Юридические исследования - История английского рабочего движения 1770-1920. А.Л. Мортон, Дж. Тэйт. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: История английского рабочего движения 1770-1920. А.Л. Мортон, Дж. Тэйт.


    Рабочее движение Великобритании имеет славные традиции. Долог и сложен пройденный им двухсотлетний путь. История развития и борьбы, побед и неудач рабочего класса этой старейшей капиталистической страны чрезвычайно поучительна. Она показывает, что в английском народе никогда не угасало стремление к подлинной демократии — демократии для трудящихся. Эта история помогает глубже понять величайшую творческую роль народных масс и, прежде всего, рабочего класса—самого передового класса современности.



    А.Л. МОРТОН, ДЖ. ТЭЙТ

    ИСТОРИЯ АНГЛИЙСКОГО РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ

    1770-1920

    Перевод с английского Н. И. Чернявской Под редакцией Ф. Д. Волкова Предисловие М. М. Карлинера

    ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1959

    Редакция литературы по историческим наукам

    Рабочее движение Великобритании имеет славные традиции. Долог и сложен пройденный им двухсотлетний путь. История развития и борьбы, побед и неудач рабочего класса этой старейшей капиталистической страны чрезвычайно поучительна. Она показывает, что в английском народе никогда не угасало стремление к подлинной демократии — демократии для трудящихся. Эта история помогает глубже понять величайшую творческую роль народных масс и, прежде всего, рабочего класса—самого передового класса современности.

    В ходе становления капиталистического способа производства в Англии впервые в мировой истории сформировался промышленный пролетариат. Английские рабочие первыми начали борьбу за свое экономическое и социальное освобождение, дав миру замечательный пример массового политического пролетарского движения — чартизма. Конец XVIII — первая половина XIX века были эпохой вызревания крупного капиталистического производства, эпохой формирования рабочего класса, постепенно превращавшегося из класса «в себе» в класс «для себя» и предпринявшего свой первый боевой натиск против капитала.

    В середине XIX века положение изменилось. Сохранявшаяся до последней четверти XIX века промышленная и колониальная монополия Великобритании и как следствие этого большие по сравнению с другими странами возможности подкупа верхушки рабочего класса привели здесь к образованию намного раньше, чем в других странах, слоя рабочей аристократии. Раюпро-

    стране ни е реформистских иллюзий в отношении буржуазной демократии дополнялось отсутствием предпосылок для буржуазно-демократической революции вследствие того, что еще в XVII веке был расчищен путь для развития капитализма в стране, а .к середине XIX века была достигнута консолидация всех групп господствующего класса во главе с промышленной буржуазией. Усиление влияния /буржуазной идеологии на рабочий класс происходило как в результате длительного экономического подъема в Англии, сопровождавшегося грабежом колоний, так и вследствие гибкой политики буржуазии. Исключительное значение, которое приобрел для английского рабочего движения во второй половине XIX века тред-юнионизм (сыгравший большую положительную роль, но превратившийся в дальнейшем в тормоз для развития рабочего движения из-за преобладания в английских профсоюзах цехового духа и буржуазной идеологии), отсутствие в стране массовой политической партии рабочего класса и подмена революционной идеологии и политики соглашательской тред-юнионистской политикой — все это привело во второй половине XIX века к засилию оппортунизма в английском рабочем движении (хотя иногда, например во время борьбы за парламентскую реформу в середине 60-х годов XIX века и в период так называемого нового юнионизма в конце 80-х — начале 90-х годов, это движение прибретало значительный размах).    ,    ,

    В период империализма трудности, стоявшие до этого перед рабочим классом Великобритании, не только сохранились, но даже возросли. Буржуазия стремилась усилить идеологическую обработку пролетариата, ис-. пользуя с этой целью и положение Англии как метрополии громадной колониальной империи, и социальную демагогию, и раздробленность рабочего класса, и выделение более узкого, чем старая рабочая аристократия, слоя рабочей бюрократии, и ренегатство праволейбористских лидеров. Но политика «шута и пряника» все чаще давала осечку. Потеря Англией промышленной гегемонии в конце XIX века была дополнена наметившимся в начале XX века подрывом основ британского колониального империализма вследствие роста национально-освободительного движения в колониях и зависимых странах. Британские колонизаторы впервые почувство-мл и непрочность своего положения, причем именно тогда, когда обладание колониями стало особенно важно для стабилизации позиций британского капитализма внутри метрополии и когдаколониальный вопрос тесно переплелся с социальной проблемой в самой Англии. Пробуждение Азии, явившееся непосредственным отзвуком первой русской революции 1905—1907 годов, означало начало кризиса Британской империи. Нараставшее в Англии перед первой мировой войной массовое рабочее движение носило экономический характер, но своим размахом, остротой стачечной борьбы, яркими проявлениями пролетарской солидарности, попытками разрыва с соглашательской политикой профбюрокра-тии оно открывало новую страницу в истории английского рабочего класса.

    В годы первой мировой войны, особенно после Великой Октябрьской социалистической революции, начался общий кризис капитализма, охвативший как экономику, так и политику капиталистического общества. Победоносная социалистическая революция на одной шестой части земного шара явилась началом эпохи крушения капитализма и торжества социализма. Рабочее движение в Великобритании в это время завершило предыдущий этап своего развития и в то же самое время положило начало новому этапу, озаренному идеями Великого Октября. Чаяния и идеологические воззрения рабочих, формы и методы их борьбы против капитала—все это претерпело заметные изменения. Такого размаха массовой пролетарской борьбы, какую продемонстрировали рабочие в 1919—1920 года'х, Англия не знала со времен чартизма. Эти сдвиги оказали значительное воздействие на дальнейшую историю борьбы английского рабочего класса.

    Предлагаемая вниманию читателя книга освещает долгий путь рабочего движения в Англии — от его первых шагов до начала общего кризиса капитализма. Эта работа обобщает достижения английской марксистской историографии в изучении рабочего движения Англии.

    В борьбе против тлетворного влияния лейбористской идеологии английские коммунисты — наследники лучших традиций пролетариата — ставили и ставят перед собой задачу «восстановить подлинную историю и традиции рабочего класса и его организаций»Выдержавшая в Англии 4 издания книга Аллена Хатта «Английское профсоюзное движение»1 дала марксистскую трактовку истории профсоюзного движения. В настоящей работе поставлена более широкая задача: в рамках сравнительно небольшого обобщающего труда охватить то основное, что характеризует экономическое и политическое развитие Великобритании и историю рабочего движения и социализма в этой стране в период становления, развития и упадка капитализма. Летом 1953 года проспект данной книги был обсужден прогрессивными английскими историками. Выход в свет этой работы свидетельствует о достижениях английской марксистской историографии. От книжки Крэка2 до многоплановой работы Мортона и Тэйта — таков путь, пройденный прогрессивной исторической школой в Англии в области изучения рабочего движения своей страны.

    Авторы настоящей книги — видные английские историки-марксисты. Имя Артура Мортона хорошо известно советским читателям по его книге «История Англии», а также по его этюдам о развитии английской социально-политической мысли («Английская утопия»), Джордж Тэйт со времени своего вступления в коммунистическую партию в 1936 году и вплоть до своей безвременной кончины (он умер накануне выхода в свет этой книги в возрасте 42 лет) активно сотрудничал в партийной печати и в то же время вел большую исследовательскую работу. Следует отметить, что «История английского рабочего движения» представляет собой заметный шаг вперед по сравнению с «Историей Англии» Мортона, вышедшей в русском переводе в 1950 году.

    В настоящей книге в сжатой и доступной для широкого читателя форме живо и убедительно рассказывается о всех сторонах английского рабочего движения за полтора века — о борьбе рабочих масс, о профсоюзном, социалистическом, кооперативном движениях и т. д.

    В подавляющем большинстве случаев авторам удалось избежать упрощенности при изложении материала и достаточно полно воссоздать основные этапы этой борьбы. В своих основных выводах и при освещении многих отдельных вопросов истории рабочего движения авторы руководствуются указаниями К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Они не ограничиваются цитированием произведений классиков марксизма-ленинизма, а стремятся положить их труды в основу исследования. Мортон и Тэйт успешно преодолевают заметный в их более ранних работах уклон в экономический материализм. Основываясь на теории исторического материализма, авторы вместо преподносимой буржуазно-фабианской историографией груды фактов, объясняемых в лучшем случае имманентными законами развития тред-юнионизма, смогли дать научное объяснение закономерностей и особенностей развития английского рабочего движения в целом и 'на каждом из его этапов.

    Авторы хорошо знакомы с современной английской литературой по социальным проблемам. Собранный ими по литературным и другим источникам фактический материал подчинен основной задаче — восстановлению правды о революционных и интернациональных традициях рабочего класса Великобритании, затушевываемых официозными историками лейбористской партии и тред-юнионов. Это — центральная идея книги. Другая основная идея книги заключается в страстном призыве к единству рабочего класса. Большой фактический материал, приводимый в настоящей работе, убедительно свидетельствует о том, что единство английского рабочего класса всегда было залогом его успехов.

    Книга Мортона и Тэйта направлена своим острием против концепций буржуазной и праволейбористюкой историографии. В работах либерально-лейбористских историков, экономистов и социологов, касающихся рабочего движения (большинство из них посвящено профсоюзному движению), извращение традиций английского рабочего класса сочетается с лжесоциалистической демагогией. Насаждаемые буржуазией и правым тред-юнионистским руководством оппортунизм и пренебрежение к теории они провозглашают специфическими особенностями рабочего класса Великобритании и «доказывают» неприменимость марксизма к английским условиям. Единствен-мая за последнее время сводная работа по истории английского рабочего движения, принадлежащая перу Дж. Коула ', как и его же «История социалистической мысли» 3, также не дают объективного освещения развития рабочего и социалистического движения в Англии.

    В противоположность субъективно-идеалистическим и в у л ь г а р н о -м а тер и а л и стич еоким построениям буржуазных и лейбористских историков и экономистов Мортон и Тэйт опираются на марксистский анализ развития производительных сил и производственных отношений в их неразрывном единстве. Либерально-фабианская историография ограничивается фактами бедственного положения народных масс (главным образом в период промышленного переворота). Авторы же настоящей работы рассматривают рабочий класс прежде всего как борющийся класс, и это — лейтмотив книги. Классовая борьба пролетариата все время находится в центре внимания авторов. На протяжении всей книги проводится мысль о том, что улучшение положения рабочих всегда зависело от упорства борьбы самих рабочих. В поле зрения лейбористских историков находится только верхушка рабочего класса; Мортон и Тэйт стремятся уделить должное внимание положению и борьбе рабочих масс. Лейбористские историки подменяют идею классовой борьбы идеей классового сотрудничества; Мортон и Тэйт, напротив, сосредоточивают внимание на фактах самоотверженной борьбы пролетариата против капитала. Лейбористские историки превозносят способность правящих кругов Великобритании к маневрированию, а Мортон и Тэйт разоблачают антирабочую политику всех групп господствующего класса. Лейбористские историки проповедуют «теорию» «английской исключительности». Мортон и Тэйт отводят значительное место в своей работе истории социализма в Англии, распространению в ней марксизма. Лейбористские историки протаскивают идейку о превосходстве англо-саксонской расы над другими народами, а Мортон и Тэйт с особой тщательностью прослеживают традиции пролетарского интернационализма в английском рабочем движении.

    Авторы, разумеется, стремятся дать такой популярный очерк истории рабочего движения в Великобритании, который учитывал бы политический уровень и представления рядовых английских рабочих. На них и рассчитана в первую очередь эта книга. Она дает в руки английских рабочих оружие для борьбы против извращений и фальсификации истории рабочего класса Великобритании.

    «Я знаю,—говорил Маркс,— героическую борьбу, которую вели английские рабочие с середины прошлого [XVIII.— М. /С-] столетия, борьбу, которая не столь известна только потому, что буржуазные историки оставляли ее в тени и замалчивали» '. Несомненный интерес представляют страницы, посвященные политическому и социальному движению в Англии во время Великой французской буржуазной революции, движению луддитов2, борьбе вокруг билля о реформе в 1830— 1832 годах, Закону о бедных 1834 года, английским социалистам 20—30-х годов XIX века.

    Авторы правильно определяют причины и характер чартистского движения (стр. 107—113). Они совершенно справедливо отказываются от традиционного в английской исторической литературе деления чартистов на партии «физической» и «моральной» силы и намечают три основные группы внутри чартистского движения в соответствии с анализом структуры рабочего класса в тот период (стр. 113—119). Сильные и слабые стороны чартизма получили в этой книге довольно всестор оннее осв ещени е.

