Юридические исследования - История крестьянской войны в Германии. Вильгельм Циммерман. Том 1. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: История крестьянской войны в Германии. Вильгельм Циммерман. Том 1.


    Выпускаемая нами работа В. Циммермана представляет собой большую ценность, ибо она дает огромный фактический материал из истории крестьянской войны 1525 г. в Германии. «Если же в изображении, —говорит Энгельс, —которое дает нам Циммерман, нехватает внутренней связи; если ему не удается представить религиозно-политические спорные вопросы этой эпохи как отражение классовой борьбы того времени; если в этой классовой борьбе он видит лишь угнетателей и угнетенных, злых (и добрых и конечную победу злых; если его понимание общественных отношений, обусловивших как начало, так и исход борьбы, страдает весьма значительными недочетами, то все это является ошибкой той эпохи, в которую возникла книга. Напротив, для своей эпохи она представляет из себя славное исключение из немецких идеалистических исторических произведений и написана весьма реалистически».




    Вильгельм Циммерман


    ИСТОРИЯ КРЕСТЬЯНСКОЙ ВОЙНЫ В ГЕРМАНИИ

    (ПО ЛЕТОПИСЯМ И РАССКАЗАМ ОЧЕВИДЦЕВ)

    ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО ТОМ I

    ПЕРЕПЕЧАТАНО СО ВТОРОГО ИЗДАНИЯ 1872 г.

    ГОСУДАРСТВЕННОЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА —1937

    Настоящая работа является переизданием русского перевода 1872 года. Циммерман — автор ряда исторических работ, из которых наибольшей» известностью пользуется его «История крестьянской войны». Богатый фактический материал этой работы был использован Энгельсом в его работе «Крестьянская война в Германии».

    Страница

    Строка

    Напечатано

    Следует читать

    72

    сноска № 1

    have

    habe

    107

    4 снизу

    по там

    то там

    276

    26 снизу

    Франкфурену

    Франкфуртеру

    280

    22 снизу

    Вейнгаретена

    Вейнгартена

    351

    3 снизу

    Шноталь

    Шонталь

    388

    в выходных данных

    цена книги 6 р., переплет 1 р. 50 к.

    цена книги 6р. 50 к., переплет? 1 р. 50 к.

    В. Циммерман, т. I. История крестьянской войны в Германии.

    ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

    Выпускаемая нами работа В. Циммермана представляет собой большую ценность, ибо она дает огромный фактический материал из истории крестьянской войны 1525 г. в Германии. «Если же в изображении, —говорит Энгельс, —которое дает нам Циммерман, нехватает внутренней связи; если ему не удается представить религиозно-политические спорные вопросы этой эпохи как отражение классовой борьбы того времени; если в этой классовой борьбе он видит лишь угнетателей и угнетенных, злых (и добрых и конечную победу злых; если его понимание общественных отношений, обусловивших как начало, так и исход борьбы, страдает весьма значительными недочетами, то все это является ошибкой той эпохи, в которую возникла книга. Напротив, для своей эпохи она представляет из себя славное исключение из немецких идеалистических исторических произведений и написана весьма реалистически».

    Автор этой книги Вильгельм Циммерман (1807—1878) родился в семье ремесленника в Штутгарте. Он окончил Тюбингенский университет, был пастором, потом профессором Штутгартского политехникума. В 1848 г. он был избран депутатом франкфуртского национального собрания, где примыкал к демократической левой. За сочувствие революции и левизну у него отняли кафедру. В 1854 г. он опять стал пастором.

    В то же время В. Циммерман неустанно работал над историческими вопросами и написал ряд крупных работ. Но главный его труд, который создал ему европейскую известность,—это «История крестьянской войны в Германии». Даже в последние годы

    1 Энгельс, Крестьянская война в Германии, Предисловие, стр. 3, изд. 1931, Соцэкгиз, Москва.

    жизни В. Циммерман занимался изучением истории своей родины. Он умер в 1878 г. Его религиозные воззрения сказываются также в толковании им исторических событий и явлений крестьянской войны 1525 г. Но тем не менее самое изложение фактов дано в книге чрезвычайно ярко; симпатии автора, несомненно, на стороне восставшего крестьянства. «История крестьянской войны в Германии» впервые была издана в 2-х томах в Германии в 1840 г., 2-е издание вышло там же в 1856 г., а 3-е в 1891 г. Все эти издания германские фашисты изъяли из библиотек, подменив их фальсифицированным изданием 1933 г. На русском языке работа Циммермана была впервые напечатана в 3-х томах в 1866—1868 гг., переиздана в 1872 г.

    Эта ценная работа Циммермана представит большой интерес для широких кругов советских читателей, занимающихся историей революционных движений.

    Скажу несколько слов об источниках, которыми я пользовался. Не стану перечислять печатные, потому что они известны каждому ученому. Знающий человек поверит мне наслово, да притом и увидит из самого сочинения моего, что я прочел и сличил все имеющиеся печатные сочинения по моему предмету. Но даже самые знаменитые источники такого рода, как например книга Гнодаля, были мне почти совершенно бесполезны, так как при сравнении с рукописными актами и рассказами современников они оказываются почти невероятно поверхностными, недостаточными и несправедливыми. Поэтому я пользовался печатными источниками только в тех случаях, где не имел рукописных, что впрочем случалось чрезвычайно редко и то Жинь относительно саксонских событий; зато чрезвычайно богата рукописная литература касательно событий в Швабии, Франконии, Эльзасе, Швейцарии, Австрии, состоящая как из актов, так и из рассказов очевидцев и людей, писавших со слов очевидцев. В примечаниях я везде указал на эти источники.

    Важнейший источник, которым до меня еще никто не пользовался с этой целью, составляют акты Швабского союза, которые я цитирую в тексте под именем союзных актов. Они состоят из нескольких тетрадей, из коих многие заключают в себе более 100 номеров или фолиантов и находятся в Штутгартском государственном архиве.

    Там же находится другой богатый клад для историка крестьянской войны. Это собрание покойного прелата фон Шмида. Этот благородный ученый занимался около 40 лет собиранием материала для истории крестьянской войны, но умер, не успев ничего сделать, кроме известной статьи в «Энциклопедии Эрша и Грубера». Частью этого собрания воспользовался Эксле, но воспользоваться всею коллекциею, чрезвычайно богатою актами и выдержками из них и рассказами современников, было предоставлено счастливым случаем мне.

    Между прочим, собрание это заключает в себе копии с рукописи: 1) Ганса Луца, герольда Трухзеса Вальдбургского во время крестьянской войны. 2) Никласа Томана, вейсенгорнского капеллана во время войны. Он писал частью как очевидец, частью со слов вейсенгорнского бургомистра Дипольда Шварца, который все время состоял при Трухзесе и пользовался большим значением в Швабском союзе. Рукопись Томана, оконченная в 1533 году, заключает в себе много важных актов. 3) Роггенбургского лесничего Якоба, бывшего также очевидцем многого. Рукопись его относится к 1530 году. 4) Зейдлера. Рукопись эта есть копия с рукописи Цейля, секретаря Трухзеса, «который всюду бывал с ним и везде присутствовал». Зейдлер списал ее впоследствии в вольфеггской канцелярии.

    Я всюду отметил в примечаниях места, для которых я воспользовался печатными трудами Эксле и Бензена, основанными на изучении рукописных источников, а также превосходными статьями Шрейбера в его историческом альманахе; касательно некоторых подробностей читатель может сравнить эти труды, не потерявшие своей цены и своего значения и по появлении моего.

    В. Циммерман.

    В жизни народов и государств доселе гораздо менее изучали болезненные состояния, причины их и их излечения, чем времена процветания и здоровья. Слишком мало обращали еще внимания на внутреннюю борьбу и развитие их и всего менее исследовали и всего пристрастнее судили то, что жило, действовало и страдало в глубине обществ, что томилось там и вырывалось на поверхность. Эта жизнь мало исследована повсюду в Европе, но в особенности в Германской империи, хотя без полного понимания этой жизни и этого движения в глубинах невозможно правильное понимание истории вообще.

    Еще в отдаленнейшие эпохи средних веков слышится по временам, точно подземный гул вулканических сил, какое-то глухое брожение под тою почвою, на которой расположились господствующие классы общества. По временам то там, то сям происходила вспышка или взрыв. Как газы и пары и потоки пламенной лавы из отверстий и расселин кратера, так поднимались восстания из глубины общества. Они свидетельствовали о внутреннем пламени, но на них не обращали внимания и верили, что это брожение может продолжаться безвредно; думали потушить внутренний огонь, закупорив отверстие, сквозь которое он прорывался, и успокаивались, когда за взрывами следовали продолжительные паузы, в которых все казалось спокойно. Когда затем земля начинала снова дрожать и снова грозил взрыв, но миновал благополучно, люди, жившие на вершине вулкана, безумно верили, что грозная стихия под ними совершенно исчезла.

    Но пока на поверхности все казалось спокойным, под ногами общества накоплялось все более и более материалов для взрыва. Общество не знало этого и благоденствовало, но благоденствовало путем неправды.

    Настала эпоха перехода от средних веков к новому времени. Мысль работала, делались открытия, печатали и читали. Новые идеи проникли вглубь, где кипело негодование, и довели его до крайней степени напряжения. После долгого спокойствия снова явились предостерегающие признаки, указывая на приближение великого взрыва. Были люди, чувствовавшие, что почва под ними подрыта и трепещет; но все властвующие не верили в серьезную опасность, несмотря на то, что уже начинались подземные удары. Они не верили, потому что за этими ударами вместо взрыва снова водворялась тишина. Они даже усилили иго, хотя уже явились чрезвычайные симптомы, каких не замечали при прежних взрывах. Тогда разразилась катастрофа. Взрыв воспоследовал внезапно со всеми ужасами естественного явления.

    Новые силы мысли подействовали могущественно и в обширных размерах на низшие слои общества, а гнет, давивший на них сверху, ежедневно усиливал жар, горевший в них, и силу паров, клокотавших в глубине, пока наконец от этого давления не лопнуло бремя, нагнетаемое сверху. Как при извержении вулкана земля дрожит на большом расстоянии в окружности, молнии взлетают через горы к облакам и при страшном гуле вся поверхность земли горит ярким пламенем и слышится треск низвергающихся каменных масс, так было и при общественном взрыве: при гуле и грохоте вставали над землею огненные столбы пламени пожаров, день и ночь обагряя небо. Гибли невинные с виновными; низвергнувшиеся скалы покрывали горы и часто на далекое пространство загромождали равнины; то были осколки разрушенных замков властителей.

    Доселе всюду лежат тысячами развалины монастырей и замков, остатки и свидетели этой катастрофы. Задача этой книги описать ее. В недрах общества .загорелось. От этого пламени размягчилось, растопилось и потекло потоком огненной лавы все, застывшее и окаменевшее; лежавшее внизу было поднято вверх; земля расселась; кора тогдашних общественных отношений лопнула; но вот пламя утихло, улеглось, и извергнутые массы остыли. За внезапным поднятием Германии посредством революции религиозной и политической наступило медленное поднятие ее посредством постепенного прогресса, совершающееся уже три века.

    Взрыв опустошил и разрушил все и всюду, куда проникли потоки его лавы. Он был послан в наказание и наказал. Его вызвали человеческие поступки. Вопиющие несправедливости накликали это страшное бедствие на тех, которые, их творили, или на детей и внуков их. Несчастие поразило ихТ'как наказание за преступления, перешедшие всякую меру. После взрыва все изменилось. Вся страна приняла другой вид. "Настало новое время; день занялся среди разрушений и потрясений, в буре и крови. Но это миновало, и при наступившей затем тишине люди увидели вместо ночи день. Это была насильственная сторона великого процесса перехода от средних веков к новым. Отжившие и пережившие свой принцип элементы общества, уже давно склонявшиеся к упадку, были окончательно низвергнуты этим ударом. Пробыв полтысячелетия рабами, крестьяне не могли усвоить себе в течение одной мартовской ночи дух и


    характер свободы и прочную любовь к ней. Во многом они действовали не лучше своих господ, которые с детства и систематически ожесточали их и делали дикарями. Кто в истории крестьянской войны желает останавливаться лишь на бесполезных, иногда страшных, эпизодах, тот точно так же должен видеть одни только эти эпизоды и в реформации и в католицизме. Или разве кто-нибудь решится сказать, что в истории их нет ничего ужасного?

    Если бы германская революция 1525 года была доведена до конца, она создала бы политическое и религиозное единство Германии. Но по причинам, которые указаны в этой книге, она не удалась. Однако, несмотря на это, она многое уничтожила, выровняла, дала доступ воздуху и свету, оставила неизгладимые следы не только разрушения и правосудия, но и провела борозды и бросила в них семена будущего развития.

    Семена эти произросли с неотразимой силой и стали благодеянием для человечества, между тем как уже давно забыты дикие и бедственные стороны взрыва. Дух времени и влияние работающей человеческой мысли действуют не только на страсти, разыгрывающиеся наверху общества, но и на деятельность в глубине его.

    В крестьянской войне мы видим некоторые идеи, которые на первый взгляд поражают нас, но в которых при более близком знакомстве мы узнаем зародыши будущего прогресса. Все, к чему шло впоследствии человечество в течение многих веков и к чему идет и теперь, —все, что оно доселе вырабатывает и развивает,— представляется нам еще в революции 1525 года уже вполне сознанным и определенным, возможным, даже необходимым, долженствующим исполниться немедленно и остаться господствующим, прочным навсегда. Это есть то желанное и ожидаемое состояние общества, которое перекрещенцы называли тысячелетним царством, где государство и церковь стали бы излишними для народа, достигшего совершеннолетия, где люди следовали бы каждый собственному побуждению, личному закону под непосредственным правлением самого бога. Фихте говорит, что всякое правительство по самой сущности своей стремится сделать себя излишним. Влияние этого стремления он называет культурой свободы, самоуправления. К тому с излишней, быть может, крутостью стремились люди в буре и вихре 1525 года, но в самых ошибках их лежал зародыш глубокой истины. 1525 год нес в своем потоке зародыши многого, что теперь глубоко волнует жизнь европейских наций. Дурные волны потока пронеслись, но зародыши остались и развивались в тиши. Идея совершеннолетия и самостоятельности народа, составляющая центр всех европейских стремлений и мышлений, всех общественных событий, уже лежала в основании движения 1525 года. Тогда же первый раз явилась живо в сознании идея единства нации.

    Подобно вулканическим силам, которые после долгого спокойствия пробивают себе новые пути в стороне от места первого взрыва и порождают новые, совершенно особые явления, так и дух нового времени выразился в следующие разы уже не на германской почве. Его последующие взрывы происходили в стороне, но сначала поблизости от места катастрофы 1525 года, а именно в Нидерландах; затем последовал взрыв в Англии, потом в Северной Америке, у двух народов германского происхождения. Вскоре после последнего совершился великий взрыв во Франции. Все они были совершенно не похожи друг на друга в политическом отношении. Но, несмотря на разницу в результатах их, в них были стороны почти совершенно одинаковые или, по крайней мере, весьма схожие. Это ясно из сравнения английской и французской революций с германской 1525 года.

    В этом новом переделанном издании я старался еще нагляднее выяснить причины, возбудившие эту революцию, помешавшие ее развитию и вызвавшие ее окончание. Я постарался исследовать соки и силы, бывшие в брожении, возбуждавшие и возбужденные элементы, связь событий, их значение и влияние. Со времени выхода первого издания архивы и литература представили много нового материала, а критика осветила многое ярче прежнего. Шлоссер не раз наводил меня на истинный взгляд. Я во многом также воспользовался разборами моего сочинения господ Бутке и Кортюма. Такие критики столько же служат делу, как и автору. Я столько же благодарен г. Бутке за его порицание, как и за похвалу. Меня порадовал лестный отзыв Гервинуса о моих историографических приемах. Наконец, я сам стал не только богаче опытом и знанием, но и пережил в это время подобное же народное движение и отчасти сам принимал в нем участие. Я мог делать наблюдения и сравнения над живою действительностью, и она научила меня многому.

    Дух истины стремится вперед, смеясь над усилиями реакции остановить его. Кто не чувствует этого движения вперед, тот стоит слишком далеко позади и слишком низко. Остановись, он воображает, что с ним остановилось и время, не замечая, что оно давно пролетело мимо него и вступило в новый свет, в новый воздух, в новую жизнь. Молодежь, выросшая на наших глазах, невольно дышит иным воздухом, чем тот, который окружал нас в нашей юности. Притоки нового воздуха питают ее сердце и ум, и старости не преградить этих притоков.

    В. Циммерман.

    0. X. Шлоссеру с глубоким уважением посвящает автор

    Редки становятся в Германии высокие мужи, соединяющие в себе силу ума с силою характера. На почве нашей литературы лишь изредка встречаются еще могучие дубы, выросшие в более сильную эпоху германск" ) духа и олицетворяющие собою мужество и свободу. Годы ц , ¿а помрачили и покрыли мхом их ветви; но с прежней энергией действует в них присущая им бессмертная сила жизни.

    В Вас, высокочтимый учитель, видим мы одного из таких мощных мужей.

    Позвольте мне называть Вас учителем. В буквальном смысле я никогда не был Вашим учеником; я даже ни разу не видел Вас. Но, действуя силою духа на обширнейшие области, Вы без Вашего ведома поучали меня, и я буду гордиться, как лучшей славой моей, если Вы признаете меня своим достойным учеником.

    Были дни, когда большинство германских историков боялись говорить правду и не стыдились искажать ее; в эти дни Вы остались верны историографическим законам древних, ни разу не сказали неправду и не боялись говорить истину. Вы проливали яркий свет на все неправое в истории, одинаково обличая несправедливости, исходившие как сверху, так и снизу, указывая, как на нравственно высокое и благородное, так и на низкое и подлое в жизни.

    И я научился у Вас чтить честность, совестливость и чистоту лиц и событий; чтить и в Вас человека, принявшего на себя труд историка как священную обязанность, как призвание свыше искать и находить, беречь и хранить истину. Зная жизнь так же хорошо, как и науку, Вы обладаете не одними только достоинствами собирателя и исследователя источников; Вы выказали сверх того ум государственного человека и критика, образованный разум, способный видеть в событиях идеи и обнимать их в общей их связи; Вы любите свободу и добродетель; Вы обладаете мужеством вступаться за права угнетенных и проницательностью пророка, который в одно и то же время смотрит и назад и вперед,

    сравнивает, предостерегает, поучает и предсказывает. Поэтому Вы писали историю ясно и сильно, и вот что я научился уважать в Вас и уважаю.

    Семь месяцев тому назад Вам исполнилось восемьдесят лет, но ни ум, ни рука Ваши не утомились. В Вашем любезном ответе мне Вы говорите, что посвящение Вам моей книги приносит Вам честь. Но принятие этого посвящения есть высокая честь, которую Вы, учитель, оказали мне и моему труду.

    В. Циммерман.

    Леонбронн 16 июня 1865 г.

    ВВЕДЕНИЕ

    История народов имеет свои грозы и бури, как и внешняя природа.-Как землетрясение или наводнение, рушат народные бури города и уничтожают человеческие существования. На них привыкли смотреть с отвращением и ужасом, как на кровавые бедствия. Иначе смотрит на них историк. Наука и возвышенный ее разум ставят его выше Зих временных бедствий. Он спокойно наблюдает за ходом Аыровых событий и движениями народной жизни, взвешивая и соображая, как астроном за ходом светил. В разрушении он отличает живительное начало, видит силу духа там, где, повидимому, действуют только грубые физические силы.

    Человечество идет вперед и преобразовывается; народы вырабатывают себе высшие способности и в тяжкой борьбе стремятся к своей цели. Эта цель — свобода. В ней одной все величие и весь блеск жизни; только она может облагородить и возвысить человечество, говорит Шиллер. Только под покровом мудрых и свободных учреждений могут роскошно распуститься цветы культуры, говорит Александр Гумбольд. Без политической свободы нет совершенствования, говорит англичанин Финле. Но свобода, кроткая и благодетельная, когда возмужает, является на свет при тяжких страданиях и должна окреститься кровью. Так бывает всегда, потому что те, у которых в руках власть, забывают научить народ справедливости и отвечают жестокостями и презрением на его справедливые требования. Борьба за право не прекращается, пока право не восстановится или пока не будет уничтожено то, что называется народом.

    Сколько веков уже свобода служила и знаменем в борьбе и наградой, которая, казалось, ждала победителей. Однако во все времена ее не понимали или понимали ложно, как все простое и глубокое.

    Народы пользовались бы большими правами и большей свободой, если бы не искали свободы ложными путями. Но они или не умеют искать ее, или засыпают на полдороге, утомленные жертвами и усилиями. Нередко засыпают целые нации; но в нации всего чаще низшие классы. Народы, как и отдельные лица, нуж-

    даются от времени до времени в толчке, который бы разбудил их и заставил итти вперед.

    Такие толчки дают войны как внутренние, так и внешние. Поводы к ним накопляются среди народов медленно и постепенно. Когда же накопившийся материал воспламенится и пройдет бедой по всей стране, люди называют его бичом судьбы или неба. Но сопротивление является вследствие того, что беззаконие и близорукость угнетают право. Когда безнравственность, роскошь, насилия и притеснения становятся отличительным характером властвующих, низшие классы побуждаются всем этим к восстанию. Яд излечивается ядом. Одним из бедственнейших событий, каким-то вторжением темных сил природы в жизнь германского общества, считают вооруженное восстание крестьян, известное под не совсем точным именем — Большой крестьянской войны. Останавливаясь более на отрывочных фактах и явлениях, чем на общем духе и характере ее, в ней привыкли видеть только мрачный факел пожара и смерти, поднесенный грубою рукою мятежа к сердцу германского отечества.

    При этом обыкновенно упускали из виду, главным образом, три вещи. Во-первых, то, в чем особенно обвиняют крестьянскую войну, обыкновенно сопровождало все войны того времени. Во-вторых, что крестьяне были возбуждены к крайностям непомерным игом, которое терпели от господ, и их вероломством в течение борьбы. Наконец, в-третьих, что необходимо очень внимательно прислушиваться, чтобы расслышать слабый голос истины среди оглушительных криков монашеского и аристократического фанатизма, к которым после поражения присоединили свой голос и побежденные, чтобы отклонить от себя преследование. Победи народ, мы бы имели совершенно иные известия. Наши летописи говорили бы языком освободившихся швейцарцев и англичан. Но народ был побежден, и вследствие этого все движение было оклеветано, все величественные стороны его обойдены молчанием или искажены в рассказах. Мы знаем теперь, что в основании движения лежали и в нем выражались великие принципы и высокие интересы человечества.

    Движение это было остроумно названо пророческой увертюрой новой истории. Это, действительно, громкая увертюра спектакля, разыгрывающегося на почве нового времени и не лишенного трагизма. В движении 1525 года заключаются все явления позднейших социальных движений в Европе. Европейские революции не только надались им, но и отразились в нем все, всеми своими сторонами. Все'явления, изменившие государства в течение следующих веков, а равно и те, которые готовят в наше время преобразование общества, имеют свои первообразы в движении 1525 года как относительно идей, так и относительно деятелей. Трейчке справедливо называет личность Томаса Мюнцера зеркалом, в котором пророчески отразились все явления последующих времен. Он справедливо указывает, что из массы идей, наполнявших дух

    Мюнцера и осмеянных его современниками, каждая нашла себе впоследствии представителя, выработавшего ее и заслужившего этим славу и удивление, как Вйльям Пен, Спенер, граф Цинцен-дорф, Жан Жак Руссо, французские демагоги и натурфилософы. А теперь сколько новых известных имен мог бы он прибавить к этому списку. Весь ход идей следующих веков и нового времени, насколько он заключает в себе политических и религиозных революционных элементов, выражен в Мюнцере намеками или совершенно ясно. То, что в нем было несовершенно и являлось лишь вспышкою, выразилось с совершенною ясностью столетие спустя в английской революции. Начатое и неудавшееся в Тюрингии, оно осуществилось раньше всего в обоих великих англо-саксонских государствах по сю и по ту сторону Атлантического океана, у соплеменных народов на почве Англии и Северной Америки.

    Движение 1525 года имегт свою прекрасную и свою мрачную стороны. Чистые и благо” ¡ю силы управляли им наряду с нечистыми и темными. Но дух, вызвавший борьбу, был дух свободы и света. Как бы печальны ни были отдельные явления, омрачающие его, он не теряет от них своей цены и, напротив, примиряет нас с ними.

    Движение это не было ни внезапно, ни случайно. Оно долго подготовлялось и имело основанием тогдашнее положение крестьян. Поэтому так быстро распространилось оно и едва не увлекло всю Европу. Народ был давно готов к нему, с тех пор как началось его угнетение. Любовь к свободе не угасает и в цепях.

    История долго или вовсе обходила это великое событие или, затрагивая его, представляла его в искаженном виде по недостатку беспристрастной и возвышенной точки зрения. Даже те из писателей, рассматривавших различные эпизоды его, которые вносили в свой разбор более свободные воззрения, относились к своему предмету робко, не раскрывая сущности его —тяжких властвовавших преступлений и тысячи ран, покрывавших грудь доведенного до отчаяния народа.

    2 В. Циммерман. Том I

    КНИГА ПЕРВАЯ

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    В течение всех средний исков происходили по временам крестьянские возмущения против дворян и духовных владетелей; они были направлены на защиту древней свободы от произвола высших классов, которые хотели усилить бремя, тяготевшее над несвободными, и обратить ленников в крепостных.

    Борьба эта происходила во всей Европе. Но крестьяне постоянно терпели неудачи, потому что силы их были разрознены; они не могли действовать одновременно общими силами на огромном пространстве; предводители их были люди неспособные или изменники, а сами они не умели владеть оружием.

    Крестьяне счастливо боролись в Нижней Германии только в Дитмарсене и Кеннемаре; в Верхней Германии с успехом действовали швейцарцы. Обоим благоприятствовала местность их стран: первым — реки, море и болота; вторым — Альпийские горы и теснины.

    Победа швейцарцев и распространение их союза до Констанц-ского озера и Шварцвальда произвели сильное впечатление на всю Швабию и даже на Франконию. С одной стороны, влияние свободных и светлых мыслей, с другой —мотовство и разврат высших классов, которые вследствие этого усиливали бремя, лежавшее на низших классах, возбуждали в народе желание изменить свое положение. В половине XV века изобретение книгопечатания занесло в Швабию кое-какие летучие листки; в массе неграмотных часто попадался человек, умевший читать и растолковать прочим содержание бумажки, часто оно оказывалось враждебным духовным или светским господам, а иногда и тем и другим.

    То там, то сям происходили вспышки, и страсти, таившиеся в глубине масс, вырывались наружу. В 1476 году Ганс Бегейм из Никласгаузена, прозванный «Иванушкой Свистуном», пропо-ведывал в Вюрцбургской области про общее равенство и про свободу. Долго наигрывал он на своей дудке в церковные праздники и на свадьбах; но вдруг заговорил о новом царстве господнем, «где не будет ни князей, ни папы, никаких господ и повинностей, где все будут братья, каждый сам себе будет зарабатывать насущный хлеб и никто не будет желать иметь больше, чем другие». Епископ Вюрцбургский велел схватить его ночью и сжечь, и волнение утихло.

    В 1491 году нидерландские крестьяне были принуждены голодом, дороговизною, налогами и монетными операциями просить об облегчении их положения,1 им отвечали на это новым налогом по два червонца с дома; это вынудило их восстать. Их называли «сырниками», потому что они нарисовали на своих знаменах скверный ячменный хлеб с зеленым сыром. Для подавления этого восстания потребовалась большая военная сила. В Верхней Германии возбуждение было так сильно, что, по словам современников, движение распространилось бы по Мозелю и по Рейну, если бы вовремя не прекратили возмущение сырников.

    С исходом второй половины XV века, точно какая-то нить соединила всех крестьян; слышно было,что какие-то люди ходят по деревням и тайно носят грозные планы и решения. Крестьяне стремятся соединиться. Не все еще забыли старое доброе время.

    О тогдашнем положении крестьян и о средствах, которыми они были лишены своей свободы, можно судить по событиям в Аль-гау в Верхней Швабии, а именно в Оксенгаузене и в княжеском аббатстве Кемптене.

    ГЛАВА ВТОРАЯ

    О том, как лишились своей независимости свободные

    кемптенские крестьяне

    Летописи Альгауского аббатства Кемптена и местные акты наглядно показывают, каким образом тамошние крестьяне были постепенно лишеьы своей свободы и обременены несправедливыми повинностями.

    Прекрасная область Альгау возвышается на восточном берегу Констанцского озера и склоняется на северной стороне Тирольских гор к реке Леху, спереди же непосредственно примыкает К Альпам. С давних времен здесь удержалось многочисленное свободное крестьянское население, «свободный род»; они жили деревнями и дворами, а иные одиноко. Первоначально личность и имение их были так же свободны, как в дворянстве. Они могли по своему желанию выбирать себе покровителя, уходить, когда и куда угодно, и были подчинены своему ленному владельцу только в судебном отношении. Многочисленный класс вольных оброчных крестьян имел некоторые другие права, как то: передавать свое имение по завещанию своим родственникам, заключать договоры,

    по произволу располагать своим имуществом и выезжать* не платя

    за себя и за свое имущество. Они платили только небольшую поземельную подать аббатству и известную сумму своему ленному владельцу, которого могли переменять по своему усмотрению. Они не несли никаких повинностей: ни барщинных, ни дорожных, ни наследственных; пошлина на наследство состояла в подарке господину лучшего платья покойника или покойницы. Но мона-' стыри, бароны и города мало-помалу подчинили их себе. В Кемп-тене дело происходило следующим образом.

    Сначала увеличили пошлины на наследство; затем стали обязывать свободных монастырских ленников нести те же подати и повинности, которые несли крепостные монастырские крестьяне; вольных оброчников стали причислять к одному разряду с крепостными. Так как они не остереглись и не восстали во-время за свои права, то мало-помалу были причислены к крепостным и подвергались соответственному обращению. Аббатство присвоило себе большую часть поземельной собственности, так что вольные оброчники сделались вассала шастыря и стали считаться крепостными. Прежде всего у них отняли право свободно вступать в браки. Аббатство запретило безбрачным крестьянам, бывшим его ленниками, вступать в браки с людьми, которые были или совершенно свободны, или находились в подданстве у других господ, потому что по аллеманскому закону дети свободных женщин считались свободными; наоборот, аббатство покровительствовало бракам свободных оброчников с его крепостными, потому что дети, рождавшиеся от таких браков, были монастырскими крепостными.

    Достоверно известно, что в половине XII века многие крестьяне были еще совершенно свободны и находились под непосредственным императорским покровительством, будучи обязаны только военной службой. Монастырь всячески старался привлечь их под свое покровительство, что давало ему возможность постепенно обращать их в несвободных и все более и более забирать в свои руки. Многие свободные люди терпели это, не находя удобного времени для того, чтобы требовать возвращения своей свободы и прав, так что, наконец, долговременная несправедливость обратилась в древнее право.

    Монастырь действовал систематически. Чтобы ограничить свободу крестьян, каждый аббат пользовался всяким удобным случаем и продолжал работу своего предшественника; наконец, от свободных крестьян потребовали тех же повинностей, которыми были обложены монастырские крепостные; однако они воспротивились. Тогда аббат прибегнул к грубому обману: он велел состряпать акт и выдал его за учредительную грамоту Карла Великого; так как в ней упоминалось о требуемых повинностях, то они обращались этим в древнее право монастыря. Крестьяне знали, что с ними поступают несправедливо, но против них был документ — старый пергамент. Они не могли обличить обман; в то время — это было в начале XV века — в тех странах крестьяне не были так

    просвещены, чтобы подозревать подобное надувательство со стороны столь знатного и благочестивого человека; притом они не имели нужных научных сведений, чтобы иметь возможность доказать подложность документа, а духовенство, которое могло бы помочь им в этом случае, никогда не действовало в подобных делах против своего брата. В таких обстоятельствах крестьяне прибегли к своему древнему, основанному на грамотах, праву переменять ленного владетеля, в случае притеснений с его стороны. Они отдались под покровительство графа Вильгельма фон Монтфорт-Тет-нанга. Аббат возопил против нарушения своих прав. По приказанию герцога Людвига Баварского дело было отдано на решение -высшего суда, составленного из дворян и горожан. Земское дворянство и горожане решили против крестьян: графу было запрещено принимать их под свое покровительство.

    Крестьяне избрали своим покровителем монастырского фогта, рыцаря фон Фрейберга, владевшего Волькенбергом, и стали силою защищать против монастыря свое доброе старое право. Монастырь обратился к папе Мартину V, и рыцарю фон Фрейбергу было приказано, под страхом отлучения от церкви, не принимать монастырских крестьян под свое покровительство и в течение 14 дней явиться к папскому делегату в Констанц. Так как он не явился, то был отлучен от церкви со всеми своими слугами и подданными и осажден в своем замке Волькенберге.

    Вольным оброчникам также угрожали отлучением, если они не согласятся платить монастырю должные десятины, оброки и подати и не явятся в течение четырнадцати дней в Констанц для оправдания своих поступков. Третейский суд, состоявший из председателя, дворянина Бертольда фон. Штейна, и членов—ульмского гражданина Ульриха Лева и дворянина Петра фон Гоге-нека, потребовал, когда спор затянулся до весны 1423 года, чтобы аббат поклялся, что он и предки его пользовались налогами, оброками и повинностями с монастырских ленников, как с своих крепостных; затем двое знатнейших членов капитула должны были присягнуть, что клятва аббата чиста. Аббат просил отсрочки; крестьяне требовали немедленной присяги. Отсрочка была разрешена, 4 июля 1423 года аббат принес присягу, и крестьяне проиграли дело. Свободные оброчники, жившие в городе, были счастливее: их защитили города и, что весьма странно, сам святейший престол, хотя в Швабии духовенство деятельно поддерживало друг друга против крестьян.

    Все епископства и монастыри считали тяжбу вольных оброчников с Кемптенским аббатством своим собственным делом. Сорок прелатов соединились на двенадцать и более лет, чтобы общими силами вести тяжбу с крестьянами, сообща платить судебные издержки и всячески помогать друг другу.

    Чтобы лишить крестьян папского покровительства, аббат позволил себе солгать в письме к святейшему престолу, будто бы свободные оброчники с незапамятных времен несут те же повин-.

    ности, как и крепостные; несколько прелатов подтвердили эту ложь своими свидетельствами и печатями.

    Но крестьяне также отправили посольство в Рим, обличили лживость письма аббата и добились того, что аббат принужден был просить посредничества городов. Но затем они согласились не представлять более дело святейшему престолу.

    Клятвопреступление, ложь и другие подлости, до которых дошел аббат в тяжбе с крестьянами, начали беспокоить его совесть. Он обратился к папе, который разрешил его от всех грехов, заставив его предварительно исповедаться аббату Цвифальтенскому. Но он не вознаградил крестьян за свою несправедливость к ним. Таким образом, свободные оброчники были лишены посредством явного клятвопреступления и обмана своей свободы и древних прав.

    Через несколько лет монастырь выпросил у императора запрещение, кому бы то ни было .принимать под покровительство против воли аббата монаС). Жих крепостных и оброчников. Таким образом, император лишил вольных оброчников последней возможности избавиться от притеснений монастыря и одним росчерком пера уничтожил их древнее право свободно переселяться и отказываться от лена в случае несправедливых притеснений. Но притеснения не прекратились и даже усилились. Местные акты доказывают, что этот самый аббат, который выпросил у императора такой указ, обратил в крепостное состояние многих свободных крестьян; его племянник и наследник требовал и взыскивал с вольных оброчников барщинные, оброчные и наследственные повинности и подати, как с своих крепостных. Когда вольная девушка или женщина выходила замуж за монастырского оброчника, ей до тех пор не давали причастия, пока она не отдавалась в подданство монастыря; если вольный оброчник женился на крепостной, то его также отлучали от церкви, чтобы принудить перейти в крепостное состояние.

    Если это насилие, совершаемое над совестью, оказывалось недостаточным, то мужа сажали в тюрьму и томили, пока новобрачная не подчинялась монастырю. Жалобы и воспоминание о своей прежней свободе наказывались тюрьмою и цепями. В подобных обстоятельствах двадцать шесть семейств вольных оброчников решились, вопреки императорскому постановлению, отдаться под чье-нибудь покровительство. Они утверждали, что постановление императора Сигизмунда не имеет значения, потому что противоречит их древним грамотам, так как император не знал истинной сущности дела. Некоторые семейства ссылались на особые грамоты, но преимущественно на одну древнюю книгу, где находилась грамота 1144 года, в которой положительно было сказано, что вольные оброчники должны платить только оброк и пошлину с наследства. Вопреки этому, говорили они, аббат принуждает нас к военной службе, требует податей и других повинностей, причем некоторые из нас потерпели тюремное заключение, так что мы вынуждены искать другого покровителя, согласно нашим грамотам, которые дают нам право поступать таким образом.

    Монастырь ссылался на указы и приговоры, изданные против крестьян во время прежних тяжб аббатства с крестьянами. Но эти акты не могли иметь никакого значения. Они заключали в себе несправедливость, облеченную в законную форму, и теряли всякую силу перед древними, подлинными грамотами, которые были найдены крестьянами. Аббат должен был признать древние грамоты своих предшественников и право перехода крестьян. Он удержал за собой лишь несколько семейств, о которых не было упомянуто в древних грамотах; чтобы удержать их в своем подданстве, он подтвердил свои права на них клятвою, после чего эти оброчники стали считаться законными крепостными монастыря.

    ГЙАВА ТРЕТЬЯ

    О том, как кемптенцы защищали свои права в конце XV века

    В то самое время когда в Нидерландах происходили восстания сырников, крестьяне аббатства Кемптена возмутились против своего господина. Некоторые из них ушли от притеснений в Швейцарию. Прочие терпели такие притеснения, что неудовольствие их возрастало и кончилось, наконец, открытым сопротивлением. Наглость и высокомерие каноников погубили многих монастырских крестьян.

    Аббат Иоанн II, принявший в конце 1481 года пасторский и княжеский жезл, старался, повидимому, мудро и осторожно, кротостью исцелить раны своего народа. По крайней мере, таковы были надежды крестьян в первое время его правления. Но вскоре «овца превратилась в волка», как выражается монастырская хроника. Все повинности и налоги — и прежде несправедливые и тяжкие — были повышены. Поступки нового аббата были таковы, что давали повод думать, что он намерен обратить всех свободных крестьян своего округа в ленников, а ленников< в крепостных. Тех, которые противились этому, долго таскали по духовным судам, сажали в тюрьмы, заставляли представлять за себя поручителей или лишали имущества. Строгость наказаний смиряла самых строптивых и мужественных; они давали требуемую клятву не отдаваться под чужое покровительство и послушно несли подати и повинности. Свободные женщины и дети оброчников были обращены в подданство монастыря. То же бремя падало и на совершенно свободных людей, которые брали в аренду монастырскую землю. Крепостные, умирая, должны были отдавать аббату половину своего наследства. У сирот отнималось имущество. Дети, находившиеся под опекой, записывались в крепостное состояние«

    Непослушных наказывали денежными пенями, простиравшимися до ста гульденов или даже до третьей части всего имущества; потом пени эти обращались в постоянный оброк с ленных имуществ. Оброк и налог, взимаемые с оброчников и составлявшие сначала всего два шиллинга, были, смотря по величине имения, произвольно увеличены до 2, 3 и 4 гульденов. Двойной сбор налогов и увеличение судебных пеней считались самым обыкновенным делом. На жалобы отвечали, что «налогами обременены теперь не только крестьяне, но и князья и дворянство, и что даже император и короли бывают нередко принуждены поступать против своей воли; зачем же делать исключение в пользу крестьян?».

    Аббат и защитники говорили в свое оправдание, «что поступают не ху>ке других землевладельцев». Это оправдание служит страшным свидетельством против дг^рянства. Никто не возразил на эти слова, никто не опроверг^ %ероятно, они были справедливы, если не в отношении всего дворянства, то в отношении большей части его. В 1489 году случилась великая дороговизна, распространившаяся из Швабии до Нидерландов и доходившая до того, что в некоторых местах мальтер ржи стоил восемь фунтов геллеров. Однако, несмотря на то, что в следующие два года дело дошло до совершенного голода, аббат наложил на своих подданных новые налоги.

    Они не могли платить, хотя их заставляли. 15 ноября 1491 года все крестьянское население собралось в Луибасе и целый день совещалось о составлении союза на защиту своих древних грамот и прав. Семь дней спустя, они снова собрались близ Дураха, поклялись не отступать друг от друга и решили прежде всего подать жалобу на аббата ДЕорянству и городам Швабского союза. Старшиной своим они избрали Иерга Гуга из Унтерасрида. Они поручили ему защищать их дело перед Швабским союзом. Князь-аббат знаменательно назвал этого крестьянского старшину Гуга «унтер-асридским Гусом».

    Но дворянство и города считали дело аббата своим собственным, так как волнение распространилось и в их владениях; поэтому они обещали аббату помочь ему усмирить «мятежных подданных». Только Нердлинген был против этого и требовал законного разбора крестьянской жалобы. Поэтому уполномоченные союза собрались в кемптенской ратуше под председательством рыцаря Ганса фон Фрондсберга из Миндельгейма, дяди знаменитого Георга.

    Крестьянские депутаты на коленях вымаливали правосудия: «Если мы ошибаемся, —говорили они, —пусть нам докажут это, и если окажется, что мы поступаем противозаконно, то мы готовы ответить за это головами». Но благородные члены Швабского союза следовали своей выгоде, а не праву. Они ограничились тем, что не допустили князя-аббата до кровавой мести крестьянам. В замке Либентанне было заключено соглашение, весьма вдгодное для аббата. Поэтому крестьяне не, хотели покоряться их приговору, хотя сложили оружие. Они послали свою жалобу самому императору и поручили Гейнриху Шмидту из Луибаса защищать свои права перед высшим главою империи, который при коронации присягал защищать свободу и бедных. Но крестьянский депутат на пути к императорскому двору был, по приказанию аббата, схвачен и пропал без вести. Счастливее был другой крестьянский уполномоченный, Себастиан Бехерер из Кемптена. В возвращении его уже отчаялись, как вдруг он неожиданно вернулся и привез известие, что император намерен пригласить князя к ответу по жалобам вольных оброчников и бедных монастырских крестьян.

    Аббат неоднократно позволял себе насилия против крестьян и в особенности против их депутата; это заставило их снова собраться. Аббат просил Швабский союз помочь ему смирить своих непокорных подданных. Союз грозно потребовал, чтобы крестьяне сложили оружие и возвратились к повиновению. Они простодушно согласились, чтобы жалобы их были снова отданы на рассмотрение союзному сейму в Эслинген. Но решение сейма было, разумеется, таково, что крестьяне не могли принять его.

    Тогда союз постановил: «Силою принудить крестьян к послушанию, потому что дальнейшая снисходительность может подвергнуть опасности все власти и всех благородных людей, схватить и наказать зачинщиков и оружием смирить крестьян, если они не покорятся добровольно».

    Союзное войско собралось в Гюнцбурге, а в Миндельгейме стояли наемники аббата. Однако власти не решились прибегнуть к силе. Мирно проходили недели, месяцы, потому что хотели успокоить крестьян и внушить им уверенность в безопасности. Крестьяне, действительно, перестали ожидать нападения, но вдруг вечером в Михайлов день союзная конница и пехота окружили деревни и напали на крестьян. Солдаты били, мучили и убивали их, грабили их добро, жгли жилища. Убыток простирался более чем до 30 ООО гульденов. Схваченные зачинщики были отведены в тюрьму. Несколько сот человек крестьян бежали в Швейцарию. После такого начала союз назначил новый сейм в Меммин-гене для законного разбора крестьянского дела. Но крестьяне лишились не только своего имущества, но, что важнее, своих начальников, предводителей и ораторов. Тем не менее, на сейм пришли 252 депутата из двадцати двух деревень.

    Им сказали: «Вы —подданные аббата, должны повиноваться, подчиняться, служить ему и нести все повинности, как присягали ему при начале его правления; вы должны расторгнуть ваш союз и не заключать нового; обязаны платить ежегодно все налоги, оброки, подати, пошлины, которые платили доселе, пока не докажете законно, что имеете право поступать иначе.

    Третейский суд разберет жалобы князя на своих подданных и жалобы крестьян на аббата, в том числе спор о военных и других повинностях; все обязаны вернуться домой, и обе стороны должны

    )

    обещать друг другу забыть прошлое. По принятии договора пленные будут освобождены, опальные прощены. В договор будет включен всякий, кто пожелает; впрочем, каждому предоставляется право не принимать договора; но кто отвергнет его, тот останется в том положении, в каком находился прежде, и отношения монастыря к крестьянам останутся на прежней ноге».

    Некоторые крестьяне вернулись домой, явились в аббатство ' и присягнули договору; но большинство отвергло его. Они не без основания утратили доверие к законным решениям и перестали жаловаться, находя обстоятельства неблагоприятными для хода своего дела. Повидимому, князь примирился с частью своих подданных. На время все утихло, но неудовольствие осталось, потому что остались его причины1. Крестьянские жалобы не были удовлетворены; аббат же вскоре снова начал угнетать крестьян. К этому времени относится первое известие о «Башмаке».

    До сих пор нигде нр ^дено указания на то, что крестьяне в Кемптенской областй водрузили в своем лагере башмак; но рассказывают, что в то время башмак уже давно считался знаком народного восстания. Происхождение этого знака гораздо древ--нее, хотя неизвестно, где и когда он был в первый раз принят. Во время несогласий крестьян с князем-аббатом на одной свадьбе в городе гости, которых было до двухсот человек, выпивши, вздели башмак на высокий шест. Это происходило в предместьи, в трактире «Колокола». Народ сбежался и с удовольствием смотрел на это зрелище. Он желал дождаться того времени, когда можно будет «рассчитаться с аббатом».

    Узнав, что в предместьи поднят башмак, совет послал в трактир городского старшину с магистратскими служителями. Старшина объяснил гостям, какую важность имеет поднятие башмака, и уговорил прекратить эту шутку а. Это было в 1492 году.

    Употребление башмака вместо знамени имело следующий смысл: рыцарь носил в знак особого отличия сапоги; крестьянин, по крайней мере несвободный, — башмаки (знак подчиненности, и неволи); башмаки эти обвязывались вокруг ноги ремнем, вследствие чего крестьянский башмак назывался Bundschuh.

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Башмак в Эльзасе

    /

    Во время дороговизны города были обязаны кормить бедных на общественный счет; но поселяне не получали и той помощи, которая оказывалась в голодное время городским бедным. Поэтому

    г    ■ ,

    1 По Гаггенмюллеру, Geschichte V. Kempten, обработана по монастырским и городским летописям и местным актам. Это громкое, неопровержимое свидетельство против дворянства и за народ, I, 408—414.

    8 Гаггенмюллер, стр. 415.

    на второй год дороговизна и нужда дошли в деревнях до последней крайности.

    Эта нужда и непомерные требования землевладельцев соединили в 1493 году в Эльзасе горожан с крестьянами. Союз этот был облечен в глубокую тайну. Члены его были связаны между собою таинственными символами и обрядами. Новичков принимали с особыми церемониями при страшных угрозах изменникам. Ночью члены тихо пробирались к месту своих общих собраний на уединенной Голодной горе. Вскоре союз имел в числе своих членов многих жителей Шлеттштадта, Зульца, Дамбаха, Эпфига,“ Андлау, Штоцгейма, Кестенгольца, Тифенталя, Шервейлера и других окрестных мест. Членами его были люди не только низших классов, крестьяне и рабочие, но и лица занимавшие городские должности. Рассказывают, что в «тайных совещаниях принимали участие гнусные личности»; но свидетельства эти вообще не скрывают своего нерасположения к простому народу.

    Союз имел двоякую цель: во-первых, преобразовать современный религиозный и политический порядок; во-вторых, расположить простой народ в пользу этого преобразования. В видах последнего было предположено грабить и истреблять евреев, учредить юбилейный год, в который должны прекращаться всякие долговые обязательства, и отменить разные повинности, подати и пошлины. В видах первого хотели ограничить духовенство, отменить духовный и роттвейльский суды, дать общинам самоуправление, суд присяжных и право самим налагать на себя подати.

    «Священник, имеющий более одного прихода, —гласил пятый параграф, —должен уступить лишние без всякого вознаграждения, потому что им не следует получать более 50 или 60 гульденов в год». Тайная исповедь, в которой заключается главное основание власти духовенства, отменялась совершенно. Народ получал право по своей воле налагать на себя налоги, а общины — сами судить себя.

    Чтобы начать борьбу, заговорщикам было необходимо иметь точку опоры и значительные денежные средства. С этой целью было решено овладеть укрепленным Шлеттштадтом и кассами этого города и тамошних монастырей, чтобы оттуда поднять весь Эльзас. 4

    Заговорщики долго совещались о том, какое выбрать знамя и что изобразить на нем, чтобы привлечь к себе простой народ; они полагали, что знамя имеет в себе магическую силу и что без него нельзя обойтись. Было решено изобразить на нем башмак и восстать, как скоро соберется достаточное число заговорщиков. Они не сомневались, что городское и сельское простонародье пристанет к ним, и намеревались призвать на помощь Швейцарский союз, если собственной силы их окажется недостаточно, чтобы доставить торжество народному делу»

    Вскоре общество значительно возросло. Можно было с точностью определить срок поднятия знамени восстания и свободы.

    Он был назначен на страстной неделе. В первые дни ее должно было произойти нападение на Шлеттштадт.

    Но тайна открылась. Ошибка заговорщиков состояла в том, что в общество принимали не одних только крестьян, но всякий народ: горожан, мещан, поселян и солдат, притом упускали из виду брать клятву со всякого, вступавшего в общество.

