого слова и письменных сочинений быстро распространили влияние Христианского союза в Штирии, Верхней Австрии и Каринтии. Работники на виноградниках между Веною и Нейштад-том проявляли опасное и угрожающее настроение. Эти виноградари составляли большинство населения окрестностей столицы, где возделывание винограда было главным источником благосостояния148 граждан; частью это были пришлые чужестранцы, частью туземные работники, составлявшие правильно организованную артель.

    В половине мая 1525 года высшие власти проведали, что между ними существует союз до того обширный, что в продолжение 8 часов они могут собрать от 10 до 12 тыс. человек149. Евангелие и Евангелический союз имели также достаточно приверженцев среди многочисленных работников соляных копей и различных рудников, железных, серебряных и ртутных. Эти работники, в особенности же рудокопы, были здоровые, закаленные люди, привыкшие к оружию, и каждый из них стоил доброго солдата.