    Вопреки легенде буржуазной историографии Мортон и Тэйт неоднократно отмечают, что поражение чартистов в апреле 1848 года не означало конца чартистского движения (стр. 138, 146). Они пишут, что чартизм достиг своего «высшего теоретического развития» в программе 1851 года (стр. 157), но, к сожалению, не разъясняют содержащихся в ней положений относительно преобразования политического и социального строя общества. Тем не менее и из изложенного авторами явствует, что требования чартистов, по существу, выходили далеко за рамки формального всеобщего избирательного права. Очерк чартистского движения подытоживается правильной характеристикой значения чартизма и его места в истории.

    Должное внимание в книге уделено интернациональным связям английских рабочих ( в особенности в период деятельности «Братских демократов» и I Интернационала) и направляемой I Интернационалом и непосредственно К. Марксом широкой кампании за политическую реформу в середине 60-х годов XIX века. Содержателен раздел, посвященный «социальным последствиям» империализма. Много внимания уделено характеристике изменений в положении различных социальных групп, в особенности различных отрядов рабочего класса. Тщательно прослежены изменения в положении верхушки рабочего класса, с одной стороны, и неквалифицированных рабочих — с другой. Однако не следует забывать, что кое-какие крохи из сверхприбылей капиталистов приходились и на долю широких рабочих масс4 и это обстоятельство оказывало немаловажное влияние на судьбы английского рабочего движения. Заслугой авторов является весьма подробное освещение «нового юнионизма» в конце 80-х годов XIX века и борьбы рабочих за освобождение от политического влияния буржуазии. В книге показано, как рабочие стихийно тянулись к политической деятельности. «Новый юнионизм» охватил не только неквалифицированных рабочих, но и все профсоюзное движение. Однако английские социалисты оказались не на высоте стоявших перед ними задач.

    Авторы показывают влияние первой русской революции на Англию и освещают борьбу течений внутри лейбористской партии, Социал-демократической федерации, Социал-демократической партии и Британской социалистической партии. В книге рассматривается рост антивоенного движения в годы первой мировой войны, влияние Великой Октябрьской социалистической революции на формирование Коммунистической партии Англии — подлинно марксистской партии английского рабочего класса. По мере приближения к концу книги насыщенность ее фактическим материалом падает. В работе рассматриваются в основном события до лета 1920 года, когда возникли Советы действия, знаменовавшие собой кульминационный пункт революционного подъема английского рабочего движения, и была создана Коммунистическая партия Англии. Однако описание происходившего в это время подъема массового рабочего движения не завершено, а весь послевоенный период освещен весьма кратко и неполно, тогда как под влиянием Великой Октябрьской социалистической революции рабочее движение в Англии получило невиданный размах и ознаменовалось выдвижением требований прямой борьбы с капиталом.

    Наряду с несомненными достоинствами настоящая книга имеет и некоторые недостатки.

    Авторы иногда склонны несколько преувеличивать значение тех или иных достижений английской социалистической мысли. И, разумеется, нельзя согласиться с содержащимся в книге положением о том, что идеалы, вдохновлявшие Оуэна и чартистов, «воскресли вновь благодаря замечательному труду»... Кейр Гарди— этого патриарха лейбористского оппортунизма.

    Некоторые вопросы, затронутые в книге, требуют, на наш взгляд, уточнения или дополнительного изучения. В первых главах, к сожалению, встречаются неточные формулировки. Авторы, например, пишут о том, что к 1760 году нарушилось «существовавшее веками равновесие (!) классовых сил» (стр. 22). Неправильно, на наш взгляд, определен классовый состав якобинцев. Авторы данной книги полагают, что якобинцы олицетворяли собой «союз рабочих с наиболее передовыми слоями мелкой буржуазии» (стр. 35). Очевидно, в связи с этим стоит и столь частое и неправомерное употребление в этой книге термина «якобинство» в применении к Великобритании (условий для появления подлинного якобинства здесь в то время не было).

    Несомненной заслугой авторов является то, что им удалось отразить в книге основную особенность раннего периода английского рабочего движения — его тесную связь с демократическим движением полупролетарских и мелкобуржуазных масс. Однако в книге чувствуется некоторое преувеличение степени политической зрелости английского пролетариата в период вызревания промышленного капитализма. Авторы отмечают сложный состав и характер радикального движения, но они недостаточно прослеживают специфические формы борьбы пролетариата на этом этапе.

    Процесс формирования промышленного пролетариата в Англии, представляющий большой научный интерес, еще не подвергнут всестороннему и глубокому исследованию. Это, видимо, отразилось на недостаточно четкой трактовке этого вопроса в данной работе. Нам представляется, что вопрос о фабричном законодательстве не получил достаточно полного освещения в книге. Так, например, весьма скупо сказано даже об Акте 1847 года о 10-часовом рабочем дне для женщин и детей, о котором Маркс писал, что здесь «впервые политическая экономия буржуазии открыто капитулировала перед политической экономией рабочего класса» '.

    В книге дан в основном правильный анализ особенностей развития рабочего движения в послечартист-ский период. Однако раскольническая политика профсоюзного руководства заслуживает, на наш взгляд, более резкой оценки.

    Освещая рабочее движение в начале XX века, авторы исходят из борьбы в нем двух тенденций — революционной и оппортунистической. Следует подчеркнуть, что эти тенденции сложились исторически. Они, по словам В. И. Ленина, «были прослежены Энгельсом и Марксом в Англии в течение ряда десятилетий, приблизительно с 1858 по 1892 год»5. «В Англии,— указывал Ленин,—■ тенденция империализма раскалывать рабочих и усиливать оппортунизм среди них, порождать временное загнивание рабочего движения, сказалась гораздо раньше, чем конец XIX и начало XX века. Ибо две крупные отличительные черты империализма имели место в Англии с половины XIX века: громадные колониальные владения и монопольное положение на всемирном рынке» Он писал, что «буржуазия «великой» империалистской державы экономически можетподкупать верхние прослойки «своих» рабочих... В 1848—1868 гг. и частью позже монополией) пользовалась только Англия...» 6. Эти особенности развития британского капитализма помогают понять корни оппортунизма и его временную победу в английском рабочем движении.

    Авторы уделяют много внимания характеристике английского империализма. Они показывают, что создание монополий в английской промышленности шло более медленными темпами, чем, например, в Германии (стр. 187), но здесь не следует преуменьшать степени их развития. «Чрезвычайно важно,— отмечал В. И. Ленин,— что в стране свободной торговли, Англии, концентрация тоже приводит к монополии, хотя несколько позже и в другой может быть форме»7. Для Великобритании характерно раннее развитие финансового капитала и создание финансовой олигархии на базе эксплуатации колоний и ведущей роли Англии в экспорте капитала, что в свою очередь было подготовлено ее длительным господством на мировом рынке. Финансовый капитал появился в Великобритании не только на основе создания в стране промышленных монополий и сращивания их с банками, но и — раньше всего — в результате сращивания банкирских групп с монополистическими колониальными предприятиями, в результате контроля над рынками экспорта капитала и сбыта товаров и рынками сырья, что обеспечивало возникшей таким образом финансовой олигархии владение ключевыми позициями в британской экономике. Эта олигархия уже на ранней ступени развития империализма, в особенности в XX веке, фактически контролировала экономическую жизнь страны и политику господствующего класса.

    Мортон и Тэйт приводят ленинскую характеристику империализма, но они почему-то сочли возможным искусственно отграничить первые три черты монополистической стадии капитализма в ленинской формулировке от последних двух черт. Между тем последние являются не «внешними», как полагают авторы, а имеют непосредственное отношение к выявлению внутреннего характера британского империализма. В. И. Ленин указывал, что Англия этого периода — это «государство, которое владеет большей частью земного игра, государство, которое стоит на первом месте по богатству, которое создало это богатство не столько трудом своих рабочих, но, главным образом, эксплуатацией необъятного количества колоний, необъятной силой английских банков...» Г С потерей промышленной и торговой монополии роль колониальной гегемонии Великобритании еще более возросла и обусловила столь углубившееся с конца XIX века загнивание английского капитализма8. Сохранение колониального могущества Англии позволило империалистической буржуазии этой страны сохранить и в XX веке сузившийся, правда, слой рабочей аристократии.

    Нельзя признать удачным описание «возрождения социалистического движения» в конце XIX века, хотя эта проблема освещается в книге на весьма обширном фактическом материале. Читатель отметит, что при характеристике некоторых социалистических групп, которые можно назвать социалистическими лишь в кавычках, и отдельных деятелей (в частности, Гайндмана и Кейр Гарди9) допущен ряд неточностей. С некоторыми положениями авторов нельзя согласиться. Так. например, авторы считают одной из причин слабости Независимой рабочей партии в начале ее существования то, что в состав НРЛ не вошла лондонская организация

    Фабианского общества 10 (стр. 274). В то же время недостаточно освещена роль Энгельса в английском социа-'листическом движении этого периода.

    Мортон и Тэйт приводят примеры влияния Великой Октябрьской социалистической революции на Англию, однако, надо оказать, что в работах руководящих деятелей Коммунистической партии Великобритании этот вопрос получил более исчерпывающее освещение 11.

    Мы отметили отдельные недостатки книги. Но они не могут заслонить ее больших положительных сторон, которые отмечены выше.

    Книга Мортона и Тэйта рассказывает о боевых традициях английского рабочего класса. Эти традиции и по-1 ныне вдохновляют рабочих Великобритании в их борьбе за светлое будущее, за мир, демократию и социализм. Настоящая книга обращена не только в прошлое. Она заканчивается страстным призывом к сплочению всех прогрессивных сил английского народа под знаменем научного социализма — победоносным знаменем современности. Советский читатель, несомненно, с интересом прочтет эту книгу, рассказывающую об истории одного из крупных отрядов международного рабочего движения.

    М. Карлинер.

    Глава I РОЖДЕНИЕ КЛАССА

    1. Народ выходит на арену

    История английского рабочего движения начинается по существу со второй половины XVIII века. Конечно, и раньше наемные рабочие принимали участие в различных народных выступлениях. Но только после 1760 года численность и сплоченность этих рабочих настолько возросли, что стало возможным говорить о них как о рабочем классе в современном понимании этого слова. И хотя история английского рабочего класса относится к области истории нового времени, она по своей продолжительности, сложности и богатству событиями не имеет себе равных ни в одной другой стране. В конце XVIII—начале XIX веков Англия уже прошла те этапы развития, которые в других странах были достигнуты значительно позже. И подобно тому, как английский капитализм стал примером, которому в дальнейшем следовали с некоторыми изменениями другие страны, так и опыт английского рабочего класса, возникшего как неизбежное следствие капитализма, явился образцом, который изучали социалисты всего мира.

    XVIII век в целом был веком непрерывного развития капитализма. В предыдущем столетии, в период битв английской революции, господствующая часть буржуазии сумела завоевать тот тип государства и добиться такого правительства и такой политической системы, в которых она нуждалась для своего обогащения. В последней фазе этой революции, в 1688 году, после поражения народных сил, защищавших интересы мелких производителей, крупные землевладельцы-виги в союзе с богатыми купцами и банкирами Лондона и других больших городов заняли исключительно прочное положение в стране.

    На протяжении почти целого столетия политика безраздельно направлялась этой привилегированной группой, а политическая борьба свелась преимущественно к борьбе личного характера за мелкую поживу и крупные барыши.

    Между тем быстро развивалась торговля, в особенности необычайно выгодная, носившая характер грабежа торговля с колониальными районами Восточного и Западного полушарий и, прежде всего, с Индией. В сельском хозяйстве — приобретавшем все более капиталистический характер, по мере того как огораживание общинных земель и другие причины разделяли крестьянство на зажиточных фермеров и безземельных наемных рабочих,— 'был проведен ряд технических усовершенствований. Эти усовершенствования увеличили как производительность труда, так и доходы сельского населения, но в конечном счете сделали неизбежным разорение сохранившейся части крестьянства и большого количества деревенских жителей, еще сохранявших права на общинное пользование землей или владевших небольшими земельными участками. Войны обогащали банкиров, купцов и растущий слой промышленников и подрядчиков, занимавшихся военными поставками для армии и флота.

    Беспрерывно накапливаемый капитал направлялся, прежде всего, в железоделательную, угольную, судостроительную промышленность и в новые отрасли, такие, как хлопчатобумажная и керамическая, стимулируя, таким образом, их производство. Рост городов, и, в первую очередь, Лондона, в котором насчитывалось более полумиллиона жителей (что к середине XVIII века составляло около одной десятой населения страны), привел к увеличению спроса на сельскохозяйственные продукты и другие потребительские товары, превратив снабжение городов в важную отрасль экономики. А это в свою очередь привело к усовершенствованию системы транспорта —как водного, так и сухопутного.

    Зарождение рабочего класса лучше всего можно проследить на примере рабочих, занятых на транспорте и в новых отраслях промышленности с их высокой концентрацией капитала. Несомненно, уже давно существовали профессии углекопов и рабочих, занятых перевозкой угля, на северо-востоке, металлургов в Мидленде, 20 докеров, матросов и возчиков угля в Лондоне и Бристб* ле. Но до середины XVIII века их численность не была настолько значительной, чтобы их можно было в какой-то степени считать серьезной силой.