    Несмотря на строжайшие наказания, которыми грозили за измену обществу, оно было предано и уничтожено. Многие, во-время узнавшие об обнаружении их замыслов, успели разбежаться, но многие были схвачены неожиданно. Некоторые зажиточные шлеттштадтские граждане были пойманы на пути в Базель, уличены в участии в обществе и четвертованы. Казни, конфискации, отсечения рук и пальцев постигли мнбГих других; некоторые успели скрыться и избежать об” | устроенной на заговорщиков. Но, попав на чей-нибудь след, правительства преследовали жертву, пока не овладевали ею. Рейтер Ульрих Шюцен из Андлау отдался под покровительство одного дворянина, Давида фон Ландека, жившего в замке Эбнете близ Фрейбурга. Дворянин, знавший беглеца, принял его гостеприимно, но фрейбургские граждане, побуждаемые шлеттштадтцами, преследовали его и требовали его выдачи; областной начальник поддерживал их требование. Фон Ландек, пользовавшийся в Фрейбурге правом гражданства, был, таким образом, осажден требованиями своих сограждан и императорского наместника, но зато нашел поддержку в местном дворянстве. Дело рассматривалось несколькими земскими судами. Дворянство деятельно хлопотало, и в Фрейбурге господствовало сильное волнение. Однако граждане настояли, наконец, на том, чтобы беглецу отрубили два пальца, которые он поднимал, присягая обществу.

    ГЛАВА ПЯТАЯ Швейцарцы

    Многие бежали к швейцарцам. Швейцарцы приняли беглецов гостеприимно и симпатично. Они все еще были —даже больше прежнего — бельмом на глазу для дворянства всех стран. Чтобы не допустить дух свободы распространиться за Рейн, немецкое дворянство заключало между собою частные союзы и даже призывало на Швейцарию дикие орды грабителей и убийц — арманья-ков; но швейцарцы со срамом прогнали эту жалкую сволочь и союзных с нею немецких рыцарей. Они в высшей степени презирали дворян, считая их «наглыми негодяями, которые разбойничают и жрут и скверным образом развратничают, картежничают и пьянствуют». «Когда мы заколотим, —говорили они, —этих негодяев насмерть, то об них, верно, никто не пожалеет».

    Но дворяне еще больше презирали швейцарских мужиков. Это обнаружилось в швейцарской или швабской войне 1499 года. Война эта разгорелась бы даже в том случае, если бы к ней не подали повода особые разногласия из-за податей и владений, потому что в душе и на языке швабская аристократия воевала с швейцарцами задолго до объявления войны. Высокомерное дворянство раздражало швейцарцев дерзкими речами: «Мы поищем, — говорили рыцари, —в крестьянских животах коровьих хвостов» Но дворянство постоянно терпело в этой войне позорные неудачи.

    Многие крестьяне этих дворян заразились швейцарским вольнодумством; весь Брегенцский лес, все Вальгау пристали к швейцарцам при первом появлении их в Гегау. Крестьяне разрушили множество дворцов и замков, в том числе Рандек, Штейслинген, Гомбург-об-Штаринген, один из богатейших Замков, Фридинген, Штауфен, Оберштадт, Розенек, Блуменфельд, Гейльсберг, Мегде-берг, Ворблинген и др. Если бы швейцарцы разрушали только дворянские замки и щадили деревни, то простой народ всюду пристал бы к ним и принял бы их как освободителей; но они распространяли свободу тем, что жгли местечки и деревни, опустошали поля и этим восстановили против себя простой народ, который был сначала расположен к ним. Они лишили его хлеба и крова, без которых свобода не могла ему нравиться. К таким поступкам швейцарцев возбудило дворянство непомерными жестокостями, которым предавалось в войне с ними. Так например, князья и дворяне сожгли деревню Тайинген, близ Шафгаузена, и перерезали встречных и поперечных. Тридцать человек крестьян искали спасения в церкви, но дворяне подожгли ее и удушили их.

    Один крестьянин с своим ребенком на руках взобрался на колокольню и, когда пламя достигло туда, бросился с ребенком с вершины креста; рыцари подставили свои копья и пронзили его, но ребенок уцелел.

    Последняя блестящая победа швейцарской свободы возбудила смелость и надежды в пограничных крестьянах. Во время мирных переговоров, происходивших в Базеле, по городу расхаживал крепостной крестьянин из Лейненталя, по имени Биттерле; на нем были надеты длинный плащ, шелковые башмаки и берет с плюмажем графа фон Фюрстенберга, убитого ^швейцарцами в этой войне; за ним шла толпа мужиков, изображавшая его драбантов. На вопрос епископа Вормского, что они за люди, они отвечали: «Мы мужики, которые наказывают дворян».

    Если бы швейцарские крестьяне сумели воспользоваться победой, то привлекли бы к себе все окрестные страны и далеко распространили бы свой союз. Однако немецкие крестьяне все-таки сохранили к ним расположение. Среди них все более и более распространялись правила и стремления шлеттштадтского Башмака. От истоков Рейна до его устьев, от Констанцского озера и Тирольских Альп до берегов Северного моря крестьян волновал не дух мятежа, а глубокое и общее чувство необходимости политическо-

    го освобождения громадного большинства народа от ничтожного меньшинства привилегированных лиц. Политические и религиозные идеи в одно и то же время волновали массы. За стремление освободить народ уже много людей было четвертовано, сожжено, обезглавлено, посажено в тюрьмы, изгнано. Крестьянское дело уже имело своих мучеников; а те, которым удалось бежать, про-•. должали тихо работать, не устрашившись ни неудачи, ни кровопролития и жестокостей.

    При вступлении на престол Максимилиана крестьяне возымели прекраснейшие надежды касательно намерений этого государя. Макс и его друзья сами давали повод к рассказам, ходившим в народе, о том, что император хочет возвратить всем права и прекратить угнетения. Но кроме преобразования судопроизводства, не было предпринято никаких реформ. О крестьянах не было и помину, и не было учг - Депо ни одного судебного места, куда бы мужик мог жаловаться на своего господина. Духовные же и светские господа хозяйничали по-своему, не зная над собой никого. Бедные люди решительно не видели, кто может помочь им, кроме их самих, и смелые головы старались составлять братства и общества так, чтобы бессильные частные вспышки разразились общей грозой.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ Оксенгаузенская учредительная грамота

    Еще в половине XV века из рядов князей церкви раздавались голоса, предостерегавшие касательно грозы, собирающейся в немецком народе: «Эти злоупотребления и беспорядки, —писал кардинал Юлиан папе Евгению IV, — возбуждают народную ненависть против всего духовенства, и если их не уничтожат, то надо опасаться, чтобы народ не поступил с духовенством по примеру гуситов. Уже явно слышатся угрозы в этом духе. Все умы с напряжением ждут, что будет сделано, и дело, повидимому, кончится очень трагически. Яд, который они носят против нас в своих сердцах, обнаруживается ясно. Вскоре они будут думать, что, в угоду богу, надо обращаться с духовенством, как с людьми, равно ненавистными и богу и людям»1.

    Аббаты и епископы были не всегда сами виноваты, подобно князьям кемптенским в недостойных поступках многих немецких монастырей с своими крепостными и свободными крестьянами. Большею частью виноваты были их чиновники. У крестьян вошла в пословицу поговорка, что «нет такой мелкой должности,

    1 Сочинения Энея Сильвия, стр. 66—67,

    3 В. Циммерман. Том I


    за которую не следовало бы вешать». Главная ответственность падает на этих чиновников и на защитников их — юристов римского права.

    Кроме кемптенских событий, происшествия, случившиеся в духовном владении Оксенгаузена, лучше всего показывают, какими средствами монастыри увеличивали свои доходы и с какою алчностью кидались они на наследства. Существование в Оксен-гаузене одного акта, представляющего род конституции, на основании которой были удовлетворены некоторые жалобы, доказывает, что там, где притеснения прекращались во-время, крестьяне вели себя мирно, хотя кругом повсюду пылало зарево и свирепствовала буря. Оксенгаузенские события замечательны, кроме того, тем, что описаны в летописях до малейших частностей и даже более подробно, чем кемптенские.

    Богатое аббатство Оксенгаузен находилось там же, где и Кемп-тен, т. е. в Альгау, на реке Роте, и аббат его, подобно кемптен-скому, был непосредственным имперским чином.

    Еще в 1466 году крестьяне имели несогласие с аббатом, который, незадолго до того, противозаконно, силою отнял у них их имения и наследства.

    Оксенгаузенские крестьяне пользовались многими правами, хотя между ними было мало людей совершенно свободных. В течение многих столетий эти древние права передавались из рода „в род не только как предание, но как фактическое достояние. Крепостное состояние не сопровождалось здесь своими обычными явлениями и было известно только по имени, но ни аббат, ни крестьяне не имели грамот, которые бы определяли их права и обязанности, основывавшиеся поэтому только на многолетнем обычае.

    Монастырь начал позволять себе несправедливости лишь в начале XV века. Некоторые крестьяне повели дело судебным порядком и выиграли его, хотя, впрочем, дорогою ценою. Поэтому монастырь принял за правило, в случае, если крестьяне снова решатся пожертвовать деньгами и временем, чтобы снова начать против него тяжбу, не допускать дело до законного решения и стараться кончить его полюбовно V

    Однако, когда аббат вознамерился овладеть деньгами и имением, оставшимися после отца Георга Гана, последний Пе согласился на мировую сделку и представил дело в суд.

    Аббаты утверждали, что касательно наследства существует следующий древний обычай: если на монастырской земле живут муж с женой, имеющие законных детей, которые женаты и выделены, то по смерти родителей наследство переходит не к детям, а к монастырю, если же дети при смерти родителей еще не выделены, то наследство достается им, и младшее дитя получает все имение в пожизненное ленное владение.

    Георг (Иерг) Ган выиграл тяжбу; аббат должен был возвратить ему наследство.

    Монастырские чиновники оставили дело на время в покое, стараясь только расположить некоторых крестьян в пользу своего воззрения на наследство. С этой целью они предоставляли им различные выгоды. Прошло несколько лет, несколько десятков лет; наконец, монастырь начал выдавать свое притязание на наследство после своих крестьян за древний обычай. Он мог представить свидетелей, которые подтверждали его слова. Свидетели этибыли сыновья и внуки тех, которые согласились содействовать видам монастыря.

    По крестьянскому обычаю, многие предпочитали уступить, чем начинать тяжбу, на которую большинство не имело денег. Из числа же начинавших процесс одни выигрывали его, другие проигрывали. Часто случалось, что по смерти крестьянина аббат и наследник умершего на/тто,'"“^>ш спешили захватить, что можно. Таким образом, споры из-зс .^/итязаний монастыря на наследство тянулись довольно долго. Прошло более полувека, почти целое столетие со времени процесса Иерга Гана, когда, наконец, в конце XV века монастырь решился осуществить, без дальнейших рас-суждений, свои мнимые права. Он начал захватывать наследства силою. В это время в Оксенгаузене жил Гейнц Динкмут старший. Тесть его умер прежде своей жены и оставил после себя «изрядное имущество, в тйм числе порядочную сумму денег в мешочке». Но пришли приказчики аббата и забрали наследство в пользу аббата и монастыря.

    Динкмут, считавший законной наследницей свою жену, обратился к третейскому суду ближайшего имперского города Ульма, на что аббат согласился. К бургомистру и советникам этого города явились истец Г ейнц Динкмут со своим адвокатом, ульмским советником Мартином Грэком, и ответчик аббат с адвокатом, бывшим ульмским бургомистром, Виталием Овеном. Начался допрос свидетелей.

    Над аббатом и монастырем собралась грозная туча. Допрос свидетелей обнаружил целый ряд незаконных поступков и злоупотреблений монастыря, действовавшего вопреки праву и обычаю.

    Свидетели, даже большинство тех, на которых ссылался аббат, уличили его в присвоении многого, что прежде не принадлежало монастырю. Таковы были десятинный сбор с сена, налог на топливо и т. п. Все призванные свидетели, даже те, которые в вопросе о наследстве показывали в пользу аббата, свидетельствовали касательно этих поборов против него. По словам их, до недавнего времени ничего подобного не бывало, но нынешний аббат, вопреки древнему обычаю, требует от них податей, о которых прежде никто не слыхивал. Один старик, служивший прежде при монастыре, показал: «Сорок лет тому назад, я уже 24 года был слугою монастыря, с бедных людей никогда прежде не требовали тех податей, которых требуют нынче. Они пользовались своими правами безвозмездно. Впрочем, я не знаю, было ли это законно».

    Аббат был уличен в том, что с некоторого времени наложил подати на людей, которые в течение пятидесяти и более лет владели отцовским наследством, не встречая ни с чьей стороны препятствий; на других он наложил, вопреки древнему обычаю, новые тяжкие повинности и даже принуждал платить новые оброки

    за бороны и за глину.

    Аббат был уличен в том, что притязание монастыря на насле-

    дование отнюдь не основано на древнем обычае, а присвоено четырьмя последними аббатами; что крестьяне никогда не признавали этих притязаний, считая их противными обычаю, и постоянно оспаривали их. Большинство призванных свидетелей показали, что никогда не знали и не слыхивали о подобном обычае, который постоянно оспаривался.

    Даже третейские судьи и адвокат истца объявили, что свидетели аббата опровергли существование подобного обычая и доказали лишь, что в последние пятьдесят лет были некоторые случаи наследования монастырем имущества своих крестьян. Но обычай этот чужд Оксенгаузену; по всем императорским, естественным, духовным и светским правам дело аббата о наследовании — несправедливо, если бы даже было согласно с древним обычаем. По словам свидетелей, даже те крестьяне, которые не противились поступкам аббата в делах о наследстве, уступали с неудовольствием; по мнению крестьян, это притязание обременительно, нестерпимо и невыносимо для них, противно рассудку, праву и обычаям сдраны.

    Этому не противоречил даже защитник аббата; но сам аббат ссылался на обычай страны и сказал: «Однажды я пригласил к себе нескольких благородных и умных людей из соседних дворян и советников Ульма и других городов; они всячески старались убедить крестьян жить на монастырских землях согласно местному праву. В таком случае я бы уступил им в деле о наследствах. Но они не приняли этого предложения, объявив, что не хотят нарушать монастырских обычаев, существующих уже 200 или 300 лет». Аббат утверждал далее, что обычай относительно наследования приносит монастырю не прибыль, а ущерб. Если бы оксен-гаузенские обычаи не составляли в этом отношении исключения из местного права, то монастырь имел бы на тысячу фунтов геллеров ежегодного дохода более, чем теперь. Если крестьяне хотят пользоваться обычаями монастыря, которые выгодны для них относительно оброков, то должны следовать им и относительно наследования. Ибо кто хочет пользоваться одною стороною дела, тот должен быть согласен и на другую. Древний обычай наследования монастырем крестьянских имуществ не вымышлен и не навязан силою, но честно существует 200 или 300 лет; поэтому он справедлив, а не противен праву, и, напротив, подтверждается всеми древними законоположениями.

    Аббат представил суду несколько старых монастырских счетных книг и грамоты, которыми аббатству предоставлялись разные права. По его словам, аббаты собственноручно записывали свои доходы в эти книги в течение более ста лет; по ним обыкновенно рассматриваются в судах спорные дела. Грамоты же доказывают, что императоры и папы утвердили древние права и обычаи монастыря.

    Аббату возразили на это: книги эти незапечатаны, так что каждый аббат мог писать в них все, что ему было угодно, следовательно, им нельзя придавать никакого значения. Никто не имеет права утверждать несправедливые обычаи. Ни папа, ни император не могут утверждать обычаи или давать привилегии, противные праву. Крестьяне справедливо отвергли предложения, которые делал им аббат во время происходившего у него собрания дворянства, потому что, по собственному сознанию аббата, обычай требовал, чтобы они платили монастырю только по одной мере ржи с участка, тогда как по местному праву, на которое ссылается аббат, им пришлось бы платить по десяти мер.

    Желая во что бы то , рало доказать справедливость своих притязаний на право наследования, аббат представил в суд старые записки своих предшественников, но на основании этих же записок — на основании его же собственных свидетельств —ему доказали, что притязания его на десятину с сена, на пошлину с дров и бревен из монастырских лесов противоречат обычаю и даже несогласны с представленными им записками. Кроме того, было доказано, что он насильственно завладел многими наследствами.

    Наконец, суд решил, чтобы аббат подтвердил под присягою, что притязания его на право наследства согласны с правом и обычаем и чтобы затем двое каноников поклялись в чистоте клятвы аббата. Исполнив это, они могут вступить в пользование своими правами, — Динкмут проигрывает свою тяжбу. Если же аббат или его каноники откажутся присягать, то суд решит по справедливости.

    Таким образом, по мнению тогдашних юристов, присяга могла заменить право.

    Аббат согласился дать присягу, но Динкмут и его адвокат, помня присягу князя-аббата и каноников кемптенских, объявили неудовольствие на решение суда и подали апелляцию. Они взяли из суда все акты этого процесса, чтобы на основании их продолжать иск.

    Процесс имел влияние на отношение монастырских крестьян к аббату. Они не согласились на изменение древнего права и обычая и платили только то, что платилось в старину, не считая себя обязанными удовлетворять новые требования. Аббат жаловался Швабскому союзу, говоря, что крестьяне собираются против его воли по ночам у него за спиной и сговариваются не отправлять повинностей, которыми доселе пользовался монастырь. Аббат говорил далее, что крестьяне дошли до такой дерзости, что грозили ему вооружиться и сопротивляться по мере сил, если монастырский управляющий будет настаивать на своих требованиях.

    Но крестьяне повели дело законным путем. Им велено было обратиться к судьям Швабского союза. Они просили совета у юридического факультета Тюбингенского университета, и затем представили союзным судьям запечатанную бумагу, заключавшую в себе их жалобы. Начался словесный допрос. Крестьяне считали себя вправе не платить аббату до окончания тяжбы того, что считали противозаконным требованием и на что жаловались. Но монастырские управляющие прибегли к силе; тогда крестьяне взялись за оружие и общими силами отразили управляющих. Аббат доносил, что поступки их преступны, и просил Швабский союз, членом которого он был, силою уничтожить опасное вооруженное сопротивление его крестьян; он умолял союз помочь ему, как своему члену, оружием смирить крестьян, наказать их за неповиновение и принудить к покорности.

    Союзный военачальник Иерг фон Фрейберг созвал союзников, и на помощь аббату двинулось многочисленное войско дворян и прелатов, состоявшее из конницы и пехоты.

    Но «благоразумные, благородные и мудрые бургомистры и советники городов Ульма и Меммингена, узнав о бунте и желая предупредить дальнейшее несогласие, возмущение и бедствие, которые могли бы произойти, — решились» 2 послать своих искуснейших и любимейших крестьянами поверенных с поручением употребить все усилия, чтобы предупредить наказания и другие поступки, которые намереваются предпринять против бедных людей, и склонить обе стороны к примирению.

    Посланным удалось убедить крестьян, что им нельзя противиться союзным силам и что потому лучше дождаться исхода процесса, который стоил им столько труда, издержек и неприятностей. В противном случае им придется еще хуже; Посланные говорили, что крестьянам невозможно силою прекратить раз навсегда свои несогласия с монастырем; поэтому им лучше заключить с аббатом условие, на основании которого дело должно быть предоставлено на полюбовное решение третейскому суду из шести уважаемых лиц. Приговор этого суда будет безапелляционен; председательствовать в нем предоставляется троим союзным судьям.

    Вероятно, посланные давали крестьянам самые благоприятные обещания, потому что крестьяне приняли предложение. Вероятно также они сделали самые серьезные представления аббату и капитулу, потому что последние также согласились, хотя посланные прямо сказали аббату, что «прекратить раздор можно лишь улучшением положения крестьян».

    Лица, устроившие это соглашение, были: Иерг фон Фрейберг, председатель союзных прелатов, графов и господ Швабии; рыцарь Эгольф фон Ридгейм-цу-Ангельберг и уполномоченные городов Ульма и Меммингена, старший ульмский бургомистр Яков Эгин-гер, Конрад Фелин, бургомистр меммингенский и ульмский советник Матвей Лупин.

    Третейский суд был избран. Аббат назначил заседать в нем одного из своих каноников и двух управляющих; крестьяне избрали трех уважаемых людей из народа. Суд произнес приговор. Чтобы спасти честь высокой особы, было постановлено, чтобы все монастырские крестьяне, восставшие против аббата, сложив оружие, поверглись к его стопам с непокрытыми головами и босиком, просили у него прощения за свое ослушание, сказав, что не понимали беззаконности своих поступков, и почтительнейше умоляли его снова сделаться их всемилостивейшим гобподином. Во-вторых, они должны были снова присягнуть ему на верность. В-третьих, они должны были заплатить триста гульденов за издержки. Но союз прощал им пени, которые следовало взыскать с них за неповиновение; союз наложил бы на них взыскание лишь в том случае, если бы они не приняли договора или, приняв, не стали соблюдать. В-четвертых, они обязывались уничтожить свой союз и поклясться, что никогда не будут се #шть заговоров и обществ против аббата и монастыря и не будут никоим образом действовать против них. Затем оканчивалось всякое неудовольствие, немилость и вражда между обеими сторонами. Обе стороны должны примириться и присягнуть соблюдать договор, в котором третейские судьи определили и изложили в новом виде и в новой форме обязанности и права монастыря и крестьян.

    Аббат, его капитул и должностные лица одобрили эти условия и согласились принять их. Восставшие крестьяне сложили оружие и пали без шапок и босиком на колени перед аббатом, сообразно с предписанными им условиями. Аббат изрек милостивое прощение.

    Эти условия были, повидимому, в пользу аббата, хотя в сущности крестьяне выиграли дело в главных пунктах: аббат лишился всего, присвоенного им вопреки обычаю, за исключением десятины, которая осталась за ним по праву давности. Право на наследство, из-за которого монастырская политика столько хитрила и которого добивалась в течение ста лет, было навсегда отнято у монастыря.

    По новому закону монастырские имения должны были считаться наследственными ленами, так что монастырь навсегда утрачивал право наследовать их, за исключением тех случаев, когда не было законных наследников. Прежде монастырь наследовал все движимое йЙущество своих крестьян: одежду, постель, полотно, нитки, лен, паклю и др.; новая же договорная грамота постановила, «что движимое имущество крестьян должно по праву переходить к прямым наследникам, которые могут распоряжаться им, как заблагорассудят. Имения даются в наследственные лены двум лицам: мужу и жене; им наследуют прямые наследники, если в течение трех месяцев возьмут имение у монастыря в лен, за что должны заплатить двадцатую часть стоимости имения; при продаже при жизни владельца имение должно быть переведено на имя покупщика и его жены. Каждый должен вечно пользоваться правом беспрепятственно продавать и променивать свое имение; продавец обязан лишь всеподданнейше просить прелата отдать имение в лен покупщику за уплатою двадцатой части стоимости имения со стороны покупщика. При передаче имения в лен должна изготовляться наследственная ленная грамота, и новый владелец должен давать монастырю реверс и гульден в пользу аббата. Монастырскими имениями могут владеть только монастырские крестьяне, хотя бы другие давали за них законную цену. Чтобы богатые не притесняли бедных, не должно позволять ни одному монастырскому крестьянину владеть более, нежели одним участком; исключение допускается только в таком случае, если покупщик хочет владеть имением сообща с другим монастырским крестьянином. За движимое имущество наследники должны платить монастырю столько же фунтов геллеров, —считая по ульмским ценам, — сколько приходится заплатить гульденов за недвижимое: за платье один фунт геллеров; если умирает мужчина, то монастырю следует отдавать лучшего вола его; если женщина — то лучшую корову; если у покойника скота не было, то наследники не дают ничего; ремесленники должны платить наследственную пошлину с своего ремесла».

    Доселе монастырские управляющие отдавали внаймы участки общинных ленов, что уменьшало доходы общин. Новой грамотой было запрещено отдавать внаймы эти участки без разрешения общин. Кроме того, боронение, выгоны, дрова и бревна были предоставлены в общее безвозмездное пользование, согласно древнему обычаю, с тем однако, чтобы бревна и дрова выдавались монастырским сторожем по просьбе крестьян, которые не имеют права сами брать, продавать и дарить их.

    Древний обычай, по которому крестьяне могли принимать или отвергать чрезвычайные налоги, был сохранен в пользу крестьян.

    Таким образом, в 1501 году обязанности и права Оксенгау-зенского монастыря и его крестьян были определены письменным договором, заключенным при посредничестве соседнего дворянства имперских городов и под покровительством Швабского союза. Причиной этого был верный взгляд на положение дела и опасение, возбужденное им в городах Ульме, Аугсбурге и Меммингене, которые были соседями Оксенгаузена. Оксенгаузен же находился в Альгау, а Альгау граничил с Швейцарией. Впрочем, немало способствовало‘этому и то, что притязания монастыря были лишены всякого основания, тогда как права и обиды крестьян были ясны и несомненны К

    1 Монастырские акты в Штутгартском государственном архиве, а именно: «Договор и соглашение между Оксенгаузеном и его подданными для полюбовного решения впредь их несогласий. 1,12,6.Приговор Швабского союза в Аугсбурге, в понедельник, канун св. Екатерины 1501 года касательно тяжебных расходов и пеней. Соглашение между монастырем и его подданными по поводу их ослушания и составления ими союза. Fase. LVI (11,28). Пятница после успения 1501 -Договор в день воздвижения 150  о правах монастыря. Fase. LVI (11, 28).

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Башмак в Брухрайне в Унтер грумбахе

    Шпейер стяжал себе особенную известность благодаря веселой жизни своих епископов, которые жили, как богатый Лазарь.

    Сами защитники духовенства рассказывают, на основании исторических данных о том, как изволил шутить шпейерский епископ Матфий с горожанами и с самим его императорским величеством. Предметом княжеской шутки была жизнь одного невинного человека, которого император и граждане рекомендовали в должность при соборном капитуле. В этом-то епископстве при преемнике Матфия, Людвиге Гельмштедте, обнаружились первые следы дальнейшего развития эльзасского тайного общества.

    В Брухрайне в Унтергрумбахе, близ Брукзаля, принадлежащем к Шпейерской области, несколько смелых людей задумали освободить своих собратьев от ига духовенства и дворянства. Еще в 1502 году шпейерский двор получил известие о новых, опасных для аристократии движениях в простом народе. Но бдительность властей внушала обществу осторожность, так что правительство не могло поймать нить заговора. Заговорщики продолжали действовать втайне. Вскоре к обществу принадлежало до семи тысяч человек, и о нем знали четыреста женщин. Нити заговора были распространены по всем рейнским округам вверх и вниз по течению Рейна, по Майну и по Неккару. Дело шло не о местном, но о всеобщем движении, в которое предполагалось вовлечь крестьян всей империи. Целью предприятия было ниспровержение духовной и светской аристократии.

    Цель эта ясно выражалась в их лозунге: «Угадай, что это значит?» — спрашивал один, а другой должен был отвечать: «Нам плохо от попов и дворянства». Главные задачи их были: свергнуть с себя иго крепостной зависимости, освободить себя оружием, подобно швейцарцам, овладев духовными имуществами, раздать их народу и не признавать никакой власти, кроме римского короля.

    Вступление в союз сопровождалось религиозными церемониями. Вступающий должен был на коленях прочитать пять раз «отче наш» и столько же «богородицу», и каждый член обязан был ежедневно исполнять это. Обряд этот выражал собою религиозное настроение, которое во все времена было весьма благоприятно для политических волнений; кроме того, он служил знаком, по которому члены узнавали друг друга, не навлекая на себя подозрений.    •

    Каждый должен был также стараться по мере сил распространять влияние общества между своими знакомыми. В числе постановлений общества были такие, которыми отменялись все десятины, оброки, налоги и повинности, платимые князьям, дворянам и духовенству; было постановлено, что охота, рыбная ловля, луга

    и леса должны быть доступны всем, потому что бог создал их для всех. Монастыри и церковные имущества должны были быть отобраны и розданы народу, за исключением нескольких монастырей. Эти постановления должны были привлечь к союзу всех крестьян, которые были так обременены повинностями, что принуждены были употреблять в пользу господ четвертую часть рабочего времени.

    Решено было прежде всего напасть на Брукзаль, половина жителей которого участвовала в заговоре и, овладев им, сделать его центром движения. Затем главные силы должны были немедленно вступить в маркграфство Баденское и итти все далее, нигде не останавливаясь более, чем на сутки, пока все страны не вступят в союз и пока не будет восстановлена свобода, а с нею царство господне на земле. Они надеялись, что горожане и крестьяне всей империи добровольно присоединятся к ним из любви к свободе.

    «Только божье правосудие», —гласила надпись на союзном знамени. Оно было белое и голубое; посредине образ спасителя в том виде, в каком он явился св. Георгию; перед крестом — коленопреклоненный крестьянин; рядом — большой башмак, а вокруг эта надпись.

    Предводители поступили благоразумно, приняв в союз только деревни, села и мелкие города, интересов которых дело это касалось близко; тем не менее, заговор был предан.

    Эльзасское общество поступило расчетливо и предусмотрительно, запретив исповедь. Исповедь погубила брухрайнский за-* говор. Один из заговорщиков, Лукас Рапп, вверил тайну своему духовнику на исповеди, а священник этот выдал ее правительству. Духовенство, светские князья и дворяне, даже сам Швабский союз, поспешили принять меры, опасаясь, чтобы заговорщики не вошли в сношение с швейцарцами.

    Тогдашние основы Германской империи и престола были гнилы и ветхи. В свободе крестьян и непосредственном единстве германской нации заключался принцип новой империи.

    Но римский король Максимилиан был заклятый враг всякого народного движения, потому что, во-первых, был Габсбург, а, во-вторых, испытал неприятности со стороны Нидерландоа и Швейцарии. Он забыл, что имеет теперь возможность осуществить свою юношескую мечту —быть королем народа. Вместо того чтобы взять сторону народа и, помогая крестьянам в горе, основать свое могущество на их любви, он, узнав об их планах, велел жестоко преследовать и наказывать заговорщиков. Приказано было конфисковать имущество всех, принимавших участие в союзе и достигших законного возраста; изгонять из страны их жен и детей, а самих четвертовать; предводителей и агентов движения было велено привозить к эшафоту, привязав к конскому хвосту.

    При первом известии об угрожающем крестьянском восстании депутаты князей, дворян и городов собрались в Шлеттштадте. В трех заседаниях были приняты решения касательно необходимых мер. В совете присутствовали советники его император^-ского величества, послы пфальцграфа, города Страсбурга и его епископа, герцога Вюртембергского, графов Ганау, Бичь, Наполь-штейн, города Кольмара и других городов и господ, во владениях которых находились ветви заговора, и тех, которые имели причины опасаться у себя восстания.

    Но прежде чем войско князей и дворян, согласно решению их, вступило в главный центр Крестьянского союза, вожди последнего успели бежать. Сопротивление было бы бесполезно, потому что приготовления к нему не были еще кончены. Большая часть крестьянских предводителей бежала благополучно. Солдаты хватали по деревням, а судьи пытали и казнили лишь второстепенных участников. Однако число казненных было невелико. Кровавые приказания Максимилиана не исполнялись. Если бы князья и дворяне принялись наказывать по ним всех участников, то разорили бы самих себя, потому что во многих местах к союзу принадлежали решительно все крестьяне. Некоторых изуродовали, но большинство отделалось денежными пенями. Заговор был так хорошо составлен, что рассказывают, будто многие тайные коноводы спокойно остались дома; те же, которые бежали, подолгу проживали безнаказанно, никем не узнаваемые, в императорских землях и во владениях чинов, присутствовавших в Шлеттштадте.

    ГЛАВА ВОСЬМАЯ

    Башмак в Леэне

    После удара, поразившего Башмак в Брухрайне, несколько лет в народе царствовала глубокая тишина, но крестьяне не лишились мужества и не отчаялись в своем деле; они хотели только усыпить бдительность дворянства. Настроение умов и отношение крестьян к дворянству и духовенству не изменились. Большая часть беглецов удалилась в свободную Швейцарию, многие в Шварцвальд, в Брейсгау и в Вюртемберг. Они всюду находили друзей; всюду видели такие же бедствия, такое же желание перемены. Еще в 1503 году брухрайнский Башмак сильно распространился в Вюртемберге.

    В 1504 году один пленный из крестьян «Бедного Конрада» показал, что общество их основано одиннадцать лет тому назад и сначала называлось «Башмаком».

    В народе были люди, желавшие действовать, а не болтать и жаловаться; они не хотели покидать своего дела и не теряли надежды, хотя первые попытки их были расстроены изменою.

    Таков был Иосс Фриц, родившийся и живший в Унтергрумбахе и бывший одним из главных зачинщиков тамошнего Башмака. Ему удалось спастись бегством от плена и от неизбежной мучительной смерти от руки палача, которая ожидала его. Долго, никем не узнаваемый, скитался он в Верхней Германии; но и в изгнании и в бегстве не утратил он своих надежд, не забыл своей цели.'Человек, который знает, чего хочет — непобедим и, потерпев неудачу в десятый раз, приступает в одиннадцатый к делу, полный мужества и веры в будущее. Таков был Иосс Фриц; он носил с собой вдали от родины свои планы, уже однажды неудавшиеся; он умел скрывать свои мысли до тех пор, пока не наступила благоприятная минута и пока не нашлись нужные люди.

    Иосс обладал красивою наружностью и щегольски одевался; он носил то черную французскую одежду (и белые штаны), то крас--ную с желтым, то коричневую с зеленым. Его обращение и манеры также отличали его от простонародья; он участвовал в походах и сражениях и усвоил ловкость и достоинство война. Кроме того, он был красноречив, умел притворяться и господствовать над людьми, умел внушать веру и надежду недоверчивому, мужество и спокойствие робкому; умел применять свою речь к характеру каждого собеседника, одного увлечь материальной, другого религиозной стороной. Не недели и не месяцы, а целые годы посвятил он на то, чтобы неутомимо сшивать и связывать порванные нити своего плана.

    Он жил то на озере в Ленцкирхе и Штокахе, где женился на Эльзе Шмид, то в разных местах Шварцвальда, в Виллингене и Горбе.

    Около 1512 года он прибыл в окрестности Фрейбурга в Брей-сгау и поселился в деревне Леэне, отстоящей на час пути от этого города и принадлежавшей дворянину Бальтазару фон Блуменеку. Он был даже выбран в старосты; тогда он счел, что наступила благоприятная минута.

    Сначала, заходя в кабак или в дома, он жаловался в общих выражениях на современные нравственные и материальные недостатки. Когда бедные люди собирались у своего нового старосты, который много гулял по свету., и, обступив его, внимательно слушали его речи; он умел красноречиво рассказывать им о том, как исчезают честность и богобоязненность и вместо них распространяются грехи, лихоимство, прелюбодеяние, пьянство и все дурное, чему начальство и не думает препятствовать. Затем, мало-помалу переходя от рассуждений о религии и нравственности к политике, он сперва слегка касался того, что господа слишком угнетают бедных людей, так что, если это будет продолжаться, дело кончится плохо, как может судить каждый сам. Господские прегрешения, о которых он любил говорить, были велики. Всякий

    АД

    видел своими глазами то, о чем он свободно говорил; каждый чувствовал и понимал, что речь его лилась из сердца и что он говорит сущую правду. Поэтому крестьяне всею душою привязывались к нему. Он не мог рассчитывать на сочувствие только тех, «которые превозносились до небес и приучили себя много есть и мало работать». Ему сочувствовали все, не утратившие еще мужества и сознания тяжести своего положения.

    Он благоразумно долго не высказывал того, к чему стремится. Часто и подолгу говорил он крестьянам об их тяжелом положении, о пороках времени, но ни о чем более. Наконец, исследовав, осмотрев и приготовив почву, он начал осторожно сеять по зернышку семя свободы; он возбудил в крестьянах сознание своих бедствий и полное доверие к нему; тогда только начал он говорить им, что если они обещают ему молчать, то он скажет им нечто, что послужит им на благо и на пользу.

    Он говорил с каждым наедине и соображаясь с характером слушателя. Встречая робкую совесть в собеседнике, который спрашивал его, честно ли то дело, о котором он обещает молчать, ибо, если оно бесчестно, то он и слушать не хочет, — Иосс говорил с ним «простодушно и так сладко, что всякий убеждался, что благодаря ему сделается счастливым и богатым»; «он говорил, как бы по лукавому внушению дьявола», как выражаются акты процесса. «То, —говорил он, —что я тебе скажу, есть дело честное, такое дело, которое касается самого меня и многих благочестивых людей; это предприятие угодно богу, благородно и справедливо». Когда затем мужик давал ему обещание молчать, он сообщал ему, что хочет соединить угнетенных и что к нему уже многие пристали. Если слушатель все еще колебался, он убеждал его, что дело, задуманное им, вполне согласно с священным писанием и само по себе божественно, справедливо и удобоисполнимо. Затем он удалялся, предоставляя собеседнику наедине обдумать его предложение.

    К другому он приходил на дом и говорил: «Видишь, каково нам: нынче у нас отбирают то, завтра другое и уничтожают наши старинные обычаи и права. Если ты желаешь помочь нам выполнить божественное правосудие, то должен молчать и никому не говорить ни слова об этом». Если собеседник отвечал, что охотно послушает его, если он укажет ему, как помочь беде, то Иосс продолжал: «Мы хотим жить честно и по-божески, избавиться от знатных обдирал, которые поступают нечестно и не по-божески; мы не хотим терпеть, чтобы они брали с нас проценты, равные капиталу, поэтому не будем отправлять барщину; мы хотим управляться сами, по своему праву и по своим старинным обычаям, которых господа насильно лишили нас. Ты ведь знаешь, что мы долго тягались с нашим барином в императорском правлении в Энзисгейме за наше имущество и получили его по праву и приговору суда, который постановил, что крестьяне деревни Леэн могут беспрепятственно пользоваться и распоряжаться своим добром; но, вопреки грамоте, печати и праву, барин лишил нас нашего доброго права и отдал наше имение за деньги другим. Кроме того мы потерпели от него обиды во многих других случаях». Затем он уходил, не распространяясь на первый раз далее.

    Подобные речи глубоко западали в душу слушателей; они обдумывали их и сами приходили к Иоссу; тогда он шел дальше и говорил, что необходимо совершенно изменить организацию империи, прибавляя, что если они придут в назначенный час в назначенное место, то встретят там его и других и кое-что узнают.

    На дороге из Леэна в Мундергофен простирается по опушке леса, по ту сторону реки Дрейзама, уединенный луг, называемый Гартматтэ; в сумерки Иосс созвал туда крестьян на тайное совещание. Когда они собрались, он сказал им, что было бы хорошо, если бы не было помещиков и вообще никаких властей, кроме бога и папы, что необходимо даже добиться этого, что виновных следует представлять местному судье, а не таскать по всей стране, как теперь. С этой целью следует уничтожить роттвейльские суды, а духовным судам должно предоставить только духовные дела. Нужно также положить конец злоупотреблениям духовенства относительно приходов и отнять у священников лишние приходы, раздав их тем, у которых нет ни одного. Налоги и пошлины наложены на крестьян несправедливо, а беспрерывные войны князей губят народ. Поэтому во всем христианском мире должен быть утвержден вечный мир; крестьянам должна быть возвращена прежняя свобода, леса и сенокосы; реки и охота должны быть общими, а из монастырских и епископских избытков следует помочь бедным.

    Собранию понравились эти предложения. На Гартматтэ присутствовали люди бедные: крепостные, разоренные и недовольные. Однако некоторые поколебались, когда Иосс сказал, что основание Башмака есть единственное средство осуществить эти мысли. Они обратились к своему священнику, патеру Иоганну, и спросили его, что думает он о Башмаке, предлагаемом Иоссом, но Иоганн, действовавший заодно с Иоссом, отвечал своим духовным детям: «Это дело богоугодное, ибо доставит торжество справедливости. Сам бог желает этого. И в священном писании сказано, что так должно быть». Первые леэнские крестьяне, приставшие к Иоссу, были: Августин Эндерлин, Килиан Майер, Ганс Фрей-дер, Ганс и Кариус Гейнц, Петер Штюблин, Якоб Гаузер и Ганс Гуммель, портной, родом из Фейербаха близ Штутгарта, долго живший в Эльзасе и Брейсгау. Они деятельно вербовали в общество членов, повсюду отыскивая нужных людей: ходили по домам, в поле, в кабаки, на церковные праздники; но всего деятельнее и искуснее действовал в Леэне от имени Иосса в пользу Башмака некто Гиероним, булочный подмастерье из Эча, служивший на леэнской мельнице. Он побывал во многих землях и был искусным оратором.

    Эти люди искусно располагали своих знакомых в пользу своих целей. Они подготовляли их, сообщая им план свой лишь в общих чертах, затем отправляли их к Иоссу, который посвящал их в тайну подробнее. Он говорил им, что Башмак восстановит правосудие и спасет святой гроб господень. Под святым гробом он подразумевал народную свободу. Заговорщики ободряли робких, рассказывая им о сильном распространении общества во всех сословиях и областях; они уверяли их, что к нему принадлежат благородные и неблагородные, духовные, горожане и крестьяне и что он распространен до Кельна.

    Уверения эти не были лишены основания. Иосс Фриц еще до основания леэнского общества соединил прежние нити шпейерского заговора и завязал новые на обоих берегах Рейна, в Шварцвальде, маркграфстве Баденском и Вюртемберге.

    Иосс имел тесные сношения с другим агитатором, которого называют то Вельтлином, то Штофелем из Фрейбурга. Он большей частью жил в Альткирхе, в загородном трактире близ пробства; он одевался по-рыцарски, имел много различных платьев и головных уборов, но чаще всего носил белый плащ, обшитый черным бархатом, берет с серебряным лучом и разъезжал на белом коне в Верхнем Рейне, в Кинцигтале, в Шварцвальде и на Дунае до Эхингена в Швабии, куда являлся очень часто.

    Этим двум людям удалось составить огромное общество, так умно организованное, что каждый член знал по имени только своих ближайших знакомых. Однако положение их все-таки было опасно, вследствие чего они не пренебрегали содействием нищих и бродяг, которые служили им гонцами, рассыльными и агентами; они предназначали им более важную и опасную роль, когда наступит время действовать. Бродяги, бывшие в то время чрезвычайно многочисленны и пользовавшиеся привилегией беспрепятственно переходить из страны в страну, составляли нечто вроде официально признанного цеха и имели выборных старшин и предводителей. Иосс и Штофель вошли в сношение с старшинами, которые предоставили в их распоряжение свои отряды нищих.

    ИМ было обещано 2 ООО гульденов с тем, чтобы в назначенный час они начали восстание в маркграфстве Брейсгау и Эльзасе и, когда в Эльзас-Цаберне будет происходить ярмарка или освящение церкви, привели в Розен 2 ООО человек для овладения Ца-берном. Из жителей предместья этого города в заговоре участвовал трактирщик с сыном и работником, а из горожан — отставной капитан французской службы Георг Шнейдер, Вюльфлен Зельцер и Павел Шпрингер. Нищие должны были поступить под начальство этих лиц. Так как в Цаберне в праздничные и ярмарочные дни бывало много простого народа и так как многие горожане знали о заговоре, то предприятие могло рассчитывать на успех.

    Но нищие имели в нем незначительное участие. Зато обязанности помощников вождей заговора были очень важны; в каждом округе были лица, присылавшие вождям донесения о положении дел в своей местности и о количестве завербованных людей. Им было обещано значительное вознаграждение за каждого.

    ч

    Иосс и Штофель по временам ездили наблюдать за ходом дела и осматривать завербованных. Смотры происходили большею частью по ночам. Особенно старались вовлечь в заговор трактирщиков, в домах которых происходили сходки.

    В союзе участвовали и дворяне. Кроме леэнского священника, упоминают о рыцарях Якобе Бегерсе-цу-Нидеринберген, Томасе Вирте-цу-Эгенцшвейлер, служившем офицером во французской службе, и о Стефане, дворянине из Дердингена близ Бреттена* он владел самым нижним из горных замков и в Дердингене в доме_ Клэ-Вельтена, где помещался монастырский трактир, познакомился с пфальцским солдатом Иоссом Бреттенским, близким другом Иосса Фрица.    ;

    Следствие показало, что общество распространялось по всему-Эльзасу, в Брейсгау, в маркграфстве, в Шварцвальде, в Верхней Швабии, в Верхнем Крайхгау, где главный город Бреттен, и в Нижнем Крайхгау или Брухрайне, где главный город Брукзаль. Без сомнения, оно вскоре перешло бы за средний Рейн. В Вюртемберге, оно было преимущественно распространено в Цабергау и в Ремской долине.

    По временам в трактирах или где-нибудь поблизости происходили ночные собрания, куда являлись или лишь главные члены, или целые толпы заговорщиков. Такие сходки часто происходили в Миттельберхгейме в Эльзасе, в Книбисе близ Клейстерлейна и в Об-гаслахском лесу. Заговорщики отдельных округов собирались по праздникам и торговым дням.

    Иосс выдумал особенный знак, по которому заговорщики могли узнавать друг друга; знак этот имел форму латинского Н, был сшит из черного сукна на красном суконном поле и пришивался спереди к нагруднику; некоторые заговорщики не носили этого значка и вместо того делали три крестообразных разреза на правом рукаве. У них был также тайный лозунг, который они произносили, приходя друг к другу. В собрании на Гартматтэ Иосс сказал им, что необходимо иметь подобный лозунг. Думали принять лозунг шпейерского Башмака, переменив в нем несколько слов: «Да благословит тебя бог, товарищ! как поживаешь?»—должен был спрашивать один, а другой отвечать: «Бедному человеку на свете живется плохо». Другие предлагали взять лозунгом имя св. Георга, но не приняли ни того, ни другого. Иосс выдумал новый, который, повидимому, был сообщен большинству уже незадолго до восстания, а сначала был известен лишь небольшому кружку; он хранился втайне и не дошел до нас. Даже пытка не могла заставить пленников выдать его. Килиан Майер сознался под пыткой, что у них был лозунг, но утверждал, что он забыл его. Этим он спас многих заговорщиков, потому что при прежних преследованиях многих открыли по лозунгу.

    На гартматтском совещании после частых сходок и многих прений были вынесены постановления общества, содержавшие в себе то, что предлагав Иосс:

    «Во-первых, отменяются все власти, кроме бога, императора и папы; во-вторых, все будут судиться местным судом; роттвейль-ский суд будет уничтожен; духовным судам предоставляются только духовные дела; в-третьих, все ленные проценты (оброки), платившиеся так долго, что в сложности стали равны капиталу, отменяются, и все векселя и заемные письма объявляются недействительными; в-четвертых, относительно процентов, которые составляют менее двадцатой части капитала, будет поступлено сообразно с божественным правом; в-пятых, птичья и рыбная ловля, дрова, строевой лес и сенокос будут свободны; бедные и богатые будут пользоваться ими сообща; в-шестых, священники не могут иметь более одного прихода; в-седьмых, число монастырей будет ограничено, лишнее имущество будет у них отобрано и из него составится военная касса общества; в-восьмых, прекращаются все несправедливые налоги и пошлины; в-девятых, будет учрежден вечный мир для всего христианства; с этой целью должно убивать всех, противящихся ему, а тем, которые непременно хотят воевать, нужно давать денег и посылать против турок и неверных; в-десятых, вступающим в общество должно гарантировать жизнь и имущество, а противящихся этому наказывать; в-одиннадцатых, общество должно овладеть хорошим городом или крепостью, чтобы иметь центр и опору для предприятия; в-двенадцатых, каждый член общества должен содействовать его успехам; в-тринад-цатых, должно уведомить о предприятии его императорское величество, как только соберутся все силы общества, и, в-четырнадцатых, в случае, если бы его императорское величество отверг общество, просить помощи и союза у Швейцарской федерации».

    Таковы были параграфы общества по показанию разных свидетелей.

    Но, повидимому, в обществе были и такие лица, которым параграфы и предприятие казались слишком опасными и сомнительными, потому что в одном собрании на Гартматтэ Иосс Фриц был принужден защищать их и предлагать доказать их справедливость священным писанием. Он вызвался письменно изложить все доказательства и потом прочесть им, чтобы показать, что все его планы и намерения богоугодны, благонамеренны и справедливы. Булочный подмастерье Гиероним искусно и ревностно содействовал ему. Наконец, все присутствующие присягнули Килиану Майеру быть верными обществу, свято хранить тайну и не отставать друг от друга.

    Они также придавали большое значение знамени. «Они думали, —хотя сначала их было мало, — что все бедные пристанут к ним, когда они распустят свое знамя». Поэтому они не щадили ничего, чтобы приобрести знамя.

    Члены общества были так бедны, что с трудом могли собрать деньги на знамя. Собрав деньги, Иосс поспешил с большими предосторожностями заказать знамя. Он избрал одного крестьянина, принадлежавшего к обществу, но бывшего родом издалека и не-

    4 В. Циммерман. Том I

    49


    знавшего никого ни в Фрейбурге, ни в окрестностях. Иосс послал его в Фрейбург к живописцу Фридриху заказать ему знамя с башмаком; но живописец немедленно донес об этом городскому совету. Однако, так как крестьянин исчез и никто не знал, кто он и откуда, то невозможно было догадаться, в какой местности готовится вспыхнуть «столь возмутительный пожар». Фрейбургский совет не мог ничего предпринять и должен был ограничиться извещением об этом факте своих чиновников, которым было приказано зорко наблюдать за крестьянами. В городе бдительность был!( также усилена и было тайно приказано розыскать это дело.

    Когда первая попытка добыть знамя не удалась, Иосс решился сделать вторую лично. В это самое время леэкскую церковь расписывал другой фрейбургский живописец, Теодозий. Однажды вечером Иосс пришел к нему с старшиной Гансом Эндерлином и Килианом Майером; они весело роспили несколько стаканов вина, и Иосс сказал живописцу, что в деревню пришел какой-то чужой человек, которому хочется иметь расписное знамя. Иосс спросил живописца, может ли он сделать это и сколько это будет стоить? Живописец пожелал знать,что требуется изобразить на знамени, но когда Иосс отвечал: «Башмак», живописец перепугался и сказал, что ни за что в мире не напишет такое знамя; Иосс не настаивал, но сказал, что, кроме воздуха и земли, никто не должен знать об их разговоре, прибавив, что если он проболтается, то ему придется плохо. Леэнский старшина взял с живописца такую же клятву в том, что он будет молчать, какую тот давал, присягая городу. Живописец смолчал, боясь, что леэнские крестьяне не заплатят ему денег, следовавших за работы в церкви.