    Нам следует подходить осторожно к событиям того времени, чтобы не слишком упрощать картину. Рабочий класс еще только начинал появляться, да и то лишь в отдельных отраслях промышленности и в. отдельных районах. Большая часть продукции по-прежнему изготовлялась мануфактурной промышленностью, в которой непосредственный производитель пользовался еще известной независимостью. Такое положение существовало, например, в шерстяной промышленности, которая по-прежнему являлась единственной после сельского хозяйства крупной отраслью экономики страны. Множество людей, занятых в мануфактурной промышленности, по своему положению, в сущности, уже давно являлось наемными рабочими; и по мере углубления промышленной революции такое положение все более становилось их обычным состоянием. Ручные ткачи в шерстяной и хлопчатобумажной промышленности, чулочники Лестера, шеффилдские ножовщики и гвоздильщики из Блэк Кантри 12 наряду со многими другими рабочими претерпели подобную эволюцию, означавшую для них постепенную потерю независимости и неуклонное, подчас катастрофическое, снижение жизненного уровня. Ко времени Питерлоо (1819), например, большое число ручных ткачей в городах Ланкашира и Западного Райдинга были в полном смысле слова наемными рабочими и фактически движущей силой в выступлениях трудящихся масс тех лет. Их положение в сильной степени затрудняло создание эффективной профсоюзной организации, но, может быть, именно по этой причине, как мы увидим дальше, они и являлись приверженцами крайнего и наиболее воинствующего радикализма в политике.

    Наряду с наемными рабочими существовали также сотни тысяч квалифицированных ремесленников, работавших самостоятельно или с помощью одного-двух учеников или подмастерьев. Нелегко было этим квалифицированным ремесленникам, грамотным, гордящимся своей квалификацией, которые к тому же часто являлись диссидентами, почувствовать общность интересов с углекопами, докерами или, несколько позднее, с фабричными рабочими. Именно исследование процесса слияния и превращения всех этих элементов в единый класс и является задачей первой части нашей работы.

    Около 1760 года в Англии начинают происходить огромные изменения. Существовавшее веками равновесие классовых сил нарушается: политика делается неустойчивой, возникают новые конфликты, новые формы борьбы, на политической арене появляются новые классы. Господству великой партии вигов, являвшейся, по определению Маркса, «длительным союзом между буржуазией и значительнейшей частью крупных землевладельцев» был брошен вызов — правда не слева, а справа— Георгом III и его «охвостьем», которые начали принимать участие в организованной коррупции, составлявшей в то время основу парламентской политики. Но это вмешательство стало возможным только благодаря тому, что успехи новых классовых сил раскололи партию вигов изнутри и в ней уже больше не существовало крепкой, беспрепятственно действовавшей правящей фаланги. В результате раскол в рядах вигов еще больше углубился, и впервые после революции на политическую арену вышли средние классы и ремесленники. Начали появляться подлинно левые силы. Кроме того, в борьбе против короля виги вынуждены были, правда неискренно, после целого столетия вновь прибегнуть к полузабытому языку «доброго старого времени», что вызвало неожиданный и нежелательный отклик. Сначала ремесленники, а затем и наемные рабочие начали сомневаться в давно установившемся мнении, что «политика» является занятием лишь немногих избранных.

    Из сказанного, конечно, не следует, что новое волнение, начавшееся в низах, являлось исключительно, или в основном, (результатом кризиса в верхах. На протяжении всего XVIII века постоянно существовало скрытое брожение, зачастую проявлявшееся в форме восстаний йЛи поджогов, а также в виде ревностного методизма. Поразительные успехи методизма во второй половине XVIII века являлись проявлением глубокого народного недовольства, по-прежнему стремившегося найти соответствующий способ выражения. Кризис в верхних слоях общества, начавшийся как раз в период формирования рабочего класса, дал прекрасную возможность для проявления этого недовольства. Поэтому далеко не случайно, что в этот период профсоюзное и политическое движение, развивавшееся в среде «низших сословий», делало такие поразительные успехи.

    После 1760 года борьба обостряется. До этого времени цены были устойчивыми и, пожалуй, произошло даже некоторое повышение реальной заработной платы, хотя бесспорно гораздо меньшее, чем повышение прибылей капиталистов и ренты лендлордов. После 1760 года цены на продовольствие начали расти, а реальная заработная плата — падать, особенно у неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих, которым приходилось тратить на питание почти всю свою заработную плату. Чередование войны и мира в период между 1756 и 1783 годами привело к сокращению занятости рабочих, особенно докеров, возчиков и рабочих других категорий, концентрировавшихся тогда во все большем количестве в Лондоне и других крупных портах. Именно среди докеров Лондона Джон Уилкс нашел своих самых преданных сторонников.

    Многие основные черты, присущие этому периоду, можно легче всего понять, ознакомившись с деятельностью Уилкса, сына богатого лондонского купца, ставшего руководителем одного из крупных народных волнений. Он начал свою политическую карьеру как приверженец одной из ведущих парламентских групп — группы лорда Чатама и лорда Темпла. В своей газете «Норз Бритон» Уилкс дерзко нападал на Георга III и его правительство, и эта партизанская борьба скоро превратилась в борьбу за элементарные гражданские свободы. Вскоре Уилкс обнаружил, что его благородные патроны не интересуются ни им самим, ни принципами, которые он защищал. Он был объявлен вне закона, вынужден бежать и по возвращении был посажен в тюрьму. В ходе этих событий широкие народные массы Лондона начали оказывать Уилксу все большую поддержку; постоянно учась у тех, кто шел за ним, он вскоре стал лидером подлинно широкого движения за демократические реформы. В одном из отчетов того времени сообщалось:

    «Говорят, что в районе церкви Сент-Джеймс количество врагов мистера Уилкса составляет сорок пять человек, а сторонников — пятнадцать; в Сити: сторонников — сорок пять, а врагов — пятнадцать; в Уоппинге: верных сторонников — сорок пять, а врагов нет совсем».

    10 мая 1768 года сторонники Уилкса устроили демонстрацию, проводившуюся под лозунгом освобождения его из тюрьмы. Демонстрантов атаковали войска; было убито 6 человек, раненых было еще больше. Это событие, известное как «бойня на полях св. Георгия», вызвало в Лондоне бурю негодования. Последовал целый ряд стачек, носивших частично политический, частично экономический характер. Их основными участниками являлись моряки, портовые рабочие и возчики угля; среди бастующих были также ткачи, портные, столяры и рабочие ряда других профессий. Из Лондона волнения перекинулись в соседние графства и на север — вплоть до Ланкашира и йоркшира. Во время выборов Г774 года Уилкс выступил во главе зарождающейся партии радикалов, в программу которой входили следующие требования: сокращение срока полномочий парламента, изгнание из парламента лиц, пользующихся пенсиями и «доходными местами», более равное и широкое избирательное право и защита народных прав в Англии, Ирландии и Америке. В парламент было избрано примерно десять сторонников этой программы. Это явилось большим успехом, если учесть тот факт, что лишь в очень немногих избирательных округах имелся более или менее значительный контингент избирателей.

    В конечном счете более важным оказалось развитие в ходе этих выступлений разнообразных средств борьбы, сохранивших свою огромную ценность и в дальнейшем. Широкое распространение получили рассчитанные на народные массы печатные издания и памфлеты, к изданию которых почти не прибегали со времени левеллеров. Другим возрожденным орудием левеллеров была массовая петиция. Как в Лондоне, так и в провин-24 циалыных городах проводились хорошо организованные публичные митинги, на которые направлялись разъездные ораторы, так же как позднее это делали чартисты, посылавшие своих проповедников. От кандидатов в члены парламента стали требовать четких обещаний поддерживать определенную политику, и это положило начало демократическому принципу, состоящему в том, что члены парламента должны являться народными представителями, а не безответственными лицами. Наконец, в этот же период возникло Общество сторонников билля о правах, которое, несмотря на свою недолговечность и свой мелкобуржуазный состав, было первым в длинном ряду организаций, из которых в конце концов образовались политические партии рабочего класса.

    Хотя Уилкс уже не являлся больше крупной политической фигурой, после того как восстания Гордона 13 (1780) нарушили его связь с народными массами Лондона, которые были его наиболее восторженными последователями, агитация за реформу продолжалась.

    В течение нескольких лет даже крупные политики правящего класса считали для себя выгодным выступать в роли сторонников реформ. С другой стороны, было немало более искренних радикалов, некоторые из которых примкнули к английским якобинцам более позднего периода. Среди них следует выделить Хорна Тука, в прошлом наиболее способного помощника Уилкса, д-ра Джона Джебба, а также майора Картрайта, не прекращавшего своей деятельности до самой смерти в 1832 году. В 1776 году Картрайт написал брошюру «Сделайте выбор», в которой, в сущности, впервые была ясно изложена целая программа, вдохновлявшая все народные движения на протяжение последующих семидесяти пяти лет. В ней Картрайт требовал ежегодного переизбрания парламента, избирательного права для всего мужского населения, голосования путем избирательных бюллетеней, равного представительства и жалованья депутатам. Все трое являлись членами Общества конституционной пропаганды.

    Несколько отличной от этого общества, хотя иногда и придерживавшейся подобных же взглядов, была группа радикалов-диссидентов, в которой ведущую роль играли священник-диссидент Прайс и ученый Пристли. Они создали Лондонское революционное общество, организацию намного более умеренную, чем можно предположить по названию.

    Все это были мелкобуржуазные организации, которыми руководили представители мелкой буржуазии, а в некоторых случаях—даже аристократы. Этот мелкобуржуазный радикализм был в основном продуктом промышленной революции, которая начала быстро развиваться в конце XVIII века. История промышленной революции так хорошо известна, что здесь мы можем лишь кратко остановиться на ее результатах. Основными отличительными чертами этой революции были: рост крупной промышленности; вытеснение на протяжении целого ряда поколений мелкого производства, которое раньше являлось преобладающим; превращение мелких, более или мелее независимых, производителей в наемных рабочих, полностью лишившихся средств производства. Возник обширный новый мировой рынок, требующий возрастающего притока товаров. В результате во многих отраслях промышленности развивались новые методы производства и новые формы организации.

    Около 1750 года в металлургии был сделан решительный шаг вперед — для выплавки чугуна начали применять кокс. Затем, в последней четверти XVIII века, новые методы прядения и ткачества произвели революцию в хлопчатобумажной, а несколько позже — и в шерстяной промышленности. С применением энергии пара увеличились возможности массового производства и возникла машиностроительная промышленность. Строительство дорог и каналов, а позже железных дорог и пароходов помогло сначала объединить внутренний рынок, а затем открыть весь мир для английских товаров. Р)ост фабричного производства привел к концентрации сотен и даже тысяч рабочих на отдельных предприятиях.

    Одновременно происходил быстрый рост населения. Первая перепись, проведенная в 1801 году, показала, что население страны значительно возросло, достигнув 26 10,5 миллиона человек; спустя пятьдесят лет его численность составляла почти 21 миллион, причем произошло не только абсолютное увеличение населения, но и коренное изменение в его размещении. В середине XVIII века около половины населения проживало в сельской местности, а к 1851 году — уже менее четверти. Возникали новые города, а существовавшие маленькие города быстро разрастались.

    Приведем в качестве иллюстрации несколько цифр (в тыс. человек):

     

    1801 год

    1851 год

    Манчестер . . . .

    ... 35

    353

    Лидс.......

    ... 53

    152

    Шеффилд . . . .

    ... 46

    111

    Бирмингем . . . .

    ... 23

    181

    Одной из отличительных черт большинства этих городов было то, что преобладающей частью их населения являлись рабочие; в более старых городах рабочие жили бок о бок с буржуазией и аристократией. Теперь появились крупные промышленные города, заселенные почти исключительно рабочими, причем в наиболее крупных городах рабочие ютились в отвратительных, грязных трущобах, совершенно изолированных от кварталов, где жили более зажиточные граждане.

    Промышленная революция была не только технической революцией; это было социальное преобразование, создавшее новые .классовые отношения. Маркс писал:

    «Впервые... мануфактура развилась неслыханным до того образом, чтобы затем уступить место крупной промышленности, паровой машине и гигантским фабрикам. Исчезают целые классы населения, вместо них появляются новые классы, с новыми условиями существования и с новыми потребностями. Зарождается новая, более могущественная буржуазия; в то время как старая (буржуазия боролась с французской революцией, новая завоевывает себе мировой рынок. Она становится настолько всемогущей, что еще до того, как билль о реформе передал непосредственно в ее руки политическую власть', она заставляет своих

    противников издавать законы почти только) в ее интересах и в соответствии с ее потребностями» х.

    Мелкобуржуазный радикализм конца XVIII —начала XIX века явился результатом возвышения новой буржуазии — промышленников, а также следовавших за ними мелких торговцев. Новая буржуазия не была связана с олигархией вигов; монополизировавших начиная с 1688 года государственную власть. Теперь, в конце XVIII века, эта новая буржуазия, укреплявшаяся с каждым новым этапом промышленной революции, потребовала своей доли власти и награбленного добра и, как мы уже видели, выдвинула широкую демократическую программу парламентской реформы.

    Если бы ранний радикализм сводился только к згой программе, его история была бы довольно проста. Однако наряду с новой буржуазией имелись и другие группы населения, которых обошли, а именно: ремесленники и промышленные рабочие. И поскольку между всеми этими обиженными группами непрерывно изменялись взаимоотношения, причем то и дело возникали неустойчивые блоки, внутри которых существовали противоположные интересы, постольку история раннего радикализма весьма сложна. В развитии этого движения можно отметить несколько определенных этапов.

    Сначала и вплоть до французской революции 1789 года инициатива и руководство движением принадлежали средним классам. Своей агитацией они пробудили к деятельности и увлекли за собой огромное число рабочих, особенно в Лондоне.

    После 1789 года средние классы начинают постепенно отступать, напуганные событиями во Франции и той бурной реакцией, которую эти события вызвали среди низших слоев населения Англии. Радикализм в этот период, или, иначе, радикализм английских якобинцев, становится почти исключительно движением низших классов и распространяется из Лондона одновременно во многие провинциальные центры — Норвич, Бирмингем, Шеффилд и текстильные районы Ланкашира, Йоркшира и Шотландии. По мере усиления войны против революционной

    Франции все классы собственников объединяют свои силы в борьбе против якобинства как в самой Англии, так и за границей.

    После поражения Наполеона при Ватерлоо и временного возрождения реакция в Европе наступает третий этап в развитии раннего радикализма. Окрепшая буржуазия вновь делает попытку добиться права участия в управлении государствам. Но одновременно и рабочие стали сильнее и опытнее и начинают осознавать, что их врагами являются не только старая аристократия, но также и промышленники-, непосредственно их эксплуатирующие. Поэтому в- этот период, завершившийся принятием Акта о реформе 1832 года, отношения между классами осложняются и делаются более неустойчивыми. И хотя массы по-прежнему следуют за 'средними классами, они дел ают это все более неохотно.

    Четвертый этап начинается после 1832 года, когда буржуазия уже достигла своих основных целей и когда становится очевидным, что она предала своего союзника—рабочий класс. Вскоре после 1832 года наступает эпоха чартизма; в этот период рабочие противостоят всем другим классам и борются как независимая сила за политическую власть, видя в ней средство преобразования всего обществе. Мелкобуржуазный радикализм в этот период еще не изжил себя, однако- цели его теперь стали более ограниченными и менее привлекательными для широких масс.

    Весьма существенно рассматривать мелкобуржуазный радикализм в связи с непрерывно растущей активизацией политической и экономической борьбы низших слоев населения. К этому вопросу мы теперь и перейдем.

    К сожалению, о возникновении профсоюзного движения в XVIII веке мы знаем гораздо меньше, чем нам бы того хотелось. Профсоюзная деятельность считалась тогда совершенно незаконной или почти незаконной. По-видимому, в тред-юнионах очень редко велись записи; во всяком случае, ни одна из них до нас не дошла. В литературе того времени мы также крайне редко встречаем упоминание о профсоюзной деятельности, причем всегда в осуждающем духе ’.

    Однако мы располагаем достаточным количеством фактов, позволяющих нам утверждать, что деятельность тред-юнионов и экономическая борьба рабочих носили в то время широкий характер и непрерывно расширялись, по мере того как развитие капитализма лишало рабочих средств производства. На протяжении всего этого периода типичными производственными отношениями все чаще становились отношения между наемным рабочим и нанимателем, хотя подчас эти отношения по-прежнему существовали в примитивной форме и их трудно было отделить от отношений, свойственных периоду независимого мелкого производства.

    Только в конце XVIII- века появляются многочисленные доказательства деятельности тред-юнионов в тех отраслях мануфактурной или домашней промышленности, которые развивались по капиталистическому пути. Мы должны помнить, что такая промышленность по-прежнему носила в основном сельский или полусель-ский характер. Часто она сосредоточивалась в крупных деревнях с многочисленным населением, напоминающих многие 'современные общины горняков. В таких деревнях большая часть населения была занята одним видом производства, часто работала на одного или нескольких капиталистов. В таких условиях были возможны большая сплоченность и объединенные действия, что часто приводило к стачкам даже в тех местах, оде не существовало никакой постоянной организации. Стачки эти нередко сопровождались значительными выступлениями, поджогами, уничтожением машин. Подобные насильственные меры применялись как способ оказания давления на предпринимателей, а также для предотвращения возможного штрейкбрехерства.

    Такие формы борьбы существовали во многих отраслях промышленности и во многих районах: в суконной промышленности западной Англии, где предприниматели беспрерывно жаловались на «заговоры, стачки и мятежи»; в ноттингемской рамочно-вязальной промышленности, где волнения происходили в 1783, 1787, 1791 и в последующие годы; в Норвиче — районе шерстяной промышленности,— где имелись давние традиции выступлений рабочих и большой опыт борьбы со штрейкбрехерами; среди горняков северо-восточного побережья, где, как нам известно, происходили волнения и стачки в 1710, 1744, 1750, 1765, 1771 и 1794 годах, причем были случаи, когда рабочие сжигали запасы угля или уничтожали шахтное оборудование. Что касается волнений рабочих в Лондоне, то мы об этом уже упоминали в связи ic выступлениями Уилкса.

    Во всех случаях мы наблюдаем одну и ту же картину: примитивная организация, но необыкновенная энергия и большое мужество рабочих. Поскольку не существов!ало регулярной организации, располагавшей 'фондами для выдачи пособий стачечникам, методы активных выступлений И1 саботажа были необходимы для того, чтобы произвести наибольший эффект в кратчайший срок: если нельзя было добиться победы путем кратковременной стачки, значит, выиграть стачку было вообще невозможно.

    Несколько более совершенная форма организации ■ описана в отчете о лестереких чесальщиках шерсти, датированном 1751 годом. Этот отчет можно было бы назвать типичным отзывом о тред-юнионах, который свойствен почти всем предпринимателям, начиная с того времени и по (сегодняшний день. 'Как говорится в этом отчете, чесальщики шерсти

    «за последние годы создали своего рода корпорацию (хотя и не имеющую устава); их первой обязанностью была забота о своих бедных братьях в случае их болезни или безработицы. Они это осуществляли, встречаясь один или два раза в неделю; каждый из них клал в кружку по 2—3 пенса, чтобы создать кассу. И стоило им почувствовать свою силу, как они начали коман-,    довать хозяевами и своими товарищами, выдви

    нув условия: ни один рабочий не должен чесать шерсть, если оплата будет ниже 2 шиллингов за дюжину; ни один хозяин не может нанимать чесальщика, не состоящего в их клубе, а если он нарушит это правило, они совместно постановляли, что ни один чесальщик не будет больше работать на этого хозяина. Если у хозяина было даже двадцать рабочих, все они бросали работу и часто, не довольствуясь этим, оскорбляли честного человека, который хотел работать, жестоко избивали его, разбивали его чесальную машину и уничтожали его инструменты. Кроме того, они так держатся друг за друга, что представляют

    единую организацию во воем королевстве. В том случае, если какой-либо член их клуба оказывается без работы, они, не желая снижения платы' за работу14 и поощряя леность, а не трудолюбие, дают ему билет на проезд и деньги, чтобы он искал работу в другом городе, где имеется клуб со своей кассой и где ему также оказывают помощь. Таким образом, он может путешествовать по всему королевству; в каждом клубе с ним нянчатся, и он может не тратить ни единого своего фартинга 1 и бить баклуши. Им начали также подражать и ткачи, хотя они и не могут разъезжать по королевству, поскольку привязаны к тому месту, где работают» 15.

    По-видимому, эти лестерские чесальщики шерсти занимали какое-то промежуточное положение между упоминавшимися нами группами рабочих и квалифицированными городскими ремесленниками с их профессиональными клубами. Возможно, этим клубам уделялось больше внимания, нем они того заслуживали, даже в ущерб более широким и более боевым организациям, о которых м'ьг говорили выше и из которых впоследствии возникли союзы в новой фабричной промышленности, созданной промышленной революцией.

    Цеховые клубы обычно были мелкими организациями, состоявшими из членов определенного цеха, работавших в одном городе или местности. Зачастую они представляли собой общества взаимопомощи или рабочие клубы. Иногда их деятельность ограничивалась этими функциями, хотя в других случаях — когда какое-нибудь согла-. сов энное выступление рабочих за повышение заработной платы или за улучшение условий труда могло повести к судебному преследованию на основании1 законов против заговоров — они служили удобной легальной ширмой; и такое положение существовало вплоть до принятия в 1799 году Акта о запрещении 'союзов. Некоторые из этих (клубов просуществовали очень долго1. Можно считать, что Лондонский клуб шляпников возник еще в 1667 году, причем известно, что в 1771 году шляпники

    создали федерацию местных профессиональных клубов, объединявшую клубы более чем десяти провинциальных городов, не считая Лондона и Саутварка. Это говорит о том, что цеховой клуб уже начинает перерастать в цеховой союз. Такие организации пользовались большим успехом и у рабочих других профессий: портных, слесарей, столяров и печатников. Лучше всего были организованы кораблестроители Ливерпуля и шеффилдские ножовщики. В 1790 году газета «Шеффилд айрис» напечатала типичную для предпринимателей жалобу о том, что

    «точильщики и другие рабочие прибегли к незаконным средствам с целью добиться повышения оплаты труда».

    Если первый из описанных типов организаций вполне подходит под определение Энгельса как «школа войны» то оба типа справедливо могут 'быть названы «школой политики». На протяжении16 всего этого периода необходимость прибегать к политическим действиям становилась все более ясной для рабочих. Постоянные преследования за 'конспирацию, неоднократный провал их попыток провести в жизнь старый закон о ставках заработной платы и ученичестве, который теперь действительно становился все более несовместимым с прогрессом капитализма, неприкрытые поблажки предпринимателям со стороны закона и городского магистрата— вое это укрепляло в сознании рабочих понимание того, что государство находится в руках их классового врага. Рабочие также начинали сознавать, что парламентская реформа па абстрактная идея, а конкретный шаг, направленный к тому, чтобы обеспечить для широких масс хотя бы некоторое участие в управлении государством.

    2. Английские якобинцы

    Американская война за независимость (1775—1783) способствовала дальнейшему росту политической активности рабочих. Загнивание существовавшего режима было полностью вскрыто его неспособностью справиться с этой революционной войной. Кроме того, требова-

    Ё'иё колонистов, чтобы без их представительства й английском парламенте не проводились законы о налогообложении, и тот факт, что они настаивали на праве сопротивляться деспотическому правительству, не могли не повлиять на десятки тысяч рабочих в Англии, Ирландии и Шотландии, которые чувствовали, что их также' угнетают, и сознавали, что они не имеют представительства в парламенте.

    Профсоюзные клубы наряду со своими прежними требованиями начали теперь выдвигать также и политические требования, став, таким образом, колыбелью всего движения за реформу, начиная со времени Уилкса и до ротондвстов. Сэмюэль Бемфорд, ланкаширский ткач, написал автобиографию «Эпизоды из жизни радикала», представляющую собой одно из наиболее ярких описаний раннего периода рабочего движения. Сообщая о событиях, происходивших около 1816 года, он считает само собой разумеющимся, что в клубах обсуждались политические вопросы. Вероятнее всего, так оно и было, хотя, по всей видимости, в период последних двух десятилетий XVIII века такие обсуждения носили менее широкий характер.

    «Обычно,— рассказывает    Бемфорд,— перед

    каждым стояло полпинты портера. Как правило, одновременно разговаривало множество людей, и это создавало такой шум и неразбериху, что казалось, будто разговаривающих больше, чем мыслящих, а ораторов больше, чем слушающих,. По временам призывали всех к порядку* и наступала сравнительная тишина. Затем сообщали, что выступит оратор, приезжий или местный горожанин, причем это делалось чрезвычайно вежливо и любезно. Раздавались возгласы: «Слушайте, слушайте», потом — аплодисменты и такой стук костяшками пальцев по столам, что пивные кружки начинали танцевать. Затем произносилась речь с расшаркиванием перед своим же собратом-ора-тором или каким-нибудь популярным деятелем. Потом принимали резолюцию в поддержку парламентской реформы, и она также подкреплялась речью; обычно следовала какая-нибудь поправка к незначительному пункту, которая не встречала возражений. Затем какой-нибудь темпераментный субъект нарушал порядок. Человек иять-шестк поднимались, чтобы утихомирить его, еще человек дееять-двенадцать — чтобы призвать к порядку поднявшихся. Крики становились громкими,

    ■ а жесты — невразумительными»

    Возможно, что эта неразбериха была только кажущейся: дело в том, что рабочие тогда только еще вступали на новый для них путь и не привыкли к чуждому для них языку политики. Век безразличия к политике сменялся периодом бурной политической деятельности, способствовавшей сформированию и выходу на политическую арену английского рабочего класса.