    Иосс Фриц понимал, как опасно было бы сделать третью попытку, особенно так близко от той местности, где должно было начаться движение. Шелковая материя для знамени была уже куплена, и знамя сшито; оно было голубое с белым крестом. Все, видевшие его, радовались, но некоторые полагали, что вместо белого креста лучше нарисовать орла. Им казалось недостаточным иметь знамя; они полагали, что необходимо, чтобы оно было раскрашено и разрисовано знаменательными символами, которым они приписывали магическую силу. Иосс по опыту знал, какую сильную веру и какое сильное религиозное чувство питают солдаты'к св. заступнику, изображенному на военном знамени, и такое же влияние должно было иметь, по его мнению, на крестьян знамя с изображением башмака.

    В это время он отправился по разным другим делам в Швабию. Во время этого путешествия он сделал третью попытку приобрести знамя и на этот раз додтиг цели.

    Он пришел к одному живописцу в имперском городе Гейль-бронне на Неккаре. Выдав себя за швейцарца, он простодушно начал рассказывать ему, что был в большом сражении и среди опасности боя дал обет, если уцелеет, сходить на богомолье в Аахен и пожертвовать богородице знамя. Он просил его нарисовать ему такое знамя, чтобы на нем было изображено распятие и рядом с ним пречистая дева и св. Иоанн креститель, а внизу башмак. Последнее привело гейльброннского живописца в недоумение; он спросил Фрица, что это зна'чит? Но Иосс прикинулся дурачком и сказал, что он — сын башмачника, что отец его имеет заведение в Штейне в Швейцарии и, как всем известно, на вывеске у него башмак; поэтому ему хочется изобразить на знамени вывеску своего отца, чтобы все знали, кем оно пожертвовано. Эта простодушная речь обманула живописца; он нарисовал все, чего желал Иосс, и вскоре знамя было готово.

    На нем было нарисовано распятие, у креста богоматерь Мария и св. Иоанн креститель, а рядом — папа и император; внизу крестьянин на коленях и подле него башмак, а кругом надпись: «Господи, помоги нам своим божественным правосудием».

    Радостно спрятал Иосс под нагрудник это знамя, о котором так долго хлопотал, и поспешил в Леэн; но прежде чем он пришел туда, общество было предано и рассеяно.

    Перед отъездом Иосс принял все меры, чтобы восстание вспыхнуло тотчас по его возвращении. По его приказанию двое заговорщиков, в том числе некто Ильк из Леэна, отправились через Симонов лес приготовлять друзей к восстанию и сзывать прежних и новых союзников. Церковный праздник в Бингене, который должен был происходить 9 октября, был назначен днем большой сходки, где следовало условиться о последних мерах и, главным образом, о том, на какой город напасть прежде, — на Фрейбург ли, Брей-зах ли или на Эндинген. Эльзасские союзники получили приказание перейти, как только начнется восстание, в Брейсгау, через Рейн при Буркгейме, где на противоположном берегу будет развиваться знамя общества. Предводителям бродяг были также даны новые определенные инструкции. Нищие должны были ревностнее прежнего наблюдать за городами, располагаясь в трактирах, на башнях и у ворот, и доставлять подробные отчеты обо всем в Леэн. Сами леэнские заговорщики должны были стараться приобрести приверженцев в Фрейбурге и непременно привлечь на свою сторону двух или трех человек из каждого цеха, чтобы через них распространять влияние общества между прочими членами цехов. Иосс принял меры и на тот случай, если бы предприятие не удалось или было раньше открыто, так что члены общества были бы принуждены рассеяться. В таком случае леэнский старшина должен бы был хранить знамя у себя до более благоприятного времени, чтобы, когда понадобится, можно было найти его. Но с уходом Иосса общество лишилось главного руководителя.

    Вербовка в союз производилась в его отсутствие без соблюдения осторожностей; можно подумать, что с приближением срока восстания заговорщики стали считать лишними всякие предосторожности. Двое членов общества встретили на большой дороге, в полумиле от Фрейбурга, одного крестьянина, шедшего по своим делам. Они сказали, чтобы он поклялся всеми святыми молчать о том, что услышит от них. Так как он не соглашался, то они свели его с дороги в лес и там сильно настаивали на своем, уверяя в правоте того, что скажут ему, так что, наконец, он был вынужден дать клятву; тогда они сказали ему, что так как простой народ беден и терпит нужду и голод, то они, в числе шестисот или семисот человек, решились поднять Башмак и напасть на богатых духовных и светских, овладев сначала Фрейбургом, где надеются найти все, что им нужно; «Ты должен помочь нам», —прибавили они. Крестьянин противился и сказал, что такой поступок бесчестен. Тогда они хотели убить его, но, услышав на дороге лошадиный топот, оставили его и убежали в лес. Придя домой, мужик сказал на исповеди своему духовнику о случившемся с ним приключении и о том, что он вынужден был дать нехорошую тяжкую клятву, вследствие чего не знает, как быть. Священник выдал исповедь фрейбургскому комиссару, мейстеру Иоаганну Цезару. Комиссар не называя священника и крестьянина, сообщил об этом городскому совету.

    Совет в величайшем ужасе немедленно обратился к маркграфу и умолял его побудить мейстера Иоганна Цезара назвать крестьянина, с которым случилось это происшествие. В то же время в самом обществе нашлись два изменника, то были Ганс Манц из Вольфенвейлера и Михаэль Ганзер из Шаллынтадта.

    Последний вступил в общество недавно и был посвящен в тайну одним из ближайших друзей Иосса Фрица — Матерном Вайнма-ном из Менгена. Но кроме самого факта существования заговора и ближайших планов заговорщиков Михаэль Ганзер не знал ничего, а из членов общества — очень немногих; тем не менее, он рассказал маркграфу Филиппу Баденскому все, что знал. В то же время Ганс Манц сообщил маркграфу подробные указания. Он был одним из главных членов его и знал большую часть нитей заговора, особенно в Эльзасе и Шварцвальде.

    Маркграф поспешил сообщить свои открытия фрейбургскому совету и императорскому правлению в Энзисгейме. В тот же день, 4 октября, поздно ночью, Ганс фон Шенау и Бликардт Ландшад переехали через Рейн, отправляясь с известием о заговоре в Эн-зисгейм; курьеры и гонцы поскакали из Фрейбурга во все соседние города, везя разные предостережения и указания. Маркграф Филипп советовал прежде всего пресечь путь Ильгу и его товарищу, посланным в Шварцвальд, и овладеть ими. Он считал неблагоразумным тотчас же схватить всех своих подданных, участие которых в заговоре было известно. Он опасался, что шум, произведенный их арестом, заставит бежать многих заговорщиков, остававшихся пока неизвестными. На следующий день нейенбург-ский совет получил известие из Реттельна, что там, по указанию фрейбургского совета, арестован один человек, показавший, что на следующее утро, б октября или 7, т. е. в пятницу ночью, где-то в Тюнгене, Бингене или Менгене, а может быть, во всех этих трех местечках, соберется много крестьян с целью начать восстание.

    Стража у ворот, на башнях и стенах Фрейбурга была усилена, и граждане призваны к оружию. Леэнские заговорщики во-время узнали, что фрейбургцы получили уведомление о Башмаке. Иосс еще не возвратился. Тиролец Гиероним, самый способный из заговорщиков, был также в отсутствии. Килиан Майер созвал ночью леэнских заговорщиков на Гартматтэ. В собрании этом господствовали страх, нерешительность и упадок духа. Все хотели отступиться от дела и прекратить его. Килиан взял со всех присутствующих обещание хранить молчание обо всем, что происходило на этой сходке и до нее.

    Между тем, правительства принимали энергичные меры. Они спешили овладеть важнейшими заговорщиками прежде, чем силы общества успеют собраться. Маркграф схватил в Мен-гене Матерна Вайнмана. В полночь 200 вооруженных фрейбург-ских граждан напали на деревню Леэн, взяли старшину Ганса Эндерлина с сыном, жену Иосса Фрица, Эльзу, и некоторых других и привели их в Фрейбург. На следующее утро полиция арестовала в мунцингенской церкви Маркса Штюдлена. По взятии их, прочие заговорщики обратились в бегство. Они направились в Швейцарию, в том числе Килиан Майер, Якоб Гаузер, Аугустин Эндерлин и все прочие главнейшие участники. Штоффель совершенно исчез. Иосс Фриц также бежал с тирольцем Гиеро-нимом. Возвращаясь из своего путешествия, предпринятого с целью приготовить восстание, он узнал об измене и о падении общества и поспешил в Швейцарию. В Зевене, за Базелем, он встретил Аугустина Эндерлина, Томаса Мюллера, Килиана Майера и Якоба Гаузера, которые бежали сперва в Баден, где узнали, что сотоварищи их в Зевене.

    Иосс имел при себе знамя, которое Килиан Майер увидел здесь в первый раз. Иосс снова доказал, что энергия его непобедима. Все, что он так долго и умно подготовлял, было разрушено и уничтожено; но он не отчаивался в своем деле. Он продолжал верить в возможность вынудить у судьбы победу и тщательно хранил на груди своей знамя как ручательство в том, что еще не все потеряно. Сама судьба, казалось, хотела поддержать в нем эту уверенность. Его счастливая звезда, проведя его здравым и невредимым через столько опасностей, не покинула и теперь.

    В Зевене было решено отправиться на день в Цюрих. Товарищи отправились в путь, но в поле между Зевеном и Листалем их настиг разъезд базельского совета, посланный по приказанию императорского энзисгеймского правления. Килиан Майер и Якоб Гаузер были взяты, но Иоссу и прочим удалось бежать.

    Правительства приняли относительно заговорщиков самые строгие меры; но из пленных одни знали весьма немногих соучастников; другие же были так мужественны, что никакие мучения пытки не могли вынудить у них показания. Матерн Вайнман сказал — и то только на второй пытке, — что Маркс Штюдлен сообщил ему, будто в заговоре принимает участие много народа из Кейзерштуля и в маркграфстве. Но он не хотел называть др^ гих имен. Маркса Штюдлена он назвал, зная, что он взят в Фрег бурге и что для него нет спасения. Таким образом, одни члены о( щества убежали, другие ничего не показали, так что фрейбургцы и маркграф не могли раскрыть весь заговор, тем более, что и старшина Ганс Эндерлин, на которого был сделан донос фрейбург-скому совету живописцем Теодозием касательно его просьбы нарисовать знамя, ни в чем не сознался.

    Но вдруг из Базеля было получено известие об аресте Килиана Майера и Якоба Гаузера; однако и они указали лишь в общих чертах на план и ход общества, не назвав ни одного имени, исключая тех, которые были за границею в безопасности или уже сознались сами, как например Конрад Броун и Кириак Штюд-лен.

    Епископ Констанцский отнял у фрейбургцев леэнского священника Иоанна, желая произвести над ним духовное следствие, и, в случае виновности, подвергнуть его церковному наказанию, так как очень могло статься, что откроются преступления и против церкви.

    Таким образом, мстительности светских властей оставалось мало жертв. Но зато тем страшнее была их участь. Власти хотели навести страх, понимая, что необходимо обеспечить себя со стороны крестьян. Еще в октябре четвертовали в Баденвейлере Маркса Штюдлена; старшину Ганса Эндерлина с сыном четвертовали в Фрейбурге; Конрада Броуна и Кириака Штюдлена бецен-гаузенского казнили тою же казнью; Матерн Вайнман и некоторые другие были обезглавлены; Килиан Майер и Якоб Гаузер были приговорены в Базеле к отсечению головы топором, но «по просьбе их, им оказали милость и казнили мечом». Другим были отрублены последние суставы пальцев.

    В Эльзасе подробности заговора были раскрыты лучше, вследствие чего казней было-столько, что народ заговорил против кровопролития, и распространился слух, будто император приказал не притягивать больше к суду ни одного заговорщика, а если кто попадется, то не наказывать, не представив сперва ему дело на рассмотрение. Но императорский наместник и эльзасские городские советы публично опровергли этот слух, объявив, что это выдумка, распущенная друзьями общества и заговорщиков. Власти говорили, что его императорское величество желает, чтобы все эти злодеи были наказаны со всею строгостью закона, так как они замышляли позорное истребление всех властей и своих законных господ, стремились освободиться от лежащих на них справедливых повинностей и не хотели исполнять своих обязанностей. За столь злостное и несправедливое предприятие, его императорское величество строжайше повелевает задерживать членов общества повсюду, во всех поместьях, округах и областях, подвергать их пытке, судить, обвинять и наказывать со всею законною строгостью, не щадя никого,

    Преследование бежавших предводителей возобновилось с новым усердием. Императорский советник Рудольф фон Блуменек и послы города Фрейбурга лично отправились в Швейцарию и привезли списки и приметы беглецов. 22 октября в Шафгаузенской области были взяты Аугустин Эндерлин и Томас Мюллер и допрошены под пыткою. Но счастливая звезда Иосса спасла его от подобной участи. Товарищи его сделали под пыткою некоторые показания, и шафгаузеицы употребляли все усилия, чтобы найти его, но безуспешно. Жена Иосса, Эльза, отрицала свое соучастие и потому 26 октября была освобождена из-под ареста по взыскании судебных издержек. В следующем году она была снова заподозрена в том, что принимает к себе мужа. Его след показывался и исчезал во мраке Шварцвальда, как молния среди ночи.

    ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

    Современные крестьянские волнения в Швейцарии

    Некоторые швейцарские кантоны не без причины с такою готовностью помогали, вопреки своему обычаю, германским правительствам преследовать и наказывать крестьян. В самой Швейцарии деревенский народ волновался против городского дворянства. Червь точил швейцарскую свободу. В правительстве господствовали преступления, вероломство и несогласия. Трудолюбивые общины, бедное городское и деревенское население находились в самом жалком положении.

    Неудовольствие народа возбудило летом 1513 года восстания, вспыхнувшие сначала в Люцернском кантоне, потом в Золотурне и, наконец, в Берне. Бернские крестьяне собрались на церковный праздник в Кюнюц, и пока бернские господа танцовали за городом, они вломились в дома наиболее ненавистных аристократов, выламывали двери и окна, били мебель, посуду, грабили погреба и опустошали все, что встречали. Ганс Блатер, портной из Валлиса, надел на себя шелковую одежду, опушенную лисьим мехом, одного городского советника, прыгал и с восторгом кричал: «Теперь и я дворянин и бернский господин!» Крестьяне припоминали аристократам, что в прошлый карнавал они«презрительно передразнивали и осмеивали крестьянское сословие, нарядившись в мешки с сажей, и разными другими комедиями».

    Бернские господа поспешили отклонить от себя грозу, назначив поход в Дофинэ и пожертвовав своими товарищами, которых народ особенно ненавидел за продажность и разные другие преступления. Крестьяне подвергли розыску и пытке аристократов, которых им удалось поймать.

    Восставшие крестьяне угрожали тем общинам, которые остались в повиновении. Распространение движения принудило бернских аристократов не шутя уступить требованиям крестьян и принять посредничество третейского суда. Городской совет в публичном заседании лишил большую часть советников их должностей и почестей и предал их уголовному розыску. На их место были избраны люди, пользовавшиеся доверием города и земства.

    Крестьяне требовали голов; впрочем, они удовлетворились^ двумя жертвами; остальные преступники были подвергнут пытке* и наказаны лишением почестей и денежными пенями, сАто все -земские общины, не только те, которые восставали, но и те, которые оставались спокойны, получили новые вольности; сверх того начальство их было сменено и все распоряжения его отменены. -Аристократы весьма неохотно принимали участие в игре, «в кото-' рой свинья забрала власть над царем».

    Люцернские крестьяне, подобно бернским, жаловались на налоги. Первые голоса против городских дворян раздались в Вил-лизау, но аристократы вознамерились силою заткнуть мужикам глотки. Тогда виллизауские крестьяне соединились с другими общинами и поклялись в Русвиле действовать в этом деле единодушно и не отступать друг от друга. По просьбе их, к ним присоединилось множество бернских и золотурнских крестьян, несмотря на запрещение своего начальства. Они отвечали начальству, что хотят лишь быть посредниками и будут стараться уладить дело добром.

    В день св. Ульриха они явились под Люцерном в числе шести тысяч с твердою решимостью не отступать, пока не будут исполнены их требования. Они требовали, чтобы их оставили при их древнем обычае и освободили от новых налогов и чтобы прекратили союзы с иностранными государями, вследствие которых они теряют своих сыновей и друзей и благодаря которым между ними столько вдов и сирот; они требовали также, чтобы часть денег, платимых иностранными государствами, отдавалась крестьянам, которые заслужили свою часть, и наконец, чтобы город выдал им подлецов и злодеев, замышлявших измену, а именно: городского старшину Ферра с сыном и пять других членов совета.

    Люцернские дворяне подняли мост городского рва и заперли ворота. 8 июня депутаты союза уговорили крестьян согласиться на договор. Люцернские дворяне должны были обещать им исправиться, снять налоги и не выдумывать новых, согласиться на уступку денег, не трогать предводителей восстания и, арестовав семерых названных членов совета, предать их суду, Долженствовавшему состоять из четырех членов малого, четырех — великого совета, четырех членов общин и нескольких других, по одному от каждого округа. Суд этот должен был немедленно вынести приговор, если бы открылось какое-нибудь преступление.

    Затем крестьяне удалились. Виновные члены городского совета были посажены в башню, и пятеро из них, особенно городской

    аршинэ, подвергнуты пытке. Старшина был лишен чести и имущества, русвильский управляющий Эрнемозер казнен, а прочие одержаны в башне для дальнейшего розыска.

    Но вскоре дворяне стали действовать попрежнему, и в день всех святых крестьяне снова собрались и вторично соединились против своих господ с тем, чтобы, если последние не уступят, призвать другие общины и «наказать господ за их постыдный обман».

    Испуганные дворяне согласились на все, но крестьяне ограничились тем, что пригласили в третейские судьи общины трех лесных кантонов. Они успокоились лишь через полгода, истратив много денег и времени.

    В то же время поднялись и золотурнские крестьяне из Бук-сгау, близ Ольтена. 3 августа они подступили к Золотурну в числе 4 ООО человек с фалькенштейнским знаменем. Они обещали вести себя в городе мирно, вследствие чего им было позволено входить в город отрядами по 600 человек. Через три дня городские дворяне принуждены были согласиться подвергнуть часть городского совета пытке и розыску, лишить их, после жестоких мучений, почестей и должностей и возвратить поселянам многие важные права.

    Так как беспокойный дух обнаружился в швейцарских крестьянах одновременно с заговором Башмака в Леэне, то соединение их могло бы иметь опасные и грозные последствия для дворян-гтва замков, монастырей и городов.

    ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

    Бедный Конрад или Ксонц

    Одним из ближайших соседей Швейцарии был Вюртемберг. Страна эта, пересекаемая множеством мелких владений, простиралась, как прекрасный сад, по обоим берегам Неккара. Но среди этой чудесной, разнообразной природы простой народ был также беден и забит, как и в других государствах Германии. После счастливого царствования Эбергарда Бородатого царствовал его двоюродный брат, Эбергард Младший. «Он держал при себе скверных, развратных негодяев» и жил так безобразно, что, как выражался император Макс, «и говорить-то об этом не хочется». Поэтому через два года вюртембергские чины изгнали его, и он умер в нищете. Место его занял его родственник, еще дитя, именем которого в течение шести лет страною управляли несколько аристократических фамилий, не преминувших воспользоваться кратковременным могуществом для своего обогащения.

    Эбергард Бородатый, любивший свой народ и предвидевший будущие события, мудро постановил считать государя совершеннолетним не раньше 18-го или 20-го года жизни. Несмотря на это и невзирая на договоры, император и вюртембергские чины признали шестнадцатилетнего Ульриха совершеннолетним и предоставили ему правление страною.

    Вскоре народ, к своему несчастью, убедился, что в роскоши и пышности Ульрих далеко оставил за собою евоего предшестве^ ника. Банкеты и турниры, пиры и маскарады, медвежьи травли и военные походы, поездки за границу и всякие увеселения составляли круг его деятельности.

    Он хотел, чтобы в числе его советников и слуг были знатные графы и дворяне, которым он давал большое жалованье; он поте* шал свое самолюбие, угощая при своем маленьком герцогском дворе могущественных имперских государей. Герцог тратил огромные деньги на певцов и музыкантов, стрелков и сокольничьих, на конюшни и псарни. Он выписывал все самое замечательное по этой части из Италии, Франции, Испании и Англии. Приезжая к императорскому двору, он привозил с собою триста рыцарей, одетых наряднее, чем слуги прочих государей. С этой веселой ватагой Ульрих зачастую проживал по нескольку месяцев в каком-нибудь городке. Правление было предоставлено прежним опекунам герцога. В администрации господствовали взяточничество и воровство, а судопроизводство отличалось бесстыдными и явными несправедливостями. В 1511 году на свадьбе Ульриха с племянницей императора, баварской принцессой Сабиной, присутствовало более семи тысяч знатных гостей. Двухнедельные празднества были до того роскошны, что, по словам многих очевидцев, были куплены ценою разорения всей страны. Но эта баснословная роскошь была только началом еще более расточительной придворной жизни, где пиры и танцы следовали друг за другом непрерывно каждый день. Доходнейшие должности отдавались тем, которые отличались особенною изобретательностью в устройстве увеселений, и самыми жирными приходами пользовались священники, угодившие герцогу искусною игрою на скрипке или флейте. Большая часть светских и духовных должностей были предоставлены иностранцам. Придворные, даже те, которые не отправляли при дворе никакой службы, держали на герцогский счет превосходных лошадей, а герцогские коннозаводчики сами жили и пировали по-герцогски. Иностранные и туземные аристократы, бывшие друзьями и товарищами герцога, делали, что хотели, и позволяли себе относительно народа всякие дерзости и насилия. Они нередко безнаказанно наносили подданным увечье и убивали горожан и крестьян. Грабеж и разбой на больших дорогах считались забавной шуткой и невинным развлечением. Когда однажды один судья предал их за подобные поступки суду и изгнал из страны, герцог позволил им немедленно возвратиться, и судье пришлось бояться за свою жизнь.

    Судьба народа была в руках подобного двора и подобного правительства. Народ один нес на себе все повинности, так как, вопреки древнему обычаю и договорам, герцог освободил своих придворных и лесничих от всех налогов и государственных повинно-сТей. Сверх того, ежеминутно посягали на собственность и честь подданных. Егеря и охотники топтали своими лошадьми и собаками поля и виноградники граждан и крестьян, а дикие звери, особенно кабаны, наносили чувствительный вред сельскому хозяйству. Осенью птицы опустошали виноградники, но за ловлю птиц, а особенно хищных животных .зверей, крестьян строго наказывали. Древние права общин, позволявшие им пользоваться лесом, сенокосом и рыбною ловлею, были стеснены или нарушены в пользу княжеских слуг и придворных. Герцогские чиновники овладели в свою пользу доходами богаделен и других богоугодных заведений. Лесничие продавали в свою пользу даже хворост, который издавна был предоставлен бедным. Общины имели право выбирать своих должностных лиц, но придворные и чиновники не обращали на это никакого внимания и дарили или продавали все общинные должности — от бургомистра и секретаря магистрата до пономаря, сторожа и полицейского служителя. Чиновники считали общественные должности источником своих доходов, брали взятки и требовали подарков. Они были невежественны и негодны, но обнаруживали остроумие в изобретении средств добывать деньги; все они, особенно лесничие, были наглы, своевольны, высокомерны и жестоки. Некоторые отдавали свои должности другим, но жалованье брали себе; иныеугорговали фруктами и вином и занимались сельским хозяйством. Они грабили общественные кассы, никому не давали отчета, и когда бедный человек жаловался на них штутгартской канцелярии, на жалобу не обращали внимания и не отвечали. Правительству было не до того; у него была другая забота. Правители строили себе и своим детям великолепные дома, копили деньги и переводили их за границу. Они изобрели себе новый оригинальный источник дохода, постановив, чтобы свидетельства, которые всегда выдавались прежде местным начальством бесплатно, впредь продавались, и не иначе, как в штутгартской канцелярии. Так например, свидетельство на получение денег стоило в канцелярии 1 флорин 15 крейцеров. Римское право, которое в это время было введено повсюду, было еще более обременительно и стоило еще дороже. То, что двенадцать лет тому назад обходилось в суде в 10 пфеннигов, стоило теперь более 10 гульденов, не считая траты времени и неприятностей. Дворянство не обращало на римское право никакого внимания в тех случаях, где оно противоречило его интересам. Все это совершалось в стране, обладавшей сеймовой конституцией и весьма значительными вольностями. Герцог не заботился о делах, пока советники его платили ему деньги, а придворные доставляли удовольствие. Он вырос в их обществе и сделался бездушным, высокомерным тираном, без малейшей любви к своему народу; конституцию он в грош не ставил. Вольности, данные народу его благородным и великим предшественником, были, по его мнению, нарушением его высокой власти, вверенной ему богом. При низложении Эбер-гарда Младшего чины увеличили народные вольности, но Ульрих считал эти новые права народа плодом мятежа и полагал, что, будучи законным государем, он может считать недействительными народные привилегии, возникшие во время безначалия; поэтому при каждом удобном случае он выражал презрение к законам и к конституции. Презирая подданных, он видел в стране только самого себя. При малейшем противоречии со стороны придворных или граждан он не помнил себя от ярости и грозил дерзкому кулаками.

    Такой порядок существовал в Вюртемберге уже двенадцать лет.

    Все кассы, общественные кладовые и запасные магазины были пусты; на случай войны или голода не оставалось ничего; сверх того, Ульрих наделал долгов на целый миллион, что для того времени и для его государства было непомерной суммой. Таким образом, был исчерпан последний обычный источник дохода — кредит. Любимцы Ульриха изобретали новые подати и налоги. Герцог предпочитал погубить всю страну, чем хотя сколько-нибудь ограничить свое мотовство. Целые округи и общины были заложены кредиторам герцога, и жителей их принуждали отдавать в залог свое имущество. Стоимость денег была повышена; выпустили новую монету, достоинство которой было ниже нарицательной цены. Тощее поле земледельца было в начале 1512 года обложено новыми податями, акциз был повышен, за провоз ведра вина взималось 5 шиллингов, за полведра —15 пфеннигов. Это делалось в стране, где виноделие и виноторговля составляют главную отрасль промышленности и торговли.

    Но всего этого было недостаточно. Герцог, отличавшийся столько лет тем, что держал на своей службе князей и графов, был принужден сам искать места с жалованьем у других государей. Тогда советники его выдумали новый налог на имущества. Было приказано платить ежегодно, в течение 12 лет, по пфеннигу с каждого гульдена. Ульрих хотел обойти необходимое утверждение этого налога чинами и с этой целью разъезжал по городам, требуя от магистратов согласия на него. Но взимание этой подати было неудобно и производилось слишком медленно, поэтому была изобретена другая. Дошли до того, что обложили пошлиной все количество мяса, муки и вина, идущее на ежедневное потребление каждого человека. Мясники, мельники, булочники и трактирщики должны были платить герцогу по три шиллинга с каждого центнера мяса, шестую часть с каждой меры вина и муки; при этом правительство ввело в употребление новые фальшивые весы и меры. Двор радовался этому изобретению, считая его счастливой находкой.

    О первом герцоге народ говорил: «Если бы бог не был богом, то богом следовало бы быть Эбергарду». В то время соседи постоянно острили над преданностью вюртембергцев своему государю; но при Ульрихе эта преданность остыла. В последние семь лет его царствования измученные, презираемые и голодные вюртембергские крестьяне были готовы последовать за людьми, которые заботились об их освобождении. Уже целые округа, как Цабергау и вся Рем-ская долина, побывали в союзе с брухрайнцами.

    Некоторые местности Вюртемберга находились в очень близком расстоянии от Брухрайна, а вюртембергская полиция была весьма плоха; поэтому после неудачи унтергрумбахского движения многие бежали в Вюртемберг. Такие люди, как члены Брук-зальского общества, могли свободно и безопасно возобновить свои планы в Вюртемберге —стране? где все отношения были в такой степени перепутаны и где правители так беззаботно играли народом.

    Спустившись с Гогенштауфена, путешественник вступает в дикую, почти мрачную долину, где течет Реме. Немного далее, на берегах его, возвышаются приветливые холмы, покрытые виноградниками.

    С 1503 года в Ремской долине начало составляться тайное общество, которое было отраслью унтергрумбахского Башмака; оно имело сначала вид мужицкой шутки.

    В числе членов ремстальского общества был один веселый малый, отличавшийся забавными выходками; он придумал комическое соотношение между своим именем и положением; его звали Конрад, и он говорил о себе, что до него нет дела никакому совету (по-немецки kein Rath или, по местному произношению, Koan-Roth). Острота понравилась, и общество назвалось «Братством бедного Бессовета или Конрада».

    Оно тайно существовало под этим именем, скрывая под веселыми выходками и проказами планы прежних крестьянских обществ.

    Подобно леэнскому Башмаку, общество это имело особенную организацию, с своими должностями и законами и с определенными днями и местами собраний. Во главе общества находился начальник, носивший белый полотняный крестьянский китель и серую войлочную шляпу; он вел списки членам и по временам учил военным приемам неловких и неспособных. В общество принимались не все. Сначала в него не допускались те, которые еще сохранили какой-нибудь достаток; нищие, бродяги и негодяи были исключены из общества, впрочем, только вначале. Из бедняков принимались только рабочие, которым с каждым днем становилось все хуже, которые не получали никакого вознаграждения за свой дневной труд и, возвращаясь вечером домой, находили плачущих голодных детей и грустную жену или встречали господ, смотревших на них гордо и презрительно. Начальник принимал в братство ударом по плечу и раздавал членам владения «на луне», поля и виноградники «на Голодной горе» в «Нетовой земле», на «нищем Рейне» и в «пустом округе» и т. п.; много было подобных острот, повмдимому, пустых и забавных, но разъедавших, как едкая соль, нравственные раны бедного люда. Подобно другим крестьянским обществам, Ремстальское братство имело знамя, похожее на прочие. На голубом поле было нарисовано распятие и перед ним коленопреклоненный крестьянин с надписью: «Бедный Конрад». Но знамя, планы и лозунг общества были известны лишь немногим. Общество ежедневно возрастало и вскоре распространилось в нескольких округах.

    Правительство долго не знало об этом, будучи занято другими заботами. Оно ничего не ведало, хотя во всей окружности чаете слышались фразы: «такой-то тоже принадлежит к Бедному Кош раду» и даже угрозы: «ты должен поступить к нам, к Бедному Конраду». Нагло и легкомысленно тешился деспотизм, а у подножия его престола замышлялась народная месть, скрывавшаяся покуда под видом дикого шутовства.

    Центром общества был Бейтельспах; но главные заговорщики жили в Шорндорфе. Ремстальцы избрали Шорндорф точкою опоры для своих действий, когда наступит время.

    После падения леэнского Башмака никто не подумал облегчить участь крестьян, и, напротив того, их осыпали насмешками. Явились карикатуры, в том числе большая гравюра, называвшаяся: «Дурацкий корабль Башмака»; на ней был изображен корабль, а на нем толпа мужиков в дурацких колпаках; в тексте осмеивалась глупость архидураков, хотевших перебить своих господ и сделать новые законы; эпиграф гласил: «Я желал бы теперь знать, принадлежишь ли ты к Башмаку?» Но самой горькой насмешкой были воспоследовавшие затем новые угнетения. Насмешливые поступки дворян были более метки, чем их насмешливые речи.

    В начале 1514 года в Вюртемберге был установлен и обнародован налог на имущества. Тогда начальник Бедного Конрада собрал на открытом поле собрание, поднял лопатой большой обруч, положил его на землю, вошел в этот круг и сказал: «Я — Бедный Конрад. Кто не хочет платить неправого налога, пусть войдет в этот круг»1.

    Желающих нашлось до двух тысяч человек крестьян и горожан, что доказывает, что Бедным Конрадом представлялись не одни неимущие и обнищалые, как долго повторяли писатели один за другим, потому что бедняков не задел бы за живое налог на имущество. Кроме того, это доказывает, что зажиточные люди присоединились к обществу, чтобы противиться несправедливому налогу, противному конституции. Здесь Бедный Конрад в первый раз приобрел политическое значение. Но прежде чем окончательно сбросить маску, он еще раз явился в принятой на себя роли шута под видом дурачества и под покровом народного остроумия.

    1 Der arm Konrad heisz ich, bin ich, bleib ich,

    Wer nicht will geben den bösen Pfenning,

    Der trete mit mir in diesen Ring.

    Начальник жил в Бейтельспахе. Это была беспокойная голова, и враги его говорили о нем, что у него злой, возмутительный язык, а на имении много долгов. У него было четверо детей; он назывался Петер Гейс. Когда налог на съестные припасы, этот перл финансового искусства, должен был войти в силу и быть сперва испробован на мясе, Гейспетер 3 предложил собранию испытать на воде — не фальшивы ли весы: «Если всплывут, то герцог прав; если же утонут, то правы мы». Собрание весьма одобрило это предложение. Это происходило утром 15 апреля, в страстную субботу; в этот день, по распоряжению правительства, новые весы должны были в первый раз войти в употребление. Толпа отправилась в ратушу и взяла оттуда хранившиеся там барабаны и трубы; из ратуши пошли к мяснику, где Г ейспетер взял новые весы и велел своим товарищам нести их. Забили барабаны, заиграли трубы и вся толпа пошла к Ремсу, возрастая с каждым шагом. У реки Гейспетер взял весы у своих товарищей, которые несли их на шее, и, бросив в воду, сказал: «Если крестьяне правы, утони; если же герцог прав, всплыви». Гири, конечно, потонули, и народ возликовал: «Наша взяла». Место это доселе называется Весами (Wage).

    Эта народная острота была достойным возражением придворным и финансовым острякам. Под покровом забавной шутки здесь виден едкий сарказм: таков юмор швабского народа. Эта, пови-димому, сумасбродная проделка была задумана и рассчитана за-,говорщиками, хотя имеет вид экспромта. Это доказывает скандал, с которым затея эта была приведена в исполнение: процессия к ратуше и взятие деревенской музыки. Целью выдумки было произвести скандал. Они хотели поднять насмех перл финансовой мудрости и, вместе с тем, произвести опыт, чтобы узнать, насколько можно рассчитывать на крестьян Ремской долины. Гейспетер и вся толпа немедленно перешли Реме, отправились в Геппах, где с таким же торжеством и с равным успехом повторили эту комедию. В то время, как Гейс шел вниз по долине, другой заговорщик, Шлехтлинс-Кляус пошел стою же целью вверх по реке.

    В течение нескольких лет был неурожай не только на виноград, но и^на хлеб. Мера вина поднялась с обыкновенной цены— 21 крейцер 5 геллеров до 2 флоринов 4 крейцеров 3 геллеров; к тому же мороз снова побил виноградники. Крестьянин должен был отказаться от пятой части стакана вина, который доставался ему так редко. Вместе с тем ему приходилось дорого платить за хлеб и мясо.

    Гейспетер громко заговорил о необходимости вооружиться и соединиться. Он уверял, что в таком случае к крестьянам присоединится много народа, особенно из областей соседних имперских городов Гмюнда и Эслингена, потому что тысячи людей страдают и желают того же, что и они,, и нигде нет недостатка в товарищах, владеющих имениями на «Голодной горе» и в «Нетовой земле».

    В тот же вечер крестьяне вооружились и отправились из Геп-паха, Грумбаха и Бейтельспаха к городу Шорндорфу, находящемуся оттуда в двух часах ходьбы. На пути к ним присоединилось много народа, так что к городу подступило 3 ООО, а по другим сведениям 5000 человек крестьян. Они приглашали город пристать ж ним, говоря, что хотят уничтожить новые налоги и возвратить свои древние права. Наместник города, Адельман фон Адельмансфельд, и фогт, Георг фон Гайсберг, были очень любимы народом; они вышли к крестьянам за город, дружески разговаривали с ними, велели вынести им за ворота вина и хлеба и сказали им, что представят их жалобу герцогу и исходатайствуют отмену налога. Попив и поев, крестьяне ночью разошлись по деревням.

    В то время Ульрих совершал одну из своих многочисленных увеселительных поездок за границу и был в гостях у ландграфа Филиппа Гессенского. Три главных грешника из штутгартской канцелярии испугались народной демонстрации и написали герцогу, умоляя его возвратиться.

    Он прибыл 2 мая; в Ремской долине было уже все тихо, так что он счел движение безумной минутной вспышкой, в которой крестьяне упустили из виду свои обязанности в отношении государя. Он был убежден, что его присутствие и лицезрение возбудят в них полное раскаяние и прежнюю покорность.

    Поэтому он поехал сам в Шорндорф, взяв с собой свою обычную свиту —80 рыцарей. Перед отъездом он написал всем должностным лицам, что новый налог отменяется и будет созван сейм, который рассмотрит крестьянские жалобы. Он считал необходимым дать подобное обещание, чтобы рассеять неудовольствие. В Шорндорфе он призвал к себе крестьян. Они пришли без оружия на ту самую площадь, где стояли в страстную субботу, и герцог сказал им речь. Крестьяне просили прощения, говоря, что не понимают, кто и каким образом мог увлечь их в это дело. Ульрих обещал не наказывать их, уехал домой и написал к соседним имперским городам, что в Ремской долине все обстоит спокойно и благополучно.

    Намерение Бедного Конрада обнаружилось еще во время похода к Шорндорфу, где стало также ясно, кто руководит обществом. Кроме вышеупомянутых лиц, крестьянами руководил Ганс Вольмар из Бейтельспаха. Этот смелый и зажиточный человек рисковал жизнью и хорошим материальным положением. Крестьяне принудили его принять начальство над ними в движении к Шорндорфу. Быстрый успех первой попытки привести народ в движение ободрял заговорщиков приступить к решительным мерам. Не должно смешивать заговорщиков, т. е. общество Бедного Конрада, с массою народа, которою общество управляло и которую оно увлекало. Общество и не думало просить у герцога прощения, но, напротив того, обнаруживало после страстной субботы многостороннюю деятельность, стараясь расшевелить страсти и поднять всю страну. Главной квартирой заговорщиков был дом щорндорфского гражданина слесаря Каспара Прегицера.

    Достоверно известно, что из числа шорндорфских жителей к обществу принадлежали не только простой народ, но и должностные и именитые люди, богатые граждане и члены городского совета. Хотя некоторые из них руководствовались эгоистическим расчетом, но многие также действовали под впечатлением общественных бедствий и под влиянием новых идей, распространившихся в народе. Так как герцогские чиновники зорко наблюдали за городом и за каждым шагом граждан, то последние сходились лишь по ночам в доме Прегицера. Герцог старался предупреждать взрйв различными полумерами, которые по его приказанию предпринимались фон Гайсбергами в городе и округе. Тем временем он готовился пригласить иностранные войска, чтобы с их помощью действовать решительно. Но, между тем, заговорщики деятельно писали циркуляры, рассылали гонцов по всем округам и находили единомышленников во всех городах и деревнях.

    Вопреки конституции, которой Ульрих присягал, он в течение многих лет не собирал сейма; поэтому никто не верил его обещанию созвать ландтаг. Он поступил чрезвычайно неосторожно, разгласив о своем намерении призвать иностранное войско. Недовольные ухватились за это и писали всем общинам, советуя им принять меры к защите себя от вооруженных врагов. Они назначили общее собрание в Унтертюркгейме. Каждая община должна была отправить туда депутатов под предлогом тамошнего церковного праздника, но в сущности, с целью повидаться с заговорщиками и условиться о необходимых мерах.

    Заговорщики называли дом Прегицера «канцелярией Бедного Конрада». Секретарем их был адвокат Ульрих Энтенмайер, который сочинял циркуляры. Жители других городов также принадлежали к многочисленному шорндорфскому клубу и присутствовали при совещаниях. Шорндорфский клуб и бейтельспахцы составляли главный комитет движения, который находился в деятельных сношениях со всеми недовольными страны. Он посылал агентов, лазутчиков и гонцов во все округи и получал все известия о всем, происходившем в долине и в других местах.

    В назначенный день, 28 мая, много недовольных со всех сторон стеклись в Унтертюркгейм на Неккаре. Депутаты округов Беблингена, Леонберга, Бакнанга, Винендена, Марбаха, Марк-гренингена, Ураха и других обещали ремстальцам помощь в случае восстания. На совещании присутствовали даже послы из области Дикого Альпа К Конрад Гризингер из Блейхштеттена близ Мюнзингена и Ганс Зингер из Вюртингена вызвались собрать в Ге-

    1 Альп (Gabreta или Alba mons древних) — отрасль Юрского хребта, идущего от Тутлингена к Кобургу. Дикий Альп — одна из ветвей его между Мун-Дингеном и Фельдштеттом. —Прим. ред.

    " В. Циммерман. Том I    65 хингене всех альпских крестьян и овладеть городами Урахом и Мюнзингеном. Из Эрмской долины в собрании присутствовал Ганс Бантель из Деттингена и обещал помощь своей и Эхацкой долины. Решили вооружиться и восстать.

    По возвращении Бантельганс стал готовиться к восстанию. Он долго служил в войске Ульриха и других государей, а в последнее время был зажиточным гражданином и жил в Деттингене близ Ураха; он имел много знакомых и друзей в долинах Эрмса, Эхаца, Лаутера и по всему Альпу до Блаусской долины; Бантель был умен, красноречив, пользовался общим уважением, имел дом и землю, отлично ездил верхом.

    В Деттингене ему помогали Ганс Брендлин и Томас Бадер, также люди зажиточные. Последний пожертвовал для крестьянского дела всем имуществом. Когда его пытали, он сказал, что «готов снова пожертвовать жизнью и всем своим добром на защиту своих и народных прав и что крестьянское дело так дорого ему, что он рад умереть за него».

    Брендлин руководствовался менее благородными чувствами. Поступки деттингенского бургомистра, урахского фогта Швик-гера фон Гундельфингена и лесничего Стефана Вейлера были в высшей степени возмутительны и возбуждали народные проклятия. Однажды в Вюртингене Брендлин сидел в трактире Кляуса Гауга. Разговор коснулся современных событий, Брендлин бросил на стол четыре гульдена и воскликнул: «Послушай, Никлас, если ты сломишь шею нашему бургомистру, то получишь эти деньги, а хочешь, так и больше». Впрочем, пока дело кончилось словами.

    Через восемь дней после тюркгеймского праздника Бантельганс уже имел на своей стороне всю общину своего города и в трои-цин день принудил бургомистра и магистрат принять в совет двадцать четыре новых члена от крестьянства. Вскоре и здесь разнесся слух о предстоящем нашествии иностранного войска; тогда община выбрала Бантеля в бургомистры, чтобы иметь опытного военачальника на случай нападения.

    Бантель деятельно разъезжал взад и вперед по Альпу в Бе-ринген, Цайнинген, Дорнштеттен, Фельдштеттен, Лайхинген, Гут-тенберг, в Леннингскую долину, в Энинген, Фуллинген и в долину Эхаца. Он не прекращал сношений с Бедным Конрадом Ремской долины. «Гонец, приезжавший из канцелярии Бедного Конрада, всегда спрашивал: где живет Бантельганс?» Ночью он возил известия об успехах Бедного Конрада в Мецинген, где в доме Мартина Мецгера происходили главные собрания тамошних заговорщиков. Кроме Мартина Мецгера, в Мецингене действовали другие, особенно Иерг Фехтлин, человек богатый, и по свидетельству даже ненавидевших его, бургомистра и магистрата, —хороший и безупречный. Жители Деттингена и Мецингена послали герцогу жалобу и поговаривали об устройстве лагеря на Флориановой горе. Жалобы их были справедливы и основательны. Несмотря на волнение, крестьяне не утратили доверия к личности герцога, ^своего всемилостивейшего государя». Онй приписывали все зло его советникам и думали, что все дурное делается помимо его воли и ведома, а если он узнает, то непременно поможет. Предложение устроить лагерь на Флориановой горе основывалось на этой наивной вере. Если, думали они, советники откажут нам, то всемило-стивейший государь, узнав, что мы стоим лагерем, приедет к him, как приезжал к леонбергцам, и даст нам хороший ответ на нашу жалобу. Некоторые, впрочем, не доверяли герцогу. Один из предводителей, Гейнц Меш, говорил: «Если же он нам ничего не ответит, то мы обойдемся без него».

    Но члены общества Бедного Конрада действовали и здесь иначе. Они хлопотали преимущественно о занятии Ураха и Мюн-зингена. Вместе с Гансом Бантелем в Рейтлингенском и Мюнзин-генс^ом Альпах действовал Зингерганс из Вюртингена, один из вождей и агентов Бедного Конрада.

    Этот крестьянин, пользовавшийся общим уважением во всем округе, собирал сходки в Гехингене на Мюнзингенском Альпе. Тамошние крестьяне, главным образом, желали свободного пользования лесом и охотой. На первой же сходке один мужичок, Петер Клеменс из Вюртингена, начал шутить, вспоминая про Башмак. Он нашел на дороге старый башмак, поднял и его вздел на шест. Впоследствии, когда Башмак осуществился он говорил: «Если б меня послушали, то Башмак давно бы начался с найденного мною башмака». Другой, Эндерлин Амей из Упфингена, назвался Бедным Конрадом. Слышались серьезные фразы; Поговаривали об убийстве лесничего и ему подобных. Зингерганс взял с присутствующих;обещание следовать за ним на взятие Ураха и Мюнзингена. Он' имел сношения с некоторыми недовольными урахцами, которые обещали ему отворить ворота парка. По взятии этих городов, он предполагал соединиться с крестьянами Эрм-ской долины, из Энингена и Фуллингена, из Миттельштадта и Плицгаузена на Неккаре и отправиться к Бедному Конраду в Ремскую долину. Было решено, подойдя к Ураху, расположиться на Гешпахе.

    Побывав в окрестностях Фуллингена, где сделал последние распоряжения, Зингер отправился вверх по долине, через Мецин-ген, в сопровождении Куэнтлена (Конрада) Гризингера. На дороге на них напал Стефан Вейлер, подстерегавший их с рейтарами. После храброго сопротивления Гризингер убежал, весь израненный, так что его потом причащали. Зингерганс был смертельно ранен, взят в плен и посажен в урахскую тюрьму. 21 июня его пытали и допрашивали, но он ни в чем не сознался. Когда крестьяне узнали об этом, весь Альп и вся Урахская долина взволновались. Вооруженные толпы спустились к городу и потребовали у властей отчета; но город был хорошо охраняем. Урахский совет жаловался на Вейлера штутгартскому совету, а последний герцогу: «Если лесничий смеет поступать таким образом, то никто не может быть спокоен за свою жизнь». Герцог выслушивал это спокойно, сидя в Кирхеймском замке. Лесничий продолжал держать в плену Зингера, одного из самых смелых вождей движения на Альпе, которое с тех пор почти совершенно затихло.

    В то время происходили народные восстания в других местностях. Еще до Тюркгеймской сходки произошло сильное волнение в Бакнанге. 25 мая крестьяне собрались перед городом. Народ был возбужден слухами о том, что герцог намерен призвать иностранные войска. Крестьяне овладели воротами и стенами и отняли у правителя ключи, чтобы обезопасить себя на случай нападения. Поселянами предводительствовал Михаэль Шумахер из Кот-тенвейлера, а горожанами —Георг Иегер. Первый был особенно искусен возбуждать и волновать толпу. Он перебывал во многих местах —в Ремской долине и в других округах. Каспар Шмидт из Оппельшпона возмущал Виннендский округ, а в самом Винненде действовал Штофель Шиллинг. Последний ходил в троицын день по деревням, уговаривал крестьян вооружиться и 5 июня притти к городу, обещая им помощь. Но 5-го числа проливной дождь помешал крестьянам исполнить свое намерение, которое было, однако, впоследствии приведено в исполнение, причем особенно отличились швекгеймские крестьяне. Они охраняли ворота и стены и назначили городское управление из шестнадцати поселян и восьми горожан. В Маркгреннингене умы возбудил городской священник Рейнгардт Ганелин. Тамошние крестьяне также овладели городом. В Вайблингене уже в конце мая среди крестьян замечалось грозное настроение. Два поселянина, Напп и Беденми-хель, собрав толпу, окружили на площади нескольких членов магистрата и совета и сказали им прямо в глаза: «Хотите, не хотите, а поступайте в Бедный Конрад, не то мы вас притащим туда за волосы». Главою городских недовольных был Бенедикт Бейтен-мюллер. Впрочем, начальство не боялось их, потому что они были слишком малочисленны. В Вайгингене разжигали страсти Ганс Трюмлин и Лаукс Рапп.

    В верхней части Цабергау, где прежде действовали Иосс Фриц и Вельтлин, господствовал не столько мятеж, сколько страх нападения. Крестьяне расставили на пфальцекой границе, на холмиках и деревьях, сторожевых, поручив им уведомить их ружейными выстрелами о приближении иностранного войска. Однажды в 11 часов ночи раздался выстрел. Крестьяне немедленно сбежались на Бурггальдэ — круглую гору близ Цаберфельда, которую они обнесли частоколом, чтобы защищать от рейтаров себя и свое добро. В то же время ударили в набат в Вейлере, Цаберфельде, Фаффенгофене. Окружной правитель Вильгельм фон Нейпперг послал уговаривать их своего помощника Аберлина Шертлина, но они задержали его, равно как и всех других, приходивших к ним с подобными поручениями. Они разослали гонцов до самого Гейдельберга и разошлись по домам только тогда, когда окончательно убедились, что пока нигде не видно пфальцеких войск. Но в Нижнем Цабергау, в Бракенгейме явились члены Бедного Конрада и встретили в народе большое сочувствие. В тот самый день, когда в Унтертюркгейме происходило тайное собрание Бедного Конрада, в Бракенгейме происходило то же самое, но открыто. Ударили в набат, и по улицам раздался крик: «Вооружайтесь и ступайте на площадь, там Бедный Конрад!» В собрании обнаружился тот же дух, который господствовал в Ремской долине. Невозможно ничего лучше выдумать, говорили крестьяне, как чтобы господа перестали хозяйничать. «Какой в господах прок? Они только богатеют», —кричали другие. Слышалась такая речь: «Должно наступить равенство, и богатые подлецы должны поделиться с бедными».