    Влияние американской революции было значительным. Влияние французской революции стало решающим; она оказала воздействие на все слои общества, однако не одинаковым образом. Правящий класс и его прихлебатели почувствовали в ней предзнаменование своей гибели: им предстояло лишиться монополии на власть и на все блага, связанные с ней. Если им и удалось удержаться у власти, период их неоспоримогввладычества кончился. Спасение они могли купить только ценой постоянных битв и ловкого маневрирования. Для правящего класса французская революция была призывом к прекращению внутренней вражды и сплочению своих рядов. Правительство Питта и его преемников явилось продуктом именно такой [консолидации сил правящего класса; это было военное правительство, ведущее борьбу как внутри страны, так и за ее пределами.

    Реакция на французскую революцию той части буржуазии, которая еще находилась вне привилегированного круга, была несколько иной. Многие ее представители поддерживали прежнее движение за реформу; многие из них вначале приветствовали революцию, полагая, что она будет защищать их интересы. Но когда революция начала принимать все более народный характер — когда крестьяне приступили к насильственному захвату земли, когда монархия была свергнута, а якобинцы, чья партия представляла собой союз рабочих с наиболее передовыми слоями мелкой буржуазии, пришли к власти,— тогда поведение этой части буржуазии изменилось, и большинство ее представителей перешло в лагерь Питта. Теперь заветной целью этой части буржуазии становится стремление приобрести больший политический вес. Когда в 1793 году Питту удалось спровоцировать войну с молодой французской республикой, его поддержали почти все имущие слои населения.

    Революцию искренне поддерживали лишь рабочие и независимые ремесленники, которые теперь впервые начали выступать в качестве руководящей силы со своей собственной политической организацией. Различная реакция разных классов на французскую революцию, по-видимому, наиболее удачно освещена в трех известных книгах. В 1790 году Эдмунд Бёрк, который, подобно Питту, некогда выступал в роли умеренного реформато-ра, опубликовал свою работу «Размышления о французской революции». В ней он нападал не только на революцию, но на всю идею демократии. Книга вызвала настоящую сенсацию. Появился ряд откликов на нее; особенно выделялась книга Джеймса Мэиинтоша «Vindiciae Gallicae», которой литературные круги дали, пожалуй, наиболее высокую оценку. Но к 1796 году Мэкинтош полностью отрекся от своего бывшего радикализма и, по выражению Хезлитта,

    «стал приверженцем не только изящности и серьезности стиля мистера Бёрка, но также и либерализма его взглядов и твердости его убеждений». (Статья Хезлитта «Сэр Джеймс Мэкинтош», опубликованная в газете «Дух времени».)

    Мэкинтош был вознагражден за свои старания должностью судьи в Индии.

    Совершенно иной были судьба и влитие книги Тома Пейна «Права человека». Пейн играл значительную роль в Американской войне за независимость и видел в событиях, происходивших во Франции, новую стадию битвы за демократию. Первая часть книги «Права человека» была посвящена защите французского народа и представляла собой решительное опровержение положения Бёрка о том, что народ не должен вмешиваться в законодательство, а должен лишь повиноваться законам. Во второй части книги Пейн очень решительно и убедительно разоблачал господствовавшую в Англии коррупционную систему, при которой широко практиковался подкуп избирателей в избирательных округах. Пейн защищал республиканскую форму правления и право на революцию, высмеивал монархию и ее приверженцев:

    «Легко понять, что у группы заинтересованных людей, таких как чиновники, пенсионеры, лорды-постелыничие, лорды, ведающие кухнями, нужниками и еще неизвестно чем, количество доводов, приводимых ими в пользу существования монархии, соответствует размеру жалования, выплачиваемого им за счет страны. Но когда я спрашиваю любого фермера, фабриканта, купца, торговца или человека любой другой профессии, вплоть до чернорабочего, зачем ему нужна монархия, он не может мне ответить. Когда я опрашиваю его, что такое монархия, то станорится очевидным, что он считает монархию чем-то вроде синекуры».

    Это был уже новый голос, в нем звучали ненависть и презрение к злоупотреблениям высших классов; выражены они были языком и тоном, понятным самому простому люду. В «Правах человека» обстоятельно доказывалось, что демократическое, миролюбивое правительство могло бы сократить вооруженные силы, отменить синекуры и вести борьбу со взяточничеством (все это поглощало львиную долю государственного дохода), а также уничтожить косвенное налогообложение и путем введения дифференцированного подоходного налога иметь в своем распоряжении средства, которых вполне хватило бы на пенсии престарелым, на всеобщее образование и многие другие общественные нужды, удовлетворения которых фактически пришлось прождать еще больше столетия. Подобная политическая арифметика приводила в ужас богачей, поскольку она была понятна народу. «Права человека» впервые показали, что политическая демократия — не абстракция, а путь, который может привести широкие народные массы к сносной жизни. Хотя эта книга была немедленно запрещена, она стала универсальным учебником для всех участников рабочего движения. За три года было распродано 200 тысяч экземпляров этой книги, она была даже переведена на валлийский и гэльский языки.

    В 1792 году радикальное движение «низших классов» привело к созданию их первой организации — Лондонского корреспондентского общества. К тому времени уже существовали другие организации: Конституционное общество и Общество друзей народа, но они являлись мелкобуржуазными по своему характеру, и в них были такие высокие членские взносы, что, в сущности, рабочие не могли состоять их членами. 25 января 1792 года восемь рабочих встретились в «Бэлл Таверн» и решили создать Лондонское корреспондентское общество со взносом один пенс в неделю. Тут же были собраны восемь пенсов и вручены Томасу Харди, избранному секретарем и казначеем общества. Харди был шотландским башмачником, прожившим в Лондоне восемнадцать лет. Его активное участие в политической деятельности началось во время Американской войны за независимость; он был воспитан на брошюрах Джеб-ба и Картрайта и, не будучи оратором, уже тогда являлся выдающимся организатором. Харди предложил разбить корреспондентское общество на группы по тридцать человек в каждой, причем по мере увеличения числа членов должны были создаваться новые группы. Действительно, численность организации быстро возрастала и к концу 1792 года, вероятно, уже достигла 3 тысяч человек. В основе программы этого общества лежали следующие требования: избирательное право для всех взрослых мужчин и равное представительство в парламенте. Но уже в августе 1792 года обществом было выпущено «Обращение к народу», в котором говорилось, что честный и подлинно представительный парламент может покончить с достойным сожаления угнетением простого человека: сокращение размеров пенсий ], численности армии и секретной службы снизило бы огромные налоги; законодательство было бы упрощено, и общинные земли, отобранные у народа в результате огораживаний, были бы ему возвращены. Эта связь между движением за реформу и повседневной жизнью народа становится еще более наглядной из высказывания одного шеффилдского рабочего. Когда его спросили, каковы цели корреспондентского общества, он ответил:

    «Просветить людей; показать народу причину, основу всех его бедствий и страданий—ведь человек напряженно работает по тринадцать-че-тырнадцать часов в день в течение всей недели и не может прокормить семью; показать народу причину этого; объяснить, почему он бессилен. Вот как я это понимаю»

    Шеффилд в этом отношении шел впереди Лондона. Его Конституционное общество, состоявшее из мелких хозяев и наемных рабочих-ножовщиков, было создано в конце 1791 года, и возможно, что Харди позаимствовал принцип деления на группы у этой организации. В апреле 1792 года секретарь шеффилдского общества Сэмюэль Эштон обратился к Харди с предложением объединиться и сообщил, что в шеффилдском обществе имеется уже несколько тысяч членов. Шеффилд был далеко не единственным местом, где существовали такие же общества. Вскоре эти общества объединились с Лондонским корреспондентским обществом, которое стало считаться центральной и ведущей организацией широкой федерации. Примечательно, что многие центры движения за реформу являлись как раз местами, которые были известны своей давней профсоюзной деятельностью. Так, ткачи Норвича за короткий срок создали множество отделений Революционного общества Норвича, а в Ноттингеме и его округе рамочные вязальщики совместно с передовыми мелкобуржуазными реформаторами образовали свое Конституционное общество. В 1796 году на рыночной площади Ноттингема вопреки воле властей было посажено «Дерево свободы»; и даже позднее, в 1802 году, годовщина взятия Бастилии была отмечена тем, что члена парламента-радикала носили на руках по городу под звуки «Марсельезы». Совершенно очевидно, что быстрдя организация английских якобинцев в 1792 году была бы совершенно невозможна, если бы у рабочего класса не имелось к тому времени богатого опыта, накопленного в течение ряда предшествовавших десятилетий.

    Этот новый радикализм рабочего класса вызвал у правительства панику. Была пущена в ход целая серия репрессивных мер. Начали с погрома. 14 июля 1791 года толпа людей с криками «За церковь и короля» напала на дом ученого Пристли и дома других бирмингемских радикалов. Это не было стихийным сборищем возмущенных рабочих, как это часто пытались изобразить. Это 1была заранее обдуманная и тщательно организованная попытка правящего класса запугать своих противников, попытка, получившая откровенное одобрение многих видных лиц, в том числе Георга III, писавшего:

    «Я не могу не испытывать чрезвычайного удовольствия от того, что Пристли пришлось пострадать за доктрины, исподволь внушаемые им и его партией»17.

    Подобные бесчинства были спровоцированы также в ряде других городов страны; в результате многие реформаторы из среды мелкой буржуазии были так напуганы, что отказались от политической деятельности. В 1792 году правительство в основном вело борьбу с реформаторами из рабочего класса. Трактирщикам запретили сдавать помещения для проведения политических собраний. Затем было начато судебное преследование Тома Пейна. Его обвинили в бунтарской диффамации на основании некоторых высказываний в «Правах человека», вроде:

    «Уже недалеко то время, когда англичане будут сами над собой смеяться, наблюдая, как за людьми посылают в Голландию, Ганновер и другие «места. Это обходится в миллион [фунтов стерлингов.— Ред.) в тод, а они не понимают ни законов Англии, ни ее языка, ни ее интересов. К тому же по своим ’способностям эти люди вряд ли пригодны даже для того, чтобы выполнять обязанности приходского констебля».

    Пейн вовремя спасся от ареста бегством во Францию. В декабре 1792 года его заочно судили, признали виновным и объявили вне закона. Вслед за его осуждением последовало широкое преследование печатников, издателей и продавцов «мятежной» литературы. В этом правительству оказывала поддержку неофициальная, но бесспорно инспирированная организация «Ассоциация защиты свободы и собственности от республиканцев и левеллеров». Это общество, одной из основных целей которого было способствовать членам городского магистрата выполнять их долг, состоявший в том, чтобы лишить рабочий класс каких-либо свобод, уже в тот ранний период прибегало к трюку жонглирования словами «свободный мир».

    Следующая сцена драмы разыгрывается в Шотландии. Здесь привилегированный круг правящего класса был значительно более узким, чем даже в Англии, и поддержка, оказывавшаяся движению за парламентскую реформу, была здесь соответственно более широкой. Как раз во время суда над Пейном шотландские якобинцы собрались на свой конвент в Эдинбурге. В самом названии «конвент» чувствуется несомненно французское звучание, но фактически цели его были более ограниченными, чем цели его французского двойника. Присланное обществом «Объединенные ирландцы» обращение, в котором Шотландию поздравляли с ее стремлением к реформе, «выраженным с присущими нации единством и настойчивостью», было зачитано на заседании конвента, но не получило с его стороны формального одобрения. Подобная умеренность не помешала властям арестовать и судить Томаса Мьюра, выдающегося шотландского реформатора. В основном его обвинили в том, что он рекомендовал работы Тома Пейна и зачитал «изменническое обращение» «Объединенных ирландцев»18. Лорд Бреисфилд, принимавший участие в суде над Мьюром и другими шотландскими реформаторами, проявил такую явную пристрастность и пренебрежение к обычаям судебной процедуры, каких в английском суде не знали со времен судьи Джефриса и «кровавых асе из». Возможно, поведение Брексфилда объяснялось тем, что английский правящий класс впервые после подавления последнего крупного народного восстания на Седмурекой равнине почувствовал такую серьезную угрозу своему положению На судебных процессах не только не было доказано, что проводилась какая-нибудь подрывная деятельность, но о ней вообще не упоминали. Квалификация попытки добиться парламентской реформы даже законными и мирными средствами как «мятеж» являлась беспрецедентным случаем в королевстве. Брексфилд выразил свою мысль следующим образом:

    «В каждой стране правительство должно представлять собой нечто вроде корпорации. В нашей стране оно выражает интересы землевладельцев, и только они одни имеют право на представительство»19.

    Мьюр был приговорен к ссылке на четырнадцать лет. Несмотря на это, шотландские радикалы созвали свой второй конвент; среди его делегатов были Джозеф Джерралд и Морис Маргарот, представители Лондонского корреспондентского общества, и три представителя «Объединенных ирландцев». Этот конвент, созванный в ноябре 1793 года, вскоре был разогнан. Маргарот, Джерралд, Скервинг и другие его руководители были арестованы и также отданы под суд, на котором вновь фигурировал Брексфилд, выступавший в качестве второго советника обвинения. Самым знаменательным моментом на этом суде была, по-видимому, его реплика, брошенная Джерралду, который назвал Иисуса Христа реформатором: «Немногого он добился этим — его распяли». Всех осужденных приговорили к четырнадцати годам ссылки. Их лишения в пути были так велики, что Скервинг и Джерралд умерли вскоре после того, как достигли залива Ботани [Австралия.— Ред.]. Мьюра спас американский капер; в конце концов Мьюр добрался до Франции, . где и умер в 1799 «году.

    Эти приговоры и запрещение конвента вызвали огромное возмущение среди рабочих и различных слоев средних классов Шотландии. Многие из них пришли к выводу, что если мирная агитация за реформу считается незаконной, то единственным выходом является вооруженное восстание. Целые группы людей начали тайно проходить военное обучение и вооружаться. К несчастью, в их ряды проникли шпионы и правительственные агенты, которые иногда сами провоцировали выступления, поскольку за донос о готовившихся восстаниях они получали вознаграждение. Известен, например, случай с Робертом Уоттом:    когда его аре

    стовали вместе с некоторыми другими лицами то обвинению в государственной измене, выяснилось, что он был правительственным агентом. В своей защитительной речи он пытался оправдаться тем, что продолжает оставаться правительственным агентом, но обвинитель заявил, что он был уволен незадолго до своего ареста и фактически перешел на сторону тех, за кем послан был следить. Как бы в действительности ни обстояло дело в данном случае (в октябре 1794 года Уотт был повешен), ясно одно: именно с этого времени английское правительство начало систематически использовать для борьбы с рабочим движением шпионов и провокаторов.

    Практика слежки за рабочими, к которой в дальнейшем постоянно прибегали власти, является лишь одним из проявлений общего процесса укрепления государственного аппарата подавления, направленного против рабочего класса. Это была только часть той политики, которая предусматривала ввоз в Англию иностранных наемников, обычно немцев, постройку казарм с целью изолировать армию от гражданского населения, создание йоменри — добровольческой кавалерии в качестве вооруженной силы правящего класса, проведение целого ряда репрессивных законов, таких, как «Шесть актов» и акты о запрещении союзов, а также создание Робертом Пилем и его преемниками бюрократически управляемой полиции. Все эти мероприятия в совокупности отражают усиление классовой борьбы по мере развития рабочего класса.

    Разгром шотландских реформаторов сопровождался прямой атакой на центральную организацию сторонников движения за реформу — Лондонское корреспондентское общество. В мае 1794 года были арестованы семь руководителей Лондонского корреспондентского общества и шесть руководителей другой организации реформаторов — Конституционного общества. Наиболее известными из них были: Томас Харди, Хорн Тук и Джон Телуолл. Харди, секретарь Лондонского корреспондентского общества, был признанным руководителем лондонских радикально настроенных ремесленников. Тук также был крупной фигурой, выделявшийся благодаря своему богатому опыту и большому авторитету, каким он пользовался среди сторонников движения за реформу, а также потому, что он являлся связующим звеном между Лондонским корреспондентским обществом и мелкобуржуазными реформаторскими обществами. Телуолл был выдающимся лектором и оратором среди сторонников движения за реформу; часто ему трудно было удержаться от эффектного жеста: на суде один из агентов заявил, что видел, как Телуолл, отбив ударом горлышко у бутылки портера, воскликнул: «Так надо поступать и с тиранами!»

    Тайный совет неоднократно допрашивал арестованных и прилагал все усилия к тому, чтобы путем запугивания заставить их оговаривать самих себя или друг друга. Обращение с некоторыми из арестованных было бесчеловечным, что явилось предвестником тех тюремных гонений, которым с этих пор подвергались многие демократические лидеры, включая Сэмюэля Холберри, Эрнеста Джонса и других вождей чартизма. Джон Телуолл был помещен в тюремный склеп, в который обычно складывали трупы заключенных, умерших от холеры и других заразных болезней. Все эти методы допросов и запугиваний не имели какого-либо существенного успеха, но с помощью обычных доносчиков удалось состряпать «свидетельские показания», на основании которых заключенных обвинили в государственной измене. К несчастью для правительства, на этом процессе не имелось своего Брексфилда, а в число присяжных Мидлсекса не так легко было включить угодных властям людей, как это имело место в Шотландии. Первым слушалось дело Харди. Суд начался 28 октября и продолжался девять дней. Харди был оправдай, что вызвало взрыв ликования, распространившегося далеко за пределы Лондона. Несмотря на такой оборот дела, правительство решило продолжать суд. Следующим по списку был Хорн Тук. Он так повел свою защиту, что процесс стал выглядеть абсурдом: ему удалось заставить Питта выступить в качестве свидетеля, и последнему пришлось признать, правда очень неохотно, что некогда он сам говорил почти такие же вещи, за которые теперь судили Тука и его друзей. Оправдание Тука, за которым последовало оправдание Телуолл а, довершило поражение правительства. Оно отказалось от привлечения к суду остальных лиц, и 800 ордеров, выданных на арест других реформаторов по всей стране, были аннулированы.

    Следующий, 1795, год явился годом горького разочарования для народных масс и нарастающего гнева. Цены на продовольствие возросли: цена на пшеницу, составлявшая в 1793 году 49 шиллингов 3 пенса за квартер, поднялась в 1794 году до 52 шиллингов 2 пенсов, до 75 шиллингов 2 пенсов — в 1795 году и до 78 шиллингов 7 пенсов — в 1796 году20. Заработная плата сильно отставала от роста цен, занятость рабочих была непостоянной. В 1795 году магистраты Беркшира были вынуждены — в связи с тем, что рядовой рабочий низкой квалификации не мог прокормить семью да свой заработок,— принять знаменитую «спинхамлендскую шкалу», по которой к заработной плате, за счет приходских фондов, добавлялась некоторая дотация, устанавливаемая в зависимости от цены на хлеб. Такая мера оказалась в конечном счете гибельной для сельских рабочих, но в те годы она помогла тысячам людей избежать голодной смерти. При таком положении вещей по всей стране происходили голодные бунты. Часто случалось, что войска открыто проявляли симпатии к народу, и поэтому их нельзя было использовать для подавления бунтов. Критический момент настал в октябре 1795 года, конда огромные толпы народа встретили короля, ехавшего на открытие парламента, градом камней и криками: «Хлеба и мира!», «Долой Питта!», «Долой

    Георга!». Такой же прием был оказан королю и на обратном пути.

    Несмотря на. рост народного недовольства и на победы, одержанные сторонниками борьбы за реформу в судах, Лондонское корреспондентское общество начало терять свое влияние. Причин этому было много. Одна из них состояла в том, что многим лицам, пострадавшим в результате войны и репрессий, тактика полной легальности казалась неуместной. Вторая причина заключалась в том, что, хотя ведущаяся война и являлась непопулярной, Англия и Франция так часто враждовали на протяжении XVIII века, что совсем нетрудно было вызвать сильное чувство неприязни к французам и очернить реформаторов, заклеймив их как иностранных агентов, выступающих против интересов своей страны. Возможно, еще более важную роль в этом отношении сыграло изменение обстановки в самой Франции. В июле 1794 года якобинцы были разгромлены, и постепенно за границей начали понимать, что .период революционного подъема кончился. При директории, консульстве и позже, при империи, Франция становилась все менее ,и менее привлекательной для английских демократов — в ней уже нельзя было больше различить четкой грани конфликта между привилегированным классом н демократией, между угнетением и свободой. Поскольку война затягивалась, казалось, что какая бы сторона ни победила, было мало шансов на осуществление блестящих надежд, порожденных первыми годами французской революции. Далее, война вызвала бум, охвативший ряд отраслей промышленности и районов страны. Вполне вероятно, что этот бум заставил теперь некоторых сторонников реформы, принадлежавших к среднему классу, принимать более охотно, чем раньше, общественную систему, при которой они процветали.

    Наконец, систематические репрессии, к которым правительство прибегало при каждом проявлении радикализма, также возымели свое действие. «Два акта», принятые зимой 1795/96 года, дали новое определение понятию «государственная измена». Теперь государственной изменой считались не только открытые действия, но даже устные высказывания. Право собраний было настолько ограничено, что собрания сторонников оппозиции стали почти невозможными.

    Встречи были затруднены даже Для небольших групп приверженцев реформ. Почти все виды деятельности, к которой они хотели бы прибегнуть, стали считаться незаконными. Правительство начало проводить в жизнь обширную программу строительства казарм, с тем чтобы покончить со старой практикой, когда солдаты размещались на постой в домах населения, усматривая в ней явную опасность для «морального состояния» войск. Но даже и это оказалось недостаточным, и для устрашения гражданского населения, а также английских войск в страну было доставлено большое количество ганноверских и других немецких солдат. Эти немецкие наемники с чудовищной жестокостью подавили восстание полка милиционной армии в. Или; в связи с этим событием был впервые посажен в тюрьму Коббет. Кроме того, появилась совершенно новая сила — йоменри, части, сформированные исключительно из представителей высших и средних классов. Эта кавалерия не представляла собой какой-либо ценности с военной точки зрения — она служила лишь оружием для подавления рабочего класса; с ней мы еще встретимся во время ее «благородного» выступления на поле битвы в Питерлоо.

    По мере того как Лондонское корреспондентское общество и однотипные с ним провинциальные организации теряли влияние, на фоне происходящих событий довольно таинственно появляются другие, более конспиративные организации, такие как «Объединенные шотландцы» и «Объединенные англичане». В августе 1797 года произошло кровавое столкновение между (группой шотландских ткачей и отрядом кавалерии, уничтожившим эту группу в поле близ Тренента. Однако деятельность шотландцев была далеко не так значительна, как деятельность «Объединенных ирландцев», этого действительно мощного движения, в котором национальные чаяния и возмущение несправедливым захватом англичанами ирландских земель слились с радикализмом и верой в идеи равенства, провозглашенные французской революцией.

    Вульф Тоун и другие лучшие представители «Объединенных ирландцев» отчетливо сознавали, что они должны опираться прежде всего на крестьян и ремесленников и что никакая борьба за национальное освобождение не может быть успешной, если она не удовлетворяет требованиям «людей, не имеющих собственности». Тоун списал:

    «Именно мы улучшим условия жизни трудящейся бедноты [Ирландии,— Ред.], если мы когда-нибудь вновь попадем в эту страну. Именно мы сломим 'гордость этой отвратительной, вызывающей чувство презрения касты, называемой сельскими джентльменами Ирландии»21.

    «Объединенные ирландцы» не только сплотили трудящуюся бедноту во имя национального долга, они много сделали для смягчения разногласий между цадоликами и протестантами, разногласий, усиленно разжигаемых англо-ирландской правящей кликой. В 1794 году, во время суда над Харди, организация «Объединенные ирландцы» была объявлена вне закона. Тоуну и другим ее деятелям пришлось искать убежища во Франции. Находившаяся в Ирландии тайная Директория начала подготавливать вооруженное восстание.

    В 1796—1797 годах чуть было не удалась попытка высадки в Ирландии французской армии, прибытие которой должно было послужить сигналом к национальному восстанию. Правительство продолжало проводить среди ирландцев массовые убийства, пытки и аресты с целью спровоцировать их на разрозненные выступления, с которыми оно надеялось справиться. В этих карательных экспедициях ведущая роль принадлежала только что созданной кавалерии йоменри.

    К весне 1798 года ирландцам пришлось отказаться от надежды на французскую помощь. Были разработаны планы восстания. В этот период властям’ удалось при по(МОЩи доносчика арестовать все национальное руководство по проведению восстания, и когда народ восстал, у него не было единого плана борьбы. Повсюду плохо вооруженные крестьянские отряды проявляли необыкновенный героизм. В ряде мест повстанцам удалось одержать победу, но в конце концов несравненно более сильным регулярным войскам правительства удалось потопить в крови это восстание.

    События в Ирландии, а также восстания во флоте — в проливе Спитхед и на реке Нор (1797) —напугали правительство, и оно прибегло к новым репрессиям. В июле 1797 года был издан закон, «категорически запрещающий существование обществ «Объединенных англичан», «Объединенных шотландцев», «Объединенных ирландцев» и «Объединенных британцев».., а также Лондонского корреспондентского общества и всех других корреспондентских обществ во всех крупных и мелких городах или селениях».