    В Марбахе город и округ были в волнении. Ганс Шлос-с«р, Андрей Рамменштейн, по прозванию Музер, Гиероним Вель-кер и Ганс Фирлай были коноводами. Они назначили для сходок Реннгаузский луг; но туда явилось только двадцать человек из Кирхберга под предводительством некоего Геммингера. Никого не найдя, они на другой день ушли домой. Главный марбахский правитель, умный Эйтель Ганс фон Плинингер, успел на этот раз склонить прочих не нарушать спокойствия. Вскоре, однако, крестьяне овладели городом во время церковного праздника, но через несколько времени были снова выгнаны. Людвиг Дитрих, Михаэль Кранцер, Бартлин Ульбелер и викарий приходского священника Петер, по прозванию Гшейтлин, действовали в Гросботваре. Оттуда также отправилась толпа к Марбаху с распущенными знаменами и барабанным боем, но вернулись, подобно кирхбергцам. В Белыитейне крестьян волновал мейстер Эргарг, про которого говорят, что он «был гнусный упрямый человек, занимавшийся медициной». Сходки вейнсбергских крестьян происходили в Швабахе. Они принудили зажиточных людей принять над ними начальство и отправиться в Аффальтрах. С барабанами, трубами и распущенными знаменами они отправились в путь в числе 500 человек. В Нейштадте горожан возмущал Мельхиор Форхтенберген; ему помогали Георг Мецгер и Маркс Пфейфер, и число приверженцев их в городах возрастало ежедневно.

    На противоположном краю страны также господствовало волнение. При первом известии о событиях в Ремской долине в Блау-бейрене, в трех часах езды от Ульма, «было великое ликование, как будто крестьяне поступили хорошо, уничтожив пошлины; говорили, что каждому крестьянину следует дать двух жен, чтобы наделать много мужиков». Даже магистрат беспрестанно собирался и о чем-то таинственно совещался. Правитель видел, что магистратские члены замышляют что-то недоброе, но на все свои вопросы получал один ответ, что им надобно переговорить о госпитале.

    Наконец, они вытребовали у главного правителя Андрея фон Гогенека городские ключи. Воззвания и эмиссары Бедного Конрада проникли и сюда. Крестьяне выбрали в магистрат сверх прежних двенадцати членов двенадцать новых от крестьянства, потом еще двенадцать, чтобы упрочить за собою преобладание в магистрате и в совете.

    Воззвания и агенты Бедного Конрада волновали города и деревни и на высотах Шварцвальда до самых ворот Штутгарта. В Непенбурге начальство перехватило письма. Но около троицына дня пришли посланные из Ремской долины от Бедного Конрада. Общины стали силою требовать выдачи писем, но впрочем от дальнейших поступков их удалось воздержать. Жители Дорнгана отняли у бургомистра Каспара Шмидта ключи от ворот, желая сами охранять город. В Кальве 200 крестьян расположились перед воротами, отняли у правителя ключи от города и от замка и заняли их своей стражей. В Герренберге господствовало такое же настроение. В Розенфельде главную роль играл Ганс Стефан; он резко" и наглядно описал поступки чиновников и судей, которые действуют так, как выгоднее им самим и дворянам, не заботясь об общине. Затем он пригласил всех не желающих терпеть этого и желающих отмстить за это присоединиться^ нему. Тогда вся община согласилась с ним, и он послал 15 человек подымать Берхфельд, Беринген на Мюльбахе и другие соседние местности, которые немедленно пристали к ним и послали Ганса Фрея подымать Зульц-скую общину. В Горнберге старый городской секретарь, Лукас Штраубингер, старался усыпить сельский народ. В Вильдберге мятежный дух проявился только между беднейшими, и начальство одержало верх. Но движение возрастало и становилось все серьезнее по мере своего распространения внутрь страны, потому что здесь оно имело точку опоры в Леонберге, подобно тому как волнение, господствовавшее на противоположном краю государства, сосредоточивалось в Шорндорфе.

    Большая часть страны давно уже восстала, тогда как в Леонберге все еще было спокойно. Но, наконец, и здесь явились признаки возмущения. Тогда правитель Вернер Келлер созвал по совету магистрата всех горожан в ратушу. Он сказал им речь, в которой говорил, *гго герцог отменил фальшивые меры и весы, которые, быть может, подали повод к беспокойствам в Риской долине; поэтому леонбергцам не следует вмешиваться в чужие дела, а итти по стопам своих благочестивых предков, поведение которых относктзльно начальства всегда заслуживало особенного благоволения. Благодаря своему благонравию предки их часто выигрывали важные тяжбы. Правитель уверял горожан, что питает к ним полное доверие, потому что во все время его службы они вели себя вполне верноподданно. Но он считал своим долгом предупредить их, что в настоящее время шляются какие-то люди, намерения которых, очевидно, зловредны как в отношении начальства, так и подданных, и цель которых состоит в том, чтобы подстрекать глупцов к мятежу и вовлекать в бесчестные дела. Поэтому они должны остерегаться, чтобы эти негодяи не увлекли их в какое-нибудь дурное дело. Он уверял их далее, что начальство всегда будет благоволить к ним и к их детям, хотя, впрочем, они, во всяком случае, обязаны повиноваться властям. В заключение правитель сказал, что Штутгарт, Тюбинген, Урах и другие города изъявили намерение пожертвовать жизнью, кровью и достоянием за своего всемилостивейшего господина и государя, герцога Ульриха.

    Речь эта не произвела никакого влияния на слушателей, подобно увещаниям правителей всех прочих городов. Леонбергцы уже давно решились, и то, что правитель принимал за спокойствие, было опасное-лайное брожение умов. В Леонберге, как в Шорн-дорфе и Бейтельспахе, давно организовался клуб заговорщиков, и собрания происходили по ночам в доме Георга Шейтлина. В конце своей речи правитель объявил, чтобы те, которые хотят оставаться верными начальству и готовы пожертвовать за него |шзнью и имуществом, отошли к малым дверям залы ратуши; но на этот вызов откликнулось всего двенадцать человек магистратских, несколько человек городского совета и небольшая кучка граждан; прочие стояли, опустив головы, перешептывались между собой. Правитель подумал, что они не поняли его, и хотел повторить свое приглашение; но они, не слушая его, всей гурьбой направились к большим дверям, и на замечания правителя Георг Шейтлин отвечал: «Разве большие двери — не двери?»

    С этих пор возмущение стало явно. Некоторые члены городского совета —в том числе Стефан Вортвейн, Петер Шафф и Людвиг Дольмеч —тайно вступили в клуб и сообщали ему все решения совета, что давало ему возможность предупреждать все меры, принимаемые начальством, и расстраивать все его интриги. К клубу пристал весь округ. Клубные ораторы вызывали в город депутатов от местечек и деревень и открыто вели с ними переговоры. Они хвалились, что имеют сношения с Швейцарией, Пфальцом и Баденом. Вскоре они вышли из города и расположились на горе Энгельбер-ге, где выставили свое знамя. Сюда прибыл посланный из Ремской долины, сам родом из Грумбаха. Он был прекрасно одет в фуфайку и панталоны красного и зеленого цветов и носил шляпу с пером. Его встретили приветственными возгласами и носили по лагерю на сложенных копьях. Крестьяне намеревались ожидать в этом лагере подкреплений из других местностей и ответа от герцога и сейма, надеясь, что число их возрастет до 16 ООО, так что правительство будет вынуждено сделать уступки.

    Ульрих, несмотря на свое нежелание, был, действительно, принужден созвать ландтаг к 25 июня. В то же время он неоднократно писал соседним государям, настоятельно прося их помочь ему войском, «что необходимо не только для него, но и для всех вообще властей, ибо если непослушание не будет быстро побеждено, то не только курфюрсты, князья и власти, но и вообще все благородные люди во всей империи подвергнутся неминуемой гибели».

    Он с трепетом чувствовал, что престол его колеблется. То, что он долго принимал за буйство толпы мужиков, за ничтожное сопротивление, стало казаться ему делом, «которое в высшей степени смахивало на Башмак» х.

    Бедный Конрад стал, действительно, настоящим Башмаком, так что маркграфское правительство еще в половине февраля 1514 года получило официальное известие о том, что на границе происходит волнение в духе Башмака. 14 февраля гохбегский окружной правитель Людвиг Горнек фон Горнберг писал совету города Фрейбурга в Брейсгау: «Я имею достоверные сведения, что снова существуют происки или попытки4 восстановить Башмак. Злоумышленники расхаживают и разъезжают под видом священников и богомольцев. Иногда также расписывают они себе лицо язвами, переодеваются скоморохами и нищенствующими монахами. Поэтому рекомендую городу зорко наблюдать за этими, столь зловредными происками, дабы предупредить их последствия».

    Перед открытием сейма депутаты городов Штутгарта и Тюбингена ездили по округам, прося крестьян дождаться по крайней мере результатов сейма; они старались успокоить этим возбужденные страсти страны. В Цабергау и в Шварцвальде они успели в этом, хотя сельские общины были очень недовольны поступками правительства в деле созвания ландтага. Действительно, на сейм были приглашены из каждого окружного города только правитель и казначей и по одному члену от магистрата и городской общины, от земства же ни одного. Крестьяне же требовали права отправить на сейм своих депутатов. «Сейм только тогда, — говорили они,— может помочь нам, если в нем будут участвовать крестьяне, потому что духовенство, дворянство и граждане не станут заботиться о нас».

    Чтобы прекратить эти толки, Штутгарт и Тюбинген издали циркуляры, в которых крестьянам было приказано поручить городам защиту их интересов, а если города находятся во вражде с ними, то посылать жалобы прямо на сейм. Но многие округи не согласились на это, и последствия оправдали их упорство. Более всех противились леонбергцы, ужеизбравшие себе военных начальников; пример их и подействовал на другие округи. Горожане Беб-лингена и Зиндельфингена согласились выждать результатов сейма; в ожидании их, они удовольствовались тем, что выбрали в Зиндельфингене 24, а в Беблингене 12 членов в магистрат и совет. Но крестьяне округов этих городов собрали сходку в Дагер-сгейме, а через день другую в Зиндельфингене. На вторичную сходку пришли крестьяне из Гольцерлингена и принесли распущенное белое знамя, на котором были изображены два черных скрещенных меча. Когда он^ проходили через Беблинген, именитые беблингенские граждане начали уговаривать их, но они резко упрекали беблингенцев за согласие быть прихвостнями штутгартцев и тюбингенцев. Жители Беблингена и Зиндельфингена так пе-

    репугались крестьян, что просили помощи у Штутгарта, говоря, «что у них в Беблингене только 12, а в Зиндельфингене всего б ружей».

    В Ремской долине волнение дошло до крайности. 1 июля шорн-дорфский совет писал герцогу, что, «повидимому, гражданам придется скоро поплатиться за верность, которую они ему доказали во время первого восстания в долине. В городе множество лишнего народу, который находится в сношении с бунтовщиками; поэтому, если герцог не поможет гражданам, то они заплатят жизнью и имуществом за верность ему, ибо верноподданных и покорных граждан слишком мало, чтобы противиться готовящемуся восстанию».

    Шорндорфский клуб хлопотал о том, чтобы неожиданно овладеть городскими воротами. Этого особенно желали бейтельспахцы.

    *■6 июня явились толпы крестьян из верхней долины Шорндорф-ского округа и потребовали, чтобы их впустили в город, говоря, что слышали, будто герцог хочет напасть на них; но наместник и правитель при содействии совета убедили их ласковыми словами вернуться в свои деревни. Однако городским членам Бедного Конрада удалось добыть ключи от одних из трех дверей городских ворот. Магистрат писал об этом гофмейстеру герцога Филиппу фон Ниппенбургу следующее: «Вечером какие-то негодные и гнусные люди подняли в пьяном виде шум, требуя ключей от ворот и угрожая в случае отказа выпалить со стены из ружья, чтобы призвать этим сигналом весь округ на помощь. Священники и другие лица уговорили их согласиться удовольствоваться ключами от средних дверей, оставив ключи от внутренних и внешних дверей правителю и магистрату».

    На первой неделе июня произошли беспорядки даже в Тюбингене, самом верноподданном из всех городов. Беспорядки эти были произведены «некоторыми злонамеренными личностями». Правитель и магистрат хотели подвергнуть-зачинщиков уголовному наказанию, но общинный комитет двадцати четырех воспротивился этому, а обвиненные, узнав о намерении магистрата, бежали.

    Волнение господствовало почти в равной степени во всей стране, но побуждения и интересы, из которых оно происходило, были различны. Большинство желало уничтожения только частных и местных стеснений. Многие принимали участие в движении только из любви к шуму, а другие были вовлечены в него агентами Бедного Конрада, не давая себе отчета в своих желаниях. Сравнительно с волновавшейся массой Бедный Конрад был очень малочислен. Он хотел полной свободы, общего равенства, тогда как большинство было бы счастливо, если бы могло получить кое-какие права, если бы могло добиться хотя ничтожной свободы. Масса имела в виду легальное сопротивление антилегальному насилию правительства; тайное же общество замышляло революцию. Если бы в это время нашелся человек, обладающий энергией и талантами, необходимыми для примирения различных частных инте-

    ресов для сосредоточения сил страны, то движение получило бы важное значение не только для Вюртемберга, но и для всей Германии. Но такого челрвека не было. В Бедном Конраде было много рук, довольно искусных, чтобы завязывать нити заговора, и достаточно сильных, чтобы нанести удар, но не было головы, которая бы руководила ими. Это вскоре обнаружилось.

    18 июня 24 сеймовых депутата собрались в Штутгарте. Так как старания герцога призвать против своих подданных войска соседних государств были очевидны, то первым долгом депутатов было предостеречь пограничные города, прося их уведомить как можно скорее о всех движениях заграничных войск. Ульрих намеревался напустить на сейм, которого он боялся, с одной стороны, императора, а с другой — иностранных солдат. Для этой цели он выпросил у императора «на всякий случай мандаты и опальные грамоты».

    Вместе с городскими депутатами в Штутгарт наехало много сельских; они привезли жалобы земства. Прелаты еще не приехали; рыцарство не получило приглашения и потому не присутствовало. Зато приехали посредники, посланники императора, Пфальца, Вюрцбурга, Бадена и Швейцарского союза. Епископы Страсбургский и Констанцский прибыли лично.

    Прежде всего герцог потребовал денег для уплаты своих долгов и помощи против мятежных крестьян. Но сейм находил необходимым, прежде чем согласиться на герцогские требования, прекратить его мотовство и дурное управление его советников. Жалобы, представленные сейму, отчасти характеризуют не только Вюртемберг, но и другие страны. Некоторые, .например, жаловались, ч^о согласно договору откупились от барщины деньгами, но, тем не менее, их принуждают отправлять все повинности, хотя они аккуратно вносят деньги. Другие ^говорили, что дела идут не так, как было в старину, что налоги и повинности чрезмерны, чиновники несправедливы и деспотичны и, взимая налоги, требуют гораздо больше, чем сколько назначено герцогом. Иные жаловались на новые, незаконные подати, против которых они уже представляли жалобы в канцелярию, но маршал всякий раз отказывал им, говоря: «А вы все-таки должны платить»5 Многие также жаловались, что денежные штрафы решительно невыносимы и увеличены против прежнего вчетверо. Наконец, крестьяне говорили, что им приходится запирать своих собак из опасения, чтобы они не помешали зверям портить их поля. Сейм действовал тем смелее, что и крестьянские депутаты принимали участие в заседаниях ландтага. Было даже сделано предложение такого рода: так как Лампартер, Тумб и Лорхер управляли доселе довольно скверно, то герцог должен согласиться на учреждение правительственного совета из 12 человек: 4 от дворянства, 4 от городов и 4 от деревень. На покрытие всех расходов по содержанию его особы и двора герцог будет получать ежегодно известную сумму, и для него будут содержаться шестьдесят лошадей; остальные же доходы дворцовых вотчин будут итти на покрытие его долгов. Монастыри будут значительно ограничены в числе; лишние имения их будут обращены в государственную казну. Сверх того сейм громко требовал наказания трех вышеупомянутых государственных преступников, т, е. канцлера, маршала и государственного секретаря (подчеркнуто автором. — Ред.).

    Эти меры устрашили герцога и его советников. Они приписывали их влиянию крестьянских .сводных отрядов, стоявших в грозной позиции при Леонберге и'в Ремской долине, следовательно, одни всего в 3, а другие в 4 часах от столицы, где заседал еейм; кроме того, в действиях сейма они видели происки некоторых штутгартских граждан.

    ^ Через три дня по открытии сейма, в ночь с 20 на 21 июня, герцог неожиданно уехал в Тюбинген с своими рыцарями и советниками и оттуда послал приказание городским депутатам последовать за ним из Штутгарта в Тюбинген.

    Прелаты немедленно приехали к нему; городские депутаты поссорились с деревенскими, покинули крестьянское дело и также отправились в Тюбинген. В начале июля крестьянские депутаты писали герцогу, прося его вернуться в Штутгарт по окончании тюбингенских заседаний для выслушания их жалоб и для словесного ответа на них. Они говорили, что, в силу своих полномочий, могут вести переговоры только с ним, так что если вернутся домой, не добившись этого, то неудовольствие сельского населения усилится.

    Вероятно, ответ был неблагоприятен, потому что в Штутгарте стало господствовать сильное волнение: опасались, что герцог нечто замышляёт против города. Недовольные граждане собрались в ночь на св. Ульриха (4 июля), приняли сторону крестьян и отняли городские ключи у магистрата и правителя Ганса фон Гайсберга. Хотели призвать в город всех окружных крестьян, и граждане заняли все военные посты. 6 июля волнение было очень сильно, но следующие дни прошли спокойно, потому что большинство жителей оставалось ко всему равнодушно.

    Между тем тюбингенский сейм быстро кончил свои занятия. Результатом их был известный тюбингенский договор, данный в день св. Килиана (8 июля). Подробности договора общеизвестны и не относятся к цели этого сочинения. Сущность же его состояла в том, что герцог согласился на весьма незначительные ограничения, которые, впрочем, не намеревался соблюдать и не соблюдал. Город позаботился только о себе, хотя из 910 ООО гульденов герцогского долга большую часть приходилось заплатить крестьянам, «ибо горожан нельзя было так обирать, как сельских людей простого звания, и так грабить именитых людей, как простолюдинов». Для крестьян было сделано только вот что: обещано сравнять и по возможности сбавить повинности, не удерживать подаяние,предназначаемое нищим, менее заботиться о диких зверях, запретить чиновникам заниматься сельским хозяйством, торговлей и ростовщичеством, а лесничим — ездить по полям; дозволить хозяевам выгонять птиц из своих виноградников; выслушивать крестьянские просьбы, подаваемые в канцелярию, и давать на них ответы.

    На сейме не было произнесено ни одного слова о главнейших требованиях крестьян, об их настоятельнейших потребностях и главных правах. Было даже постановлено, что на будущее время крестьяне не могут заседать на сейме и посылать представителей на ландтаг. Земством пренебрегали попрежнему, считая его собственностью городских господ.

    Крестьяне были раздражены таким пренебрежением к себе; они с негодованием узнали, что города и правительство не дали им ни одного голоса на сейме и ни малейшей частицы прав, дарованных им природою и гражданским обществом. Они негодовали на герцога, который считал их депутатов слишком ничтожными, чтобы можно было переговорить с ними и выслушать их жалобы. Правда, некоторые условия тюбингенского договора были выгодны и для крестьян, так что многие недовольные удовлетворились бы этими уступками, если бы могли иметь хотя малейшее доверие к обещаниям на бумаге.

    Граждане, которые вели тюбингенские переговоры, не имели права подписывать договор, не испросив предварительно согласия округов; но они не обратили на это никакого внимания и, считая результаты своих действий вполне удовлетворительными для всех, предписали всему государству немедленно присягнуть договору. Желая страхом отклонить упрямых от дальнейшего сопротивления, они вывесили рядом с договорной грамотой огромный лист, в котором грозили лишением жизни и имущества всем, кто будет упорствовать.

    При этом ясно обнаружилось, как мало единодушия и мужества было в вюртембергцах и как мало влияния имел Бедный Конрад. Большая часть сельского народонаселения подчинялась повелениям, как ни были они тяжелы. Сговорчивее всех были шварцвальдские округи: Дорнштеттен, Дорнган, Зульц и Розенфельд.

    В Урахской долине большинство, желавшее примириться с герцогом, одержало верх над теми, которые предпочитали Бедного Конрада.

    Бантельганс снова разъезжал по стране. В Мецингене было решено итти навстречу Бедному Конраду, о котором думали, что он уже выступил в поход.

    Во время сенокоса Бантельганс поехал на Альп к Дорнштет-тену и проездом остановился у кузницы Буркгарда Полля. В деревне было все пусто и тихо, в кузнице горел огонь и стучал молот. «Где же ваши?» —закричал Бантель. «Все в поле», —отвечал кузнец, выходя. «Ну хорошо, —продолжал Ганс, —не забудь сказать им и всей общине, чтобы завтра непременно подымались пораньше и послали бы гонцов к Фельдштеттену, а оттуда к Лайхингену —звать тамошних вместе итти на деттингенскую

    Замковую гору. Там все соберутся и пойдут дальше». Затем он ускакал, сказал, что едет к деттингенской Замковой горе.

    Он спустился в Леннингскую долину. В Гуттенберге Ганс Гандель идет из бани в трактир и видит: сидит Бантель верхом и разговаривает с каким-то малым: «Слезай с лошади. Пойдем попотчую», —сказал он ему. «Нет, —отвечал Бантельганс,— мне нужно ехать. Подойди ко мне на пару слов». Гандель подошел. «Мне нужно с тобой посоветоваться», —продолжал Ганс. «Деттин-ген, Мецинген, Фуллинген и Энинген шлют 400 или 500 человек через Тифенбах к деттингенской Замковой горе. Они послали меня в Беринген, Цайнинген, Донштеттен и Фельдштеттен, которые то>уе восстали и пойдут. Как ты думаешь: пойдут ли они? К ночи мы сойдемся при деттингенской Замковой горе». «Не знаю, — отвечал гуттенбергец; —кажется, в долине пока все тихо». Затем Бантельганс уехал вниз по долине.

    В этот же вечер дорнштеттенский кузнец созвал общину. Послали гонцов. Утром явились фельдштеттенцы и хотели итти дальше; за ними подошли лайхингенцы. Но тем временем пришел из Ураха корнмессер х, отвел некоторых в сторону и уговорил воротить товарищей. Толпа ушла домой. Шедшие из Мецингена также встретили неожиданное препятствие и не пришли. Бантельганс поспешил в Ремскую долину. В других долинах крестьяне приняли тюбингенский договор. В Урахском округе они выговорили себе право стрелять дичь на своих полях, полную амнистию, уменьшение повинностей и освобождение Зингерганса. За эти уступки они присягнули договору.

    Но в некоторых местах крестьяне выказали больше энергии и стойкости. Центрами сопротивления были Леонберг й Шорн-дорф: первый влево, а второй вправо от столицы. Некоторые города и все селения от Лайтербаха до высот Штутгарта последовали примеру Леонберга и не соглашались присягать, пока не присягнут леонбергцы.

    Но вскоре леонбергцы приняли договор. Вероятно, их побудили к этому ответ герцога и известие о приближении иностранных войск, так как конница курфюрста Пфальцского вступила 26 июля в Маульбронн. Соседи последовали их примеру.

    Жители Ремской долины вели себя во время тюбингенских переговоров достойным и твердым образом. Не было ни шуму, ни беспорядков. Общины вели себя совершенно спокойно; они ждали тюбингенского решения и хотели посмотреть, как примет его страна.

    Герцог очень желал успокоить этих древнейших подданных своего дома. Немедленно по утверждении договора он приказал объявить его им и назначить день, в который намеревался лично принять присягу всех ремстальских общин. Он приказал им собраться без оружия к городу Шорндорфу, куда отправился сам, в сопровождении только восьмидесяти человек своей свиты.

    1 Корнмессер — общинное должностное лицо, состоявшее при хлебном магазине и обязанностью которого было мерить выдаваемое зерно.

    В назначенный день крестьяне собрались в числе 7 тысяч, но в полном боевом вооружении, с саблями, копьями, ружьями и в панцырях. Ульрих имел дерзость не только не удалить трех преступников, ненавистных стране, —канцлера, маршала и государственного секретаря, но даже взять их с собою в Шорндорф. К довершению безрассудства, он поручил маршалу прочитать крестьянам договор.

    Крестьяне стояли тихо, спокойно; но когда началось чтен ? послышался ропот, который продолжался и усиливался. Раз, -лись резкие речи против советников и придворных: «Это изменим* -и воры, строящие себе великолепные дома на деньги страны В этих речах не щадили даже особы герцога. «Наши жены и дети, кричал народ, —терпят голод, благодаря его пирам; причина г ' ших бедствий —его знатные тунеядцы, толпы певцов и музыка Г тов, вымогательства и воровство его чиновников!»

    Ульрих остался в городе и не присутствовал при чтени Его известили о происшествиях за городом. Он взбеленился и п скакал туда; за ним следовали несколько рыцарей, едва поспева ших за ним.

    Он был уверен, что вид его августейшей особы внушит трепет крестьянам и что довольно показать им его шляпу с перьями, чтобы водворить порядок. Увидя его, они выстрой» лись в боевую линию и сомкнули свои ряды. Он подъехал к ним, бранил их за упрямство и приказал разойтись и отправляться домой, — мирно и трудолюбиво обрабатывать свои поля, обещая простить и забыть все их преступные речи и поступки. Но в ответ ему народ закричал, что этими словами он не смягчает свою вину и что прежде всего ему следует прогнать своих финансистов, певцов и придворных шутов, своих егерей и собак, которые разоряют народ.

    Тогда заговорил маршал Тумб. Он крикнул, что, кто хочет оставаться верным герцогу, тот должен подойди к нему. Но тут поднялся страшный шум и крик, и все спешили отойти подальше от Ульриха на противоположную сторону. Около него остались только придворные. Лицо его то вспыхивало яркою краскою, то покрывалось смертельной бледностью. Блуждающие глаза выражали ярость и желание уничтожить непокорных. В первый раз громко и бесстрашно раздавались в ушах его проклятия нищеты, бедствий и голода. Он спешил удалиться.

    В ту минуту, ка^; он оборачивал коня, Шлехтлинс Кляус схватил его лошадь под уздцы. Другой, Вейт Бауэр из Буоха, живший в Грумбахе, хотел ударить герцога копьем, но его сильный конь и свита спасли его от побоев и смерти. Рупрехт из Бей-тельспаха, также принадлежавший к Бедному Конраду, увидя неудачу своих товарищей, закричал толпе с страшными проклятиями: «Стреляйте в негодяя, не то удерет!» Кто-то приложил фитилек к курку, но герцог был уже далеко, прежде чем последовал выстрел.

    В то же время заговорщики действовали и в городе. Когда Ульрих выехал за город к крестьянам, граждане, участвовавшие в заговоре, заняли и заперли ворота, так что часть герцогской свиты, остававшаяся в городе, не могла выйти оттуда, и когда Ульрих, спасаясь от крестьян, прискакал к воротам, они были уже заперты. Повидимому, узнав о результатах сейма, шорндорфский клуб решился во что бы то ни стало овладеть герцогом, живым или мертвым. Вероятно выполнение этого решения приняли на себя Шлехтлинс Бауэр и Рупрехт, которые старались поэтому протесниться поближе к герцогской лошади.

    Ульрих поспешил в Штутгарт, оставив* или послав городу р округу приказание отправить к нему в резиденцию уведомление о том: согласны ли они принять договор или нет. Он давал им три юти четыре дня сроку на размышление. Заговорщики быстро вели дело далее, понимая, что после всего случившегося, нельзя и думать об отступлении. Они слишком хорошо знали герцога, чтобы не понять его намерения воспользоваться данной отсрочкой для сбора значительных военных сил. Кроме Каспара Прегицера и его брата Георга, в городе главную роль играли Ваген-ганс, сын его Бернгард и один опытный воин, по имени Фауль-пельц. В городе происходили сильные раздоры между умеренною партиею, желавшею принять договор, и крайнею, которая хотела поднять знамя бунта. Первая, желая привлечь к себе округ, предложила, чтобы поселяне приходили в город для обсуждения договора, но не все вместе, а каждая деревня особо. Партия эта надеялась, что чем меньше будет в городе крестьян, тем легче будет уговорить их принять договор. Клубисты же призвали в город всех сельских членов Бедного Конрада. Толпы крестьян вступили в город, заняли все важнейшие посты, соединились с партией клуба, помогли ей сменить чиновников и членов магистрата и совета и возвратились домой, оставив в городе сильный гарнизон. В то время было решено, чтобы каждое местечко отправляло в Шорндорф, смотря по своей величине, от 4 до 8 депутатов, которым было предоставлено решить вопрос о принятии договора. Крестьяне и граждане должны были избрать по два предводителя. Правитель и приверженцы правительства не противились этому. Таким образом, шумно и бурно прошел трехдневный срок. На четвертый день избранные предводители и депутаты города и округа собрались в ратуше. Предводителями были избраны: со стороны земства—Ганс Вольмар из Бейтельспаха и Вольмар Браун из Урбаха; со стороны горожан —Генрих Шертлин и Ганс Гиршман.

    Во время совещаний в народе распространился слух, что большинство граждан, заседавших в ратуше, хочет принудить крестьян принять договор и что там вообще неладно. Прегицер и его друзья призвали сигнальными выстрелами, повторявшимися во всех деревнях, всех крестьян из округа в город. В городе господствовал сильный мятеж. Народ овладел ратушей и сбросил с лестницы одного из городских начальников, Генриха Шертлина.

    Так как срок, назначенный герцогом, прошел, то именитые граждане обратились к нему с просьбой об отсрочке. Герцог согласился, потому что войска его еще не собрались. Граждане и крестьяне решили избрать из своей среды умнейших людей, которые должны были силою сдерживать и прекращать всякие беспорядки, которые бы возникли в городе. Но городские заговорщики полагали, что настала удобная минута действовать. Они давно уже принудили правителя к уступкам, заняли все укрепленные места в городе и, таким образом, имели точку опоры в Шорндорфе. Хотя город этот был обращен в крепость лишь 24 года спустя, но и в то время он уже был довольно хорошо укреплен. Ворота были укреплены большими башнями и сверх того восемнадцать высоких башен защищали город, который поэтому назывался башенным городом (Турмштадт).

    Городские начальники приступили к выбору лиц, которым вверялась охранительная власть, и с этой целью повели граждан и крестьян за город. Члены Бедного Конрада вмешались в толпу и воспламенили ее так, что поднялся крик, и народ начал требовать военных действий и хотел, чтобы начальники вели его во все округи возбуждать повсюду крестьян к восстанию. Городские начальники стали уговаривать толпу, но Генрих Шертлин должен был искать спасения в церкви, а Гиршман был принужден вести народ в поход, неся знамя Бедного Конрада, которое в этот день впервые начало развеваться. Рядом с ним несли знамя городской управы.

    Крестьяне отправились с воинственным видом от города вниз по долине. Число их простиралось до шестисот человек. Они дошли до живописных Герадштеттенских холмов, покрытых виноградниками и возвышающихся по берегам реки, в Г/2 часах ходьбы от Шорндорфа. Придя туда, народ принудил именитых богатых людей присоединиться к нему с своими слугами. По дороге крестьяне сделали то же самое в Винтербахе и Гебзаке; но в Герад-штеттене их встретили герцогский гофмейстер Конрад фон Нип-пенбург с конным отрядом, Г анс фон Г айсберг и местные депутаты; они прожили несколько дней в Вайблингене, наблюдая за шорн-дорфскими событиями. Крестьяне встретили их вечером 23 июля. Они предложили от имени герцога вступить с крестьянами в переговоры, но крестьяне успели усилиться подкреплениями, шедшими из других деревень, и потому отвечали кратко, что будут ночевать в Грумбахе, где всякий, кому нужно, может найти их.

    Повидимому, они опасались, что их хотят задержать переговорами, пока не соберутся войска, вследствие чего они и дали этот уклончивый и обманчивый ответ. Вместо того чтобы итти ночевать в Г румбах, они переменили путь, сошли с большой дороги и пошли влево, проселком.

    Против Грумбаха, на южном берегу Ремса, расположено торговое местечко Бейтельспах, а далее к востоку возвышается гора, на которой некогда стоял старый замок того же имени. Гора эта была покрыта виноградниками, а на месте старого замка была вы* строена часовня (капелла) во имя св. апостолов Петра и Павла. Вследствие этого гора называлась Часовенною горою (Капеллен-берг, в просторечии Капельберг).

    Крестьяне вступили в эту боковую долину Ремсталя, восточный край которой покрыт великолепнейшими виноградниками, и расположились на Капельберге. В народе слышались странные речи: «Что же вы хотите делать?» — спрашивали их в деревнях, через которые они проходили. «Мы несем, — отвечали они, — Бедного Коонца на Капельберг, чтобы зарыть его на горе. Бедный Коонц пробыл у бейтельспахцев десять лет, а теперь воскрес в Бейтельспахе; поэтому мы хотим опять зарыть его, а потом вернемся домой».

    Узнав, что герцог восстановил против них города Тюбинген, Штутгарт и Каннштадт, они послали с горы спросить Ганса фон Гайсберга: не угрожает ли им нападение? Правитель отвечал, что они безопасны, пока будут вести себя мирно в округах, присягнувших договору.

    В ту же ночь и на следующее утро на Капельберг пришли толпы крестьян из других округов. Уже 24 июля Ганс фон Гайс-берг писал герцогу, что на горе более полуторы тысячи народа, который на всё предложения отвечает, что подумает. Некоторые округи из числа тех, откуда пришли первые подкрепления, отстояли от Капельберга на 4 и на б часов пути, например Марбах к Бакнанг. Поэтому надо предполагать, что там были люди, предуведомившие своих о намерениях шорндорфцев и знавшие день, когда следовало собраться. Из Шорндорфа пришло на гору еще много народа. Когда эти толпы выходили из ворот Шорндорфа, Ганс Гуммель говорил им: «Ну, теперь мы так оттузим большеголовых, что у них кишки вылезут». Эльзасец Зейферлин Шнейдер из Кейзерберга ударил в набат в Виннендене.

    Кажется, на Капельберге было много людей из прежних Башмаков и много членов общества Бедного Конрада. Кроме того там находились депутаты от отдаленнейших округов. В официальном донесении сказано, что на горе «было много герцогских подданных и других». «Они надеялись, что к ним пристанет вся страна», и послали гонцов и грамоты не только во все вюртембергские округи, но и во владения других государей, графов, господ и соседних имперских городов; они просили тамошний народ помочь им и «помочь справедливому делу и божественному правосудию».

    Общество Бедного Конрада изложило свои планы в трех статьях.

    В первой выражалось намерение освободить крестьян и горожан от ига князей, епископов, прелатов, рыцарей и граждан имперских городов не только герцогства Вюртембергского, но и всех окрестных стран; уничтожить все налоги, подати и повинности и жить свободно. Во второй статье указывались средства общества и назначался срок выполнения плана. Общество должно было

    б В. Циммерман. Том I

    81


    всеми силами стараться усилиться; начинать же борьбу против светских и духовных господ следовало не прежде, как собрав от 20 до 30 тысяч вооруженного народа. У монастырей и богатых землевладельцев следовало отобрать излишек имущества, дабы улучшить быт крестьян. Третья статья касалась герцога и его советников. Касательно того, как поступить с ними, члены общества не соглашались между собою еще до нападения на герцога некоторых шорндорфских крестьян. Большинство желало взять его в плен; другие —предать смерти вместе с советниками. Это обстоятельство спасло Ульриха во время шорндорфского происшествия. Если бы народ решился предать его казни, то легко мог бы застрелить его, потому что он не подозревал такого умысла. Впоследствии один крестьянин сознался, что когда не удалось взять герцога в плен, то многие сожалели, что не убили его. Вопрос этот был снова поднят на Капельберге, и было решено взять или убить герцога, если он не уступит требованиям крестьян. Некоторые говорили о передаче престола его брату.

    Удачное начало предприятия ободрило крестьян тем более, что само небо предвещало великий политический переворот «страшными знамениями на солнце и на луне». Одна женщина исполнилась пророческого духа и предрекла, что Бедный Конрад будет трижды побежден, но в четвертый раз восторжествует. Из ближайших деревень крестьянам привозили — частью добровольно, частью из страха •— продовольствие, повозки и другие предметы; они уже начали жить в свое удовольствие на счет соседних духовных владетелей.

    В то же время восстала Фильская долина, лежащая по ту сторону Гогенштауфена. Движение началось в Гейслингене, принадлежавшем к области вольного города Ульма. Правитель, попечитель и именитые граждане города Гейслингена бежали с своими деньгами, детьми и сокровищами. В Штейнлахской долине, за Тюбингеном, стоял вооруженный отряд в пятьсот человек. Известие о походе ремстальцев на Капельберг, их агенты и воззвания, которые сотнями писал Уц Энтенмайер и которые призывали всех на Капельберг для завоевания общей свободы, снова возбудили сильнейшее волнение во всей стране. Если бы сумели воспользоваться им, то под знамена Бедного Конрада собралось бы не 20 и не 30 тысяч человек, как желало общество, а вся Швабия, целая стотысячная армия, но для этого следовало итти вперед, а не стоять, как они, на горе.

    Ничто не препятствовало походу, если бы он был предпринят в первые же дни; у герцога не было войска, а без денег нельзя было достать наемников; финансовые же затруднения герцога были всем известны. Его слуги с большим трудом набирали в разных местах человек по 20 или 30. Все надежды его основывались на помощи верных городов и союзных государей и рыцарей. Для прикрытия Вайблингенского округа, он еще 24 июля собрал 200 человек из Штутгарта и его округа; но придя в Каннштадт — на час пути от Штутгарта, — отряд этот отказался итти далее, если не получит подкрепления из других округов.

    Крестьяне едва не овладели столицей. Один штутгартец, Иерг Тигель, мать которого называлась Лэгелин и жила у ворот парка, отправился на Капельберг и обещал предать крестьянам Штутгарт.

    Отряд крестьян в 1 ООО человек выступил и расположился перед Штутгартом, на северо-западной возвышенности, называемой Военной горой. Тигель, которого звали Лэгелин-Иерг, подговорил четырех солдат отворить крестьянам в полночь ворота, у которых они стояли на карауле. Он рассчитывал также на поддержку 200 горожан. Но часа за два до выполнения намерения, заговорщиков случайно подслушали и арестовали. Узнав об этом, крестьяне отступили.

    В Капельбергском лагере было немало людей, опытных в военном деле; в особенности многие жители верхней Ремской долины служили в молодости в военной службе в иностранных вой-сках.Но большинство не имело проницательности, смелости и энергии. Главный предводитель Вольмар и его военные помощники Иерг Кремер и Себастьян Шварц, сын Ганса, уговаривали народ итти вперед — поднимать остальную страну и осуществить планы Бедного Конрада. Это возбудило сильные споры и несогласия.

    Этому воспротивились те, у которых еще было чем рисковать; другие испугались предложения, которое вело прямо к убийству всех духовных и светских властей. Депутаты сейма, которые по случаю этих опасных обстоятельств переехали в Штутгарт, ежедневно ездили на гору. В крестьянском лагере было много герцогских шпионов и агентов, настраивавших крестьян в пользу правительственных интересов и противодействовавших намерениям клуба. Раздор и ожесточение дошли в лагере до того, что произошла драка, и крестьяне обратили свое оружие друг против друга. Наконец, сеймовые депутаты обещали им отмену всего, на что они пожалуются сейму. Тогда большинство потребовало полюбовной сделки. Затем крестьяне услышали, что герцог хочет разогнать их иностранными войсками. Слух этот побудил их обратиться в поспешное бегство, чтобы укрыть себя и свое имущество за стенами городов и спастись «от чужих кровожадных и хищных собак». Герцогские советники, которым было поручено успокоить народ, писали правительству: «Народ этот жалок, напуган, труслив и озабочен». Вскоре оказалось, что слова эти были справедливы.

    Партия Бедного Конрада увидела невозможность убедить толпу следовать ее планам. Ей удалось только уговорить собрание присягнуть, что никто не согласится ни на какие условия, невыгодные для прочих, и что все будут действовать сообща. Затем в четверг, *27 июля, после дня св. Якова, предводители Ганс Вольмар, Ганс Вагнер из Шоридорфа, которого звали Вагенган-сом, Бернгард с сыном, Браун-Урбан из Урбаха, Ганс Геерер

    также из Урбаха, Ганс Фахендаг из Пяюдергаузена, Ганс Лин-деншмид из Вальдгаузена, Вейт Бауэр из Грунбаха, Гори Шнейдер, также из Грунбаха, и Юнг Ульрих из Урбаха сошли с горы и отправились в бейтельспахский трактир, где вступили в переговоры с депутатами сейма и Гансом фон Гайсбергом. Они условились с ним заключить обоюдный мир и обещали друг другу не начинать враждебных действий до окончания сейма, собравшегося в Штутгарте — с целью облегчить бремя, тяготеющее на крестьянах. Крестьяне обязались мирно разойтись по домам, а герцог-— не принуждать их к принятию тюбингенского договора, предоставить сейму решить, насколько крестьяне должны соблюдать договор.    '

    Условия эти были заключены в полдень 27 июля крестьянскими предводителями, с одной стороны, и герцогскими и сеймовыми депутатами — с другой. Условия были написаны коварно. Очевидно, что добродушные крестьяне, наслушавшись речей депутатов, ожидали для себя всего лучшего со стороны герцога и сейма и придавали совершенно иной смысл статьям договора, чем господа, которые нарочно написали его двусмысленно и неопределенно. Но коварство, заметное уже в переговорах, обнаружилось вполне в поступках.

    Немедленно по заключении договора, в тот же самый вечер, многие крестьяне покинули Капельбергский лагерь и мирно разошлись по домам. Другие, более осторожные и менее доверчивые, старались приблизиться к границам областей вольных имперских городов —Эслингена, Гмюнда и Аалена.

    Между тем Ульрих собрал значительное войско. Кредит его возвысился с тех пор, как страна принялд на себя его долги. Людвиг фон Гуттен, деятельно хлопотавший о заключении тюбингенского договора в качестве посланника епископа Вюрцбургского, дал ему взаймы 10 ООО гульденов для найма рейтаров. Кроме того, по ходатайству его, епископ прислал герцогу сильный вспомогательный отряд. Вскоре Ульрих отблагодарил Гуттена, зарезав его сына.

    Достигнув своей цели, города стали сговорчивее относительно герцога. Городское дворянство никогда не питало симпатии к крестьянам. При самом начале волнений в М<1рбахе собрались депутаты почетных граждан 14 городов и совещались о том, чтобы серьезными мерами противодействовать глупым поступкам негодного черного народа.

    Но так как они объявили, что для усмирения крестьян необходимо удовлетворить их главные жалобы, то герцогский советник Филипп фон Ниппенбург обругал их бунтовщиками, держащими сторону крестьян. Но именитое гражданство постоянно выказывало относительно крестьян такой же эгоизм, как и дворянство. Алчные и властолюбивые горожане были не‘ прочь обременить поселяй несправедливыми податями и находили незаконным, чтобы крестьяне участвовали в выборе сеймовых депутатов и за-

    седали на ландтаге рядом с почетными господами. Города поспешили на помощь герцогу. Тюбинген уже послал ему пятисотенный отряд под начальством дворянина Эрнста фон Фюрста. К этому отряду присоединились господские милиции Балингена, Штутгарта, Каннштадта и Кирхгейма; последняя встретила при Унтертюркгейме толпу крестьян, которые старались воспрепятствовать ей перейти Неккар. Вспомогательный отряд вюрцбургского епископа, состоявший из 300 всадников, в том числе 77 дворян, стоял 29 июля в Лауфене на Неккаре. От курфюрста Людвига Пфальцского пришло известие, что его рейтары прибудут в Маульбронн между 26 и 27 числами. Маркграф Филипп Баденский писал, что кавалерия его рано утром вышла из Форцгейма. Войска епископа Констанцского также находились в походе. Уль-%рих имел 1 800 человек наемников и вассалов. Трухзес Георг фон Вальдбуг прислал ему 100 человек конницы, 600 пехоты и несколько пушек.

    Городская милиция двинулась вперед к Вайблингену. 28 июля герцог, известив, что принимает договор, послал своим чиновникам тайную инструкцию, предписывавшую им, как соблюдать условия договора. В то же время он двинул вперед свое войско. По получении известия о согласии герцога на договор, последние толпы крестьян удалились с горы, беспечно доверяя данным им обещаниям. Но 31 июля утром войска Эрнста фон Фюрста внезапно напали на смирных вайблингенцев; герцог в своем рескрипте сам говорит, что это было сделано по его приказанию. Шпионы заранее сообщили имена подозрительных граждан, имевших сношения с крестьянами. Эти лица были схвачены, имущество их разграблено, дома опустошены. Так поступали потом с обвиненными повсюду, по свидетельству герцогского рескрипта.

    Затем фон Фюрст и герцогские советники вступили в Рем-скую долину, схватили, связали и отослали в цепях к Шорндорфу главного крестьянского предводителя Ганса Вольмара из Бей-тельспаха и его помощников, которые никак не ожидали этого, полагаясь на договор, обещавший им мир и безопасность.

    По заключении договора, часть крестьян, находившаяся в Шорндорфе, разошлась по деревням. В 3 часа пополудни Эрнст фон Фюрст подступил к городу. Городская стража, испуганная внезапными появлением войска, растерялась, покинула ворота и разбежалась. Филипп фон Ниппенбург без выстрела занял отворенные ворота. Войска вступили в город и получили приказание никого не впускать и не выпускать. Однако большинство заговорщиков успело спастись бегством, перескочив через стены. Затем прибыл герцог с своею конницею. Он прошел мимо мятежных деревень, затаив пока свою злобу, и был принят шорндорфцами с подобающими почестями. Вступив в город, он дал войску сигнал начать грабеж. Солдаты бросились в дома заговорщиков и обвиненных, потащили хозяев в тюрьму, грабили имущества, разрушали дома перед глазами плачущих и оскорбляемых женщин и де-

    тей. Дом Прегицера, где помещался клуб заговорщиков, был первый сравнен с землей. Та же участь постигла дома Вагенганса и пятерых других, но грабеж свирепствовал повсеместно, без разбора, кто прав, кто виноват. Особенно пострадали богатые люди, которые, будучи совершенно невинны, никак не ожидали подобной участи. Грабеж еще продолжался, когда наступил вечер. Все выходы были заперты, чтобы слух о городских событиях не проник в деревни. Это известие предупредило бы крестьян о предстоящей^ им участи и побудило бы членов Бедного Конрада поспешно бе-^ жать. Герцог приказал всем крестьянам Шорндорфского округа" Ремской долины и окрестностей явиться 2 августа на луг, находившийся за городом. Собралось около 3 400 человек; прочие не ; пришли, а многие бежали в горы и имперские города. Крестьян-собрали под предлогом сообщить им решение сейма. Дело началось тем, что крестьянам приказали сложить оружие. Собравшиеся мужики были по большей части совершенно невинны. Они повиновались приказанию, и вдруг были со всех сторон окружены войском. Некоторые, увидев несущиеся на них эскадроны, разбежались по полю, как голуби, преследуемые коршунами; но рейтары догнали их и притащили в круг; за попытку бежать их сочли «особенно подозрительными». Затем народу прочитали следующее решение сейма:

    «Наш всемилостивейший государь и господин и город с округом Шорндорф объявили ландтагу, что желают передать на решение сейма вопрос о принятии тюбингенского договора и готовы следовать всему, что сейм постановит. Поэтому созванные депутаты страны единодушно решили и постановили, что город и округ Шорндорф приняли тюбингенский договор, присягнули ему, соблюдали и исполняли его согласно всем его статьям, а так как после сейма, происходившего з Тюбингене, в городе и округе Шорндорфе возникли некоторые беспорядки и неповиновения, несмотря на дарованное им милостивое прощение, то сейм объявляет, что все, участвовавшие в этих беспорядках, словами, поступками, советами или делами, заслуживают ареста и наказания.

    А потому каш всемилостивейший государь и господин может по усмотрению чинить всем таким людям вообще и каждому в особенности допрос и розыск, согласно верховным правам его великокняжеской милости и принятому договору и судя по вине каждого».

    Тогда безоружному народу пришлось раскаяться в своём легковерии; он понял, как безрассудно было вверить свою участь аристократической партии, которая при заключении тюбингенского трактата не удостоила отозваться ни одним словом на основательнейшие жалобы крестьян и обратить внимание на пошлину на вино, бывшую одною из главных причин обеднения жителей Ремской долины. Крестьяне с ужасом увидели свою слепоту, вспомнив, что доверились мирным предложениям того самого человека и тех самых советников его, которые еще недавно прибегали к насилию, чтобы вынудить у депутатов согласие на незаконные налоги, которые мучили своих поручителей военным постоем и с проклятиями говорили бургомистрам городов: «Если вы не согласитесь платить добровольно, то вас принудят. Государь может снять с вас головы».