    В течение последующих пятнадцати лет радикализм рабочего класса был лишен возможности прибегать к открытым выступлениям. Но это отнюдь не означает, что движение рабочего класа прекратилось.

    3. Акты о запрещении союзов

    За законом, запрещавшим существование корреспондентских обществ и общества «Объединенных ирландцев», вскоре последовал снискавший еще большую известность Акт 1799 года о запрещении союзов. Последние годы XVIII и первые годы XIX столетия ознаменовались невиданным ростом промышленности. Производство чугуна, составлявшее в 1790 году всего 70 тысяч тонн, увеличилось до 400 тысяч тонн в 1820 году. Ввоз хлопка-сырца возрос на 615 процентов за период 1764— 1794 годов, а в промежуток между 1794—1824 годами — на 445 процентов. Рост объема производства сопровождался изменением характера самой промышленности: появились более крупные и более глубокие шахты, в которых было занято значительное количество углекопов; наблюдалось быстрое увеличение выплавки чугуна; происходила замена домашней промышленности фабричной, то есть совершались те преобразования, которые в совокупности мы теперь называем промышленной революцией. Однако не следует переоценивать размера изменений, происходивших в этот ранний период. Переход от домашнего к фабричному производству был медленным, происходил неравномерно: например, в хлопчатобумажной промышленности — раньше, чем в шерстяной, в прядильном производстве ■— раньше, чем в ткацком. В 1800 году и затем на протяжении некоторого перио-да домашняя промышленность все еще сохранялась, но

    4 А. Л. Мортон и Дж, Тэйт    -.49 под напором капитализма она все больше и больше приходила в упадок. Совершались огромные перемены, и если в 1800 году фабричная промышленность была исключением, она тем не менее являлась передовым сектором производства.

    Почти то же самое можно сказать и о рабочих. Фабричный рабочий не был еще типичным рабочим, но он быстро превращался в наиболее важную фигуру непосредственного производителя в промышленности с точки зрения развития всего рабочего класса. Менялся и характер этого класса в делом. Непрерывно росла концентрация рабочего класса:    большое количество

    рабочих часто работало на одном предприятии, на одного предпринимателя. В некоторых районах существовал целый ряд крупных предприятий, и это означало, что у тысяч рабочих, занятых в городе или деревне, были общие интересы. В таких же условиях находились тогда и многочисленные группы рабочих, трудившиеся на дому в небольших мастерских на одного хозяина и занимавшиеся одним и тем же видом работы. Таким образом, растущая концентрация рабочего класса вела к укреплению его солидарности и, наконец, граница между хозяевами и рабочими стала гораздо более четкой, чем это имело место в домашнем производстве или мелкой промышленности, где хозяин сам работал вместе с несколькими учениками или подмастерьями. С появлением новой промышленности усиливаются классовые противоречия.

    Положение уругублялось царившими повсюду ужасными условиями жизни. Это общеизвестно и никем не оспаривается. Нищенская заработная плата; рабочий день, длившийся от четырнадцати до шестнадцати часов; антисанитарные условия на фабриках и еще более антисанитарные условия дома —• все это является обычной темой бесчисленных описаний эпохи промышленной революции. Гораздо менее известна история борьбы рабочего класса против этих условий и против политической системы, способствовавшей их возникновению. Поэтому основной целью настоящей книги и является описание борьбы рабочих за улучшение условий жизни и в конечном счете за иной общественный строй. В данном случае более важно показать не столько невероятные страдания рабочих в тот период, сколько тот 60 факт, что если условия их жизни с тех пор и улучшились, то это является результатом усилий самих рабочих.

    За период 1790—1815 годов жизненные условия рабочих значительно ухудшились в результате войны с Францией. Цены на продовольствие сильно колебались, но в целом неуклонно возрастали. На протяжении трех десятилетий начиная с 1790 года цены на пшеницу составляли в среднем за каждое из этих десятилетий 63 шиллинга 6 пенсов, 83 шиллинга 11 пенсов и 87 шиллингов 6 пенсов, поднимаясь в 1800 году до 113 шиллингов 10 пенсов, а в 1801 году — даже до 119 шиллингов 6 пенсов. Заработная плата, учитывая даже дотацию в виде помощи бедным, сильно отставала от роста цен. Причина, по которой родителям приходилось посылать своих детей работать на фабрики или на поля, была очень простой: в то время ни один рабочий, возможно за исключением лишь тех, у кого была наиболее выгодная специальность, не имел достаточного заработка для обеспечения своей семьи.

    Стоимость жизни еще более увеличивалась в связи с тем, что все бремя войны приходилось нести рабочему классу. Государственный бюджет в основном складывался из косвенных налогов. Подсчитано, что у человека, зарабатывавшего в то время 10 шиллингов в неделю, около половины этой суммы отбиралось в виде налогов. Кроме того, выпуск большого количества бумажных денег привел к значительной инфляции; после 1815 года в результате обратного процесса — дефляции— миллионные суммы попали в карманы владельцев государственных ценных бумаг, причем государственный долг вследствие войны с Наполеоном возрос с 237 миллионов до 859 миллионов фунтов стерлингов.

    Вполне естественно, что при всех этих обстоятельствах тред-юнионизм в последнее десятилетие XVIII века приобрел новый и более устрашающий для правящего класса характер. Стачки, ранее столь редкие среди ремесленников, организованных в клубы старого типа, теперь участились и становились более упорными. Широкое распространение получили пикетирование, расправа с штрейкбрехерами, уничтожение машин и даже разгром фабрик. Вероятно, больше всего правительство беспокоило возрастающее стремление объединить деятельность организаций тред-юнионов с политическим радикализмом. Питт и предприниматели усматривали в каждой стачке и в любом случае проявления недовольства происки якобинских агентов, точно так же, как в наше время их двойники во всем видят «козни агентов Москвы». Тогда это было так же абсурдно, как и теперь, но неоспоримо то, что якобинство как демократическая политика завоевывало на свою сторону новый рабочий класс, возникший на севере страны. В 1800 году было уже не так легко организовать выступление толпы под лозунгом «За церковь и короля!», как в 1790 году.

    По мере проникновения тред-юнионизма во все новые отрасли производства, предприниматели начинали жаловаться, что существовавшие законы недостаточно суровы в отношении союзов и заговоров рабочих. В'апреле 1799 года строительные подрядчики Лондона направили в парламент петицию, в которой говорилось:

    «...среди поденных строительных рабочих уже в течение некоторого времени существует опасный сговор... ставящий своей целью добиться увеличения заработной платы для всех рабочих и помешать найму рабочих, отказывающихся вступать в их объединение. Рабочие совершили ряд других незаконных действий и нередко участвовали ц сговорах подобного рода. Хозяевам неоднократно приходилось им уступать. Недавно рабочие предъявили требование о дальнейшем увеличении заработной платы, и, когда это требование не было удовлетворено, рабочие отказались продолжать работу»

    Подрядчики требовали скорейшего издания закона, который дал бы им возможность справиться с непокорностью рабочих, и парламент был рад предоставить им эту возможность. Во время дебатов филантроп Уилберфорс предложил распространить этот билль на все существовавшие объединения рабочих, где бы они ни находились.

    Так было положено начало знаменитым актам о запрещении союзов. Первый из них был поспешно проведен через все инстанции в период с 17 июня по 11 июля,

    То есть так скоропалительно, что большинство рабочих даже не имело возможности понять, что же произошло. Этим законом запрещались любые объединения и собрания, а также какая бы то ни было деятельность, направленная к объединению; любой судья мог единолично судить нарушителей этого закона и приговорить их к тюремному заключению на трехмесячный срок. Вопреки всем обычаям английского права в законе имелась статья, по которой обвиняемых под страхом сурового наказания принуждали давать показания против самих себя. Как только стала известна сущность этого закона, в парламент начали поступать протесты и петиции.

    В 1800 году был принят новый закон, внесенный одним из членов парламента от Ливерпуля — города, ще благодаря причудам избирательной системы того времени правом голоса пользовались многие члены Союза корабельных плотников, привыкшие голосовать организованно. В новом законе имелось несколько незначительных изменений: для вынесения приговора теперь требовалось наличие двух судей вместо одного; судьями не могли быть предприниматели, связанные с отраслью промышленности, в которой работали подсудимые. Правда, они могли быть, и на практике часто так и случалось, предпринимателями, занятыми в другой отрасли промышленности. Следует добавить, что, хотя теоретически предприниматели, так же как и рабочие, не имели права объединяться, нам не известен ни один случай, когда бы какого-либо предпринимателя привлекли к ответственности и осудили на основании этого закона, хотя объединения предпринимателей были широко распространены, и это даже не скрывалось.

    Акт 1800 года действовал в течение двадцати пяти лет, сильно препятствуя делу организации рабочего класса. Несмотря на это, в 1825 году тред-юнионизм выступил гораздо более окрепшим по сравнению с 1800 годом. Акт 1800 года о запрещении союзов проводился в жизнь не полностью, нерегулярно и произвольно. Он не мог быть проведен в полном объеме, а часто и вовсе не применялся в ряде отраслей промышленности. Одна из причин этого состоит в том, что осуществлять судебное преследование должны были сами предприниматели, а многие из них предпочитали ничего не менять в существующем положении: в более старых, ремесленных, отраслях производства рабочие клубы существовали уже давно и их редко преследовали. Но тем ,не менее закон существовал, он был постоянной угрозой, напоминанием рабочим о том, чтобы в своей деятельности они не заходили слишком далеко. В новой фабричной промышленности положение вещей было иным. Здесь случаи судебного преследования рабочих являлись обычным делом. Типичным примером того, как этот закон проводился в жизнь, может служить выдержка, приведенная Дж. Л. и Барбарой Хаммонд, из «Доклада парламентского комитета о ремесленном и механизированном труде».

    «Джозеф Шервин, ткач из Стокпорта, где средняя заработная плата составляла 8 шиллингов в неделю при 14-часовом рабочем дне, рассказал о судебном деле, начатом хозяином одной ткацкой фабрики, на которой станки работали от парового двигателя: в 1816 году хозяин снизил заработную плату на 3 пенса со станка за введение искусственного освещения, другими словами, большинство рабочих потеряло на этом 6 пенсов в неделю, а некоторые — даже девять. Летом хозяин забыл об этом снижении, а когда вновь наступила зима (1817 года), он захотел провести еще одно снижение. Рабочие — двенадцать женщин и одиннадцать мужчин — стали возражать и прекратили работу. Их привлекли к судебной ответственности. Судья отослал их во двор поразмыслить над тем, что они выберут: вернутся ли на работу или отправятся в тюрьму. Они отказались работать за сниженную плату и были приговорены к месячному тюремному заключению:    женщины    отбывали свой срок

    в тюрьме в Мидлуиче, а мужчины —в Честере»22.

    Даже этот незначительный пример дает нам представление о второй и основной причине неудач, постигших Акт 1800 года о запрещении союзов. Он никогда не был полностью проведен в жизнь, потому что своей решительностью и способностью к организации в самых трудных условиях рабочие сделали это невозможным. О такой борьбе и организации рабочих у нас имеются сведения почти из всех районов страны и отраслей промышленности. В качестве примера приведем два наиболее значительных события того времени.

    Одним из них является борьба шотландских ткачей в 1804—1805 годах. Она началась с требования рабочих Глазго ввести в действие Елизаветинский статут, по которому члены городского магистрата имели право устанавливать заработную плату. Ткачи просили ввести новую шкалу сдельной оплаты, которая бы учитывала сильное повышение стоимости жизни. После бесконечных хлопот и затрат со стороны рабочих члены городского магистрата наконец объявили, что требование рабочих резонно, и была опубликована новая шкала. Но предприниматели не захотели с ней считаться. Рабочие объявили стачку, принявшую невиданные по тем временам размеры. По всей Шотландии забастовало 40 тысяч ткачей. Через три недели появились признаки, что предприниматели готовы уступить. Тогда полиция арестовала весь стачечный комитет, члены которого были приговорены к разным'срокам заключения. Это привело к окончанию стачки, а вместе с ней и к распаду шотландской национальной организации рабочих. При существовавших тогда условиях в течение более1 или менее продолжительного времени, как правило, могли сохраняться лишь местные организации, а общенациональные действовали только в течение короткого промежутка времени при проведении какой-нибудь значительной кампании.