    Ульрих выехал навстречу крестьянам, с головы до ног покрытый латами; даже лошадь его была закована в железо. Увидя его, крестьяне робко и малодушно сняли шапки. Он дал знак, и рейтары бросились на крестьян, хватали из толпы и уводили всех, на кого указывали шпионы. Было схвачено 1 600 человек. Недоставало цепей и веревок. Скручивали по нескольку человек вместе, как собак. Все городские башни и тюрьмы были битком набиты. Прочих оцепила конница и погнала в город, где их заперли без пищи ^и питья в ратушу, которая хотя была обширна, но для такого множества все-таки тесна. Пришлось лежать друг на друге; сесть не было никакой возможности; нельзя было даже свободно стоять. Они бы перемерли с голоду, если бы за деньги и доброе слово сторожа не доставляли им тайком хлеб и воду.

    Таким образом они томились между страхом и надеждою; тем временем других допрашивали под пыткой. В полдень следующего дня толпу вывели из ратуши и отвели на берег Ремса. Жажда и голод мучили их, но они не смели наклониться, чтобы достать воды. Наконец, кто-то догадался прислать несчастному народу воды в посуде. Они провели около 36 часов почти без пищи и питья. Долго стояли они у реки под палящим августовским солнцем, _ пока не прибыл герцог с конницей и пехотой. Увидя его, крестьяне, по данному знаку, пали на колени и просили прощения. Они провалялись на земле целые полчаса, прежде чем им позволили встать. Между тем, герцог советовался с иностранными и своими советниками. Наконец, канцлер Лампартер объявил крестьянам от имени герцога, что он дарует им жизнь, но, чтобы предупредить на будущее время всякое покушение начать восстание, они должны выдать оружие и никогда не держать у себя ничего, кроме ножей, полусабель и копий; затем он прочитал им статьи тюбингенского договора, которым толпа присягнула и была отпущена домой. Это происходило в четверг вечером, 3 августа.

    Тем временем приступили к допросу под пыткою других, из коих некоторые были только что пойманы. Процесс был очень короток. Следствие кончилось уже в субботу, 25 августа, следовательно, в три дня, так что суд был назначен 7 числа. Если бы не воскресенье, то дело кончилось бы еще скорее. Семь шпионов и пытка были единственными уликами. При помощи их открыли существование Башмака.

    В понедельник, 7 августа, обвиненные были приведены на обычное место, где под открытым небом должен был произойти суд. 46 человек были в цепях; некоторые почти раздеты, потому что одних арестовали в постели, а других солдаты ограбили. Прочие были не связаны. В суде председательствовал штутгартский окружной судья Ганс фон Гайсберг, Обвинителем был Конрад

    Брейнинг, фогт тюбингенский; защитником — фогт шорндорф-ский Георг фон Гайсберг. Судьями были сеймовые депутаты. Когда связанные увидели, что обвинительный акт делит обвиненных на две категории, относя к первой менее, а ко второй более виновных, то стали просить, чтобы их обвиняли и поступали с ними одинаково, так как все они равно принимали участие в восстании. Но прочие позабыли клятву, данную друг другу на горе —жертвовать друг за друга жизнью и терпеть равную участь. Они старались отделить свою судьбу от участи товарищей, бросились перед герцогом на колени, прося пощады и поручая себя его милости. Посоветовавшись, он отвечал им через канцлера Лампартера, что хотя он был готов наказать их со всею строгостью закона, но, благодарение богу, снисходит к их просьбам и готов смягчить их наказание, если они согласны понести то, которое он сам назначит им. В таком случае они должны немедленно и торжественно сказать: «да». 1 650 человек подняли руки и громко сказали: «да». Их наказали денежными пенями.

    Те, которые были в цепях, подлежали более строгой мести. Кроме трех человек, схваченных Эрнстом фон Фюрстом* «все зачинщики и истинные коноводы злостного преступления, в котором под видом доброго умысла скрывается ядовитая, греховная змея— Башмак, их помощники, приверженцы, соумышленники и товарищи» счастливо бежали за границу. Поэтому ясно было, что те, которые добровольно остались, были невинны в заговоре. За это ручалось то, что они не обратились в бегство. Но герцогу и аристократии хотелось крови. Герцог ни на минуту не выходил из заседания суда, чтобы не пропустить ни одного слова обвиненных и судей.

    Главный начальник Ганс Вольмар и его помощники были преданы в руки палача, потому что сознались под пыткою в революционных стремлениях Бедного КонраДа; по произнесении над ними приговора они были немедленно обезглавлены на живодерне. Прочие пленники были снова отведены в тюрьму, так как суд нашел нужным «подумать еще об них». На другое утро были приговорены к смерти семь человек за участие в Бедном Конраде. То были: Михаэль Шмидт, Людвиг Фассольд, Ганс, зять слесарши, Ганс Вейсе, Якоб Гуэт, Ганс Клэзаттель—все шестеро из Шорн-дорфа —и Якоб Даутель из Шлэхтбаха. Приговор этот был также немедленно выполнен, и голова Даутеля выставлена на средних воротах Шорндорфа, Прочие были навеки изгнаны из страны, с женами и детьми; из них некоторые были высечены, как например Вейт Краут, рейхенбахский волостной старшина Михаэль и дранные были подвергнуты клеймению на лбу и разным другим телесным наказаниям; все они должны были дать присягу в том, что не будут мстить за это. Самые меньшие наказания состояли в лишении прав состояния и в крупных денежных пенях. В числе изгнанных находился один из главных участников леэнского Башмака, фейербахский портной Ганс Гуммель. Он отправился

    в Аарбург, к Иоссу Фрицу, потом жил в Швейцарии и, наконец, решился вернуться в Фрейбургскую область, но был схвачен и казнен.

    9 августа герцог в третий раз чинил кровавую расправу в Штутгарте на площади. Здесь были приговорены к смерти солдаты, хотевшие предать город крестьянам: Ганс Шмек из Валь-денбурга, Петер Вольф, сын его Бернгард, Каспар Шмидт, Петер Кох — все четверо из Гласгютте, — и Тигель, по прозванию Лэге-лин- Ие£>г, из Штутгарта. Они были тотчас же обезглавлены на площади; головы Шмека и Петера Вольфа были выставлены на башнях городских ворот, потому что первый был капрал, а второй вовлек в заговор своих родных детей. Трупы их были зарыты на живодерне. Мать Тигеля просила пощадить жизнь ее сына. Получив отказ, она повесилась на образе спасителя в Ильгенском парке. Труп ее выбросили и зарыли вместе с телом ее сына, а дом их разрушили. Много людей, имевших с Тигелем сношения, были наказаны тюремным заключением, позорным столбом и розгами.

    Бежавшие члены Бедного Конрада были приглашены явиться в Штутгарт к суду 11 августа, в пятницу; но на зов явилось только восемь человек. Герцог наказал их по своему произволу, но не смертью. Неявйвшиеся в течение трех дней от срока были приговорены к смерти. В числе бежавших были Прегицег с сыном, Ва-генганс с сыном, Шлехтлинс-Кляус, Вейт Бауэр, Петер Гейсс, Уц Энтенмайер и другие, игравшие важную роль в обществе. Было приказано казнить их, куда и когда бы они не вернулись. Точно так же угрожали смертью, конфискацией) имущества и разрушением дома всякому, кто бы вздумал заведомо принимать их к себе, хотя бы то были отец, мать, брат, сестра, сын или дочь обвиненных. Из Ремской и других восстававших долин много участников Бедного Конрада бежало за границу. Поэтому во все имперские города и Швейцарскому союзу были посланы грамоты, в которых вюртембергское правительство просило городские и союзные власти «не терпеть у себя и наказывать смертью и лишением имущества этих изменников, осужденных на казнь, из коих лишь немногие очень богаты, но которые все равно ненавидят, губят и оскорбляют святую веру и христианскую церковь, презирают власти и именитых людей, нарушают мир, преданы ереси, скрывают в себе зловредное стремление кощунствовать над св. верою и христианством, презирать и истреблять империю, королевства, герцогства, княжества, графства и господства, заражать духом мятежа города и деревни, уничтожать все обязанности и оподлить все».

    ,• Император произнес над беглецами опалу; папу просили предать их проклятию.

    Начались розыски во всех местах, где были прежде волнения и сношения с Бедным Конрадом, прекращенные правительством уступками, которые побудили этих крестьян отстать от ремсталь-цев и принять тюбингенский договор. Шорндорфская расправа

    повторилась во многих местах. Везде шли пытки, и следственные акты наполнялись именами людей, подвергнутых денежным пеням. Пени были для того времени очень велики, круглым числом по 24 флорина с человека.

    Чтобы собрать побольше денег, у обвиненных вымогали пыткою указания на множество других лиц; некоторые добровольно сделались доносчиками. Бантельганс, уверенный, что приверженцы его не выдали его и что он умно сыграл свою роль, возвратился домой, получив ручательство в безопасности. Он утверждал, что совершенно невинен « даже отправился ко двору герцога. Но здесь он узнал, что правительству известны все его поступки. Один его бывший сообщник, член магистрата, увидя его, пригласил его сесть рядом с собою. «Я не хочу сидеть рядом с предателем!» — воскликнул он с досадой. «Чорт тебя бы предал», — возразил тот. «Нет, — отвечал Бантель, — чорт этого не сделает; это дело людей».

    Подданным было приказано воздерживаться впредь от всякого злословия, ибо дознано, что к восстанию и неповиновению подали повод и побуждение праздные, возмутительные, ядовитые и ругательные речи, явно и бесстыдно произносимые священниками, мужчинами, женщинами, мальчиками и девочками. Кто впредь услышит подобные речи, должен немедленно донести о том начальству, дабы духовные лица отвечали за них своим властям, а прочие были наказуемы, смотря по вине, лишением жизни, чести или имущества. Все должностные общинные лица и судьи, назначенные мятежными горожанами и крестьянами были отрешены. Строго было воспрещено на будущее время под страхом казни и конфискации имущества собирать сходки и созывать общины, а также бить в набат, хотя бы даже с ведома и по приказанию должностных лиц округа; даже суд и магистрат городов могли собираться лишь в видах общественной пользы и не должны были ни о чем говорить, что было бы противно интересам герцога и высших сословий. В то же время поселяне были обезоружены всюду, где происходили волнения. 10 августа герцогские рейтары вторично прибыли в Ремскую долину и приступили к совершенному обезоружению крестьян. У крестьянина остался только нож резать хлеб.

    Другие правительства, во владениях которых был Бедный Конрад, наказывали участников его не так жестоко. Подданные монастыря Лорха были принуждены дать клятву ничего впредь не замышлять против монастыря, не переходить без позволения аббата в чужое подданство, исправно платить оброк, не бить в набат, не собирать сходок и заплатить денежное взыскание.

    Ульрих больше всего заботился о деньгах. На штутгартском сейме были назначены новые налоги; пограничным фогтам было приказано вступить в переговоры с беглецами, которых было много из каждого округа, и предложить им возвратиться на родину за известную сумму. Новый туттлингенский фогт, Ганс фон

    Карпфен, уведомлял правительство, что, получив это приказание, он вошел в сношение, как бы от своего имени, с беглецами, проживающими в Шаффгаузене, числом более пятидесяти человек *; он дал им знать, чтобы они явились в штутгартскую канцелярию, где наказание будет смягчено, так что богатые должны будут заплатить всего по 8 гульденов со 100, а бедные отделаются тюремным заключением. Многие пришли в Туттлинген, полагая, что дело их будет окончено в этом городе; но они опасались итти в Штутгарт; поэтому фогт советовал правительству даровать прощение тем, которые будут просить помилования, ибо, если изгнанники возвратятся, то правительству можно будет держать их в своих руках, тогда как за границею они свободнее и потому опаснее.

    Совет этот был основателен. Хозяйничанье и жизнь Ульриха возбудили через несколько месяцев новые смуты; изгнанники и беглецы собирались на границах и даже проникали в страну под видом богомольцев и под разными костюмами. Они имели сношения с беспокойными швейцарскими крестьянами и, разумеется, с изгнанниками других государств. Правительство опасалось вооруженного вторжения и нового возмущения. Было тайно приказано усилить бдительность в замках и городах, организовать тайную полицию и зорко наблюдать всюду, нет ли каких-нибудь замыслов, не слышно и не видно ли чего-нибудь подозрительного и опасного, нет ли каких-нибудь лиц, ходящих по округам под видом богомольцев или под другими костюмами, и таких людей немедленно задерживать. В некоторых местах были действительно взяты разные люди и подвергнуты пытке, которая вынудила у них сознание в намерении убить герцога и возмутить страну; их казнили. Но через несколько лет сам герцог, чтобы возвратиться в свое государство, из которого был изгнан, привел в страну всех беглецов и изгнанников; по выражению чинов, он хотел начать нового Бедного Конрада.

    Ясно, что крестьяне Ремской долины были дважды обмануты: во-первых, коварными приготовлениями штутгартского сейма, который, как их уверяли, должен был помочь их бедствиям; во-вторых, хитрым договором, заключенным с ними, но содержавшим в себе, по толкованию дворянства, требование принять тюбингенский трактат и, следовательно, неизбежно навлекавшим на них наказание. Герцогские войска вероломно напали на крестьян, прежде чем им объявили решение сейма; наконец, некоторые постановления тюбингенского договора были приведены в исполнение прежде, чем крестьяне приняли его.

    На ландтаге не поднялось ни одного голоса против подобной несправедливости. Но бежавшие предводители крестьян еще

    1 Надо заметить, что Шаффгаузен, казнивший бежавших участников леэн-ского Башмака, покровительствовал изгнанным членам Бедного Конрада; причиною этого была победа поселян в Швейцарии и перемена, происшедшая в общественном мнении}

    п

    9 августа писали Гансу фон Гайсбергу, напоминая ему, что он договаривался с ними в Бейтельспахе, обещал им мир и безопасность до окончания сейма, и, несмотря на это, на имущество, жен и детей их напали прежде, чем сейм закрылся. Они даже жаловались имперским властям на несправедливость, которой под-вергнулись. Но герцог и чины писали властям, чтобы они не верили «лживым вымыслам и козням крестьян».

    Итак, Бедный Конрад кончился эшафотом, тюрьмой, лише* нием чести, имущества и пенями: еще одна волна разбилась, на поток стремился далее.

    Чтобы преградить ему путь, швабское дворянство съехалось в Урахе и заключило тесный союз, клеймивший именем мя* тежа каждое крестьянское общество. «Мы будем всячески поддерь живать друг друга против всех покушений простого народа,— гласил союзный акт, —так как в настоящее время происходят бунты и возмущения подданных и бедных людей, которые поднимают Башмак и заключают незаконные союзы против своих законных естественных властей и господ, осмеливаются пытаться сбросить с себя власти высших классов, подавить и истребить дворянство и все высшие сословия, так что можно опасаться, чтобы дворянству и рыцарству не пришлось бы испытать того же, что уже потерпели государи, города и духовенство» К

    ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    Бедный Конрад в Ортенау

    В то время как в Вюртемберге происходило восстание Бедного Конрада, в Бюле в Ортенау основался союз Гугель-Бастиана, называвшийся также Бедным Конрадом.    '    ф

    В начале лета 1514 года, в то время, как в Ремской долине начиналось вооруженное волнение Бедного Конрада, два бедных Куэнца пытались возбудить его в Бюле и по соседству. х Леэнский Башмак имел связи и здесь. Якоб, подмастерье из Ортенау, участвовал в гартматтенских сходках. Баденское правительство, хотя и хвалившееся впоследствии мнимою кротостью своею, возбудило неудовольствие простого народа новою пошлиною на плоды и вино, новым законом о наследстве, по которому супруги не могли наследовать друг другу, чрезмер-

    ными повинностями, разведением диких зверей и другими распоряжениями, также нарушавшими старинные обычаи.

    В числе оброчных крестьян был некто Гугель-Бастиан, проживавший в Бюле. Он собрал толпу и ходил с нею по долине к Альтшвейеру и Каппелю. В Альтшвейере некто Конрад составил второй «Бедный Куэнц», а другой, по имени Эльзен-Берн-гард начертил мелом круг и приглашал вступить в него всех, кто хочет помочь ему уничтожить новые постановления и восстановить древние права. В круг вошло много, и все они присоединились к Бастиану бюльскому.

    В среду, 14 июня, много крестьян из долины пришло рано утром в Бюль, одни из страха, другие из желания избавиться от повинностей; они надеялись на содействие других местностей. Надежда эта не лишена была основания. Штольгофенский старшина обещал прийти с условием, чтобы они помогли штольго-фенцам отнять у аббата Шварценского награбленный им у них лес; ахернцы также хотели прийти.

    Когда крестьяне собрались, Бастиан велел им рассказывать свои жалобы. Желания их были очень скромны. Они хотели иметь право гонять, стрелять, ловить и всячески убивать дичь, если она вредит их виноградникам, и оставлять ее себе или дарить фогту по желанию, не подвергаясь наказанию. Они желали также отмены нового закона о наследстве и уменьшения до прежних размеров пошлин в Штейнбахе и Бюле, которые с 5 пфеннигов возросли до 6 плаппертов с воза; им хотелось еще, чтобы сбавили подать на корм, не принуждали в суде доносить на соседа, отдавали им за барщину и проценты сенокос и объявили недействительными векселя столь давнишние, что проценты сравнялись с капиталом. Наконец, они изъявили желание не платить пошлин за вино, выпиваемое дома, и иметь право ловить рыбу в реке во время беременности жен. Они постановили действовать силою против всех, кто будет противиться возвращению их древних прав. Бастиан распространил общество далее. У леса, близ деревни Енсбах, за Ахерном была назначена сходка, где должны были присутствовать более 800 человек из владений маркграфа и других князей. Но маркграф узнал о заговоре и занял Бюльскую долину конницей; некоторые крестьяне были взяты в плен; другие струсили.

    Гугель-Бастиан спасся бегством, но через несколько недель, проведенных в Фрейбургской области, был схвачен в Брейсгау.

    Город приговорил его 5 октября к казни как зачинщика мятежа и заговора. «Приговор был выполнен по выздоровлении его жены от родов».

    Голова его пала, а крестьянское горе осталось.

    ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    Начало борьбы крестьян с дворянством в Венгрии,

    Каринтии и Виндской мархии

    Весною и летом 1514 года, следовательно, в одно время с Бедным Конрадом в Швабии, происходило кровопролитное восстание крепостных в Венгрии; главою мятежа был отставной вое# ный Георгий Дожа; он обнаружил большие военные дарования и в несколько дней организовал из нестройных масс крепостных' и оброчных крестьян правильное войско. К этому войску присоединилось и мелкое дворянство из ненависти к высшей аристократ тии; не желавших присоединяться, народ силою принудил при-, стать к нему. Низшие классы славянского племени свирепствовали с ненасытною мстительностью против городской и сельской аристократии; в непродолжительное время погибло 400 дворян. Но, одержав много побед, крестьяне были, наконец, побеждены и потерпели жестокое наказание. 60 ООО крестьян погибли в битвах и на эшафоте, и иго дворянства стало еще тяжелее.

    В то же время, в те же годы происходили крестьянские волнения в австрийских альпийских странах, а именно в Виндской мархии.

    Поразительно уже то, что волнения в этих далеких славяногерманских странах совпадают год в год с немецкими Башмаками, как-то: с 1502—1503; 1513, 1514 и 1515. Но еще более поразительно, что ход восстания и лозунг его были вполне одинаковы и там и здесь.

    В тот самый год, т. е. 1503, когда в Южной Германии вспыхнул брухрайнский Башмак, - крестьяне составили тайное общество в Виндишланде. Кроме ежедневных мучений со стороны господ, крайнские крестьяне страдали от частых'набегов турок и походов и поборов, предпринимаемых для отражения их. В 1503 году сельское население, терзаемое такими бедствиями, дошло до крайней нужды вследствие повсеместной дороговизны, постигшей и Крайн. Народ восстал против светских и духовных господ, но безуспешно.

    Господа продолжали «ежедневно грабить и обижать» народ, и в 1513 году крестьяне восстали вторично. Но и второе восстание не имело успеха, и дворянству снова удалось «взнуздать мужиков», как выражается повествующий об этом благородный господин. Однако в следующем, 1514, году во время событий Бедного Конрада в Швабии, Виндская земля снова восстала и наделала господам много хлопот. Штирийские, каринтийские и крайнские крестьяне встали, как один человек, и взялись за меч на защиту своих древних прав.

    Господа, «взнуздав мужиков», обременили их новым тяжким бременем; в этом отношении императорские чиновники действовали заодно с помещиками. Они намеревались вынудить у на-

    рода под именем земской подати огромные суммы; они действо» вали при этом именем императора, требуя этой контрибуции в его пользу.

    Крестьянам нечего было платить; они считали этот налог несправедливым и тяжким и не верили, чтобы он взимался с ведома их всемилостивейшего государя императора. В' Среднем Крайне, в герцогстве Готше, населенном почти исключительно немцами, составили заговор; вскоре крестьяне из всех горных долин повалили толпами к городку Райну при впадении Гурка в Зау; здесь они толковали о том, как пособить своему горю и возвратить прежние вольности. Жители герцогства Готше, сохранившие среди славянского народонаселения свои немецкие черты, пользуются доселе репутацией самых трудолюбивых и прилежных из обитателей Альп. Они решили искать правосудия законным путем и послали императорским чиновникам просьбу, прося «о возвращении своих прав».

    Императорские чиновники не только не обратили внимания на эту просьбу, но стали совершать еще большие насилия. Они схватили и казнили некоторых крестьян. Это воспламенило гнев готшейцев: они убили своего фогта Георга фон Турна и попечителя Грегора Штерзена. Крестьянская кровь, преступно пролитая, вопияла о мщении, и через несколько дней все горы были охвачены восстанием. Между общинами и помещиками началась открытая война, которую крестьяне, намекая на свое требование, называли «Стора Брауда», т. е. Древние вольности. Вскоре число вооруженных крестьян дошло до 80 ООО, а по другим—до 90 ООО. Быть может, показания эти преувеличены, но несомнненно, что в Альпах Виндишланда образовался большой Виндский союз, подобно тому, как за два века до того образовался Швейцарский союз Грютли, а за сто лет Серый союз Ретии.

    Вооружившись, крестьяне еще раз послали спросить императорских чиновников, намерены ли они оставить крестьянам их древние вольности? Чиновники отвечали, что сообщат просьбу крестьян императору. Крестьяне послали императору депутатов с письмом, в котором жаловались на чиновников; они описывали, как злоупотребляют чиновники своею властью, как они грабят, мучат и угнетают народ, «обгладывая его до костей» и прикрываясь именем императора. Крестьяне выразили уверенность, что все это делается без ведома его величества, а тем более помимо его приказаний и повелений.

    Но и благородные господа обратились к императору, призывая его «против наглости и преступлений мятежной мужицкой толпы».

    Император Максимилиан находился в Аугсбурге. Он был рад видеть унижение властолюбивого дворянства этих стран; это соответствовало интересам престола; притом Макс был расположен к простому народу. Он призвал к себе депутатов крестьян и дворянства и с участием, которого не думал скрывать, выслушал жалобы мужиков; затем он при них обратился с очень резкой речью к дворянству. С крестьянскими депутатами он говорил очень дружески и сказал, чтобы они шли назад и передали своим, что он под страхом строгого наказания запретил чиновникам нарушать древние права и обременять народ нововведениями. Но он приказал им уважать его повеления, оставить свою полевую стоянку и разойтись по домам. Император прибавил что действительно угнетения совершались чиновниками без его ведома.

    Когда депутаты возвратились с таким ответом, крестьяне пришли в неописанную радость; они радовались в ожидании милостивой помощи императора.

    Но возбуждение умов не прекращалось; необыкновенные явления в природе возбуждали воображение народа: на небе показались три солнца в трех радугах, а по ночам точно огненные полчища сражались в воздухе. Народ считал это предзнаменованием необыкновенных событий. Чтобы понять значение подобных явлений природы для настроения умов простого народа, нужно вспомнить, что даже люди, стоявщие на высших ступенях тогдашнего просвещения, разделяли эти предрассудки; известно, что Меланх-тон считал пение трех петухов — предвестием смерти-, а появление кометы — предзнаменованием печальных событий, пугался этого и, огорчаясь, искал утешения у друзей.

    Но так как народ мирно разошелся, то господа полагали воспользоваться для своих выгод кратковременным сроком до прибытия самого императора. Они неожиданно принялись снова притеснять народ; но это вызвало внезапный общий взрыв народного негодования. Нет сомнения, что господа позволяли себе неслыханные насилия, потому что крестьяне, которые прежде только упорствовали и противились, пришли в ярость. Но истории неизвестно, в чем именно состояли эти насилия; так как все источники, из которых можно почерпать сведения, писаны дворянами и духовенством, то, разумеется, они постарались умолчать об этой стороне дела.

    Для дворян настало такое времячко, что, по словам одного из них, они предпочли бы быть мужиками, чем господами. Месть народа длилась с весны до осени 1515 года. В Штирии, Каринтии и Крайне Виндский крестьянский союз был ужасом и бичом дворянства. Но в каждой стране было особое войско, особые предводители и военачальники, в каждой по два старшины, по два прокуратора или оратора и по три помощника их. Подобно швабским ремстальцам, они разослали всюду прокламации, в которых говорили, что собрались ради божеской справедливости и с целью уничтожить все новые выдумки. Особенно яростно мстили крайнцы. Большая часть крайнских замков была сожжена, и, чтобы стереть с лица земли следы их, разрушили их обгорелые развалины. Ни сильная позиция, ни искусные укрепления не могли спасти дворянские жилища от последствий народного гнева;

    уцелевшие были обязаны этим уму или хитрости своих владельцев.

    Братья фон Мюндорфы-цу-Майхау были особенно предметом ненависти крестьян, и потому их первых постиг божий суд, наказавший их за их долговременные и многочисленные преступления рукою простого народа. Их сильный замок Майхау стоял на вершине высокой горы, у хребта Ускока в Среднем Крайне; его защищали крепкие стены и башни.При первом взрыве народной мести Бальтазар фон Мюндорф и его брат поспешили укрыться в эт^т замок; они сознавали, что должны быть первою целью мести крестьян. К ним присоединилось еще 17 человек дворян. В вознесенье крестьяне стали подниматься на гору. Несмотря на отчаянное сопротивление, замок был взят, и дворяне попались живыми в руки крестьян.

    Крестьяне стали судить дворян. Головы Мюндорфов слетели первые. Затем топор упал на головы Маркса фон Клисы, последнего из рода Клисса, Каспара Вернекчера и 15 остальных. Трупы их были выброшены за стены.

    Как прежде дворяне в Аппенцеле хотели в своей ярости перебить крестьянских д<ен и детей, чтобы не оставить следов и семени крестьян, так мстительные поселяне в Виндии желали до корня истребить сословие дворян. Жертвою их пали два малолетних сына Бальтазара Мюндорфа. Старая нянька успела спасти его маленькую дочь. Но жена его Марта из благородной фамилии и две дочери ее были принуждены расстаться с своими пышными нарядами и надеть простое крестьянское платье. «Вы достаточно пожили в холе, —кричали крестьяне плачущим женщинам,— попробуйте-ка теперь крестьянского труда; испытайте можно ли притеснять простой народ в противность его древним правам!».

    Многие другие земли разделили участь Майхау. Великолепный замок Арх в Нижнем Крайне, возвышавшийся среди цветущих садов и виноградников, был обращен в пепел и разрушен до основания; пал лесной замок Турн на Гардте; пала большая, прекрасная крепость Зауенштейн на отвесной скале, повисшей над Зау; пали неприступные, высокие, окруженные Альпами бурги Рукенштейн, Рудольфсек и Буллиграц, Нассенфус, Нейдэк и Цо-бельсберг и много других. Почти все эти замки находились в прекрасной, плодородной стране, среди тучных полей, веселых лугов, среди садов с дорогими плодами или на холмах с драгоценным вином. Природа сделала все для счастья и довольства даже беднейших сынов своих; но господа отравили беднякам наслаждение дарами природы и отняли у них все, что они от нее получали. Поэтому во многих замках повторились майхауские сцены; многие благородные владетели были низвергнуты с острых зубцов своих башен и разбились при падении.

    Крестьяне в течение трех месяцев разоряли владения своих утеснителей; они не щадили и монастырей. В числе пострадавших дворян был и Иосиф фон Ламберг. Он был храбрый воин, много путешествовал по Европе и обращался с своими крестьянами лучше других помещиков; наука и искусство, с которыми он был знаком, смягчили его чувства. Когда крестьяне осадили его замок Ортенег, он попытался отразить их силою. Но убедившись в невозможности дальнейшего сопротивления, он вступил в дружеские переговоры с народом; его ласковые речи убедили их сгг-ступить.

    97


    Ему удалось даже вообще остановить волнение крестьяй; он удерживал их обещаниями и переговорами до тех пор, пока не собралось небольшое войско.    .

    Дворянство хлопотало о том, чтобы получить помощь от дв.о-рян соседних земель. Каринтийское рыцарство, находившееся в лучшем положении, чем крайнское, послало в Крайн 100 человек рейтаров и 400 пехотинцев; отряд этот послужил для прикрытия важнейших пунктов страны. Император до 1516 года равнодушно смотрел на события в горах. Но когда крестьяне, не довольствуясь наказанием виновных, стали нападать на невинных без всякого справедливого повода и жестоко мучили встречных и поперечных, Максимилиан приказал вербовать солдат в Вил-лахе, Фрейзахе и Клагенфурте (в Каринтии) для подавления крайн-ских мужиков. Господи^ Зигмунд фон Дитрихштейн, губернатор штирийский, был назначен командиром этого войска. Восстание в Штирии и Каринтии было подавлено. Дворянство сумело задержать и ослабить деятельность тамошних крестьян и разделить их силы.

    Император позвал к себе крестьянских депутатов до начала военных действий; но они не приехали и не хотели кончать дело полюбовно, предвидя, что будут обмануты в своих ожиданиях.

    Большинство крестьян прекратили, однако, военные действия; только один отряд в несколько тысяч человек бродил по окрестностям, чтобы сжечь замки. Отряд этот осадил городок Райн, гарнизоном которого командовал императорский офицер Кис Марко, усердно служивший императору в Италии и в других войнах. Будучи доведен до крайности, он сжег городок и укрылся только с шестью рейтарами в замке. Крестьяне проломили первую, вторую, третью стену замка, —тогда Марко отворил ворота, решившись пробиться с своими товарищами через толпу. Но народ подпилил все мосты, проложенные через ров, и начальник города с шестью солдатами упали в ров, где крестьяне добили их.

    Беспечно стояли они в лагере, торжествуя победу. Дитрихштейн, проведав об этом, быстро перешел при Петтау Драву с 850 человеками конницы, 5 хоругвями пехоты и несколькими орудиями и атаковал крестьян. Крестьяне были вооружены только луками, мечами, дубинами и кольями и не пользовались репутацией храбрости и воинственности. Поэтому войска без труда рассеяли и разбили их. «Так как дворянство было уже достаточно наказано, а мужики, не довольствуясь этим, продолжали безумствовать и неистовствовать, как бешеные, то наступило время их погибели^ — говорит один летописец. — Бог отнял у народа сердце; мужики превратились в овец или зайцев, разбежались и рассеялись в испуге, как табун или стадо скота, куда глаза глядят».

    Нападение это произошло около Михайлова дня. Беглецы подверглись кровавой расправе. «Беглых и беззащитных резали и кололи; всюду стон стоял, потому что убивали всех, кто попадался под руку». Те, кого схватили с оружием в руках, подверглись ^ще худшей участи. Их четвертовали, сажали на кол, вешали на деревьях целыми дюжинами; деревья покрывались трупами, «как стаей птиц». Дома бежавших за границу сожигались, а имущество конфисковалось. Все крестьянское народонаселение было обложено контрибуцией; на всякий дом наложено по гульдену пени, которая платилась впоследствии еще внуками виновных для увековечения памяти об их преступлении. Месть дворянства была так слепа, что оно вредило самому себе и так разорило и опустошило страну, что крестьяне много лет не моТли поправиться. В Штирии и Каринтии, где мятеж был прекращен ранее, дворяне действовали гораздо умереннее. Тамошний народ в воспоминание о своем преступном союзе был обложен 8 пфеннигами вечной подати с дома, и подать эта получила название союзного пфеннига (бундпфенниг). Таким образом, и здесь крестьянам не удалось защитить свои древние права и спасти свои вольности. Причиною их неуспеха были отсутствие общего правильного руководства и единства в действиях и планах, доверчивость и беспечность их, вследствие которых они медлили, давали надувать себя и подвергались неожиданным нападениям и, наконец, неспособность их воздерживаться от излишеств и умеренно пользоваться первыми успехами.

    ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

    Причины усиления угнетений

    Оружие высших классов одержало победу над сопротивлением простого народа на всем юге империи, от берегов Рейна до Карпат. Казалось, что спокойствие всюду восстановлено.

    Ружейные дула, наведенные крестьянами Ремской долины на сердце государя, и развалины стольких замков в виндских Альпах, побагровевшие от пролитой на них дворянской крови, могли служить дворянству предостережением и убедить их воздерживаться от несправедливостей. Были, правда, люди, видевшие в этих событиях перст божий, трепетавшие за будущее и не обольщавшиеся минутной тишиной; буря исчезла с поверхности, но они слышали ее вой под землею, под своими ногами.

    Одна грамота Швабского союза от 1492 года ясно доказывает, что еще в конце XV столетия умнейшие дворяне понимали очевидную опасность, грозившую им со стороны народа, если они не прекратят своих насилий. Король разрешил швабским чинам взыскать с подданных поголовную подать дйя покрытия военнь|х издержек. Но чины отказались от этой милости. «Дела в Швабии таковы, — отвечали они, — что подданные не могут платить новых налогов, потому что и без того до крайности обременены податями и оброками; дворянство не может принуждать их к новым платам, не подвергая себя опасности лишиться всех своих ежегодных доходов, оброков и податей. В Швабии многие крестьяне свободны, и притом существует древний обычай, что власти не могут взыскивать с подданных ничего сверх обыкновенных доходов, пошлин и оброков. Если бы, невзирая на это, чины вздумали требовать новых налогов, то подданные свергли бы власть и искали бы защиту у других».

    Но большинство сеймовых членов не принадлежало к числу благоразумнейших. Легкомысленность и жестокость большинства даже возросли после последних событий.

    Главною причиною усиления угнетений было честолюбие и роскошь дворянства, в особенности роскошь, которая в последнее время распространилась повсюду и быстро возросла до высокой степени.

    Духовенство исстари вело веселую жизнь, особенно относительно еды и питья; с течением времени роскошь его увеличилась и обратилась на новые предметы. Но высшее и низшее дворянство до последней трети XIV века почти не знало роскоши.

    Роскошь проникла в дворянство из городов и из-за границы. Когда вследствие деятельной торговли и промышленности благосостояние городов возросло, с ним возросла и роскошь; ярмарки, сеймы и княжеские съезды, усиливая денежные обороты городов, давали им в то же время случай и повод выказывать богатство своих граждан. Не только городские советники и должностные лица, но и частные люди носили жемчуг на шляпах, фуфайках, штанах, кафтанах и плащах, золотые кольца на руках, серебряные кушаки, ножи и мечи в серебряной оправе; разные платья, шитые серебром, золотом и жемчугами, из бархата, дамаса или атласа, шелковые рубашки, украшенные красивыми складками и золотыми оторочками; шапки, плащи и кафтаны обшивались соболем, горностаем и куницей. Роскошь прекрасного пола была, конечно, еще блистательней. Городские женщины и девушки, вплетали чистое золото в косы и локоны, обвешивались золотыми вещами и носили жемчуг, золотые венцы и головные уборы из золота и драгоценных каменьев. Они шили себе платья из драгоценнейших материй, бархата, дамаса или атласа, украшали их золотом и каменьями, обшивали соболем и горностаем и носили парчевые рубашки.

    Когда рыцари приезжали на городские празднества, жены их, сидя на коврах, тканных золотом, приготовленных магистратом для приема благородных гостей, встречались с женами и дочерьми именитых граждан; драгоценные наряды горожанок, которые переодевались несколько раз в день, возбуждали в благородных посетительницах зависть и тщеславие. Дворяне не хотели Отставать от бюргеров и бюргерфрау и старались даже перещеголять их блеском.

    Горожане имели поместья и деньги, дворяне же только поместья. Большая часть владений дворянства состояла из полей, домов* усадеб, отданных в лен крестьянам, которые платили за них оброки и подати. Но обыкновенно женское платье стоило 9 или 10 флоринов, а морген земли только 2 или 3 флорина; 83 моргена хорошей земли, свободной от налогов и десятин, продавались за 400 флоринов. Следовательно, цена предметов роскбши была несоразмерно высока сравнительно с ценою земли и ее произведений. Но пышность нарядов была лишь одной стороной общей роскоши. В то время торговля вносила в империю наслаждения и продукты всех стран, и в то же время искусство и промышленность немецких городов производили самые разнообразные произведения.

    В течение нескольких веков многие обстоятельства содействовали расстройству имущественных обстоятельств немецкого дворянства как высшего, так и низшего. Многие роды были разорены подарками церкви и всеми другими средствами, которыми монастыри умели присваивать имущества светских людей. Другие обеднели вследствие раздробления владений и вследствие дурного хозяйства. По предрассудку они не обращали внимания на сельское хозяйство. Самые большие поместья давали владельцам весьма небольшие доходы и притом весьма неправильно. Постоянным следствием этого был недостаток в наличных деньгах.

    Нуждаясь в деньгах, дворянин попадал в тиски евреев, монастырей и горожан, у которых занимал деньги и которые притесняли его. Несмотря ни на какие залоги, он должен был платить десять, пятнадцать и даже двадцать процентов, и если не выплачивал в срок, то лишался навсегда залога. Приданое дочерям, снаряжение сыновей на войну и на турниры, праздники принуждали самых бережливых отцов семейства делать большие траты. Но многие считали расточительность необходимою для поддержания дворянской чести.

    Таким образом, даже самые обыденные потребности усложнялись, увеличивались и требовали больших расходов; и в то же время многие источники, из которых дворянство доселе черпало свои доходы и средства, уменьшились или совершенно исчезли.

    Изобретение огнестрельного оружия потрясло денежные средства рыцарей, лишив его некоторых доходов и принудив его к большим расходам. Во-первых, оно изменило способ ведения войны, доставив решительный перевес над конницей пехоте, которая уже и прежде была очень полезна в бою. Военная же служба за жалованье (в кавалерии) была одним из главных источников дворянских доходов. Пехота, напротив, состояла из крестьян? поселянин готов был служить за гораздо меньшую плату, чем-рыцарь. Во-вторых, необходимо было строить в замках более крепкие стены, вооружать их дорогими орудиями и платить большое жалованье артиллеристам; и, несмотря на это, замок,' считавшийся прежде неприступным, мог быть легко взят при помощи пушек.

    Ослабел и другой источник рыцарских доходов; земский мир и имперские законы ограничили малую войну, т. е. мелкие распри и рыцарский промысел —грабеж кулачного права, возможность добывать поживу нападениями на богатые города. Распри, бывшие для рыцарей в течение четырех веков источником доходов, значительно уменьшились, отчасти сами собою, отчасти вследствие строгих законов против нарушителей земского мира. С половины XV столетия законы эти приводились часто весьма энергично в исполнение, особенно благодаря Швабскому союзу. Таким образом, большая война и малая не доставляли дворянству прежних выгод; придворная служба стоила больше, чем приносила. Чтобы вознаградить эти убытки, оставались наука и сельское хозяйство; но за них взялись весьма немногие.

    Чтобы занимать места фогтов, всегда принадлежавшие дворянству, и разные должности в советах и при дворах государей, дворянству приходилось учиться. Государи при выборе советников стали с некоторого времени предпочитать докторов, людей научно образованных, и платили жалованье только им. При таком прекращении прежних источников доходов и при возникновении новых потребностей и расходов дворянством овладела страсть к роскоши и наслаждениям в размерах доселе невиданных и неслыханных. Какое-то безумие, какой-то злой дух овладел в одно мгновение всеми, от императорского двора до последнего чиновника.

    При подобных условиях было необходимо все более и более давить и теснить народ, выжимая деньги, уже не из алчности и властолюбия, а для удовлетворения чрезвычайных потребностей.

    Введение римского права было во многих отношениях вредно для крестьян, между прочим," и в отношении притеснений дворянства. С конца XV века при дворах и в судах государей доктора судили по римскому праву. Головы их были набиты римским законодательством и римскими отношениями, но в древнем германском праве а § старых немецких обычаях они были круглые невежды; свое и иностранное перемешалось и перепуталось в их уме, и своими приговорами они обращали отдельных лиц и целые

    общины из свободного в несвободное положение. Это может быть доказано сотнями фактов, как например, Арндт доказал уже это относительно Померании. Эти юристы были ревностными поборниками господских притязаний и нарушений народных прав Г

    Они или не поняли или умышленно исказили и не хотели понять истинный смысл древних германских положений; самое отдаленное сходство между отношениями римской и германской жизни считалось достаточным, чтобы подвести, что угодно под параграфы римского права. Достаточно было найти у оброчников какой-нибудь малейший признак, напоминавший крепостную зависимость, как например, пошлина с покойника, чтобы юристы отнесли их к числу крепостных и подвели под постановления римского права, касающиеся рабства. В тяжбах немецких крестьян за имения в основание принимались римские параграфы касательно арендаторства, и таким образом, извращая право, пользовались для подавления свободы законами, основанными на совершенно иных поземельных отношениях. Вскоре господа только и твердили, что о крепостной зависимости и во всякой тяжбе основывали свои претензии на аналогии с крепостным состоянием. Они стали распоряжаться на своих землях совершенно самовластно и забирали без дальнейших распоряжений все, что доселе общины добровольно давали им по их просьбе и по ходатайству судей; точно так же произвольно распоряжались они на ландтаге, где сочиняли и писали с новоримскими докторами законы и решения, касавшиеся крестьянских дел.

    Притеснять подданных не считалось стыдом или бесчестием; набожный биограф графа Иоганна Трухзеса-цу-Зонненберга не затрудняется называть его в одно и то же время жестоким угнетателем своих подданных и благочестивым человеком. Некоторые дворяне до того не скрывали свой деспотизм в отношении крестьян, что один рыцарь любил подписываться: «ненавистник мужиков».

    Земледельческое иго стало особенно тяжко в Верхней Германии; впрочем, оно было нестерпимо и в Средней.

    1 Es ist ein Volk, das seyndt Juristen,

    wie seyndt mir das so sölliche Christen!

    Sie thunt das Recht so spitzig bügen

    und können’s wo man will hinfügen —

    Darnach wirt Recht fälschlich Ohnrecht; das machet manchen armen Knecht.

    (Вот каков народ юристы: я думаю, они плохие христиане! Они хитро гнут право и могут сделать с ним, что угодно,— черев них право стало неправым; от них многие стали рабами.) Т. Мурнер, «Плутовская пошлина».

    ГЛАВА- ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

    Несколько слов о судопроизводстве в Германии в начале

    шестнадцатого столетия

    В судах заседали дворяне и доктора. Всюду, как и в тяжбе кемптенских крестьян, оправдывалась пословица: рука руку моет. Юристы обращали против крестьян римское право, а дворянские заседатели утверждали, что в сомнительных случаях тяжбу крестьян с помещиками всегда должно решать в пользу последних. В конце XV века сделали кое-что для водворения некоторых судебных реформ, законного порядка и для устройства правильного судопроизводства. Но эти реформы не принесли крестьянам ничего утешительного, потому что новое законодательство имело в виду только дворян и горожан. Были учреждены имперский палатный суд и имперское правление. Но они ни мало не заботились об ограждении прав крестьян и не были им защитой от притеснений помещиков.

    В 1498 году на имперском сейме в Фрейбурге в первый раз был поднят вопрос об издании закона, определяющего, в каком случае и куда могут крестьяне жаловаться на князей. Фрейбург-ский сейм не решил этого вопроса и только через два года на аугсбургском сейме было утверждено за крестьянами право прибегать к правосудию против князей. Однако это постановление не касалось жалоб, подаваемых крестьянами против своих господ; в силу его подданные могли жаловаться лишщ на постороннего владетеля, а не на своего. Сейм умолчал о том, может ли крестьянин жаловаться на своего господина; нигде не было сказано ни слова о том, как и к кому следует крестьянам обращаться, чтобы найти защиту от произвола и угнетения своего господина.

    Да, бедняку приходилось плохо, если он начинал тягаться не только с своим, но даже с посторонним владетелем! Судебных мест было так много, что он часто не знал, куда нести жалобу. Его таскали по разным судам; то ему отказывали, то снова вызывали, взыскивали судебные издержки; часто его благородный противник или друзья его вовсе не допускали его в суд. Не считая уже потери времени и неприятностей, самое ничтожное дело вело за собой так много издержек, что в сущности крестьянину была недоступна дорога к правосудию. Даже большие имперские города не всегда решались обращаться в суд. Все имперские чиновники были продажны; судьи торговали правосудием; партии интриговали друг против друга, и дела решались в пользу того, кто больше и дольше платил. «В комитете императорского надворного суда, — писал из Вормса депутат регенсбургского городского совета, — заседают столь справедливые люди, что да избавит бог всякого от подобного судилища на том свете».

    Истинные патриоты доказывали уже в продолжение целого столетия необходимость государственной реформы и составляли преобразовательные планы. Имперские советники, горожане и земство чувствовали необходимость правильного судопроизводства и, еще более, государственного устройства, общего для всей Германии. Но эгоизм имперских князей и противоположность интересов мешали осуществлению этих стремлений. Опираясь на имперское рыцарство, на города и крестьян, Максимилиан мог бы создать политическое и национальное единство в разъединенной Германии; он мог бы принудить владетельных князей дать этим трем сословиям право голоса в империи. Но чтобы совершить это, Максу нужно было быть поискуснее и поумнее.

    Могущественнейшие князья всего менее желали государствен-ной^реформы. Императорская власть сохранила только тень своего прежнего значения. Для ограждения общественного спокойствия было учреждено высшее судилище — имперский палатный суд. Но и эта мера не принесла никакой существенной пользы, потому что князья повиновались его решениям только тогда, когда это было им выгодно. Имперское рыцарство также не обращало на него внимания и называло его оружием сильных против слабых. Города жаловались на несправедливость его приговоров. Для крестьян он был разорителен и совершенно бесполезен, потому что аристократия преграждала всякую возможность наказывать нарушителей земского мира и судебных определений. Восставшие крестьяне требовали единой Германии, под управлением одного главы — императора, и низвержения всех прочих государей; они считали, что реформа эта может совершиться только снизу и притом только силою. Воззрения эти были не инстинктивны, но возникли как результат долговременного ежедневного опыта.

    Для сохранения земского мира образовались союзы; чтобы поддержать их, нужно было прибегать к налогам и поборам. В 1515 году сам Швабский союз признал, что главный повод к неудовольствиям крестьян подают частые поборы и походы, к которым он принуждает их.

    ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

    Настроение умов в народе в 1517 году

    Перемена в способе ведения войны была разорительна для подданных, потому что увеличила военные издержки. Имперские чины и члены союза взвалили на подданных все расходы на боевые припасы, по ремонту; и содержанию ландскнехтов. Кроме того, вновь организованная артиллерия потребовала от крестьян большого числа подвод и более тяжелой службы. Таким образом, крестьян угнетали, с одной стороны, рыцари, а с другой — солдаты, жестоко притеснявшие их в мирное время. Солдаты эти были

    вновь организованное войско ландскнехтов или ланцкнехтов, которые были очень полезны на войне, но для поселян были вреднее чумы.

    Прежде, когда имперские чины и отдельные области не были еще между собою в столь тесной связи, крестьянин имел возможность избегать невыносимых притеснений, перейдя к другому господину. Но, как доказывает пример кемптенцев, они лишились* этого права. Точно так же было давно уничтожено право уходитьт от притеснений в города. Высшие классы крепко связали крестьян ' по рукам и по ногам, чтобы держать их в рабстве, к которому их принуждали под видом дружественного обоюдного соглашения; . все крепче и крепче затягивали они петлю и все кровавее стегали I бичом.

    Но между крестьянами начали появляться умные и отважные люди. В народе распространялись летучие листки, которые, как молнии, пугали и просвещали. Содержание их было, например, такого рода:

    «С ними, право, всякое терпение лопнег. Долго морочили они людей, чванились, рядились и обезьянили. Если взглянуть поближе, так это просто соломенные чучела. Они все кричат о своем величии и могуществе, но йидно делишки их плохи, если они взваливают на бедный люд бремя за бременем; ведь известно, как произошли их древние права: нынче выпрашивали подачку, а через год уже требовали .ее, как должного. Откуда они взяли, что бог дал им право требовать от нас барщины? В хорошую погоду мы трудимся для них, а в дурную дождь губит в поле все, что мы вырастим для себя своим кровавым потом. Справедливый бог не мог допустить такого ужасного вавилонского пленения; нас, бедняков, гоняют косить их луга, пахать поля, сеять лен, таскать его, стлать, колотить, чесать, мыть, прясть, шелушить горох, копать морковь и спаржу. Упаси боже, чтобы где-нибудь было слыхано о таком бедствии. Они кладут оценку на мозг костей наших, выжимают его, да еще заставляют платить проценты за него. А что делают турнирщики, игроки и обжоры, которые сытее псов, наевшихся до рвоты? За жир их платим мы, наши жены и малые ребята; оттого и нет у нас ни хлеба, ни соли, ни сала. Где они? надо добраться до них, с их ленами и правами. Да будут прокляты они с своим развратом и грабежами. Где тираны и изверги, позволяющие им брать налоги, пошлины и поборы, которые они преступно и позорно проматывают, уверяя, что все идет на пользу страны; и попробуйте-ка не послушаться их! Они поступят с тобой, как с изменником; начнется вешанье, резанье, четвертованье: убьют, как бешеную собаку. В какой главе вычитали они, что бог дал им подобную власть? Какая тут воля божья? Они дьявола слуги, и сатана командир их. А богу будет приятно, когда вытурят этого Моава и Бегемота».

    Эти народные жалобы мо>кно счесть преувеличенными; но Эней Сильвий, впоследствии папа Пий II, приводит в своей исто-

    рии императора Фридриха III, у которого он служил секретарем, следующие слова австрийских крестьян, будто бы, сказанные ими во второй половине XV столетия камергеру Унгенаду (немилостивому): «Твое высокомерие несносно; но несравненно невыносимее твоя алчность; ты притесняешь всех и превратил мирян и духовенство в оброчников. Ты делал все за взятки. Бедняки платили своей кровью за твои блистательные пиры и лакомые обеды. Ты приказывал приводить к тебе по ночам наших жен и позорил молодых девушек». Эней Сильвий, хорошо знавший положение Австрии и всей Германии, не говорит ни слова, чтобы в этих словах было что-нибудь несправедливо или преувеличено.

    Показания всех современников доказывают, что в шестнадца-тбм столетии дела пошли еще хуже.

    Розенблют говорит: «Дворяне увеличивают свои требования, и если крестьяне не хотят исполнять их, то отбирают у них скот». На имперском сейме в Гельнгаузене был поднят вопрос о необходимости облегчить положение крестьян. «Крестьяне до такой степени обременены барщиной, повинностями, налогами, податями и другими тягостями, что дела не могут более продолжаться таким образом». Но дело кончилось словами. В 1517 году на имперском сейме в Майнце императорские уполномоченные требовали от имперских чинов в видах йредупреждения народного восстания, чтобы на военную службу брали одного из 50, а не из 400. Но имперские чины отвергли это предложение на том основании, что сельские и городские крестьяне и без того уже разорены дороговизной и голодом. Требование это, говорили они, еще хуже озлобит их и может ускорить восстание. Сейм приписывал повсеместные беспорядки, главным образом, тому обстоятельству, что солдат, непокорных императору и империи, отпускают домой, где они распространяют мятежный дух. Говорили также и о других причинах, волновавших крестьян, но не было предложено никаких мер для улучшения их положения. Таким образом, и этот сейм разошелся, не решив этих вопросов, хотя религиозное неудовольствие начинало уже усиливать в народе брожение, вызванное притеснениями помещиков и чиновников.

    После восстания Бедного Конрада народные предводители продолжали, хотя безуспешно, действовать втайне. В 1516 году герцог Ульрих боялся новых волнений, которые могли возбудить бежавшие и изгнанные после восстания Бедного Конрада. При виде каждого крестьянина ему начинали мерещиться ружья и стрелы, направленные против него. Беглецы собирались для совещаний в нескольких пунктах. Многим из них удалось благополучно пробраться на родину: в Вюртемберг, в Брейсгау и в Ор-тенау.

    Неутомимый Иосс Фриц снова пояблялся по там, то сям, в Шварцвальде и на верхнем Рейне. Его жена ходила с места на место и сводила его с его старыми знакомыми. Летом 1517 года беглецы и другие недовольные собрались на Книбисе в Шварцвальде. Начальство было настороже: всюду шныряли шпионы. Некоторые товарищи Иосса были схвачены и судились в Ретельне. Гохбергский земский судья принялся сечь батогами одного из пойманных. Крестьянин сознался, что один из его товарищей, называвший себя Бастианом — Винным Царем, скрывается в бане в Зуккентале или в Глоттере, что предводитель их (Штоф-фель фрейбургский?) в Сент-Блазене, а Иосс и еще один (Гиерб-ним тиролец?) в Цурцахе. Но ни один из них не был пойман. '

    19 сентября 1517 года оберфогт шварцвальдский Ганс Витин-ген известил фрейбургцев, что получил правдоподобные сведения о возвращении Иосса Фрица, который «снова принялся за свои проделки». Он расхаживал с своими, сообщниками по шварцвальдским округам и осмеливался продолжать свои действия и злые замыслы.

    Все рейнские города были взволнованы этим известием. Страсбургский совет писал от2б сентября 1517 года фрейбургскому: «Полуйив ваше донесение о собрании башмачников на Книбисе, мы немедленно навели справки. Оказалось, что не без того, но, несмотря на некоторые указания, мы не могли еще узнать ничего положительного об их действиях».

    Некоторое время разыскивали Иосса и его спутников и подозревали, что «их товарищи, или подобные им находятся в Брей-сгау». Но Иосс и его спутники счастливо избежали розысков, и, таким образом, догадки об их местопребывании ничем не подтвердились. С этих пор имя Иосса исчезает из истории. Но посеянные им семена продолжали всходить. Весной 1518 года тоттенауские горцы явились к императору с жалобой на притеснения королевского лесного управляющего. В одном кабаке сидели рудокопы и крестьяне и говорили об этом деле. Один тоттенауский крестьянин, Конрад Огкерс, заметил, что не следует давать себя притеснять и вызвался, если хотят, провести через горы швейцарцев. На это один рудокоп возразил, что «не следует говорить этого, потому что, скажи он это в Фрейбурге, то поплатился бы головой». Крестьянин ударил его в лицо; прочие крестьяне изрядно отдули мужика, не разделявшего чувств своего сословия. Случай этот сочли столь важным, что о нем донесли императору, который приказал в случае надобности отдать дело на рассмотрение инсбрукскому правлению.

    Таким образом, росло затаенное восстание. Правительства следили за ним, но не знали его; боялись, но не видели. В это время совершилось^ событие, давшее перевес религиозному элементу, который и прежде был примешан к политическому. Для политического элемента нужны целые годы, чтобы овладеть немногими сердцами и подвинуть их на самопожертвование, между тем как религиозный энтузиазм быстро увлекает сотни тысяч на всякую жертву и на всякое отважное дело.

    ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

    Реформация

    Здесь не место говорить о самой реформации.

    Реформация явилась по вине церкви. Христианство с самого своего начала было католическим, т. е. «религиею равною для всех». Весть спасения была возвещена прежде всего пастухам; бедняки первые услыхали проповедь Христа. Величайшим временем папства было то, когда поддерживаемое общественным мнением оно, по прекрасному выражению Шатобриана, представляло собою «судилище народов перед наступлением политического периода христианства». В то время папство защищало бедных от феодального гнета; в то время оно было главным непогрешимым защитником христиан и ограждало народ от тирании королей. Пока древняя церковь оставалась верна своему назначению, она делала много великого и прекрасного для народа и для государей, для бедных и для богатых, для несчастных и для счастливых.

    Но вскоре служители церкви развратились от высшего до низшего; большая часть духовенства отступила в жизни и поступках от принципов первоначальной церкви; церковь не могла помб-лодеть сама собою; только сила могла произвести в ней этот переворот.

    Проснувшийся дух нации высказался сначала в научной жизни и литературе, получившей двойное значение, для науки и для народа. Народная литература была двух родов, поучительная и сатирическая. Сочинения Таулера, Генриха Сузо, Иоганна Руйсброка, Фомы Кемпийского, Иоганна Весселя и др. были исполнены духом реформации; они выражали протест против современного порядка церкви и, хотя действовали медленно, но производили на читателя глубокое впечатление, распространяясь со времени изобретения книгопечатания в массе публики. С другой стороны, насмешка явно восставала на развращенное папство и на пороки своего времени, ведя малую войну за свободу ума и народа. Розенблют, Роленгаген, Себастиан Бранд, Томас Мурнер порицали в своих сочинениях современный порядок. «Рейнеке-Лис» и «Забавник» были народными книгами. Гайлер кезерсбергский про-поведывал о «Корабле Дураков» Бранда. Францисканец Мурнер обошел с 1500 года почти все германские округи и грубо, а часто непристойно, но в высшей степени популярно, бичевал пороки всех сословий. Не забудем и язвительного Генриха Бебеля, который осмеивал в кабаках и за столом прелатов слабые стороны церкви и ее служителей. Все доказывало, что ум нации достиг совершеннолетия.

    Ульрих фон Гуттен был посредником между популярной и ученой литературой. Он принадлежал обеим. Он и некоторые друзья его, в том числе Рейхлин, производили сильное впечатление своими «письмами темных людей», обскурантов (ер1з1;о1ае оЬБсигогиш уь

    rorum), заключавшими в себе карикатуру на современное духовенство г. Карикатуры эти делали духовенство столь смешным в глазах всей нации, что папа счел нужным запретить их. Кроме того, Гуттен был одним из блистательнейших представителей возрождавшейся науки; поэтому очень жаль, что большая часть его сочинений написана по-латыни.    *

    Эразм Роттердамский, человек пользовавшийся европейскою известностью, был одно время в большой дружбе с Гуттеном. Вся его литературная деятельность была едкою, хотя тихою, скромною и осторожною оппозициею против современных глупостей. Он обладал тонким юмором, облеченным в легкую и изящную форму, и меткими стрелами его поражал поповщину и монастырщину, которые с ранних лет привык ненавидеть за все зло, перенесенное от них. Воззрения его на религию были крайне свободны, и он смело высказывал их, пока это было безопасно и пока его едкое остроумие смешило даже те классы, на которые он изливал его. Восстановив классическую древность, он сделался распространителем ее и предшественником наступавшего света своим правильным латинским переводом нового завета; этим он заслужил бессмертную славу, которая, несмотря на пятна, покрывающие его бветлую броню, должна быть священна для рыцарства нового духа, обязанного ему великой благодарностью. Другим передовым бойцом науки был Иоганн Рейхлин, сын форцгеймского хожалого. В руках этих людей, вечно юных, порожденных духом свободы, произведения классической древности, открывшиеся во всей Германии университеты и книгопечатание — это новое исскуство распространять с быстротою молнии в массах мысли передовых людей — разлили свет и внесли во внутреннюю жизнь той эпохи новые семена развития. Таким образом, аналитический разум разнес и рассеял в немного лет более камней существующего порядка, чем было доселе сделано в несколько столетий; прежние формы религиозной и политической жизни стали казаться устарелыми и порочными.

    Чтобы быть.вполне беспристрастным, я прерву изложение моих собственных мыслей и буду говорить подлинными словами одного из защитников католической церкви, автора «Лекций и очерков для истории реформации», которого католичество само признает своим лучшим адвокатом.

    «Во всех сферах церкви, как в духовенстве, так и в мирянах, как в главе ее, так и в членах, совершались преступления, прегрешения и злоупотребления, которые достигли с течением времени таких размеров, что, наконец^ по неисповедимому божескому попущению, восстал мятеж для наказания и покарания грешников»2.

    «Безмерная жадность была господствующим пороком этого времени, когда любовь охладела во многих сердцах. Духовенством

    1 Гуттен никогда не отрицал свое участие в этих письмах, но говорил, что чужд заключающихся в них непристойностей.

    2 Jarke, Studien und Skizzen, 1846.

    ¿уф

    всех степеней и разрядов овладела страсть возвышать до крайней степени церковные таксы, поборы и всевозможные доходы. Такую же алчность выказывали государи и власти, которые в это самое время изобретали свою финансовую систему, и дворянство, обдиравшее и грабившее крестьян. Политика того времени совершенно совпадала с этим пороком всего тогдашнего духовного мира: она основывалась на грубом эгоизме, была совершенно пуста, бездушна и чужда всякой высокой идеи, всякого стремления приблизиться к богу. Развращение нравов всех классов общества, было третьбю причиной религиозного распадения. Люди, которые по своему сану или рождению должны бы были служить примером христианскому миру, отличались, напротив того, наибольшею безнравственностью.

    Это подтверждается не только историей римского двора незадолго до реформации, но еще больше жизнью духовных германских государей. Революционные движения XVI столетия были следствием этого продолжительного зла. Страшный общественный нарыв созрел и, наконец, прорвался»1.

    Богослужение сделалось для мыслящих людей тягостным, потому что оно стало пустым обрядом, лишенным всякой идеи. Так как дух сомнения был сильно возбужден, а невежество глубоко, то масса должна была притти или к безверию, или к суеверию, или к стремлению к новой религиозной жизни.

    Суеверие было в то время сильнее, чем когда-либо. Реликвиям стали снова молиться с глубоким чувством, и пречистая дева почиталась более прежнего. Умные священники охотно удовлетворяли религиозным потребностям этой эпохи, предлагая народу самые странные реликвии и заказывая художникам сотни и тысячи образков и образов. Они продавали молитвенники, чтение которых давало отпущение грехов на- целые годы и столетия, а по церквам мадонны творили чудо за чудом. Кельнские доминиканцы вели с императором переговоры об учреждении в Германии инквизиционного трибунала. Игумен Нейгаузенского монастыря в Вюрмсгау, в Швабии сказал, радостно потирая руки при известии о такой победе:«Погодите,мы еще уговорим людей жрать сено».

    Искусство было полезным рабом старой церкви; вдохновленные живописцы и скульпторы создавали в это время свои лучшие произведения. Культ достиг апогея внешней красоты. Все искусства вполном блеске своем присутствовали под сводами церквей, и только теперь достраивались, наконец, хоры, престолы, порталы и куполы храмов, строившихся в течение целых столетий.

    Казалось, что средние века хотели еще раз блеснуть тремя характерными чертами своими:    верой, поэзией и рыцарским

    героизмом.

    Многих охватил какой-то религиозный экстаз, и вера в сверх-естественное возобновилась с новою силою. Хотя представителями поэзии были теперь не трубадуры, а живописцы и ваятели, i тем не менее феодальный мир, несмотря на свою грубость и кулач-  ное право, возвысился до понимания высоких идей; мы видим это в рыцарях, как Зиккинген и Ульрих фон Гуттен.

    Но все эти явления были предсмертным напряжением сил, последней вспышкой жизни. Несмотря на все усилия средневекового духа спастись от смерти, внимательные люди уже слышал? удары топора, которым она, незримая, готовила гроб могуществу феодализма и духовенства. Убранство, которым' искусства укра-' шали средневековую церковь, было ее погребальным нарядом; в нем ее должно было постигнуть разложение.

    Множество людей предчувствовали и предсказывали прибли-' жение нового времени. Снова пришли на память древние пророчества; пронеслись и новые. Были два великие пророчества, на которых останавливалась вера и надежда народа в его мраке и горе, в его тоске и жажде освобождения. Одно предсказание касалось политики, другое — религии. Существовало древнее пророчество: «На Лебединой горе 5 будет некогда стоять корова и так громко мычать и реветь, что ее будет слышно в Швейцарии». Предсказание это обратилось в поговорку и истолковывалось так, что со временем вся Германия сделается, как Швейцария, т. е. также свободна.

    Другое предсказание заключалось в словах, сказанных, будто бы, умирающим Гусом или Иеронимом. Слова эти, отчеканенные на гуситской медали, были следующими: «Через сто лет вы ответите богу и мне».

    Повсюду ожидали того, который будет человеком божиим и Народным и свергнет тиранию папы и попов6. Предсказание францисканца Иоганна Гильтена было гораздо определеннее. Перед тем, как его посадили в Эйзенахе в тюрьму, он сказал, ссылаясь на пророка Даниила: «В тысяча пятьсот шестнадцатом году начнут падать сила и власть "Папы».

    Нет ничего чудесного во сне, виденном курфюрстом Фридрихом Саксонским в ночь на 31 октября 1517 года.

    Ему снился монах, который писал огромными буквами на стене виттенбергской дворцовой церкви таким чудовищным пером, что оно доставало до Рима и, задевая за корону папы, шатало ее.

    Его Лютер три недели тому назад сказал в дворцовой церкви проповедь против индульгенций.

    *


    Как ни могущественно влияние на народ умственной силы, но нельзя отрицать, что материальные лишения для него гораздо Чувствительнее, чем духовные; как ни больно крестьянину изнывать по духовной пище, но ему еще тяжелее голодать физически, не иметь хлеба на своем столе. Недостаток телесной пищи еще сильнее побуждает его искать перемены.

    Непомерные поборы, обманы и грабительства римского двора и духовных владетелей, а также отказ духовенства участвовать в платеже налогов, главным образом, побудили народ к восстанию и расположили его к республике и реформации. Индульгенции и юбилейные сборы, доставлявшие римскому двору чудовищные доходы (во Франкфурте в один год было собрано 1 500 червонцев), не наносили материального ущерба отдельным лицам. Но бесстыдство и грязная наглость, с какими производилась эта торговля, обратили, наконец, на себя внимание, заставили призадуматься и вызвали сомнение, сопротивление *.

    Столь же бесстыдны были обманы странников, которые показывали за деньги перо первой попавшейся хищной птицы, выдавая его за перо из крыла архангела Михаила, или ящики, набитые сеном, будто бы, из яслей, в которых лежал господь; прикосновение к этим святыням они выдавали за лекарство от чумы. Недурны были также финансовые спекуляции прекрасной регенсбургской мадонны. При вакансии епископств римскому двору уплачивались громадные суммы, называемые аннатами. Для уплаты этих сумм подданные облагались новыми разорительными налогами. Это случалось так часто, что высасывало из народа последние соки. Каждый прелат при вступлении в должность должен был внести от 15 ООО до 20 ООО и более гульденов, и случалось, как например в Пассау, что в восемь лет престол был три раза, а в восемнадцать — четыре раза вакантным; так что в этот срок пришлось платить аннаты 4 раза. В Майнце в семь лет, от 1505 по 1513, архиепископский престол был трижды вакантен, и каждый раз на подданных, и без того уже разоренных налогами, налагался сбор в 20 000 гульденов. Римский двор так дорого продавал прелату ры, чтобы иметь возможность поддерживать свою роскошь и покрывать все свои расходы, что с несчастного народа приходилось сдирать последнюю шкуру. Вследствие всего этого народ пришел

    1 Бернгардин Самсон Миланский, комиссар по индульгенциям. «Этот торгаш индульгенциями был так искусен, что, как сам говорил мне, доставил трем папам в продолжение 18 лет более 800 000 дукатов. Он давал всем, кто просил, за дешевую цену отпущения грехов, разрешение, очищения, восстановления, позволения не ходить к обедне и исповеди, не соблюдать постов, избавление от ада на разные сроки. За противоречие он наказывал строго, так что один член магистрата едва выпросил на коленях прощения за пустые слова. Он преступал даже инструкции своей буллы, действуя, как говорил, на основании словесного приказания своего всемогущего отца — папы». «Если папы обладают такой властью, то они страшные злодеи, потому что допускают несчастные души до таких страданий; на что же выкупиться мужицким душам?» — говорил народ. «Через пять лет, в 1521 году, на всех улицах распевалась песня Никласа Мануэля». Ансельм.

    к тому убеждению, что религия духовенства заключается в мирской страсти извлекать из всего деньги.

    Духовенство отказывалось в столь тяжелое для крестьян время от всякого участия в общественных бедствиях и налогах на том основании, что светские и духовные законы и священное писание строжайше запрещают обременять его таксами, податями и налогами. Опираясь на это, духовные лица без зазрения совести перебивали у крестьян заработок, занимаясь корчемством, ме-' лочной торговлей и т. д.

    Тогда явился сын рудокопа Лютер. Такой высокоодаренный человек, как Лютер, не мог не встретить сочувствия при общественных отношениях того времени. Хотя число врагов его было велико, но еще больше было и таких, которые действовали с ним заодно и помогали ему. С ним были все сыны проснувшегося столетия, все друзья науки, все умные люди того времени; опорой ему была вся нация. Многие видели гораздо раньше самого Лютера религиозно-политическое значение его предприятия.

    Император Максимилиан оценил по-своему и с своей точки зрения значение Лютера. «Что поделывает ваш виттенбергский монах? — спросил он курфюршеского советника Дегенгарда Феффингера; — его словами нельзя пренебрегать. Он заводит игру с папами». Он велел Феффингеру сказать курфюрсту: «Берегите монаха, он понадобится». Когда Лютер говорил на диспуте в Гейдельберге, один из профессоров воскликнул в испуге: «Если бы мужики услыхали это, они побили бы нас каменьями!». Лютер довел до слуха народа то, что до сих пор говорилось только в ученых кружках. Он говорил народу со всею силою и прелестью немецкой речи, как не говорил еще никто. Все передуманное и выработанное им в его уединенной келье сделалось предметом разговора в чертогах и хижинах, за княжеским столом и за прилавком кабака. «Доктор Лютер был знаменит тем, что первый нарушил молчание епископов и навязал кошке колокольчик»7.

    Через несколько лет Лютер мог справедливо сказать: «В плотине сделалась трещина, и не наше дело задерживать воду».

    Деятельности Лютера придавали значение только религиозной борьбы, как будто в стране, лучшею половиною которой владели духовные государи, религия могла быть в стороне от политики и как будто буря, потрясшая церковь, могла остаться без влияния на государственный строй. Главная цель Лютера была религиозная, но уже в первые два года к ней примешивался политический элемент. Деятельность Лютера разделяется на несколько периодов. В 1517 году Лютер был не тот, каким в 1521 году, а в 1521 году он был не тем, что в 1525 году и впоследствии. Это %обыкновенно упускают из виду. Но даже оставив в стороне политические стремления самого реформатора, создание его, реформация, тем не менее имела глубокое политическое влияние. Лютер никогда

    ИЗ


    сознательно не стремился к политическому перевороту, но обстоятельства были таковы, что церковный переворот должен был необходимо повести к государственному, не говоря уже о том, что религиозные перемены всегда влияют на политические события.

    Большинство народонаселения стонало под страшным нравственным и материальным бременем и чувствовало себя униженным, обращенным в вьючное животное, в вещь. Величайшим словом Лютера было возвещение свободы христианина, прекрасное евангельское правило, что христиане—все царского рода, все равно слуги господа; что каждый из них духовная личность, с правом и обязанностью употреблять свои силы на благо общества.

    Величайшим делом Лютера был великолепный перевод на немецкий язык библии, ставшей книгой народа, истинной книгой жизни для мира. Если бы учение Христа о том, что все люди братья, дети одного отца и, следовательно, обязаны любить друг друга, применялось в жизни, то оно озарило бы ее солнцем свободы. Эта любовь не допускает ни рабства, ни кастового духа, ни других связанных с ними гадостей.

    Долго держали народ в состоянии умственной и особенно духовной незрелости; на невежестве его держался деспотизм. Страшная истина, но тем не менее истина есть то, что деспотизм основывается на невежестве и что невежество есть его неизбежное следствие.

    Исторгнув у народа его священную грамоту, библию, легко было уверить его, что деспотизм основывается на священном писании, вытекает из библии и установлен ею. Нельзя отрицать, что лживые толкования священного писания, выдумки и басни, пущенные насчет его в ход, заставили народ видеть в нем кодекс рабства. Ложь помрачила рассудок суеверием и терзала людей во имя божие.

    Лютер возвратил народам библию, чтобы они могли руководствоваться ею, изучать ее и выводить свои заключения. Деспотизм не мог уже безнаказанно ссылаться и опираться на нее, как прежде, пока она была недоступна народу.

    Таким образом, был сделан первый великий шаг к освобождению; обманы, на которых власти основывали свои притеснения, были обличены. Казалось, что истинно христианский принцип проникает во все жизненные отношения и преобразует религию и государство. Человечество научилось мыслить, и можно было надеяться, что оно не остановится на одном вопросе, но обнимет мыслью все общественные отношения. Стали сбываться пророчества. Все указывает на кровавые движения, писал Эразм в 1522 году. На рождестве 1517 года курфюрст Фридрих, идя вечером в церковь в сопровождении своего двора, увидел на ясном небе, над дворцом, большое блестящее знаменье, в виде пурпурового креста; много прольется крови за религиозные вопросы, сказал он.

    ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

    Планы Гуттена относительно немецкого народа и восстание

    Зиккингена

    Империя находилась в таком жалком положении, что не одним крестьянам, но и всей нации жилось очень плохо. «Все сословия развращены, —говорит Иероним Эмзер в своем сочинении • против нехристианской книги августинца Мартина Лютера.— Положение дел таково, что без серьезной реформы должен наступить страшный суд». Вот что говорили даже противники перемены, которая уже начинала овладевать политической и религиозной жизнью.    ;

    Переход из средневекового мира к совершенно новому времени ставил имперское рыцарство в крайне неловкое положение. В нем происходила борьба духа нового времени с дерзким, самовластным средневековым духом, духом кулачного права.

    Большая часть верхнегерманского высшего дворянства составила с горожанами Швабский союз для противодействия насилиям некоторых рыцарей, которые, гордясь своим древним баронством, не хотели подчиняться законному порядку.

    Сильные государи империи воспользовались для расширения своей власти избранием испанского короля Карла в германские императоры. Новый император Карл V должен был часто и надолго отлучаться из империи в свои многочисленные и разбросанные владения. Во время его отсутствия управление переходило в руки государей, которые получали безграничную власть. Власть их должна была усиливаться, если по истечении срока Швабского союза он не был возобновлен.

    В ноябре 1521 года, по отъезде молодого императора, в Нюрен-берге собралось имперское правление под председательством императорского наместника пфальцграфа Фридриха, а имперский палатный суд усилил свою деятельность. Но имперское правление не имело значения. Против него было низшее дворянство, недовольное тем, что его отстранили от участия в правлении; мелкие государи .также относились к нему враждебно. Таким образом, несмотря на учреждение этой новой центральной власти, в империи царствовали беспорядок и несогласие; поэтому было необходимо продлить Швабский союз, о чем особенно ревностно хлопотали герцоги баварские.

    В 1521 году последовало возобновление Швабского союза, состоявшего из князей, городов и части дворянства. Союз этот сам служил лучшим доказательством распущенности в империи законного порядка. Прежде он был заключен для отражения внешнего и внутреннего насилия, подчинен верховной власти и приводил в исполнение ее постановления. Но он уже давно присвоил себе оружием роли обвинителя, судьи и исполнителя приговоров и самовластвовал, не обращая внимания на имперские сеймы, правление и палатный суд.

    С 1521 года Швабский союз стал высшею имперскою властью, что испытывали дворяне, не соблюдавшие земского мира.

    Таким образом, Абтсберги, Розенберги, Шотты, Берлихин-гены и другие им подобные соединились для поддержания древнего феодального порядка. Эту стаю волков, забравшуюся в овечье стадо, Гец фон Берлихинген очень наивно называл своими милыми товарищами. Дерзкие рыцари эти грабили на всех дорогах Франконии, Швабии и по Рейну и воевали с городами и духовными государями. Они утверждали, что имеют право поступать таким образом; так как государи и города все более и более стесняют их, а император не хочет защищать, то, по словам их, им приходится , соединиться клятвою на защиту своих древних вольностей и прав против всех, кто вознамерится посягнуть на них.

    Они были правы: возрастающее могущество государей, дей--ствительно, крайне стесняло мелких владетелей.

    Несколько государей стремились подчинить себе тысячи царьков, считавших себя столь же независимыми государями. Баронов оскорбляло, что самоуправство было запрещено низшему дворянству, но позволялось государям; это оскорбляло их тем более, что бедные дворяне, подобно крестьянам, не были ограждены правосудием от притеснений и посягательств на их права со стороны государей. Поэтому они восстали на государей и города под предлогом защитить свои и чужие права.

    Такая деятельность имела у некоторых из них характер величественный. Таков был Франц фон Зиккинген.

    Эту величественную личность, стоявшую на рубеже двух веков, справедливо называли последним древнегерманским бароном. Рыцарское величие в последний раз ярко блеснуло в нем, анархисте и неограниченном властелине своих • владений, чтобы погаснуть совершенно и навсегда. Этот герой, исполненный древней силы и благородства, с которыми, по рыцарскому воззрению, могло уживаться кулачное право и хищничество, отважный духом, с возвышенным умом, счастливый во многих военных предприятиях, он возвел на высокую степень свое богатство и свою славу. Простой дворянин, он победоносно сражался не только с равными себе, но и с большими имперскими городами, с государями и курфюрстами. Французский король, Франциск, домо- . гаясь германской короны, просил содействия Зиккингена, ценя его помощь не ниже помощи государей и курфюрстов.

    Зиккинген был в империи силою: его именем и его золотом в несколько дней можно было собрать под его знамя довольно значительное для того времени войско. Все низшее дворянство считало его своим главой и вождем, и новоизбранный император Карл V почитал себя счастливым, когда Зиккинген поступил к нему на службу и сделался его главнокомандующим.

    Несмотря на свое пристрастие к кулачному праву, этот рыцарь был другом ученых. Он держал при себе двор, как государь, и этот двор походил на маленькую академию, Здееь господство-

    вала та свобода мыслей, которая всегда развивается в умных кружках. Ульрих фон Гуттен и Рейхлин внесли с собой дух римских и греческих классиков в любимые резиденции Зиккин-гена —Эбернбург и Ландштуль. В числе ученых людей, которые окружали его, кроме Гуттена, Дидриха фон Дальберга и благородного рыцаря Гартмута фон Кронберга, державшего библию в одной руке, а меч в другой, были Иоганн Гаусшейн (Эколампа-дий), Мартин Бусер, Каспар Аквила и Иоганн Швебель —людй, знаменитые в истории реформации. Зиккинген призвал к себе Эколампадия, чтобы «пасти на зеленых нивах божественного слова его домочадцев и служителей —«народец, уже познавший христианское учение». Новые обряды богослужения были введены при дворе Зиккингена в Эбернбурге ранее, чем даже в Виттенберге; Зиккинген находил, что для блага простого народа нужно изменить обычные обряды.

    Смелый и свободный юноша Ульрих-фон Гуттен, обнимавший своим пламенным сердцем все человечество, имел большое влияние на Зиккингена.

    Ульрих фон Гуттен происходил из могущественного имперского франконского рыцарского рода. Дядя его был первым министром при вюрцбургском дворе и играл значительную роль в Вюртемберге. По совету его, отец Ульриха предназначил сына к духовному званию, и одиннадцатилетний мальчик был послан в монастырь. Но в ребенке жил дух нового времени. В 1504 году, шестнадцати лет от роду, он бежал из монастыря незадолго до пострижения, чтобы спастись от духовного звания, к которому принуждал его отец. Он чувствовал себя способным к лучшей деятельности и не хотел хоронить себя под клобуком. Известие о его бегстве до того взбесило его отца, что он отрекся от него и приказал всему семейству прервать с ним всякие сношения. Таким образом Гуттен был исключен из своей знатной семьи и с этих пор принадлежал весь отечеству и народу; гениальное легкомыслие его сменилось тогда серьезностью. С шестнадцатилетнего возраста он остался одинок и не имел ничего, кроме своего пера и меча. Ему пришлось испытывать на самом себе нищету своего народа. Но вдохновлявшая его идея ставила его выше пошлых забот жизни. Он сам говорил, что «божественная истина и всеобщая свобода составляют предмет его глубокой преданности и горячей любви».

    Около 1519 года Гуттен познакомился с знатным рыцарем Францем и вскоре стал пользоваться его полным доверием. В это время он отдавал уже себе отчет в своих стремлениях и поступках: ум его был поглощен мыслью о возрождении его народа.

    Но и в его жизни была минута колебания. Отец его умер, и он сделался обладателем богатого наследства. В это время он выздоровел от продолжительной болезни, и добрая мать упрашивала его приехать в свое родовое имение и, женившись, поселиться в нем. Но Гуттен не долго колебался: «Мой жребий брошен, — сказал он, —я решился». Он отказался от отцовского наследства

    и отрекся от семьи, чтобы быть свободнее в своих действиях и не увлекать ее в свою борьбу, покинул плачущую мать, все надежды на земное счастье и еще решительнее, еще смелее поднял оружие, добровольно обрекшись на смерть за истину и свободу народа.

    Он никогда не простил бы себе, если бы предпочел наслаждение в эти печальные дни, среди тогдашних обстоятельств; ему пришлось бы краснеть всякий раз, когда при нем произносилось бы имя Лютера. В Гуттене бодрствовал дух его народа. Гений сына рудокопа укрепил его и усилил его веру в «будущность Германии».

    «Проснись благородная свобода!» —таков был эпиграф его первого послания к Лютеру. «Мы все-таки что-нибудь сделали здесь, — продолжал он; — господь за нас, потому что мы способствуем угодному ему делу и стараемся представить его правдивое божественное учение в его настоящем свете и распространить его повсеместно. Вы служите этому делу сильно и беспрепятственно, я же — по мере сил моих. Будьте смелы и решительны, мужайтесь и не отступайте! Будь что будет, но я твердо решился быть верным помощником в вашем великом предприятий, и поэтому вы можете смело довериться мне и открыть мне все ваши планы. С божией помощью мы защитим свою свободу и мужественно избавим наше отечество от всего, что угнетает и обременяет его. Вы увидите, что бог поможет нам. А если боге нами, то кто же против нас?»

    В начале 1520 года он издал несколько диалогов. «К шатрам твоим, Израиль! —говорил он Германии. —Мужайтесь, мужайтесь; вперед, вперед! Да здравствует свобода!»

    Это был лучший год его жизни. Чело его горело пламенем пылких надежд и намерений. Он деятельно старался об отделении Германии от Рима и с этой целью искал содействия важнейших политических лиц. Все, в том числе и Гуттен, возлагали надежды на нового императора, который ехал в Германию. Но идеи Гуттена не находили себе сочувствия в Карле, который не понимал духа, пробудившегося в Германии. Вормский сейм разочаровал Германию. «Горе стране, которою правит ребенок!» —говорил Гуттен словами библии. После вормских событий дру!- Гуттена, Гартмут фон Кронберг, поступивший подобно Зиккингену на службу к императору, отказался от нее, хотя терял через это 200 дукатов жалованья.

    Но Гуттен, хотя обманутый во многих ожиданиях, не останавливался; он не терял мужества и не покидал своих планов. Он был убежден, что для возрождения нации и для восстановления империи необходимо уничтожить владычество духовенства и многовластие государей и сделать Германию единою и свободною под управлением одного монарха, облеченного новым величием.

    Подобный политический переворот не мог совершиться без кровопролития. Гуттен, хотя был увлекательный демагог, но не имел ни войска, ни владений, ни материальных средств, ни талантов полководца. Но у него был друг, обладавший всем этим, и потому надежды его, обращавшиеся к высокопоставленным особам, всегда останавливались на Франце фон Зиккингене, как на последней опоре народа.

    Замышляя освободить Германию, Гуттен рассчитывал на Зик-кингена, Лютера, германское дворянство, имперские чины и весь угнетенный народ. Положение империи было шатко и бедственно. В ней не было ни уложения, ни правительства, ни финансов, ни регулярных войск. Все элементы, некогда собравшиеся для великой жизни, распались или враждовали между собой. Но все предвещало новые великие события. В такое время Гуттен мог смело рассчитывать на успех своего национального и совершенно современного предприятия, начатого им со смыслом и мужеством. Г уттен надеялся на Зиккингена более, чем на всех государей. «Это величайший человек Германии, —писал он с восторгом Эразму.— В Германии давно не было такого человека, и я уверен, что он прославит имя нашей нации». Вскоре Гуттен приобрел полное влияние на рыцаря Франца и убедил его в необходимости проложить одновременно путь политической и религиозной свободе. Он неоднократно приглашал Лютера от имени Зиккингена в Эберн-бург. Лютер был доволен, что имеет на всякий случай такое безопасное убежище. Сверх того его привлекала в Эбернбург типография, в которой Гуттен, Кронберг и другие печатали свои сочинения, где смело требовали свободы; но Лютер испугался смелых замыслов этих энергичных людей, когда Гуттен открыл ему эти замыслы.

    В первые годы своей деятельности Лютер проникался по временам революционным духом. В конце 1517 года он писал: «Если бешеная ярость их (папистов)не уймется,то, я думаю, лучшим средством против них будет нападение королей и князей вооруженной силой на этих вредных людей, которые отравляют спокойствие всего света. Не словами, а оружием надо прекратить эти проделки. Мы вешаем воров, казним разбойников, сжигаем еретиков; отчего же не обращаем мы нашего оружия против пап, кардиналов, епископов и всей прочей челяди римского содома; почему не истребим мы оружием этих вредных проповедников и це омоем рук в их крови»1. Почти во всех первых сочинениях его проглядывают местами, как бы помимо его воли, подобные революционные вспышки.

    До 1521 года стремления Лютера удовлетворяли пылкого и решительного Гуттена и согласовались с его видами. Но в конце 1521 года Лютер изменился. Еще в предыдущем году он издал замечательное сочинение, в котором указывал германскому дворянству на бедствия и тягости, обременяющие все христианские об-

    1 Лютер, правда, оговаривается, что слова эти не относятся к тем епископам, которые были вместе с тем германскими государями, курфюрстами и князьями; но, делая эту оговорку, он замечает: «Здесь мы должны предоставитьместь богу». Такая оговорка не спасла бы его в нынешнем суде от осуждения,

    т

    щества, а особенно Германию, и принуждающие Лютера воззвать к господу о ниспослании помощи несчастной нации. В сочинении этом Лютер требовал уничтожения или преобразования монастырей, подчинения всего духовенства и папы светской власти, отмены налогов, взимаемых в пользу папы, прекращения его светской власти и изгнания из Германии его посольства. Лютер увещевал все христианское дворянство восстать на эти беззакония. «Да поможет нам бог спасти нашу свободу, — говорил он в заключение. — Пусть папа откажется от Рима и от всего, отнятого им у императорской власти, избавит нашу страну от своих невыносимых грабительств, возвратит нам свободу, могущество, богатство, честь, тело и душу и перестанет препятствовать нашей империи быть тем, чем ей следует быть».

    Но требуя, чтобы духовенство было лишено светской власти и чтобы создавшие ее религиозно-политические элементы были расторгнуты, призывая к борьбе против папских притязаний, Лютер в то же время хотел, чтобы подвиг этот был предоставлен богу и чтобы все это совершалось без всяких усилий со стороны людей. Странное заблуждение! Как будто духовенство могло без борьбы и насилий уступить свою мирскую власть.

    В том же духе Лютер отвечал Гуттену на предложение его мечом проложить путь новому евангелию:

    «Я бы не желал защищать евангелие насилием и кровопролитием. Мир был побежден словом, слово спасло церковь, слово и восстановит ее, и антихрист, без насилия достигший господства, будет без насилия низвержен».

    Зная историю, Гуттен знал, что последнее ложно. Он продолжал итти вперед без Лютера и думал о том, чтобы произвести политический переворот посредством вооруженной силы. Потеряв содействие самого Лютера, он надеялся на силу религиозного движения, вызванного Лютером. Задуманная им политическая революция была, главным образом, направлена против светской власти духовенства, против которой евангелие представляло самое действительное оружие, потому что оно отрицает ее.

    Недовольное низшее дворянство или рыцарство составило против угнетавшего его деспотизма государей обширный союз, главою которого был Зиккинген. Многие рыцари уже приняли новое религиозное учение и были искренно преданы ему; таковы были Кронберги, Шауэнбурги, Фюрстенберги, Гельмштетты, Геммин-гены, Менцингены, Ландшадены фон Штейнахи и сотни других. Вопрос об уничтожении духовных владений, неизбежно вытекавший из учения Лютера, и о медиатизации светских князей был для рыцарей очень важен. Весною 1522 года Зиккинген созвал в Ландау множество низшего дворянства из Франконии, Швабии и с Рейна. Рыцари заключили между собою клятвенный союз на шесть лет, с мнимою целью взаимно поддерживать друг друга и охранять порядок. Зиккинген был избран главою союза. Но ему хотелось сделаться вождем немецкого народаа германским «Жижкой», идеалом его был этот непобедимый герой гуситов. Но союзники сознавали, что их рыцарского меча недостаточно. Поэтому в это же время Гуттен издал к вольным городам Германии манифест, в котором беспощадно обличал проступки, притязания, насилия и несправедливости государей, предлагая городам соединиться с дворянством для ограничения власти их. Целью этого манифеста было склонить города принять сторону дворян или, по крайней мере, соблюдать нейтралитет в предстоящей борьбе дворянства с государями.

    Гуттен высказывал в нескольких своих сочинениях мысль, быть может, несвоевременную, но во всяком случае великую,— о соединении дворянства с бюргерством и о совершенном преобразовании общественного положения первого. Высшее и низшее дворянство шли доселе рука об руку с духовенством и дружно притесняли крестьян. Но Гуттен желал соединить дворян с бюргерством, а главное, с народом, чтобы оградить свободу всех от деспотизма государей и духовенства. Он надеялся, что дворянство, лишенное своего средневекового значения, может восстать из своего упадка для новой высокой роли защитника национальной свободы. Впоследствии история Англии оправдала эту мысль Гут-тена, потому что свобода Англии есть плод союза низшего дворянства с средним сословием.

    Когда, отвергнутый своим семейством, Гуттен скитался одинокий по свету, испытывая страдания нищеты, он сумел возвыситься над предрассудками того сословия, к которому принадлежал по рождению, и полюбить своих низших братьев. Так как крестьян было гораздо легче возбудить к политическому, чем к религиозному восстанию, то Гуттен, имея в виду политический переворот, еще более старался приобресть их содействие, чем помощь вольных городов. Чтобы Германия могла сделаться великою, необходимо было нравственно и умственно возвысить крестьянское сословие и поставить его в благоприятные материальные условия. Желая возбудить в крестьянах чувство мести, Гуттен издал для народа книгу под заглавием «Нейкарстганс», с приложением катехизиса из тридцати параграфов, «в верности которым крепко поклялись дворянин Гельфрих, солдат Гейнц и Карстганс со всеми товарищами». Сочинение это, вполне народное, дышалб страшной ненавистью ко всем, кто посягает на совесть, домашнее счастье и карман простолюдина.

    Простой народ представлял собою значительную военную силу. Славная пехота, решавшая в новейшее время участь сражений, и знаменитые ландскнехты формировались из крестьян, и многие опытные солдаты возвращались в крестьянский быт, а в некоторых местах случалось даже, что крестьян призывали к оружию и заставляли служить на войне. В последней итальянской войне Гуттен видел под знаменами ландскнехтских эскадронов оберландских поселян и крестьян из Ремской долины при Милане и под Падуей.

    Друг Меланхтона, Каммерарий, писал: «Если быГуттен имел материальные средства, необходимые для исполнения его смелых замыслов, то ему непременно удалось бы совершить великий переворот, который изменил бы весь строй империи».

    В пожаре Эбернбурга погибли все бумаги и документы касательно предприятия Гуттена; поэтому мы не можем судить, насколько вольные города и крестьяне сочувствовали его планам. Сохранившиеся сочинения Гуттена объясняют цель его стремлений, но не показывают, что успел он для нее сделать. Вероятно, он желал, чтобы рыцарство и вольные города восстали и увлекли за собою крестьян. Из слов Зиккингена видно, что Страсбург и другие города, преданные реформации, были согласны на это. На вормском сейме врагов Лютера стращали соединением эбернбургцев с простонародием: я говорю о прокламации, в которой идет речь о 400 союзных рыцарях и 8 ООО войска, поклявшихся защищать Лютера, и которая кончалась словами: «Башмак, Башмак, Башмак!»

    Можно положительно сказать, что Зиккинген слишком поспешил восстанием и не рассчитал своих сил. Он всегда пользовался любовью народа и мог бы быть душою и вождем великого движения 1524 и 1525 годов и освободить немецкий народ при помощи своего войска и своих военных способностей, если бы подождал еще один год. Мейстер Бальтазар Слер, старый доверенный и верный слуга Зиккингена, говорил ему, что успех его предприятия еще невозможен; но несчастная судьба Зиккингена и его народа увлекала его и Гуттена вперед.

    В начале сентября 1522 года эбернбургский рыцарь начал великую борьбу, предводительствуя своим стройным небольшим войском из 5 ООО пехоты и 1 500 конницы с достаточною артиллерией. Первое нападение было направлено на Рихарда фон Грейнффен-клау, архиепископа и курфюрста Трирского. Предлогом к нападению служило то обстоятельство, что курфюрст запретил двум своим подданным выполнить обязательства, в исполнении которых Франц поручился. Впрочем, в манифесте своем Зиккинген говорит, что объявляет ему войну, главным образом, за его поступки против бога и императорского величества. Но в воззвании к трирским подданным он говорил, что «пришел дать им евангельскую свободу».

    Фровен фон Гуттен, обергофмейстер курфюрста Альбрехта Майнцского, участвовал в тайном союзе и секретно помогал Зик-кингену. Зиккинген овладел штурмом Санкт-Венделем; 7 сентября он стоял под Триром. Он надеялся, что, пока будет брать крепости архиепископства, к нему подойдут подкрепления, которые набирали в Нидерландах служившие ему рыцари. В походе этом не принимали участия франконские, швабские и верхнерейнские рыцари, что доказывает, что он был лишь небольшим опытом, интермедией, имел целью лишь набрать контрибуции и приобрести добычу для содержания навербованного войска; в случае ус-

    пеха предприятия, это, доставив Зиккингену обладание несколькими крепостями, могло быть полезно для предстоявших обширных действий, которые должны были открыться в будущем году.

    Но государи догадались о замыслах Гуттена и подстрекаемого им рыцаря Франца. Солдаты Зиккингена говорили странные вещи: «Наш господин будет скоро курфюрстом, и пожалуй чем-нибудь и побольше». Нападение на Трир нарушило спокойствие* государей. При дворе герцога Георга Саксонского говорили, что* имперским князьям уже много столетий не грозила опасность, ' подобная замыслам Зиккингена. Дело идет к тому, говорили другие, что скоро нельзя будет разобрать, кто император, князь или господин.    '

    8 сентября 1522 г. баварский канцлер Леонгард Экк писал* своему герцогу: «Зиккинген возбудил народное восстание. Лазутчики ежедневно доносят, что дело смахивает на Башмак. Если произойдет восстание и крестьяне одержат верх, то рейнские государи заплатят за завтрак, прочие за ужин, а простому дворянству придется расплачиваться на сон грядущий». 8 марта он писал ему уже следующее: «Подумайте, ваша милость, о тревоге, которая теперь повсеместна. Для народа издали книжку, в которой уговаривают его сбросить с себя иго королей, князей и дворянства, которому он подчиняется из страха их тирании, и уверяют его, что этим он сделает прекрасное дело. Все это исходит от злодея Лютера и от партии Франца. Теперь более, чем когда-либо государям грозят Башмак и мятеж».

    Когда Зиккинген начал войну против духовных государей Германии, Лютер прямо объявил: «Я знаю, что говорят, будто опасно возбуждать восстание против духовных государей. Я же отвечаю: а что же, если слово божие забывается и весь народ погибает? Если духовные государи не слушают слова божия, свирепствуют, ссылают, жгут, режут и творят всякое зло, то что же с ними делать, как не начать сильное восстание, которое бы истребило их? Если бы оно произошло, то следовало бы веселиться» Г В то же время он писал следующее: «Все, кто жертвует животом, добром и честью для разрушения епископств и уничтожения епископского правления, —любезные сыны господа и истинные христиане, противящиеся диавольскому порядку. Всякий христианин должен жертвовать жизнью и имуществом, чтобы положить конец их тирании и радостно попрать всякие обязательства в отношении их, как в отношении диавола. Вот моя, доктора Лютера, булла, дающая всем, кто следует ей, благодать божию. Аминь»2.

    Имперское правление, душою которого были государи, призвало к скорейшему походу против опасного рыцаря всех соседних владетелей. К Зиккингену были отправлены послы с увещаниями. «Приходится еще раз выслушать старую имперскую пес-

    1 Лютер, Против сословия, ложно называемого духовным, сочинения Лютера, Иенское издание, II, Fol. 120«

    2 Там же, стр. 122,

    т

    ню!» —сказал он, когда в его лагерь прибыл имперский герольд. Он принял послов дерзко и насмешливо и отвечал на их увещания, что очень хорошо знает, что император не прогневается на него, если он поприжмет папу и повыжмет из него деньги, полученные от французов. Он сказал им, между прочим, что намерен позволить себе поступок, на который не решался еще ни один римский император, т. е. водворить в империи новый порядок. Зик-кинген не согласился предоставить решение его ссоры с архиепископом палатному суду; у меня свой суд, сказал он, из рейтаров, в котором дела решаются ружьями и пушками.

    Зиккинген рассчитывал на жителей Трира и на магазины монастыря св. Максимина. Но архиепископ собственноручно зажег монастырь, и Франц нашел только дымящиеся развалины. Архиепископ и его войска, которые он успел во-время ввести в город, держали в страхе низшие классы города, так что Зиккинген никак не мог надеяться на их помощь. Вассалы и солдаты архиепископа храбро защищали городские стены и башни. Таким образом, Зиккинген, надеявшийся овладеть Триром внезапным нападением, наткнулся на непреодолимые препятствия; подкрепления, которых он ожидал, были также задержаны. Рыцарь Реннеберг имел от него поручение вербовать солдат в Клеве и Юлихе, но владетель этих земель угрожал лишением имущества и жизни тем, кто пристанет к Зиккингену. Такое же запрещение было издано архиепископом Кельнским, во владениях которого вербовал для Зик-кингена батард де Санбреф. Михель Минквиц шел к нему из Брауншвейга с 1 500 человек, но ландграф Филипп Гессенский напал на него, овладел самим Минквицем и всеми бумагами его и принудил солдат перейти к нему. Подкрепления, шедшие к Зиккингену из Лимбурга, Люнебурга и Вестфалии потерпели такую же неудачу. Между тем, ландграф и курфюрст Людвиг Пфальцский шли против него с значительными силами. От курфюрста Франц никак не ожидал этого, потому что Людвиг был его всегдашним покровителем и первый помог ему возвыситься; он ожидал скорее всего другого, чем того, чтобы курфюрст первый выступил против него на помощь «трирскому попу». Он не мог подвергать себя нападению столь значительных сил под неприятельскими стенами. Поэтому на седьмой день по прибытии к Триру, он отступил, сделав дорогой неудачную попытку овладеть Кейзерслаутерном, распустил большую часть своего войска и вернулся в свои владения, не преследуемый неприятелем. 8 октября его постигла опала.

    Два курфюрста и могущественный ландграф, соединившиеся под Триром, атаковали союзников Зиккингена. Первое нападение было направлено на Кронберг, крепость зятя Зиккингена Гарт-мута. Один современник полагает, что войско государей простиралось до 30 ООО конницы и пехоты. Гартмут бежал, видя невозможность защищать крепость против таких сил и выдерживать огонь. 16 октября крепость сдалась. Неприятель разрушил замок Фровена фон Гуттена Заальмюнстер и занял другие владения его.

    Затем он разорил владения двух других товарищей опального Франца —замок Гаузен, принадлежавший Филиппу Вейссу, и замок Рудеккера —Руккинген; даже с Альбрехта Майнцского взяли 25 ООО гульденов контрибуции за то, «что он пропустил за Рейн табун лошадей Зиккингена. Это первое, а о прочем нечего и говорить». Прочим союзникам Зиккингена, как графу Вильгельму фон Фюрстенбергу, Эйтельфрицу фон Цоллерну и франконскому рыцарству, месть государей грозила в далеком будущем.

    Зиккинген был теперь в таком положении, в каком всегда оказываются вожди оппозиции после поражения. Большая часть его союзников покинула его, другие бездействовали. Ему оставались только верные друзья его Фюрстенберги, Гуттены и лютеранский народ. Наступил 1523 год. Ульрих фон Гуттен отправился в Верхнюю Швабию, Фровен фон Гуттен в Швейцарию — набирать подкрепления; Бальтазар Слер вербовал людей на верхнем Рейне, верный Франц Фосс — в Нижней Германии; даже из Богемии были присланы обещания помощи от рыцарей. Сам Зиккинген укрепился в Ландштуле, где думал запереться и надеялся продержаться 3 или 4 месяца до прибытия союзников.

    В конце апреля государи осадили Ландштуль; у них была отличная артиллерия. 30 апреля началось бомбардирование. Стены, только что отстроенные, сильно пострадали от ядер. Когда Зиккинген подошел к амбразуре, чтобы взглянуть на ход осады, неприятельская картечь ударила в стену, к которой он прислонился, разбив ее, отбросила Зиккингена на острое бревно: он упал, оглушенный ударом, смертельно раненый.

    Друзья отнесли его во внутренность замка. Очнувшись, он стал жаловаться на медленность союзников: «Где же, — воскликнул он, —мои рыцари и друзья, так много обещавшие мне? Где Фюрстенберг? Где страсбургцы?» Гонец, которого он послал звать Фюрстенберга на помощь, когда государи слишком стеснили его, был перехвачен неприятелем. Вильгельм получил весть о крайности своего друга лишь вместе с известием о его смерти. Ульрих фон Гуттен тщетно старался что-нибудь сделать в Швейцарии: смертельный враг его и всего его дома, Ульрих Вюртембергский, изгнанный из своего герцогства, получил в Швейцарии право гражданства и противодействовал Гуттену. Герцор помнил, что Гуттен унизил его в общественном мнении, обвинив его в тирании, а Зиккинген более всех содействовал его изгнанию.

    Франц видел, что подкрепление не может поспеть во-время даже в таком случае, если уже выступило. Он написал государям о сдаче, но они не согласились дать ему свободный пропуск. «Ну, все равно, я не долго буду их пленником!»—сказал он и перед смертью пригласил их в замок. Смерть уже омрачила его зрение, так что он едва узнал вошедших государей. «Милостивый господин, — сказал он пфальцграфу,— мог ли я когда думать, что кончу подобным образом!» На упреки курфюрста Трирского и ландграфа он отвечал: «Теперь меня будет судить более высокий судья». На вопрос своего капеллана, желает ли исповедаться, он отвечал: «Я исповедался богу в сердце моем». Капеллан вознес дары, государи пали на колени у постели Франца и посреди их скончался рыцарь, которому была бы в пору императорская корона. При известии о его смерти, враги его заликовали: «Умер побочный император!».

    Но кого могло это известие более всех поразить, как не Ульриха фон Гуттена? Беспомощно блуждал с места на место несчастный беглец по Швейцарии. Он снова был так же несчастлив, как в молодости, и с несчастьем возобновилась его прежняя болезнь. Но благородный огонь, горевший в нем, возвышал его дух над страданиями тела; кипя негодованием, он излил свой честный гнев на Эразма, обвинив его в небольшом сочинении в измене истине, народу, науке и дружбе; но этот энергичный взрыв как будто подорвал его слабый организм; вскоре после того он умер, пережив Зиккингена только несколькими месяцами.

    Он умер 35 лет в Фарргофе на маленьком островке Цюрихского озера Уффнау, куда его послал Цвингли. «После него не осталось ничего, — писал Цвингли, —ни книг, ни утвари, ничего, кроме одного пера».

    Нет монумента из бронзы или мрамора, который бы указывал путнику место, где почило в сырой земле пылкое сердце друга народа, — сердце, полное свободной гуманности; но только один памятник мог бы быть достоин его, —это тот, над сооружением которого может трудиться каждый из нас и который со временем, наверно, окружит его драгоценную могилу, — это единая, светлая, счастливая свободою Германия.

    В. Циммерман. Том I

    ГЛАВА ПЕРВАЯ

    Люди движения

    Из всего вышесказанного ясно видно, что тяготевшее на народе иго было причиною нескольких возмущений еще задолго до реформации Лютера и постепенно подготовляло всеобщее восстание. Реформация только подлила в огонь масла. Несмотря на то, что уже с давних пор весь народ'терпел притеснения, ни одно из всех местных восстаний не сделалось общим до тех пор, пока религиозный вопрос не затронул всего общества. Евангелие стало знаменем, под которым угнетенный народ соединился, если не для общего плана, то для общей цели.

    Один благородный и умный человек говорил об этом семьдесят лет тому назад следующее:

    «Общий религиозный интерес, пробужденный реформацией, сблизил страдавших людей, возбудил во всех неприязненное чувство к несправедливостям, претерпеваемым от иерархической и политической тирании, и вызвал общее стремление освободиться от этого ига. Не было особенной надобности в том, чтобы все хорошо понимали основания истины и права и ясно сознавали цель, к которой стремились; достаточно было сознания, что духовные власти поступают с ними противно справедливости и божественным законам. Реформация распространила идею свободы и пробудила до тех пор неизвестные чувства ожидания и надежды; она сделала любимым занятием, даже потребностью анализ всего того, что люди считали до тех пор святым; смелость, с которою она разбирала религиозные истины и религиозные обряды, дала возможность обратиться столь же смело к исследованию гражданских обычаев и прав; научила людей выше ценить себя и, следовательно, живее чувствовать несправедливости; возбудила пламенное чувство, выразившееся в сочинениях и песнях, которыми утешались крестьяне. Реформация не могла бы возбудить этих порывов без помощи долговременного гнета; но точно так же и долговременный гнет не вызвал бы без помощи реформации всеобщего восстания»

    Лютер не принадлежал к числу истинных вождей движения 1524 года, о которых несправедливо говорят, что действия их вытекали из ложного понимания лютеранского учения и евангельской свободы; они не ложно понимали это учение, но понимали его иначе: исходя из тех же оснований, как и Лютер, они пришли к другим результатам, потому что принимали последствия своих оснований.

    Точно так же нельзя сказать, что и народ не понимал или ложно толковал евангельское учение, принимая его не только за избавление от человеческого ига в делах веры и за спасение от грехов и смерти, но видя в нем и освобождение от крепостной зависимости.

    Нельзя сказать, чтобы простой народ не понял учения Лютера; нет, но он верно понял учение других проповедников, несогласных с Лютером и шедших дальше его; они выразительно и ясно предлагали новое евангелие религиозной и гражданской свободы всем, стремившимся к спасению и освобождению, и доказывали несовместимость крепостного состояния с учением Христа.

    В то самое время, когда Лютер начинал умерять свои революционные вспышки, люди, бывшие частью его сотрудниками, частью продолжателями, действовали одновременно с Ульрихом фон Гуттеном и по смерти его, именно в этом смысле. Они делали из слова божия смелые политические выводы. То были люди с сердцем теплым, горячо бившимся за народ; но между ними были и дикие фанатики. Не все приверженцы и двигатели этого благородного и прекрасного дела были столь же честны и благоразумны, как самое дело. В это религиозное и политическое движение втерлись люди, руководимые менее чистыми, даже дурными, побуждениями и намерениями.

    В 1521—1524 годах множество воззваний постепенно настраивали народ в революционном смысле. Сущность их всегда состояла в том, что «дела должны перемениться, пора кончить эту комедию; она опротивела и гражданам и крестьянам; все должно измениться». Но живое слово странствующих проповедников действовало несравненно сильнее. Подобно апостолам, странствовали эти люди всех сословий, ученые и неученые, дворяне и недворяне, с места на место, из страны в страну. Точно то же делалось в первые времена христианства; точно то же, когда Гус зажег в своем столетии пожар для истребления всего нечистого и безбожного; точно то же было и теперь с появлением Лютера и его единомышленников. Эти странствующие проповедники были представителями демократического движения. Целью их была революция и основание новой христианской республики. В их проповедях политика сливалась с религией. Они разъясняли библейскими изречениями положение народа и современные спорные церковные вопросы. Их любимой темой была беспощадная критика нравов светских и духовных властей. Масса любила всего больше, чтобы «слух ее щекотали криком против богатых и сильных»8.

    Агитаторы были трех цветов: одни затевали только религиозно-церковный переворот, другие имели в виду чисто политический, а третьи стремились к религиозно-политическому, впрочем, более склоняясь к первому. Во всех трех партиях были умеренные и крайние.

    С самого появления их до нашего времени на них сыпались со всех сторон обвинения. Нетерпимость виттенбергских теологов, в особенности Лютера, послужила главным поводом к ложному и несправедливому пониманию их. В этом деле Лютер был далек от обыкновенной чистоты своих стремлений и крайне увлекался чувством личной неприязни.

    Другие же осуждали их, потому что были неспособны стать на их точку зрения или понять их самобытные характеры и связь их образа мыслей с действиями их. Очень многие нападали на них только из-за какой-то овладевшей тогда всеми страсти клеймить все, что думало иначе в области религии. Многие смотрели на них неблагосклонно за их политические тенденции; одни потому, что считали намерения их неосуществимыми мечтами, другие же потому, что не знали, что равенство всех перед людьми есть такое же основное положение евангелия, как и равенство перед богом, и что истинная религия только та, которая проповедует гражданскую свободу. Но главною виною их в глазах таких людей было то, что они пали, что дело их побеждено и чтов нем было много бредней и злоупотреблений, много нелепого и сумасбродного. Им поставили на счет все нечистое и безумное, что было возбуждено поднятым ими движением. Им приписали успехи, одержанные десять лет по смерти их людьми, с которыми они не имели ничего общего.

    Осмысленное революционное предприятие строгих демагогов 1524 и 1525 годов смешали с безумной мюнстерской трагикомедией 1536 года; трезвого, при всей пылкости своих речей, мыслителя Томаса Мюнцера с полоумным Боккольдом. Такое непонимание могло бы продолжаться и доныне, если бы было менее исследовано это движение и если бы, наконец, не перестали давать всему известному направлению названия фанатиков и перекрещенцев, опозоренные некоторыми представителями его.

    Но пристрастный суд партии и благоговеющей перед авторитетами толпы не есть суд истории; история должна спокойно и свободно судить о побежденных, особенно в религиозно-политической борьбе.

    Поражение делает в глазах толпы преступлением то, что победа преобразила бы в геройство. Выигравшего игру прославляют

    1 Eberlin von Guntzberg, Vermahng.

    за мудрую расчетливость, а проигравшего обвиняют в глупости. История же должна заботиться о том, чтобы должная справедливость отдавалась и праху побежденных. Но трудно объяснять мысли, побуждения и средства участников тайных планов и предприятий; в данном случае это еще труднее. Победители нашли много защитников, побежденные же, особенно из народа, очень немногих и притом очень робких. Но многое можно сказать за этих людей, не одобряя всего, что они делали и как делали.

    ГЛАВА ВТОРАЯ Томас Мюнцер

    Первым и главным деятелем в этом отношении был Томас Мюнцер, один из самых смелых и симпатичных людей реформа-ционной эпохи.

    Судя оМюнцере, постоянно упускали из виду его юношеский характер и вследствие этого совершенно не понимали и искажали его.

    Мюнцер жил и умер, как юноша. Этим, и только этим, объясняется многое.

    Он родился в Штольберге у подножия Гарца между 1490 и 1493 годами х, повидимому, он рано лишился отца. Существует сказание, что графы Штольберги приказали повесить его отца, бывшего человеком зажиточным а. Причина и год этой казни неизвестны; неизвестно даже, произошло ли это в детстве Томаса Мюнцера или,быть может, уже при начале восстания; но, кажется, что если бы Томас Мюнцер был еще в детстве свидетелем такого позора, нанесенного его отцу, и жестокостей, с которыми многие владетели обращались с своими подданными, то в сочинениях и речах его против властителей можно было бы непременно встретить намеки на этот случай.

    В нем рано проявились реформаторские наклонности. Он учился прилежно, вероятно в Виттенберге и Лейпциге, и достиг степени доктора. Даже противник его Меланхтон сознавался, что он был очень искусен в священном писании. Он мог при всяком слу-

    чае подкрепить свои слова библейскими текстами. Совершенно независимо от Лютера и от всех прочих вождей реформации Томас Мюн-цер начал действовать гораздо раньше и так решительно, что сразу отделился от государственной церкви и вступил с нею в борьбу. Еще до Лютера он считал библию единственным источником познания и религиозного учения. Он полагал, что существование верхов- ного главы видимой церкви и его высших и низших служителей ^ противоречит тому идеалу христовой церкви, который указан * в библии.

    Еще юношей, занимая место учителя в латинской школе ; в Ашерслебене, а потом в Галле, он основал тайное общество про-- тив Эрнста II архиепископа Магдебургского и примаса Германии, умершего в Галле 3 августа 1513 года. Целью общества было преобразование духовенства. Число членов его было незначительно. В 1515 году Мюнцер сделался священником женского монастыря в Фрозе близ Ашерслебена. Уже тогда он отступал в отправлении своей должности и в служении обедни от догматов римской церкви. Вскоре он сделался учителем брауншвейгской гимназии Мартина; в 1519 году стал снова духовным отцом в Бейтиц-ком женском монастыре близ Вейсенфельза, а в 1520 году проповедником в цвикауской церкви богоматери. Здесь еще энергичнее, чем в Галле и Брауншвейге, начал он проповедывать против «слепых пастырей слепых овец, которые во время своих бесконечных молебствий успевают прибрать к рукам имущества вдов и у одра умирающих думают не о религии, а об удовлетворении своей ненасытной алчности». В проповедях Мюнцер ссылался на евангелие, а богатые цвикауские нищенствующие монахи очень облегчали ему победу над ними. Оратор их, старый монах, говорил с кафедры: «Тот проповедует дурно, кто проповедует только евангелие, ибо этим он противоречит всем человеческим установлениям, которые должно соблюдать прежде всего. Евангелие требует многих дополнений; не должно жить только по евангелию; если бы смотреть на евангельскую бедность, то князья и прочие не могли бы присваивать себе мирские сокровища; как пастырям душ, им пришлось бы быть бедными и нищими».

    В то время Мюнцер был в восторге от Лютера. Он надеялся, что доктор богословия и виттенбергский профессор, действуя под покровительством могущественного имперского государя, может одержать более значительные успехи, чем он, в своем незначительном положении в стране, владетель которой был так враждебен всяким нововведениям.

    Но вскоре Мюнцер заметил, что Лютер не делает всего, чего он ожидал от него. Лютер не делал ни шагу к тем реформам, которые, по мнению Мюнцера, были необходимы христианам, а именно, полное преобразование государства и церкви и восстановление их на новых основаниях. Мюнцер был твердо убежден в необходимости разрушить старую церковь до основания и уничтожить все существовавшие государственные отношения.

    Деятельность Лютера побудила Мюнцера снова обратиться к богословским занятиям. Дух сомнения усиливался в нем. Его уже не удовлетворяла мертвая буква библии. Чем подтверждается достоверность писаний? спрашивал он...

    Римская церковь говорила, что только ее догматы непреложны, что она единственная блюстительница истинного учения, в силу святого духа, ниспосланного на нее божественным основателем и пребывающего в ней вовеки веков. Поэтому она'требовала, чтобы все безусловно верили ей и слушались ее, как единой и непогрешимой матери, спасающей души от всякого сомнения и беспокойства.

    Лютер отрекся от этой видимой церкви, но продолжал держаться многих догматов ее, защищая непогрешимость древнего церковного учения и ставя его наравне с библейским.

    Мюнцер видел эту непоследовательность Лютера. Обломки церковного предания, за которые держался Лютер, не имели значения в глазах Мюнцера. Лютер считал их непогрешимыми, между тем как сам отрицал непогрешимость церкви.

    Неудовлетворенный богословием, недовольный христианством, Мюнцер бросился в мистицизм.

    . Он предался чтению средневековых мистиков. Мюнцер был поэт и эксцентрик. Чувствительность и воображение преобладали над его обширным умом. Он читал преимущественно истории о мужчинах и женщинах, которым приписывались лицезрения бога и тайные откровения. Особенное влияние имел на него пророк двенадцатого века калабриец аббат Иоахим.

    Пророк этот жил в эпоху, когда сухая схоластика господствовала под именем христианского учения, церковь была предана мирским интересам, а отечество его находилось под игом тирании. Многие были недовольны настоящим и^желали лучших времен. Иоахим показал лучшую будущность в мистическом зеркале. Он восстал против злоупотреблений духовенства,Чпроповедывал, что не нужно посещать видимые храмы, предсказывал судный день, когда Христос, взяв бич, погонит из храйа продающих и покупающих. Он говорил, что суд начнется с дома господня и что из святилища его изойдет огонь, который испепелит его; затем настанет царство духа и с ним любовь, радость и свобода; погибнет книжная ученость, и дух вырвется на свободу из оков буквы. Евангелие буквы не вечно; форма его преходяща; вечно только евангелие духа; оно исполнит обещание бога, который сказал, что многое следует еще возвестить, но что люди теперь не поймут этого и что потому оно будет возвещено им впоследствии духом, который наставит их на истину. Тогда на земле учредится братская община сынов духа, для которых священное писание в духовном смысле своем будет живою водою, —то писание, которое начертано силою святого духа в книге сердца человеческого. Сыны духа не будут нуждаться в посредниках, дух сам станет их наставником, внутреннее откровение займет место внешнего авторитета, религия сделается чисто внутренним, непосредственным богосозерцанием, раскроются все тайны и сбудется пророчество Иеремии (31, 33, 34), что бог сам будет учителем всех и начертает в сердцах свой закон. И когда явится величество небесное, посрамятся славы земные Ч

    Эти идеи, изложенные преимущественно в рассуждениях его о пророке Иеремии и об откровении, написаны с таким глубокомыслием, с таким высоким полетом фантазии великого ума, горящего желанием лучшего будущего, что западали, как искры, в легко воспламеняющуюся душу Томаса Мюнцера, и от этих искр в ней вскоре вспыхнул пожар.

    Во время этих занятий он с успехом проповедывал в разных местах. Простому народу нравилось, что он толкует о деятельном христианстве, о христианской жизни, а не о вере, как лютеране. Еще в Штольберге, где он проповедывал, не имея никакой официальной должности, необыкновенное содержание одной проповеди, произнесенной в вербное воскресенье, «заставило рассудительных людей призадуматься» 9. Что проповедь эта была произнесена в вербное воскресенье, доказывается текстами ее, так как для развития своих религиозных идей он воспользовался рассказом о торжественном въезде Христа в Иерусалим.

    Еще в Цвикау он понимал, что церковная реформация должна обратиться в национальную революцию; однако публично он не высказывал этого прямо, хотя не скрывал, что в религиозных вопросах идет дальше Лютера. Он не приписывал большого значения отрицанию папской власти, индульгенций, чистилища, заупокойных обеден и других злоупотреблений. Мюнцер желал больше энергии, хотел полного разрыва с церковью, требовал основания вполне чистой церкви истинных детей божиих, которая имела бы в себе дух божий и управлялась им самим. Он называл Лютера человеком изнеженным, любящим тешить плоть на пуховиках, и упрекал его в том, что для него вера все, а дела ничего, и что он оставляет народ в его прежних грехах. По мнению Мюнцера, эта мертвая проповедь веры вреднее евангелию, чем учение папистов 10. Он говорил, что нужно чаще помышлять о боге, который и теперь, как прежде, действует на людей откровением.

    Вскоре явились люди, утверждавшие, что обладают откровением духа.

    ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    Цвикауские фанатики

    Во все времена христианства существовали представления и ожидания какого-то царства святых на земле, основания тысячелетнего царства, которое обнимет собою всех людей в одну бо-жию семью. От первых христианских сочинений в течение многих столетий шли предсказания о гибели мира, о новых небесах и новой земле. Как у древних народов существовали предания о золотом веке, об утраченном счастии рая и печаль о нем, так в сердцах новых христианских народов жила надежда на золотой век, предстоящий впереди, когда в непосредственном величии явится абсолютная держава бога, уничтожит все злое, все препятствующее свободному развитию, введет всех в полную жизнь, в жизнь свободы и равенства, мира и радости, общего счастия. В дни бедствий ожидание это было особенно живо в народе; являлись пророки, возвещавшие приближение желанного царства бо-жия и даже люди, пытавшиеся проложить ему путь и осуществить его.

    Всего сильнее выразились эти фанатические идеи и попытки в великом гуситском движении. Учение таборитов продолжало тайно жить в некоторых людях и после своего поражения и не прошло бесследно для Тюрингии, столь близкой от колыбели его. В течение всего XV века в Тюрингии обнаруживалась склонность к мистицизму и фанатизму. Секта бичевалыциков -удержалась здесь долее, чем где-либо. Гонения, которым подвергались эти крестовые братья, как они себя называли, за свой фанатизм в половине и даже в конце XV века, костры, на которых их жгли живыми в Нордгаузене, Ашерслебене и Зондергаузене, если и устрашали фанатиков, то не могли истребить их идей в сердцах народа, где они продолжали тайно жить, пока не вырвались наружу с большей силой, чем прежде.

    Они обнаружились в первый раз именно там, где проповеды-вал Мюнцер. Независимо от него и его проповедей в Цвикау среди всеобщего религиозного волнения возникли странные мечтательные фантазии. Подобно прежним крестовым братьям и другим прежним сектам, цвикауские мистики отрицали, между прочим, присутствие в причастии Христа во плоти и отвергали церковные церемонии и священство. Они хвалились непосредственным откровением, небесными восхищениями и видениями и твердо верили этому. Главою этого нового братства был ткач Никлас Шторх. Он верил, что ему предназначено самим небом учредить «тысячелетнее царство». По примеру господа он окружил себя двенадцатью апостолами и семидесятью учениками. Важнейшими из них были Маркс Томэ и Маркс Штюбнер из Эльстерберга. Последний слушал лекции в Виттенберге. На своих собраниях они проповеды-вали о скором разрушении мира, о приближении страшного суда, который истребит нечестивых и безбожных, очистит мир кровью и пощадит только добрых, затем начнется царство бога на земле и будет одно крещение, одна вера.

    Меланхтон и Карлштадт увлеклись духом цвикауских пророков. «Многое показывает, — говорил Меланхтон, — что в них присутствуют известные духи». Курфюрст Фридрих Саксонский долго боялся действовать против них, опасаясь оскорбить в них орудие бога. Лютер отверг их, но, когда в доказательство своего божественного послания и дара они сказали ему, что он в эту минуту думает, и угадали, что он боролся в это время против сочувствия к ним, то и ему пришлось сознаться, что они обладают сверхъестественными силами. Но он полагал, что силы эти не божественны, а демонические, сатанинские.

    История показывает, что в первые времена христианства и в позднейшем развитии его, в особенности во время религиозных гонений и войн, из неисследованной глубины человеческого духа возникали странные, необычайные явления, изумительные проявления духовной и физической силы, увлекательный фанатизм, который, не подлежа отрицанию, считался одними — непосредственным вдохновением бога, а другими —чародейством ада. Видели детей, стариков, мужчин и женщин во всем прочем совершенно обыкновенных, объемлемыми в пылу молитв восторгом. Они начинали говорить пламенные речи о божественных предметах; в движениях их было что-то сверхъестественное; поразительные корчи и судороги предвещали, казалось, будущее.

    Мюнцер верил в возможность пророческого дара, верил в духов, которые, по выражению Шиллера, предшествуют великим событиям, но не поверил пророческому призванию цвикаусцев. Он мало говорил об этих «добрых братьях» и не находил со стороны Лютера особенным подвигом «одурачить» и победить их.

    Но не веря в их пророчество, он вступил с ними в сношения. Эти ремесленники, большею частью ткачи, могли служить ему ядром его партии и орудием. Мюнцер "хотел опереться на рабочие общества. Вскоре к нему присоединились не только ткачи, но и рудокопы. Он открыто принял сторону небесных пророков и с кафедры прославлял Никласа Шторха. Они уже намеревались произвести в Цвикау реформу в своем смысле. Магистрат запретил им проповедывать. Мюнцер утверждал, что должно позволить им это. Действия их становились все возмутительнее, собрания все фанатичнее. Магистрат запретил собрания. Тогда они стали собирать тайные сходки и обнаруживать ненависть к церковным церемониям и к магистрату. Наконец, последний посадил самых буйных в тюрьму. -

    После такого поступка и убедившись, что сила не на их стороне, они удалились из города. Одни отправились в Вюртемберг, другие в Богемию, в том числе и сам Мюнцер.

    Это происходило в конце 1521 года.

    ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    Мюнцер в Богемии и Альштедте

    Возмутительным проповедям Мюнцера приписывают беспорядки, произведенные два раза в городе суконными фабричными. Противники Мюнцера официально называли его «кровожадным человеком, жаждущим кровопролития».

    «Посмотрите, каких дел наделает этот желтый злодей с своим фанатизмом», —говорилось в одной сатире, написанной врагами его 16 апреля 1521 года.

    С того самого времени, как он в первый раз начал размышлять и присматриваться, сердце его сильно сочувствовало «позору и бедствиям его народа». Он чувствовал в себе призвание свыше освободить народ и отомстить за него.

    Враги его приписывали его деятельность честолюбию. Правда, в нем было честолюбие; его желания парили высоко, сливаясь с его энтузиазмом; но славолюбие не было главным побуждением в его поступках. В душе Мюнцера было много мрачного, дикого, но в этом мраке ярким пламенем горело жаркое чувство любви к народу, к человечеству. Честолюбец и мечтатель, он был честный человек.

    Он ненавидел угнетателей народа, светских и духовных владетелей; он считал их развратителями мира, врагами божественного порядка. В христианском духовенстве он видел продолжение «древней тирании, которая мучит людей». Он ненавидел высшие классы, «врагов царства божия на земле, вечного евангелия и спасения, как людей, приносящих человечество в жертву своему эгоизму, сластолюбию и капризам, всячески злоупотребляющих и препятствующих ему развивать свои силы и наслаждаться жизнью». Он не знал ни одного государя, исполненного истинной гуманности; поэтому он ненавидел их всех, как «тиранов», «гордецов, воображающих себя выше всех людей», и считал их «безбожниками».

    Чем глубже вникал он в ветхий и новый завет и его мистиков, тем больше казался ему контраст между существующим порядком и тем, чем ему следовало бы быть. Он полагал, что государство должно быть одушевлено духом христианства. По его мнению, общество и его нравы должны быть организованы по учению Христа. Дабы осуществить таким образом христианство в мире, следовало обратить законы царства божия в государственные постановления и равенство людей перед богом в равенство их на земле.

    В своем юношеском увлечении Мюнцер забыл, что невозможно сразу произвести такой переворот и что полное равенство вообще неосуществимо. Его влекли вперед страстность его желаний и надежд для народа, его воображение и, быть может, также честолюбивое стремление сделаться освободителем своего народа. Эти чувства вскоре до того овладели им, что он сам не мог дать себе отчета, действует ли он по личному побуждению или его влечет вперед высший дух, вселившийся в него. Он ожидал основания нового Иерусалима не за гробом, не в будущей жизни, а на земле, на германской почве; царство свободы и радости должно было возникнуть, по его желанию, немедленно, быстро и насильственно. В нем было что-то огненное, неудержимое, насильственное. Он принял безусловно заветы мести и разрушения, данные в библии израильтянам. Революционные идеи аббата Иоахима обратились у Мюнцера в революционные поступки; мистицизм и прорицательство первого сделались во' втором фанатизмом, но не к букве догмата, а к мировому благополучию.

    Мюнцер был не простым мечтателем, который способен только бредить и мечтать. Он действовал с расчетом, хотя ошибся в нем; он мыслил, рассуждал, создавал планы; он взвешивал шансы и делал дело. Он вложил в свои мечты и предначертания всю свою полную душу, но политический разум его был незрел; поэтому он решился на такое дело, которое было не по силам ни ему, ни его веку.

    Из Цвикау он обратился прежде всего в Богемию, эту колыбель учения таборитов. В Праге он издал воззвание на латинском и немецком языках, названное им «Протестом». «Я хочу, —говорил он, между прочим, — огласить вместе с великим поборником Христа, Иоганном Гусом, своды храма новым гимном. Долго голодали и жаждали люди святой справедливости, и сбылось на них пророчество Иеремии: «Дети просили хлеба, и никто не дал им его». Неудивительно бы было, если бы бог новым всемирным потрлом снес с лица земли и избранных и отверженных. Многие народы дошли до того, что называют христианскую религию бесстыдным вздором; но это потому, что защитники ее ссылались не на рассудок, а на мертвую букву, твердя: «Так сказал Христос, или св. Павел, или пророки!». Полный скорби и сострадания, я от всего сердца оплакиваю гибель истинной церкви божией; среди развалин ее христианский мир не видит, что его объемлет египетский мрак. Когда народ перестал избирать проповедников, начался обман; с тех пор учение церкви и порядок перестали быть в Германии гласом божиим». «Но возрадуйтесь, —заключает он после страшных нападок на духовенство и учение церкви, — и всходы ваших пашней побелели и готовы к жатве. Небо наняло меня в поденщики по грошу в день, и я точу мой серп, чтобы жать колосья. Голос мой возвестит высшую истину, уста мои проклянут безбожников; я пришел в ваши благословенные пределы, о любезные чешские братья, чтобы отличить и истребить этих безбожников. Не мешайте, но помогите мне. Я обещаю вам великую славу и честь; здесь начнется новая апостольская церковь и изы-дет отсюда во все страны мира. Церковь будет молиться не немому, а живому глаголющему богу. Если я солгу в живом слове божием, которое ныне исходит из моих уст, то готов понести бремя Иеремии и предаться мукам здешней и вечной жизни».

    Нужно было большое мужество, чтобы высказывать такие речи, из которых мы привели самые умеренные слова, в незнакомой, чужой стране, в большом городе, среди духовенства, снова сделавшегося могущественным. Мюнцер, вполне юноша, полный доверия к себе, безрассудно отважный юноша; у него нет ничего, кроме самого себя, веры в свое предназначение и убеждения, что настало время действовать. Но в Богемии он не нашел приверженцев; его встретили презрением, и он был принужден покинуть эту страну.

    Это не поколебало его веры в самого себя и в свое призвание. Если бы им руководило только честолюбие юношеского легкомыслия, то встреченные им препятствия устрашили бы его. Но Мюнцер серьезно желал исправить мир; он бестрепетно помышлял о терновом венце спасителя народов и считал безбожным не желать уподобиться страданиями Христу *. Он был готов, как говорил в заключение своего пражского воззвания, пожертвовать жизнью за свое дело; впоследствии он доказал это на деле.

    В конце 1522 года он сделался проповедником в Альтштедте в Тюрингии. Здесь он приказал отправлять богослужение на общепонятном немецком языке; он постановил, чтобы в церквах читали не только отрывки из евангелия и посланий, но и все прочие библейские книги и чтобы говорили об них проповеди. Из Эйслебена, Маннсфельда, Зокдергдузена> Франкенгаузена, Квер-фурта, Галле, Ашерслебена и других городов стекался народ в Альтштедт слушать проповеди Мюнцера, как на богомолье.

    Народу нравились его резкие поучения духовенству и светским владетелям. Он быстрыми шагами шел вперед, с каждым шагом все более увлекаясь. Он намеревался даже склонить государей силою распространить новую проповедь.

    Мюнцер неоднократно и настойчиво склонял к тому саксонских братьев, курфюрста Фридриха Мудрого и герцога Иоанна. «Драгоценные и любезнейшие правители, — писал он им, — если вы видите и понимаете бедствия христианства, то вами должно овладеть такое же рвение, как царем Иегу (книга царей, 4, 9, 10). Поэтому должен восстать новый Даниил и показать вам откровение, и пророк этот должен, как учит Моисей (Пятикн., 20), стать во главе народа. Он примирит гнев государей и негодующего народа. Господь говорит: Я пришел не с миром, а с мечом. Но на что вам меч? На то, чтобы истреблять и удалять злых, препятствующих евангелию; вот что вы должны делать, если хотите служить богу. Христос воистину приказал (от Луки, XIX, 27): «Возьмите моих врагов и умертвите их предо мною». За что? А за то, что они испортили правление Христа. Противящихся откровению божию следует истребить без всякой пощады, как истребили Ги-ский, Иосия, Даниил и Илья жрецов вааловых; иначе христианская церковь не возвратится к прежнему положению своему.

    Необходимо во время жатвы выполоть дурную траву из вертограда божия. Бог сказал (Моисей, V, 7): Не жалейте безбожников, разбейте алтари их, рассейте идолов их и сожгите их, дабы я не разгневался на вас»х.

    Теперь он энергично требовал того, на что сперва только намекал, а именно: освобождения от ига буквы не только церковных догматов, но и библии. Он требовал, чтобы библию понимали и толковали с духовной стороны; он даже прямо противопоставил библейскому авторитету святой дух, действующий в человеческой душе, даже просто разум человеческий, который он считал чистейшим и непосредственнейшим источником истины для человечества.

    Речи его были полны мыслей, утвержденных ныне рационализмом и спекулятивною философиею; некоторые идеи, наполнявшие его речи, были впоследствии приняты и обработаны пуританами и индепендентами Англии: У. Пенном, Спенером, Цинцен-дорфом, Сведенборгом, Ж. Ж. Руссо и ораторами и вождями французской революции, которые приобрели себе славу, проповедуя эти идеи 11. Мюнцер предупредил на три столетия не только политические, но и религиозные воззрения.

    Увидев, что государи глухи к его требованиям, Мюнцер обратился с энергичными воззваниями к народу, убеждая его помочь самому себе. Он старался поддержать силу своих слов устройством обществ. Он учредил тайное общество в Альтштедте, которое обязалось торжественной клятвой действовать заодно и основать новое царство божие, царство братского равенства, свободы и радости. Мюнцер считал единственным средством спасти человечество — восстановить первобытное равенство посредством возвращения христианской церкви к ее прежнему характеру. Для этого необходимо уничтожить все, «губящее правление христово», все, что повергает народ в бедствие и держит его в нищете—господ, священников и деспотию буквы; все германские народы, все христиане должны вступить в общий союз, предпринять общими силами борьбу для освобождения всего христианства, самих себя и всего мира. Государей и господ следует также приглашать вступить в этот союз. Должно братски вспоминать о них. Изгонять и убивать их следует только в том случае, если бы они отказались вступить в союз и сделаться гражданами нового царства господня. Все должно быть общим, работа и имущество; каждому следует давать по нуждам и потребностям его *.

    Чтобы распространять свое общество, Мюнцер послал во все германские области доверенных людей, втайне действовавших в его видах *.

    В то же время он издал несколько возмутительных сочинений и для печатания их держал в Эйленбурге своего особого типографа. Эти сочинения и проповеди его сильно распространяли его учение в простом народе. Он говорил почти всегда об одном: о необходимости завоевать для народа свободу и для царства господня власть на земле. Содержание его речей и проповедей было не столько религиозное, сколько политическое с религиозным оттенком; он возвещал наступление нового, гражданственно-счастливого времени, скорое исполнение пророчеств ветхого и нового завета и начало порядка, где не будет ни тиранов, ни барщины, ни мертвого поклонения букве закона, ни духовного рабства, ни каст, где церковь и государство сольются в царство свободных и святых и настанет истинное священство, священство всего рода человеческого. Он вменял каждому человеку в обязанность всячески, словом и делом, содействовать утверждению этого порядка.

    Мюнцер был очень красноречив, хотя не такой великий оратор, как Лютер. Речь реформатора, ясная, как солнце, могущественная, мгновенно создающая для каждого понятия настоящее, понятное всем выражение, была несвойственна Мюнцеру. Лишь впоследствии приобрела его речь ясность, когда он ковал своими словами раскалившуюся докрасна революцию; тогда каждое слово его было, как удар молота. Но для массы неясность его выражений вполне выкупалась декламацией, полнойпророческого пыла, увлекавшего и оратора и слушателей. Он не только начитался древних пророков, но имел в самом себе их дух и чувство. Кроме прелести устной проповеди, речь его обладала другим блестящим свойством, общим ему с Лютером. Вполне знакомый с священным писанием, он умел выковывать из него орудие для своей цели, громовые стрелы против существующего порядка, против церкви и государства; и когда он гремел с кафедры пламенными текстами и картинами, народ стоял очарованный и в каждом движении уст, в каждом взоре, в каждом движении демократического проповедника узнавал своего пророка.

    Так проповедывал он однажды против «идолопоклонства ико-нопочитанияк Богомольцы во множестве посещали меллербах-скую капеллу близ Альтштедта. Народ, разгоряченный проповедями Мюнцера, начал делать грозные заявления против часовни. Мюнцер предупредил келейника, ожидавшего в часовне богослужения, о необходимости убраться, чтобы не потерпеть от народной ярости. Келейник во-время послушался Мюнцера; только что он ушел, как пришли толпы альтштедтцев, разбили иконы и сожгли капеллу. В официальных донесениях Мюнцера не называют ни участником, ни зачинщиком этого дела. Герцог Иоанн Веймарский намеревался напасть за это на Альтштедт, жители которого трепетали день и ночь; Мюнцер просил герцога не пугать свой народ из-за картинки. Старшин и нескольких граждан потребовали к ответу в Веймар; но они не пошли и защищались пером Мюнцера, говоря, что готовы пострадать за то, что было сделано в Мел-

    лербахе против дьявола; «но,—прибавляли они,—мы не хотим поклоняться меллербахскому дьяволу и отвечать за тех, кто разрушил его».

    Фридрих и Иоанн Саксонские прибыли лично в Альтштедт и приказали Мюнцеру произнести проповедь в их присутствии в замке. Он говорил перед ними также смело, как всегда. Он снова убеждал их истребить идолослужение и ввести силою евангелие. Далее он говорил, что следует убивать безбожных правителей, священников и монахов, называющих святое евангелие ересью, и ссылался при этом на изречения Христа (Лук., 19, Матв., 18, на ап. Павла, I, Коринф. 5). Безбожники не имеют права жить, говорил он; разве только избранные захотят пощадить их (Моис., II, 23); если государи не истребляют безбожников, то бог отымет у них меч. Вся община имеет силу меча, который хочет править сам, и ему дана вся власть на небе и на земле. Земля полна тщеславными лицемерами, и нет ни одного смелого человека, который решился бы высказать истину. Государи и господа —главные лихоимцы, воры и грабители; они присваивают себе все создания, всякую тварь, рыбу в воде, птицу в воздухе, растения на земле,— . все должно принадлежать им. Бедным они говорят о божиих заповедях: бог повелел, говорят они, не воровать, но они считают, что к ним самим эта заповедь не относится; поэтому они дерут шкуру с бедного поселянина, работника и всех, кто живет под ними. Если кто воспротивится, отправляют на виселицу, причем доктор Враль приговаривает: аминь! «Господа, —говорил Мюнцер,— сами восстановляют против себя народ. Они не хотят устранить причину мятежей; какого же добра ждать? О, любезные господа, как славно господь переколотит железной палкой старые горшки!

    Я теперь же говорю, что непременно взбунтуюсь. Прощайте».

    Мюнцер считал себя настоящим ветхозаветным пророком, призванным говорить во имя Иеговы там, где все молчат. Он напечатал свою проповедь. Но герцог Иоанн, недовольный ее изданием, велел изгнать из страны мюнцерова типографа. Мюнцер был этим очень оскорблен. Он писал от 13 июля 1524 года, требуя,

    ' чтобы ему позволено было распространять между всеми людьми то, что открыто ему свыше, и прося государей обратить внимание на его боговдохновенные речи.

    Но ему запретили печатать свои сочинения без дозволения саксонской цензуры в Веймаре. В соседнем имперском городе Мюльгау-зене он напечатал одно из самых энергичных сочинений своих. На первой же странице его он говорил, намекая на 23 главу пророка Иеремии: «Любезные товарищи, я хочу порасширить дыру, чтобы весь мир мог через нее увидеть и понять, каковы наши большие Иваны, что это за гадкие чучела». В заглавии он называет себя Томасом Мюнцером с молотом, по примеру Иеремии (24,9): «Не говорит ли господь, что слово его, как огонь и как молот, разбивающий скалы?» Эпиграфом к сочинению он взял два стиха того же пророка с небольшим изменением (1, 10 и 18). «Знай, что я говорю

    твоими устами, что я поставил тебя нынче над людьми и над царствами, дабы ты колол, разбивал, рассеивал и опустошал, сооружал и сеял. Воздвигнута железная стена против царей, князей, жрецов на защиту народа. Пусть воюют они; победа чудесным образом погубит сильного,безбожного тирана». В заключение онгово-рит:«Мируприходитсявыдержатьвеликийудар;начнется игра,которая ниспровергнет безбожных с престола и возвысит униженных».

    Лютер издал против Мюнцера «послание к курфюрсту Саксонскому о мятежном духе». Он просил государей положить конец бесчинствам и предупредить восстание, так как лжепророки не расположены ограничиться словами и обнаруживают намерение пустить в ход кулаки и начать действовать против властей силою. «Кулакам воли не давать или вон из государства! —вот что должны сказать государи пророкам. —Дьявол действует через смятение умов».

    Мюнцер упрекал виттенбергского реформатора в намерении отдать церковь, исторгнутую из власти папы, в руки государей и сделаться новым папой. Лютер, говорил он, бранит только бедных монахов, священников и купцов, а безбожных правителей не судит и не наказывает, хотя они ногами попирают Христа и не прекращают своего живодерства и грабежа. Прежде он, правда, бранил и государей и даже еще недавно, в угоду крестьянам, писал, что князья должны поступать по писанию; но виттенбергский папа умеет обделывать свои дела, так что, несмотря на это, не теряет благосклонности сильных мира сего: он дарит им монастыри и церкви, и они вполне довольствуются этим.

    Лютер был раздражен против Мюнцера за его нападки на свою особу и свое учение; кроме того, ему не нравились революционные стремления Мюнцера, потому что они могли иметь невыгодное влияние на дело самого Лютера. Меланхтон писал Спала-тину: они обращают евангелие на служение мирской политике. Лютер написал официальное послание саксонским государям, советуя им «противиться духу мятежа». Еще прежде он и Юстус Ионас устно и письменно обвиняли Мюнцера перед курфюрстом Саксонским и его канцлером Брюком. Но главным обвинителем был герцог Георг Саксонский. Мюнцер написал подданным герцога, жителям Зондергаузена, письмо, которое герцог называл возмутительным. Мюнцер же утверждал, что он увещевал зондергаузен-цев только твердо стоять за евангелие и восстать против врагов евангелия. Другие владетели, а именно Фридрих фон Вицлебен и граф фон Мансфельд, также подали жалобы.

    Подданные Вицлебена послали к Мюнцеру послов с жалобой на своего господина, который хотел запретить им слушать евангелие, хотя они были согласны платить ему оброк и отправлять повинности; они спрашивали Мюнцера, хорошо ли будет, если они заключат союз против своего господина, который наложил на них взыскание за посещение проповедей Мюнцера и не допускает их к евангелию. Такие же жалобы и вопросы прислали к нему кре-

    стьяне и рабочие Мансфельдской области. Мюнцер отвечал им, что они могут заключить союз для слушания евангелия. Один член альтштедтского тайного общества, Николь Рюгкерт, донес о союзе саксонским государям. Услышав об этом, Мюнцер, которого государи приглашали в Веймар, издал сочинение с эпиграфом: «Расширяй дыру, чтобы все могли видеть, каковы эти большие Иваны». Сочинение заключало в себе нападки на «безрассудных» государей, преграждающих евангелию путь. В заключение повторялось пророчество: «Настало время великого удара, который унизит их, и удар этот поразит весь мир».

    Он мужественно явился в Веймарский замок совершенно один. Его обвинили в возмутительных происках. Он опровергал и в то же время подтверждал обвинение. Когда, по обычаю того времени, проповедник доктор Штраус и нищенствующие монахи вступили с ним в диспут в присутствии курфюрста и герцога Иоанна, Мюнцер прямо и откровенно сказал им: «Если Лютер и его товарищи не хотят итти дальше нападок на священников и монахов, то им не следовало и браться за дело».

    Он ловко защищался против многих обвинений, основанных^ на его проповедях и сочинениях: при его знании библии ему' легко было прикрыться цитатами из нее, так как эти государи весьма почитали ее. Курфюрст уже сказал однажды, что скорее возьмет посох и уйдет из своей земли, чем поступит против бога. И на этот раз также добродушный государь решился предоставить дело на суд бога. Герцог Иоанн и советники пригрозили Мюнцеру изгнанием.

    Вероятно, борьба была тяжела для Мюнцера. Выйдя из замка, он был бледен, как смерть. «Ну что?» — спросил Мюнцера его друг рентмейстер Ганс Цейс. «Да то, —отвечал Мюнцер, —что мне придется отправиться в другое государство». Под воротами его окружили конюхи с криком: «Где же дух твой и твой бог?» Каноники также вышли из замка смеяться над ним. Он отвечал им презрительным молчанием и пошел в Альтштедт. Едва пришел он туда, как его встретили новые опасности. Герцог Георг Саксонский требовал его выдачи. Георг грозил, что расправится сам, если курфюрст ничего не сделает. 16 августа курфюрст издал альт-штедтскому совету строгое повеление удалить проповедника из города. В городе еще прежде распространился слух, что хотят схватить Мюнцера и выдать «злейшим врагам евангелия». Узнав об этом, он надел панцырь, шлем, щит и взял алебарду и на ночь окружил себя друзьями для безопасности.

    Магистрат, как верные подданные, «более уважал присягу и обязанности свои, чем слово божие», и не заступился за Мюнцера; убедившись в этом, Мюнцер понял невозможность оставаться далее в Альтштедте и в ту же ночь удалился из города. Он отправился в соседний имперский город Мюльгаузен. Лютер спешил предостеречь мюльгаузенский совет против Мюнцера и его учения, советуя ему не терпеть в городе ни пророка, ни его проповедей.

    ГЛАВА ПЯТАЯ

    Мюльгаузен и Гейнрих Пфейффер

    Мюльгаузен в Тюрингии был сильно укрепленный ropo; с 10 ООО жителей; в его округе было двадцать местечек и деревень, В 1523 году «на небе показывались чудесные знамения, а в позднюк осень вторично цвели розы и деревья»; в том же году в этом имперском городе начались народные волнения.

    История волнений, происходивших в этом городе, рассказывалась в течение трех столетий, так что по этому можно судить, до какой степени искажена история германского народа писателями, или умышленно извращавшими ее, или бессмысленно повторявшими чужие вымыслы. События, совершившиеся в Мюльгау-зене в год, который можно назвать временем родильных мук реформации, и давшие этому городу важное значение не только в германской, но и во всемирной истории, искажены умышленно так, что такое же искажение можно предполагать и относительно других фактов. Извращали факты, лгали, хотели истребить все следы истины, уничтожали с этой целью акты и источники, которых нельзя было исказить. В новейшее время ложь, распространенную об истории Мюльгаузена победившею партиен), рассеял человек, любящий истину и отличающийся проницательным духом исследования г.

    Один мюльгаузенский гражданин, Гейнрих Пфейффер, называемый также Швертфейером и отличавшийся высокими дарованиями, был монахом в монастыре Рейффенштейне в одной миле от Мюльгаузена; он действовал по примеру Лютера. Сначала он про-поведывал новое учение в Эйхсфельде. Здесь он встретил препятствия и претерпел гонения, потому что область эта находилась под властью духовного государя, курфюрста Майнцского. Непоколебимый и энергический Пфейффер возвратился оттуда на родину и начал более решительно действовать против старого порядка.

    Надев гражданское платье, он сделался народным проповедником в Мюльгаузене. Первый шаг его на этом поприще возбудил сильное внимание народа. Это было в воскресенье, в мясоед. По обыкновению глашатай возгласил с высокого камня пиво и вино; едва он сошел с камня, как на него взошел Фейффер: «Послушайте меня, граждане, — воскликнул он, — я возвещу вам другое питье!». Затем он начал проповедывать на текст евангелия о блудном сыне, браня духовенство, монахов и монахинь. Присутствующие внимательно слушали, и когда в заключение он сказал, что будет проповедывать на том же месте на следующий день, народ начал сбегаться к нему со всех улиц. Городской совет позаботился

    1 Человек этот — штадтрат и архивариус <J). Стефан, ныне умерший. Исследования его в городском Мюльгаузенском архиве, имеющие большую важность, были сообщены мне в рукописи племянником его, мюльгаузенским пастором Стефаном. Ученый этот представляет собою прекрасный пример самоотверженной любви к истине, что встречается редко в германских ученых.

    об общественном спокойствии и пригласил его в ратушу. Пфейффер отвечал, что не может прервать проповеди, но что, окончив ее, придет. Кончив проповедь, он пошел к ратуше, но его окружала такая толпа приверженцев, что магистрат не осмелился постановить что-нибудь против него. В следующие недели Пфейффер продолжал ежедневно проповедывать в церкви богородицы. По мере *гого, как усиливалась энергия его проповедей, возрастал энтузиазм к нему народа. Магистрат снова потребовал его к себе. Имея за себя весь народ, он стал смелее и потребовал от магистрата ручательства в безопасности; получив отказ, он снова вступил на свою каменную кафедру. «Кто хочет держаться евангелия, — 'воскликнул он, — пусть подымет пальцы!» И все руки поднялись; мужчины и женщины, юноши и старцы подняли пальцы, показывая, что клянутся в верности евангелию. Они клялись устами и знаками, а он, взирая сверху на эту торжественную присягу тысячей народа, просил его разойтись, взять оружие и приготовиться к бою, собравшись на кладбище церкви богородицы. Все наперерыв бросились исполнять его просьбу; когда народ, вооружившись, снова собрался, была избрана депутация и отправлена к магистрату просить проповеднику охранительной грамоты. Магистрат очутился в большем затруднении, чем прежде.

    Между тем, как большая часть мюльгаузенских граждан с восторгом приветствовала евангелие, городская аристократия держалась за старый порядок. Церковная реформа вредила ее выгодам. Подобно другим городам, Мюльгаузен находился под гнетом аристократии; в этом вольном городе истинно свободных граждан было не более девяноста шести человек. То были городские советники, в число которых выбирались только патриции. Прочие имперские граждане города были законом обязаны к слепому по-виновл&пда, и совет мог поступать с ними несправедливо, деспотически ^жестоко, тогда как они не имели никаких средств избежать насилия; было невозможно найти защиту против совета и его привилегий.

    Германия нуждалась в реформе как церковной, так и политической, и особенно нуждался в ней город Мюльгаузен. Но по той же причине аристократические семейства противились церковным преобразованиям, потому что перемена в церковном порядке могла повлечь за собою переворот в политическом.

    Когда приверженцы Пфейффера приняли в отношении совета столь грозное положение, совет на время уступил, но вскоре снова одержал верх. Приверженцы его вытеснили Пфейффера из церкви богородицы и принудили удалиться в предместье св. Николая.

    Препятствия не устрашают таких людей, как Пфейффер, но побуждают к дальнейшим действиям. Во всей Германии сопротивление людей старого порядка способствовало успехам революции. Отказ на первые умеренные требования побудил тех, которые предъявили их, итти далее, и вожди народа пользовались этим.

    Пфейффер, которому запретили говорить в церкви богородицы религиозные речи, начал говорить политические; предметом его проповедей стал гражданский быт народа. Он открыл гражданам глаза. На первый план выступила политическая реформа.

    В том же смысле действовали с ним заодно другие монахи, Иоганн Ротмелер, Иоганн Келер, бывший в сношениях с Лютером, и мейстер Гильдебранд. Гильдебранд пришел в город в воскресенье недели милосердия. Он пришел в церковь св. Иоанна и пожелал произнести в ней проповедь. Совет запретил. Он пошел, окруженный толпой народа из города в предместье на Плобах, вошел в дом Каспара Фербера и начал проповедывать на улицу.

    Пфейффер имел в виду только преобразовать совет, а не передать власть черни. По предложению его, место общинного совета занял в магистратуре городской комитет, а в администрации восемь начальников кварталов, называемые «Восьмеро». В своих преобразованиях Пфейффер обращал внимание только на городских граждан, а не на мещан из предместий и крестьян из округа. Он желал только доставить всем гражданам участие в администрации. Но так как магистрат противился требованиям Пфейффера и его друзей, то он мог вынудить у него согласие только при помощи мещан из предместий и городской черни. Магистрат должен был заключить договор, по которому остался в должности, и только самые тяжелые злоупотребления его были отменены; был открыт путь для прогресса в развитии общинного быта; граждане освободились от ига и получили законное участие в важнейших вопросах политики и администрации, так как «Восьмеро» защищали их интересы в городском совете и имели право veto. Для себя Пфейффер не выговорил ничего; было определено только, что евангелие может беспрепятственно проповедываться и что устарелые священники немецких орденов будут заменены хорошими проповедниками.

    «Договор этот, — говорит Ф. Стефан, — есть славный памятник на опозоренной гробнице Пфейффера».

    Но партия совета, городское дворянство не думало серьезно уступать свои преимущества; оно уступило необходимости с намерением при первой возможности возвратить потерянное. Так как все предвещало, что победа народного дела будет прочна, то под впечатлением первого удара даже самые старые советники стали колебаться, думая, что не лучше ли будет принять сторону победоносной партии, дело которой имело за себя истину и все человеческие права, и помышляли стать во главе нового движения. Важнейшим из них был доктор Иоганн фон Оттера, занимавший влиятельное место городского синдика, человек ученый и мудрый, но бесчестный. Политике его следовал бургомистр Эбергард фон Бодунген.

    Политические отношения государей и городов были причиною того, что совет уступил требованию народа, не обратившись к содействию соседних государей, с которыми был связан обоюдными оборонительными договорами и к помощи которых против народа так часто обращался прежде.

    Государи были всегда врагами республиканской Швейцарии. В последнее время они перенесли эту вражду и на республиканский элемент немецких городов, развившийся среди господства монархического принципа как нечто враждебное ему; прогрессивное развитие городов казалось государям препятствием для развития их власти. Республиканский принцип городов был действительно враждебен многовластию государей: подобно дворянству империи, города желали падения державных прав всех государей, кроме одного императора. Кроме того, богатство городов было приманкою для государей, которые желали подчинить их себе и при случае обращали вольные города в подвластные. В это время обстоятельства приняли такой оборот, что городская сила стала слабеть, а монархическая власть возвышаться.

    Даже лучший из тогдашних государей, Фридрих Мудрый Саксонский, неоднократно простирал руку к Мюльгаузену и к его имперским правам. Притом мюльгаузенский совет полагал, что имеет право основательно подозревать брата курфюрста, герцога Иоанна Веймарского, в способствовании восстанию мюльгаузен-ских граждан с целью извлечь для себя пользу из раздоров патрициев с простыми гражданами К Видя, как опасно допустить саксонских государей вмешаться в городские дела, совет не призвал на помощь ни курфюрста, ни герцога, несмотря на старые договоры.

    Вскоре городская аристократия Мюльгаузена оправилась и изгнала Пфейффера.

    Герцог Иоанн Саксонский ходатайствовал перед .советом о возвращении Пфейффера в город. Совет не согласился. Но в конце 1523 года Пфейффербыл снова в Мюльгаузене. Борьба партий продолжалась с возрастающим жаром. Старые орденские священники были изгнаны, а новый, присланный орденом из Веймара, Иоганн Лауэ, был сам горячий приверженец преобразований. «Он попирал святыню вместе с злоупотреблениями; это было крайне легкомысленно, если не делалось с умышленной целью раздражить народ»2. Волнения, возбужденные им, обращались не на мирские предметы, а на незаменимые произведения искусства, украшавшие церкви. В Мюльгаузене, как в Виттенберге и других местах, началось варварское иконоборство.

    Все символы древней религии, в которых благочестивые живописцы и ваятели набожных средних веков прекрасно выразили тайны и глубокие идеи религии, были истреблены в Мюльгаузене без внимания к тому, были ли то художественные создания, чудеса артистической фантазии и творческой силы или дрянная работа маляров; все было истреблено, как «истуканы», как «идоло-

    1 По открытиям, сделанным архивариусом Ф. Стефаном в Мюльгаузенском архиве.

    * Слова Ф. Стефана.


    поклоннические кумиры», так называли их ревнители новой веры, особенно юношество. Одичалые от старой лжи, разгоряченные новою проповедью, они не знали, что в искусстве есть своя святость, в красоте свое величие, как и в свободе.

    Пфейфферне нападал на образа, а действовал против злоупотреблений администрации. Совет продолжал противиться его свет-ско-духовным преобразовательным планам. Главою городского дворянства и старой партии был Родеман. Народ принудил его и его друзей бежать из города. Однако Пфейффер не пользовался полным влиянием между гражданами внутреннего города. 24 августа 1524 года совет даже изгнал из города его и бывшего монаха Матвея фон Альдислебена, и община уступила просьбам совета. «Мы изгоняем его не потому, чтобы он противился слову божию,— говорил совет, — но для предупреждения больших бедствий и опасности». Тогда Пфейффер привлек к своим интересам предместья, которые доселе забывал и которые были угнетены несравненно более горожан. Мещане не хотели оставаться долее без прав. Пфейффер обратился и к окружным крестьянам. Они собрались, и Пфейффер пригласил их принять участие в движении предместий; в то же время совет призвал их против восстания, вспыхнувшего в Николаевском предместьи, прилегающем к городу. Вместо того чтобы обратиться против предместья, крестьяне хотели также улучшить свое положение, что было обещано им проповедником нового учения. Они представили совету двенадцать параграфов, составленных Пфейффером.

    Эти двенадцать параграфов доселе еще не отысканы в Мюльгау-зенском архиве, ни в подлиннике, ни в списке. Вероятно, это те же самые, посредством которых Томас Мюнцер собрал впоследствии свое войско при Франкенгаузене.

    Параграфы христианского собрания в Франкенгаузене заключали в себе следующие требования: должно продать все поля, виноградники и луга, принадлежащие церкви, и все монастырские имущества и подчинить их законным повинностям. Всякие повинности, отправляемые графам и дворянам, должны быть отменены. Должно отменить все подати, десятины и барщины как светские, так и духовные, исключая тех, которые существуют долее двухсот лет. Пруды, пастбища и охотничьи промыслы должны быть собственностью общин, и каждый может пользоваться ими по мере надобности. Граждан и крестьян не должно подвергать аресту и каким бы то ни было насилиям, кроме тех случаев, где совершено уголовное преступление. Но и виновных следует наказывать кротко и человечно. Не должно никого брать под арест в его доме. Городской совет должен избираться и утверждаться гражданами, которые могут смещать его; в совете должны заседать депутаты от граждан, и правительственные дела должны решаться им с согласия депутатов.

    Последний параграф доказывает ясно, что эти двенадцать параграфов те самые, которые Пфейффер составил для мюльгаузен-

    цев. Параграфы Пфейффера послужили образцом для знаменитых параграфов Верхней Швабии: их перенес в Верхнюю Швабию сам Пфейффер с Мюнцером. „

    После победы, одержанной в городе партией Пфейффера 27 августа 1524 года, приверженцы совета снова восстали 25 сентября того же года. Поводом к перевороту послужило, кажется, прибытие в Мюльгаузен Мюнцера. Мюнцер держался низших классов и имел мало почитателей между гражданами. Граждане, главою которых был Пфейффер, не могли итти за Мюнцером, действия которого противоречили их целям и интересам. Поэтому народна.^ партия ослабела вследствие раздора; городское дворянство принудило общины при помощи императорского повеления изгнать Мюнцера, а затем и Пфейффера.

    Николаевское предместье восстало за них; но это не могло помочь им. Мюнцер пробыл вгородетолько пятьнедель и служил орудием Пфейфферу. Пфейффер был умнее Мюнцера, он лучше умел -владеть пером и вести практические реформы, чем служить народным трибуном; он воспользовался пламенной речью Мюнцера для умножения своих приверженцев и для проведения своих планов и целей.

    Но волнение «всякой сволочи» —мюльгаузенских и эйхе-фельдских крестьян —возбудило в большинстве мюльгаузен- , ских граждан беспокойство за начала собственности и за свои доходы 12.

    Таким образом Мюльгаузен в Тюрингии был ареною, где разыгрался пролог великой крестьянской войны: первый акт ее был сыгран в бамбергском городе Форхгейме. Многие граждане, преданные Пфейфферу и Мюнцеру, вышли вместе с ними 27 сентября из города; Пфейффер и Мюнцер отправились во Франконию.

    ГЛАВА ШЕСТАЯ

    Движение в Форхгейме и окрестностях его

    В праздник тела господня, 26 мая 1524 года, возмутилась община Форхгейма, города, принадлежавшего епископу Бамбергскому.

    Она взяла у бургомистра ключи от ворот и принудила его и солдат дать клятву в том, что они будут действовать заодно

    с нею и помогать ее предприятию; городской старшина бежал, но у него взяли в заложники жену и детей, что принудило его вернуться и присягнуть оставаться в городе; затем были посланы гонцы к епископским крестьянам соседних округов и местечек с приглашением вступить в город и его союз.

    Из форхгеймских окрестностей, из Гехштедта, из Герцоге-наураха, из окрестностей Эберманштадта и из всего округа пришло 500 человек вооруженных крестьян с хоругвями; городская община и крестьяне приняли некоторые уставы: рыба, дичь, дрова и птица должны быть общим достоянием; вместо десятого дня работать на господ тридцатый, а духовенству ни одного.

    Бамбергские советники старались успокоить народ, но народ отвечал им, что епископ непременно утвердит эти требования, если они предъявят их ему. Уже восстали крестьяне и в области соседнего имперского города Нюренберга и у других владетелей.'

    Казалось, движение перейдет во Франконию, но его прекратили.

    В анспахских и нюренбергских владениях крестьяне и бедные горожане говорили на сходках о том, чтобы свергнуть антихристово иго и освободиться от гнета светских господ: не должно впредь платить десятин и процентов, оброков и пошлин.

    Маркграф Казимир Анспахский собрал значительные силы конницы и пехоты и послал их против крестьян с несколькими орудиями. Но дело не дошло до кровопролития; крестьяне в ужасе разбежались от кавалерии и пушек. Быть может, этому способствовали те, которые устроили Форхгеймский союз и были против этого движения, находя, что еще рано начинать общий взрыв.

    Нюренбергский совет успокоил своих крестьян умными и быстрыми мерами, угрозами и ласковыми словами. Было назначено общее собрание крестьян в Поппенрейте, но совет отговорил начальников и предводителей итти на сходку и убедил их дать клятву вести себя спокойно. Двое горожан, подстрекавшие граждан против совета и говорившие, что дело неладно и что гражданам нужно соединиться с крестьянами, были казнены 5 июля *.

    Таким образом Казимир, аристократический совет Нюрен-■ берга и бамбергское правительство, действовавшие из страха и расчета кротко, не допустили восстание разлиться по стране, но все они чувствовали, что положение их опасно.

    В июле 1524 года на окружном съезде в Кицингене был заключен для Франконии союз владетелей и городов «не для подавления слова-божия, но потому, что теперь во многих местах, особенно во Франконии, случаются часто преступные, злостные и бесчестные восстания подданных против властей, не из рвения к слову божию, а, напротив, из своекорыстной злобы».

    ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    Лютер и изгнанники

    (Мюнцер, Пфейффер, Карлштадт и другие изгнанники во Франконии)

    Религиозные волнения принудили многих людей бежать из своей страны; эти беглецы переселились в ту же местность, куда еще ранее бежали политические изгнанники, а именно, башмачники 1513 и 1514 годов, друзья Зиккингена, опальные рыцари, участвовавшие в эбернбургском предприятии, и опальный герцог Ульрих Вюртембергский; местность эта была страна по Кон-станцскому озеру и на верхнем Рейне.

    «Новые пророки» уже отправились туда; за ними последовали некоторые пылкие ученые головы, как то: Гугвалд, Эколампадий, Бусер и другие. Некоторые из переселенцев, как Эколампадий, з'аняли общественные должности и гостеприимно встречали прибывавших вновь, делая для них все, что «следовало делать для товарищей и изгнанников по заповеди божией»13.

    В Верхней Швабии и Швейцарии было множество людей, лишенных за евангелие должностей, гонимых и изгнанных не католиками, а лютеранами. Новая религия еще не успела образовать церковь и утвердиться, как уже сделалась нетерпимою, властолюбивою, деспотическою, слепо привязанною к букве догматов; она утверждала, что истинны только ее догматы и обряды, силою навязывала их и преследовала, как ересь, каждое противоречие и даже каждое уклонение от них.

    Лютер, заслуживший все эти упреки, позволял себе в отношении своих евангелических и католических противников такие поступки, за которые сам обвинял католических государей и правительства в безбожном насилии и тирании духа. «Против их скверностей и обмана, — говорил он гласно, — я допускаю всякие меры, ради спасения душ»14. Он отказывал своим противникам в свободе печати, которой требовал для себя. Против Карлштадта, против Мюнцера он яростно взывал к полиции и склонял правительства запрещать и истреблять их сочинения и изгонять не только самих авторов, но и лиц, печатавших их сочинения.

    Иенский проповедник Мартин Рейнгардт писал против Лютера в защиту Карлштадта. Лютер не мог успокоиться, пока Рейн-гардтане выслали из Иены. Рейнгардт со слезами простился с кафедрой; прихожане сложились и дали ему денег на дорогу. Он отправился с женой и детьми в Нюренберг. В то же время Лютер выгнал за дружбу с Карлштадтом доктора Гергарда Вестербурга кельнского; но и в изгнании он продолжал преследовать их, писал письма совету города, в который они удалились, и подговаривал знакомых ему советников выслать врагов его из последнего убежища их. Сам Карлштадт был изгнан по настоянию Лютера из саксонских владений и отправился в одно время с Мюнцером на верхний Рейн в Страсбург и Базель.

    Настоящее имя Карлштадта было Андрей Боденштейн. Родом он был из Карлштадта близ Вюрцбурга. Он был старше Лютера и четырьмя годами раньше его сделался профессором богословия в Виттенбергском университете; впоследствии он был каноником и архидьяконом в соборной церкви, в 1511 году ректором, в 1512 году и позднее деканом богословского факультета и возвел Лютера в звание доктора богословия. Он слушал лекции на нескольких иностранных факультетах, был в Риме и в самом источнике познакомился с римскою церковью. Лютеране были впоследствии до того пристрастны к нему и так клеветали на него, что утверждали, будто он не имел никаких познаний. Но еще в 1520 году сам Лютер говорил, что он удивительно учен и великолепно комментировал Августина. В то же время Лютер сказал о сочинении Карлштадта «Мистическое немецкое богословие», что это лучшая книга после библии и Августина. В 1508 году доктор Шейрлен, говоривший в Виттенберге публичную речь, хвалил необыкновенные познания Карлштадта в греческом и еврейском языках, называл его великим философом и великим богословом и прославлял его прекрасный приветливый характер, доставивший ему общую любовь и уважение.

    Лютер и Карлштадт долго жили и действовали дружно, хотя Лютер был большем, а Карлштадт малым светочем, как называл их цейцский монах, тем не менее, Лютер признавал в Карлштадте превосходство в научных сведениях, а Карлштадт отдавал полную справедливость гению Лютера и его реформаторскому призванию. Характеры их вовсе не были так несхожи, как обыкновенно думают. Несмотря на полный разрыв их впоследствии, они многим походили друг на друга как хорошим, так и дурным. Оба были самолюбивы, деспотичны, оба легко увлекались, оба стремились к реформации и были одинаково непреклонно непоколебимы в своих убеждениях. В отношении народа оба действовали равно чистосердечно и равно серьезно стремились к. своим целям. Наконец, оба были склонны к мистицизму, но у Лютера он был в сердце, а у Карлштадта в рассудке. Зато они далеко расходились во взгляде на конечную цель реформации. Лютер хотел освободить новым евангелием только души, а Карлштадт желал освобождения христиан и в земной жизни. Лютер думал действовать постепенно, умеряя рассудком порывы своей страстности; Карлштадт хотел итти быстро, все ниспровергая на пути. Лютер, желая очистить церковь, искал опоры в государях; Карлштадт — в народе. Он хотел провести реформу снизу вверх, в нем глубоко укоренилось мнение, что весь хлам схоластического богословия ничего не стоит и что вся внешняя обрядность христианской церкви не имеет никакого значения. Его ясный взор проникал всякий туман, которым его хотели омрачить; еще в первые годы реформации он говорил, что религия в настоящем своем виде скорее вредна, чем полезна народу. Внутреннее свидетельство духа он ставил выше внешних доказательств писания. Его критический ум и ученость дали ему возможность притти касательно книг священного писания к тому мнению, которое установлено только недавно. Впрочем, несмотря на это, он высоко ценил священное писание, хотя не считал обязательным буквальный смысл его. Пока Лютер жил в Вартбурге, в Виттенберг пришли товарищи Мюнцера, цвикауские пророки, и увлекли Карлштадта. Он как бы увидел перед собою новое царство духа, чуждое всех прежних обычаев и установлений. В христианстве он уже видел не богословие, а живое дело народа: им следовало жить, а не препираться о нем. Тогда Карлштадт покинул как ненужный и вредный весь арсенал своей учености. Он ходил по лавкам и мастерским и беседовал с рабочими о взгляде их на священное писание. Когда он вступил в среду этих непосредственных натур, чуждых предрассудков и туманов богословия, схоластика показалась ему отвратительною. В нем явилось убеждение, что для счастия людей необходимо возвратить их к природной простоте и потом уже образовать вновь. Он прямо говорил, что всякое ремесло лучше и полезнее кабинетной учености. Он все более и более убеждался, что пустая ученость заволакивает, как паутина, цветущее дерево жизни и, в негодовании на окружающее, смешивал истинную науку с ложной и восставал против науки вообще. В пылу фанатизма он вытаскивал из собора картины, памятники искусства, называя их «масляными идолами», языческими фетишами и предавал на истребление фанатической молодежи. Впрочем Карлштадт не принимал личного участия в иконоборческих волнениях; он только возбуждал их. Уничтожение образов и некоторые другие изменения в богослужении совершились в Виттенберге с согласия университета и магистрата. Городская община, увлеченная Карлштадтом, принудила совет формально разрешить это. Затем Карлштадт покинул университет и отправился в Зегрен к своему тестю, честному земледельцу, на дочери которого он был давно женат. Перед уходом он склонил совет закрыть все публичные дома и послать в миноритский монастырь официальную бумагу, в которой говорилось,что нищих не будут впредь терпеть в городе, потому что в христианстве не должно быть нищих и что поэтому молодые монахи должны выучиться какому-нибудь ремеслу, а старые служить сидельцами в госпиталях. Карлштадт предложил обратить в пользу бедных имущества монастырей, которые иначе были вредны. Студентам он советовал отправиться домой учиться ремеслам или заняться хлебопашеством, потому что проповедники обязаны, подобно апостолу Павлу, снискивать себе пропитание трудом рук своих. Придя в Зегрен, Карлштадт надел крестьянское платье, работал в поле и назывался не доктором, а соседом или братом Андреем. В Виттенберге господствовало сильное волнение; многие студенты пошли за Карлштадтом; университет опустел. Тогда Лютер в Вартбурге воспламенился гневом и прибыл в Виттенберг. Карлштадт также возвратился. Лютер объявил, что не видит ничего дурного в предпринятых без него церковных реформах, но находит только, что дьявол слишком поторопил их. Не следует, говорил он, всякому делать то, что ему кажется справедливым; достаточно, чтобы все исполняли хорошо то, что приказано. Лютер сам вводил впоследствии те же нововведения, которые начал Карлштадт, но ему было досадно, что Карлштадт предупредил его, предприняв их без него, и вмешался в его дело. Поэтому он начал полную реакцию против всего, что было сделано Карлштадтом. Благодаря его значению и энергичной проповеди ему легко было сделать это, особенно в городе, который ему одному и первому был обязан своею славою. Поступки Лютера произвели разрыв между ним и Карлштадтом. Глубоко оскорбленный, Карлштадт отправился в Орламюнде, решившись во что бы то ни стало «восстать против гнусных злоупотреблений за бедный обманутый люд». Он говорил, что не может видеть, как ложные церковные обряды истребляют любовь к богу, уничтожают веру, обременяют совесть ужасными заблуждениями, и что будет по возможности противиться безумству, проповедуемому во всех церквах. В Орламюнде народ встретил его с радостью; но приверженцы Лютера изгнали его, и Лютер настоял, чтобы ему было запрещено говорить речи и писать и чтобы было наложено запрещение на изданные сочинения его. Карлштадт сам говорил, что Лютер связал его через курфюрста по рукам и ногам. Кроме того Лютер проповедывал против него, называя его бунтовщиком и убийцей, в особенности в одной проповеди, произнесенной в Иене, за что Карлштадт поставил его в неловкое положение за обедом, где присутствовали императорские и маркграфские послы: «Вы поступаете несправедливо, —сказал Карлштадт, — приписывая мне убийственные намерения. В сегодняшней проповеди вы поставили меня на одну доску с мятежниками и убийцами, как вы их называете: вы сказали неправду. Кто ставит меня на одну доску с убийцами, тот говорит неправду и действует не по чести. Я протестую теперь в присутствии всех против причисления меня к бунтовщикам».

    «Помилуйте, любезнейший г. доктор, —отвечал Лютер, — это совершенно лишнее: я читал письмо, которое вы писали из Орламюнде к Мюнцеру, и вижу, что вы против бунта».

    Дело в том, что Томас Мюнцер написал из Альтштедта послание к орламюндцам, приглашая их в свой союз. В ответ на это Карлштадт напечатал письмо, в котором говорил от имени орла-мюндцев, что они не желают действовать мирским оружием против утеснителей евангелия, так как сам Христос велел Петру вложить меч в ножны и не позволил защищать себя. Орламюндцы вооружатся против своих врагов не копьями и ножами, а панцырем веры. Если бы они соединились с Мюнцером, то были бы не свободные христиане, а люди, привязанные к людям; это уронило бы евангелие, и тираны, обрадовавшись, сказали бы: вот они хвалятся единым богом, а сами соединяются между собою; значит бог их не в силах защитить их.

    Карлштадт не выходил еще из круга преобразований религиозных форм и мнений и не был политическим революционером. Он был человек кабинета и кафедры, радикал идеи, а не дела, и, несмотря на свою природную горячность, не мог быть демагогом. Он мог только надеть на себя грубый мужицкий кафтан и простую войлочную шляпу, мог опоясаться мечом, —но не более. Тем не менее Лютер кричал, что Карлштадт проповедует восстание устами и пером х.

    Вскоре после того высокомерная вражда Лютера к Карл-штадту и его неловкие поступки в отношении к орламюндцам возбудили против него такое негодование, что он едва спасся поспешным отъездом от ругательств и камней, которыми народ хотел забросать его. Тогда Карлштадт и друг его, проповедник Рейнгардт,были ^згнаны из Саксонии. Лютера восстановлял, главным образом, против Карлштадта начавшийся в то время спор о причастии, так как Карлштадт отрицал телесное присутствие Христа в причастии. Еще очень юный в то время профессор Меланхтон, боявшийся каждого сильного движения, каждого прикосновения сквозного ветра, вырос среди шелеста страниц книг и пергаментных свертков и ни разу не осмеливался приблизиться к шуму и сумятице действительной жизни. Такой сильный, пылкий, сангвинический характер, как Карлштадт, смущал и устрашал его и возбуждал в нем ненависть. Карлштадт возбуждал в Меланхтоне ужас. «Я подозреваю, — писал Меланхтон к своему другу Камерарию,— что он намерен просиять над Германией и взволновать ее не как Перикл, а как новый Спартак». Меланхтон и Лютер столько писали и кричали о возмутительном духе Карлштадта, что, по словам его, это сделалось предметом уличных толков. Ярость Лютера дошла до последней крайности, когда лучшие люди верхнерейнских стран, сам Цвингли и страсбургцы приняли религиозные воззрения изгнанного Карлштадта и когда, как выражался Лютер, яд его распространился всюду. С верхнего Рейна Карлштадт отправился в Восточную Франконию. Маркграф Казимир приказал наблюдать за ним. Его видели в Швейнфурте, в Кицингене и в окрестностях Роттенбурга. Наконец он остановился на долгое время в'Роттен-бурге. Священник, доктор Дейшлин, «слепой монах» Христиан, почетный бургомистр Эренфрид Кумпф и другие граждане тайно укрывали и угощали его и содействовали печатанию его сочинений. Он долго прожил в доме Филиппа суконщика. Городской совет запретил его сочинения и доступ ему в свою область. Однако он остался. Тем временем в Роттенбургской области готовилось восстание 15.

    Главной идеей движения, возбужденного Лютером, была свобода мнений. Но свобода мнений в религиозных вопросах по необходимости приводила к тому же и в вопросах политических. Лютер, восстав против свободы мнений, когда другие пошли дальше его, очутился в противоречии с своей собственной основной идеей и стал тормозить собственное дело. Одно из двух: или все имели право свободно мыслить, писать, печатать и учить, или право это не принадлежало и Лютеру.

    Люди, которые вели современное им свободное движение духа в другом направлении и дальше, чем Лютер, в сущности только защищали право свободы совести, мысли и речи и пользовались им. При этом весьма естественно, что свободное движение умов, однажды начавшись, вызвало множество различных мнений и учений и привело по таким путям к таким последствиям, которых Лютер и не желал и не предвидел.

    Пламенно любя свое творение, Лютер не мог допустить, чтобы возбужденное им движение перешло границы, которые он определил ему. Лютер, которого Боссюэт называл громом и молниею, выведя мир из оцепенения, чувствовал себя по временам исполненным божественного духа и, слушая себя, в эти минуты верил, что устами его говорит сам бог. Убеждение это тем более укоренялось в нем, что его считали пророком не только простые люди, называвшие его «человеком божиим», но и ученые, как Ионас и Меланхтон. В этом убеждении он сам поставил себя авторитетом. «Лютеранство» было шагом назад к верованиям, основанным на авторитетах. Вместо того чтобы не допускать свое учение до этого упадка, Лютер спешил заменять одни догматы другими, налагать на совесть новые узы взамен расторгнутых им. Сам того не сознавая, он желал сосредоточить в своем лице все умственное движение реформации.

    Появление множества различных мнений как мечтательных, так и рационалистических побуждало Лютера ограничивать умственное движение религиозными законами и судами. Он опасался, что терпимость может повредить главным основаниям христианства и совершенно уничтожить веру.

    Сам он сбросил с себя иго, которое друзья древней церкви считали необходимым для всех и в особенности для таких горячих и неукротимых людей, как он, т. е. иго законной власти. И, несмотря на это, он был так сроден по духу древней церкви, что считал законную власть и определенные правила в религиозных вопросах необходимыми для всех, кроме него. Вследствие этого он действовал с такой нехристианской жестокостью, с таким озлоблением, резкостью и подозрительностью против проповедников, отступавших от его догматов.

    При этом Лютер упускал из виду, что единство допускает разнообразие, которое всегда может быть оправдано и необходимо вытекает из сущности дела, и что христианин— всякий, кто притекает к кресту. Кардштадт, Мюнцер и многие другие, хотя во многом ошибались, но были правы в своем желании извлечь из хри-

    ^тианской религии, которая давно признала равенство людей перед богом, естественное демократическое равенство людей в обществе. «Область христианства, —говорит пиэтист Шатобриан,— безгранична. Она распространяется по мере распространения разума и свободы, причем крест указывает на ее неподвижный центр».

    Лютер, забыв это и противясь прогрессу движения, затормозил прогресс в церкви и государстве. Вместо того чтобы примириться с самыми пылкими силами умственной революции, он насильно вытеснил их с религиозного поприща и таким образом содействовал перенесению революции на поприще политическое.

    Германия, не имевшая политического единства, имела несча-стие распасться на два враждебных религиозных лагеря в ту минуту, когда оно казалось достижимым. В довершение несчастия самый ожесточенный внутренний раздор господствовал в лагере новой религии.

    Лютер был главной помехой религиозному единству движения, которое было возможно и необходимо для новой религии. Он отвергал всякое примирение с Мюнцером и Карлштадтом, а также с Цвингли и Кальвином, и через это стал главным препятствием на пути к единству политическому. Он действовал таким образом не по раздражительности или капризу, но потому, что действительно не понимал смысла дальнейшего хода движения, которому сам дал первый толчок.

    Он и его партия преследовали множество людей, которые в главном отрицали то же, что и они, стремились, хотя в другой форме и иными путями, но к тем же целям, как и гонители их, т. е. к церковному государственному перевороту. В Верхней Швабии на всех улицах встречались отставленные или изгнанные священники, принужденные вести скитальческую жизнь. То были большею частью люди сильного характера, готовые пожертвовать своим убеждениям всем: имуществом и достоянием, родиной и званием, даже свободой и жизнью. То были истинные мужи; некоторые из них подверглись своей бедственной участи не столько ради существенных идей религии и политики, сколько по упрямству, по излишнему рвению к второстепенным воззрениям; но и они были достойны уважения за верность своим убеждениям и за свой мужественный характер.

    Кроме изгнанников и ссыльных, многие проповедники скитались добровольно, чтобы распространять свои мнения. Они были бедны и беззаботны, полагались на бога, часто не имели ни копейки в кармане. Мюнцер, Пфейффер и Рейнгардт отправились во Франконию.

    Во Франконии, где простой народ был более расположен к движению, они встретили и приобрели приверженцев своему учению. У них были друзья даже в самом Нюренберге. Лютер, услыхав о движении в Нюренбергской области, писал: «Там явился сам сатана, сам злой дух альтштедтский»

    1 Письма Лютера, Соч., т. XXI, стр. 85.

    Многие крестьяне советовали Мюнцеру начать проповедывать в Нюренберге, где он остановился. Он писал одному приятелю в Эйслебен: «Если бы я имел охоту производить мятеж, то мог бы поставить нюренбергцев в затруднение; но я отвечал (народу), что пришел не проповедывать, а издавать свои сочинения. Господа (магистратские), узнав об этом, обрадовались, потому что они лю-, бят хорошо пожить, и пот работников им сладок, но вскоре еде-, лается горче желчи».

    Однако ему удалось напечатать только одно сочинение, а именно защитительную речь против Лютера. Он выражался в ней, подобно Лютеру, грубо и запальчиво. «Ты сам еще слеп, —писал он, —а хочешь руководить миром; ты смешал христианство, на-' читавшись своего Августина, с разными лжеучениями и потому' теперь не можешь судить о нем; оттого-то ты и лицемеришь пред государями. Ты думаешь, что все уже прекрасно, оттого что ты приобрел себе славу, но знаешь ли, что ты усилил власть безбожных злодеев и помог им держаться на старом пути; поэтому с тобой будет то, что бывает с пойманной лисой: народ освободится, и бог один будет властвовать над ним».

    Нюренбергский совет велел отобрать все экземпляры этого сочинения, которые можно было схватить, и посадил в тюрьму типографщика, который напечатал его. Мюнцеру пришлось удалиться из города.

    В Альтштедте друзья заботились о его дневном пропитании. Теперь же, изгнанный из Нюренберга, он был принужден написать одному приятелю: «Если можете, пришлите мне чего-нибудь поесть, но не обижайтесь, если я не приму ни геллера денег». Живя только для своей идеи, он не помышлял о себе. В нем жило чувство только для того, что он считал своим призванием, для всего прочего он умер. Когда его известили о рождении сына, он промолчал, а когда его стали порицать за такое равнодушие, то сказал: «Вы видите, меня ничто не трогает, я оторван от природы». Даже друзья, не сопровождавшие его, увидя его гонимым и преследуемым, испугались за него и, повидимому, уговаривали оставить свои смелые замыслы. «Вас слишком волнует досада на зло,—писал он им. —Ах, что-то сделаете .вы, когда спадет личина с коварного света!» Сам он был невозмутим среди этих превратностей, полон доверия к самому себе, к богу и к своему делу. «Любезный брат Кристоф, — писал он — наше дело похоже на прекрасное румяное пшеничное зернышко, которое разумные люди любят пока оно у них в руках, а, бросив в землю, не думают о нем, как будто оно уже никогда не взойдет. Я не удивляюсь, что свет поносит меня. Я знаю, что имя мое должно перейти через поношения, пока достигнет славы; но безбожники будут ниспровергнуты, несмотря на их вопли. Если я стрелял прежде из ружья, то теперь буду греметь с богом на небесах, потому что безбожники и без того слишком долго мошенничали. Благодарю бога, что имею больше причин восставать против них, чем имел Самсон против филистимлян.

    Сердце мое бестрепетно вверяет себя моему спасителю. Истина восторжествует, несмотря ни на что. Люди голодны; им нужно и они хотят есть. Саул тоже ведь начинал делать добро, но совершить его предстояло Давиду. Как бы они ни закусывали удила, я сумею разжать им рот».

    Мюнцер никогда не думал оставаться долго в Нюренберге. Его влекло в Верхнюю Швабию, в Шварцвальд, где давно были в ходу восстания поселян. Эти первые движения ошибочно приписывали личному влиянию Мюнцера; они начались за несколько месяцев до него, пока он был еще в Северной Германии.

    ГЛАВА ВОСЬМАЯ

    Насилия дворянства в Верхней Швабии

    *

    С возникновением деятельности прессы и свободной проповеди народ живее почувствовал бремя налогов и различных пошлин, которое усилилось в конце XV и в начале XVI века введением новых податей, выплачиваемых государству и союзу и вызванных нуждами и своеволием владетелей. Бедняки все еще страдали от беспорядков в судопроизводстве; причин жаловаться на пристрастные и дорогие судебные решения было теперь у них даже больше, чем когда-либо. Народилось множество докторов римского права и плутов стряпчих, которые, стараясь удовлетворить возрастающим нуждам дворянства, подводили подпараграфы римского права древние германские юридические отношения и перепутали все понятия о праве; все это делалось с целью поддеть бедняков и высосать из них последний сок. Роскошь и обеднение дворян, в числе которых под княжескими мантиями и рыцарскими шлемами скрывалось много кругом задолжавших негодяев, повели к искусственному увеличению всякого рода доходов; налоги были увеличены всеми средствами: введением новых пошлин, увеличением старых, возвышенней стоимости денег, уничтожением некоторых денежных знаков и всяческими другими монетными спекуляциями; произвольным возвышением штрафных денег и даже обращением пеней в постоянные подати. Кемптенское аббатство ввело в свой устав о наказаниях правило, что каждый оброчный крестьянин, штрафованный за какой-нибудь проступок, подлежит вместе с тем в наказание платежу подушной Г

    Немецкие крестьяне считали саксонских государей милостивыми; но даже самый кроткий из них курфюрст Фридрих Мудрый под влиянием своего министра Феффингера, получавшего громадное Жалованье, наложил пошлину на вино, что возбудило сильное неудовольствие в народе К

    Общее положение судопроизводства в Германии было в то время так же печально, как всегда. Имперское правление, без денег, без власти, без значения, было нулем. Император жил в Испании; брат и наместник его, эрцгерцог Фердинанд, был очень молод и совершенно подчинялся влиянию одного еврейского финансиста Саламанки из Испании, который пользовался дурной славой; Швабский союз присвоил себе исключительную независимость от судебной власти имперского правления; могущественные землевладельцы не обращали на правление и его постановления ни малейшего внимания, и народу приходйлось более прежнего страдать от произвола и насилий дворянства и от разбоев случайных рыцарей, от грабежей и разных бесчинств солдат. Народу приходилось платить жалованье наемникам и издержки по новым государственным учреждениям; но все эти расходы не доставляли ему правительственной защиты. Народ же давал деньги на расходы Швабского и других союзов, которые заключались владельцами для взаимной обороны. Эти расходы обрушивались на него в виде постоянных налогов, но, несмотря на это, крестьянин втюле и горожанин в городе были менее всех ограждены от произвола аристократии. Государи тянули с народа последнее достояние, чтобы поддержать свое величие за счет чести империи и возвысить многовластие в ущерб достоинству императора. Ни в Кемптене, ни в других местах Швабский союз не поступал с крестьянами так снисходительно, как в Оксенгаузенё. Патриции, забравшие в свои руки власть в городах, подобно духовным и светским князьям, царившим в замках и аббатствах, продолжали величаться и разыгрывать роль монархов, угнетая народ: поэтому потребности их были велики, вследствие чего были велики и налоги, которые они взимали, попирая древние обычаи. То, что было величайшим несчастием Германской империи, т. е. отсутствие единства и недостаток могущества под скипетром сильного императора, многовластие со всеми его невыгодами, сильнее всего отражалось на быте низших классов —ленного крестьянина, земского горожанина, даже свободного простолюдина — все равно, находился ли он под властью епископа или герцога, барона или имперского города.

    Кроме того страсть к удовольствиям и привычка к искусственным потребностям глубоко въелись во все классы народа, от высших до низших; простой народ был предан пьянству, праздности, трактирной жизни и разврату, словом, всем порокам, которые, как он видел, обратились в привычку у дворян и духовенства, особенно низшего. Истощив все средства на платежи правительству и разным другим пиявкам, народ не имел ничего для удовлетворения собственного стремления к удовольствиям, и неудовольствие его возрастало. Но большая часть бедного народа волновалась не из любви к своеволию, а потому что терпела самую горькую нужду, голод и холод. Один молодой крестьянин вскричал на лобном месте: «О господи, вот приходится умирать, ни разу во всю жизнь не поев досыта хлеба!» Господа знали, что это не ложь.

    И аббат Ротский в Альгау знал, что подданные аббатства были правы, скромно говоря ему: «Мы, подданные вашей милости и аббатства, люди бедные; кругом нет ничего, кроме великой нищеты, которая точит нас денно и нощно; мы не видим ничего, кроме великой нищеты» Г

    В 1522 году Лютер писал: «Народ повсюду волнуется и все видит; он не хочет, не может позволить так угнетать себя долее».

    Некоторые имперские чины отклоняли новые налоги, говоря, что простой народ и без того не по силам удручен и что новые подати могут произвести общее восстание. Слова эти не были пустой отговоркой. Народ, действительно, чувствовал и понимал обще-отвенную гниль. Это чувство возросло до страстного желания и нетерпеливого ожидания улучшения. В то же время некоторые внешние обстоятельства доставили этому стремлению новую пищу.

    В разных местах были изданы постановления, которыми крестьянам воспрещалось собирать сходки для обсуждения своих дел. Древнее право созывать общественные сходы было частью ограничено, частью же совершенно уничтожено. Народные увеселения, свадьбы, церковные праздники, крестные ходы, стрельба, цеховые пирушки представляли много поводов к сборищам, где можно было повеселиться и облегчить душу, потолковать о своем горе. Но закон, лишивший простолюдина возможности уходить от угнетения, переменяя место жительства, отнял у него в то же время разными ограничениями народных празднеств средство отводить душу и разгонять тоску беседой о своих печалях. Волнение распространялось. Но среди жестоких господ были и кроткие. Где с крестьянами стали во-время поступать честно и справедливо, там они остались спокойны. В Оксенгаузене волнение не повторялось. Факты эти говорят за них красноречиво.

    Гейнрих фон Эйнзидель получил в наследство от предков поместье, некогда принадлежавшее Альтецбургскому капитулу. У него возникло сомнение в законности существующих в его поместье оброков; ему казалось, что прежде они были легче и что, следовательно, несправедливо брать теперь больше. Впрочем, предки его давно владели этим имением; несомненно было, что крестьяне платили оброки и в то время, когда еще принадлежали капитулу, и что предки его купили поместье, уже обложенное оброками. Притом крестьяне были освобождены от подушной, и самая барщина, полагавшаяся для подданных в 15 дней конной и 12 дней ручной работы, а для ленников в 18 дней поденщины, казалась для того времени незначительною. Далее, с самого начала крестьянских волнений он имел за себя решение курфюрста, пртш-тое и крестьянами; и, наконец, прекращение оброков должно было повлечь за собою некоторые столкновения с другими владельцами, крестьяне которых несли одинаковые повинности.

    Однако, несмотря на все это, этот благородный человек обратился за советом к Лютеру; Лютер старался успокоить'его, говоря, что оброки могли быть наложены или в наказание или по договорам, и потому он может по совести оставить их и помочь своим крестьянам как-нибудь иначе. Сперва эти доводы успокоили Эйн-зиделя, но вскоре в нем снова пробудилось сомнение в справедливости оброков. Тогда он обратился к Спалатину с просьбою снова переговорить об этом с Лютером.

    Лютер повторил свое прежнее мнение, сказав, что если оброк наложен не самим Эйнзиделем, то он может спокойно пользоваться им, и что даже дурно отказываться от своих прав, «потому что крестьяне должны нести тяжелые повинности, иначе сделаются своевольны».

    Спалатин был совершенно согдасен с Лютером. Но и это не успокоило Эйнзиделя, равно как и новые убеждения Спалатина. Спалатин говорил ему: «Порядок, который должно поддерживать, требует, чтобы чернь держали в руках; ведь не вы ввели оброки: сам Иосиф в Египте потребовал с народа пятую часть дохода, й господь одобрил это. Если совесть ваша встревожена, то вы можете иногда прощать оброк бедным; но никак не следует совершенно отменять его, потому что это только избалует чернь и сделает ее дерзкою. Не прощайте оброка тела, кто не будет просить вас об этом; всякое нововведение влечет за собою недоразумения, которые не следует возбуждать. Оброки существуют всюду, и отмена их не только невозможна, но причинила бы страшное потрясение; во многих местах народ платит несравненно больше, чем у вас. Когда подобные сомнения овладевают вами, беритесь за целительные псалмы и помните, что на земле никогда не будет так хорошо, как вам хочется, пока мы не сойдем в могилу». Все это не моглс успокоить человека с таким благородным и бескорыстным характером, как Эйнзидель. Правда, когда ему представили, что налоги не противоречат св. писанию, он приписал свое беспокойство внушениям дьявола, с которым следует бороться молитвою и постом; но он поступил так, как будто эти сомнения были внушениями доброго духа; в своем завещании он определил некоторые из своих доходов на выдачу бедным пособий для уплаты податей и оброков «в вознаграждение за то, что с них было взято несправедливо».

    Спалатин был в то время недоволен новыми налогами и, одобрив это распоряжение, посоветовал хранить его пока втайне, чтобь не возбудить в крестьянах своеволия, а против себя подозрений16. Другие владельцы действовали иначе.

    1 Рукопись в собрании манускриптов покойного прелата фон Шмида в Штутгартском государственном архиве.

    Летом 1524 года бедствия, которые претерпели жители при-дунайского города Лейпгейма, принадлежавшего вольному городу Ульму, дошли до того, что они были принуждены униженно просить о сложении с них податей. Достопочтенный совет прогнал просителей, объявив коротко и ясно: подати жителям Лейпгейма не прощаются *. Как целые общества, так и отдельные личности подвергались страшным обидам. Ульмский старшина Якоб Эгин-гер требовал, чтобы кирхбергский окружной, Ганс фон Рехберг, выгнал из Кирхберга несколько крепостных его с женами и детьми за то, что они отказались внести оброк курами 17.

    Крестьян Кемптенского аббатства угнетали все хуже и хуже. Союз еще ничего не решил окончательно. Осенью 1507 года несчастные подданные аббатства, наконец, могли порадоваться, увидав мертвым ненавистного мелкого тирана Иоанна П. Но по смерти его им не стало лучше. Новый князь-аббат был в отношении оброчников и свободных людей таким же деспотом, как и все предшественники его; правление его было даже еще хуже. Все монастырские ленники, как оброчные, так и крепостные, были принуждены дать подписку, что будут платить арендную плату без замедления, каков бы ни был урожай и сколько бы кто ни понес убытку от неблагоприятной погоды. Аббат требовал оброка даже с тех, на которых не имел никаких прав. Бенц Функ из гюнцбург-ского прихода выхлопотал из Рима позволение своей жене, которая была лично свободна, не вс+упать в его сословие; кроме того, он хотел продать городу или частному лицу иллербергское угодье. За это аббат посадил его в башню в Либентанне. В тюрьме он через своих наемников грозил ему, что изрубит его в куски, если он не покорится его воле и не отдаст ему и жену и угодье. Функ, человек уже пожилой, от страха захворал; тогда аббат перевел его из башни в комнату. Арестант, решившись бежать, связал свои простыни и платки и по ним спустился из замка, но так неудачно, что полгода спустя умер от последствий своего падения. На другой день после его побега аббат силою овладел иллербергским угодьем, занял его на счет Функа своими людьми, запер вольную хозяйку дома в тюрьму и принудил ее пойманного больного мужа дать подписку, что она вступит в его сословие и что он не продаст своего имения никому, кроме аббатства, по цене, которая будет назначена четырьмя оценщиками. Но аббат не исполнил даже этого договора и по смерти Функа затянул дело и ввел наследников его в большие убытки.

    В Боденвальце вольный мельник жил спокойно на своей мельнице. Аббат потребовал с него оброка; мельник, разумеется, отказался платить то, чего вовсе не был обязан платить. Тогда духовный владыка пригрозил сжечь мельницу, если он будет упрямиться, и угнетенный, беззащитный мельник был принужден заплатить. Аббат собирал совершенно произвольно военные налоги, взимавшиеся под названием подорожных пошлин, и сдагал справедливым все, что могло увеличить права и владения %$ватства К

    В 1523 году чума свела в могилу и этого мелкого тирана. Его преемник Себастиан фон Брейтенштейн, воспитанный в правилах монастырской политики, пошел по его следам, хотя неудовольствие усиливалось и расположение умов в крестьянах принимало грозный характер. Вместо того чтобы выполнять договор 1492 года и оставлять своих подданных в покое, при всех правах их, аббатство бесчестным насилием уничтожило многие вольности и права, присвоенные вольным оброчникам.

    В актах того времени сохранилось до четырехсот подобных случаев. Не довольствуясь всем этим, новый аббат еще более увеличил налоги и совершал такие несправедливости и притеснения, как будто намеревался в три месяца сделать больше зла, чем все предшественники его вместе.

    Поземельный налог, взимавшийся как ленная дань, был увеличен им с 800 фунтов геллеров до 1 266 фунтов пфеннигов; кроме того, он наложил военный налог. Таким образом, крестьянину, который прежде платил 5 шиллингов, приходилось теперь платить 5 фунтов или 5 гульденов, т. е. в двадцать раз больше прежнего. Дворы, никогда не бывшие ленами, обращались в лены; владельца имений, которые никогда не подлежали платежу десятины, бы; вынуждены платить, и у них отбирались старинные грамоты, кот рыми доказывалось их право на неплатеж десятины. Арендатор монастырских имений должны были представлять аббатству з лог (реверс) в обеспечение того, что под страхом потери имен! и всего достояния будут верны и покорны аббатству и не перейд; в зависимость к другому владетелю, С оброчных крестьян бра.;

    3°/0 дохода под именем добавочной платы; принимая аренду, о давали обещание подчиняться уголовной и гражданской суде ной власти аббатства, нести налагаемые на них наказания, служи ему, платить налоги, путевые пошлины, натуральные повинност оброки, подушные, деньги за пользование лугами. Аббат весьма ор гинально расплачивался с монастырскими кредиторами из кр стьян. Когда они требовали платежа, аббат обещал уплатить дол1 с тем, чтобы они приписались к аббатству. Иногда крайность их была такова, что они решались и на это, в надежде получить свои деньги; тогда обязательство, принятое ими, отдавалось на хранение в архивы аббатства, а денег они все-таки не получали; аббат и не помышлял об отдаче им долга, и они оказывались обманутыми вдвойне.