    Движение шотландских ткачей было сравнительно открытым движением и широко ‘пользовалось возможными легальными средствами борьбы. Но часто законы, направленные против союзов, вынуждали рабочих создавать тайные и подпольные 'организации, наподобие организации ноттингемских вязальщиков. В них входили квалифицированные ремесленники, работавшие на громоздкой рамочно-вязальной машине, которой пользовались еще задолго до промышленной революции. У этих рабочих были давние традиции тред-юнионизма и политического радикализма. И если рассматривать движение луддитов на фоне такой превосходной организации рабочих, то оно вовсе не представляется нам

    вспышкой отчаяния рабочих, разрушающих машины, каким его обычно принято изображать. В самом деле, маловероятно, чтобы в промышленности, где машины применялись с незапамятных времен, у рабочих могло возникнуть враждебное отношение к машинам как таковым. Луддизм был организованным движением рабочих против нищенской заработной платы (6—7 шиллингов в неделю в 1811 году) и невыносимых условий труда. Поскольку рабочие брали машины в аренду у своих нанимателей и работали на них дома, единственным способом добиться полного прекращения работы было приведение машин в негодность.

    Эта борьба началась в Арнольде в феврале 1811 года и быстро распространилась по всей стране и за ее пределами. В начале 1812 года делегаты рабочих организаций из таких отдаленных друг от друга мест, как Карлайл, Глазго и Ноттингем, собрались в Глазго, чтобы выработать план совместных действий, причем положение Ноттингемского объединенного общества было настолько прочным, что у него был даже свой секретарь с постоянным окладом — Гревнер Хенсон, являвшийся в течение длительного времени выдающимся вождем ноттингемских рабочих. В декабре 1811 года герцогу Ньюкаслскому пришлось признать:

    «Необычайно трудно, почти невозможно, получить сведения относительно действий и намерений мятежников. Организация у них превосходная, и они проводят свои мероприятия так секретно, что почти не удается выследить их. К тому же, боясь за свою жизнь, никто не осмеливается обвинить их в государственном преступлении... Сейчас ведутся переговоры между комитетами, образованными из делегатов недовольных вязальщиков, с одной стороны... и торговцами вязальными изделиями и хозяевами — с другой» Г

    На протяжении 1811 и 1812 годов и затем с перерывами вплоть до 1817 года луддиты проявляли большую

    Цитируется по A s р i n а 1, Early English Trade Unions, о. 116.

    активность и в ряде случаев добивались серьезных успехов. Ни намерение властей ввести в Ноттингем 12 тысяч солдат — армию, превосходившую по численности войска, с которыми Веллингтон высадился на Пиренейском полуострове', ни принятие в 1812 году закона, согласно которому разрушение машин каралось смертной казнью (закона, против которого протестовал Байрон в своей известной речи в палате лордов) —ничто не могло остановить луддитов.

    В других районах страны луддизм, вероятно, имел несколько отличные формы и цели. В Ланкашире в 1811—1826 годах рабочие, страдавшие от голода и безработицы, совершили ряд нападений на новые ткацкие фабрики, расположенные близ Манчестера, на которых станки приводились в действие при помощи пара. В Западном Райдинге (Йоркшир) движение луддитов в 1811—1813 годах носило частично экономический, частично революционный характер; оно завершилось убийством ненавистного предпринимателя Хорсфол-ла, хваставшегося, что он «усмирит луддитов и выпустит из них кровь». Здесь главные силы луддитов состояли из квалифицированных рабочих, которых называли «срезальщиками», или «ворсовщиками» (они поднимали ворс на изготовленной ткани и проводили ее окончательную отделку при помощи очень тяжелых ручных ножниц, что считалось квалифицированной операцией); они уже давно были известны своей хорошей организацией и сопротивлением применению тех видов машин, которые угрожали лишить их положения квалифицированных рабочих и даже самой работы. Экономическая блокада, организованная Англией против Франции и ее союзников в конце наполеоновских войн, привела английскую суконную промышленность почти к полному застою, и именно в этот период исключительно бедственного положения рабочих несколько крупных мануфактуристов попытались ввести новые машины.

    Ворсовщики выпустили за подписью «генерала Луд-да» следующее обращение ко веем ворсовщикам, ткачам и всему населению страны:

    1 В 1808—1813 годах Веллингтон командовал английскими экспедиционными войсками на Пиренейском полуострове, действовавшими против войск Наполеона. — Прим. ред.

    «благородные соотечественники, к вам обращаемся мы с просьбой выступить с оружием в руках и помочь поборникам справедливости исправить зло и сбросить ненавистное иго глупого старика Георга III и его еще более глупого сына, их мошенников-министров, всех дворян и тиранов. Последуем благородному примеру храбрых граждан Парижа, которые на глазах у 30 ООО солдат, находящихся в распоряжении тирана, повергли его в прах...»

    Другое письмо за подписью «генерала Лудда» извещало одного из предпринимателей, который ввел «эти проклятые механические ножницы», что если он в течение недели не откажется от их применения, то' «я направлю одного из моих лейтенантов и с ним по крайней мере триста человек, чтобы уничтожить их». Предпринимаде-лю советовали предупредить об этом его «братьев во грехе». Дальше в письме говорилось:

    «Мы надеемся, что французский император поможет нам сбросить иго самого прогнившего, злобного и наиболее тиранического правительства, которое когда-либо существовало, а затем и ганноверских тиранов и остальных наших крупных и мелких тиранов. И тогда нами будет управлять справедливая республика, и да ускорит Всемогущий приход этих счастливых времен, которых жаждут миллионы людей в нашей стране».

    На протяжении нескольких месяцев в текстильных районах не утихали волнения: повсюду маршировали готовые к бою вооруженные луддиты. Даже с помощью шпиков власти не могли проникнуть в руководящие органы луддитского движения, и солдаты, которые должны были преследовать луддитов, на самом деле братались с ними.

    Период, когда профсоюзы находились на нелегальном положении, то есть с '1799 до 1825 года, был, таким образом, периодом, в течение которого рабочий класс приобрел богатый опыт. Весьма примечательными явле-нями этого времени были: новая тактика, состоящая в сочетании легальных и нелегальных методов борьбы, укрепление рабочей солидарности, готовность оказать отпор, несмотря ни на какой риск. И главное, в этот период рабочие ясно осознали, что государство далеко Нё является нейтральным, что оно является орудием класса предпринимателей. И этот урок должно запоминать каждое новое поколение рабочих.

    При помощи Акта о запрещении союзов властям не удалось достичь своей основной цели — уничтожения профсоюзного движения в стране. Однако это отнюдь не означает, что закон был совершенно неэффективным. Гревнер Хенсон, один и'з наиболее решительных противников этого акта, сыгравший большую роль в его отмене, описывал, какое влияние акт оказывает на рабочих, особенно на текстильщиков:

    «Он висит тяжелым камнем на шее местного ремесленника. Этот камень придавил и пригнул его к земле. Рабочему говорят, что все предпринимаемые им действия, все меры, к которым он прибегает, чтобы сохранить или повысить свою заработную плату, незаконны. Против рабочего используется вся сила гражданской власти и общественное мнение всего округа, так как он действовал незаконно... Каждый член комитета, каждый активный рабочий считается непокорным, опасным подстрекателем, за которым необходимо следить и которого, если возможно, следует уничтожить» *.

    И когда в 1824 году этот камень был снят с рабочего, последовал настоящий взрыв профсоюзной активности.

    4. Период Питерлоо

    В 1815 году война против Франции закончилась победой при Ватерлоо. Последовавший за ней мир создал новые' условия и новые возможности для рабочего движения. Репрессии, конечно, не стали менее ожесточенными: после смерти Питта руководство правительством перешло в руки его последователей — Сидмута, Кэстльри, Эльдона и Ливерпуля,— обладавших всеми его реакционными предрассудками, но лишенных его способностей. В «Маскараде Анархии», написанном как протест против резни «Питерлоо», Шелли «обессмертил» эту группу:

    И вот поглйжу, в луЧах Зйрй,

    Лицом совсем как Кэстльри,

    Убийство с ликом роковым,

    И семь ищеек вслед за ним.

    Все были жирны; и вполне Понятно это было мне;

    Он под плащом широким нес Сердца людей в росе из'слез,

    И сыт был ими каждый пес.

    За ним Обман; одет был он

    Весь в горностай, как Лорд Эльдон:

    Он плакал; силой волшебства Те слезы, наземь пав едва,

    Вдруг превращались в жернова.

    И дети малые кругом,

    Себе игрушку видя в том,

    Ловили слезы те, в борьбе,

    И выбивали мозг себе.

    И Лицемерье, все в тенях,

    Но с светлой Библией в руках,

    На крокодиле, как Сидмут,

    Ползло, глядя и там и тут23.

    После окончания войны стало труднее предъявлять реформаторам и тред-юнионистам обвинение в том, что они придерживаются «французских принципов» или стараются помочь внешнему врагу.

    Если война принесла народу страдания, то мир, безусловно, не улучшил условий его жизни. Коббет писал:

    «Может показаться, что представление окончилось. Но увы! Мы еще не можем идти ужинать. Нам еще нужно кое-что сделать. Нам еще предстоит вечно выплачивать за это представление по сорок пять миллионов в год. Это не очень-то приятно. Но на самом деле представление не окончено. Возможно, закончился первый акт. Великая революция, эта яркая звезда, загоревшаяся впервые в 1789 году, продолжает освещать весь мир. В том году тирания феодалов и церкви, невежество и суеверие получили первый жестокий удар. С тех пор они получали и другие удары, и как бы

    I-

    1 Шелли, Полное собрание сочинений (в переводе К. Баль монта), т. 3, Спб., 1907, стр. 3—4.

    ни старались их поддержать, они обречены на гибель»

    За войной последовал кризис, наиболее сильно ударивший по тяжелой промышленности, котирую, как могло показаться, война обеспечила бесчисленными заказами. Цена на железо упала с 20 до 8 фунтов стерлингов за тонну* 'В Шропшире были потушены 24 из 34 имевшихся там доменных печей. Тысячи углекопов и металлургов были выброшены на улицу. В текстильной промышленности тоже начался кризис, -сопровождавшийся быстрым падением цен, что нанесло сокрушительный удар по ткачам, работавшим на ручных станках и получавшим в условиях военного времени сравнительно высокую заработную плату. Демобилизация 300 тысяч солдат и матросов увеличила и без того большое число безработных.

    Заработная плата повсюду снижалась, но цены искусственно поддерживались на высоком уровне. Выплата процентов по государственному долгу составляла 30 миллионов фунтов стерлингов, то есть около 3/s всего бюджета, а отмена подоходного налога означала, что доля народных масс в налогообложении еще больше возрастает. Пирог был съеден капиталистами и помещиками; рабочим же оставалось платить по счету. Налоги по-прежнему пожирали половину их средней заработной платы. Особенно высокими были цены на продовольствие. На протяжении первых пяти лет после войны цена на пшеницу составляла в среднем 80 шиллингов 11 пенсов за квартер, то есть держалась чуть ли не на том же уровне, как в самые голодные военные годы. Это означало, что хлеб, составлявший в тот период основной продукт питания рабочего, стоил около 3 пенсов за фунт, в то время как 10 шиллингов в неделю считались хорошей заработной платой. В 1815 году парламент принял хлебный закон, по которому ввоз иностранной пшеницы запрещался, если цена на нее в стране не превышала 80 шиллингов за квартер. Вопрос о том, какое влияние этот закон фактически оказывал на цены, является спорным. Совершенно ясно только одно: он оказал большое влияние на рабочий класс. Правительство одним этим поступком убедило миллионы людей в том, что парламент — орудие лендлордов, и это явилось огромным стимулом движения за парламентскую реформу.

    Первым результатом послевоенного кризиса явились восстания, которые Сэмюэль Бемфорд описал в следую-щемг известном отрывке:

    «С введением хлебного закона в 1815 году начались волнения, продолжавшиеся с короткими перерывами до конца 181 § года. Во время обсуждения законопроекта в парламенте в Лондоне, в частности в Вестминстере, в течение нескольких дней происходили восстания. В Бридпорте восстания начались из-за высоких цен на хлеб; в Би-дефорде подобные выступления произошли с целью помешать экспорту зерна; в Бери они организовывались безработными, с тем чтобы уничтожить машины. Восстание в Или удалось подавить лишь путем кровопролития. В Ньюкасле-на-Тайне выступления организовывались углекопами и другими рабочими; в Глазго, где пролилась кровь, они произошли из-за бесплатных столовых для нуждающихся; в Престоне они начались безработными ткачами; в Ноттингеме — луддитами, уничтожившими тридцать ткацких станков. В Мертер-Тидвиле — из-за сокращения заработной платы; в Бирмингеме — безработными; в Уолсолле — нуждающимися; 7 декабря выступление произошло в Данди, где вследствие высоких цен на мясо было разграблено больше ста лавок» Г

    Восстания способствовали усилению политического сознания масс. В новых промышленных городах севера и центральных графств, а также в Лондоне создавались хемпденовские клубы24 по образцу, предложенному майором Картрайтом, в которых рабочие встречались, чтобы обсудить вопросы, связанные с проведением реформы. Эти клубы распространяли свое влияние на места, почти не затронутые деятельностью корреспондентских обществ. При существовавших тогда законах 'клубы не могли слиться в общенациональную организацию, но возрастающее влияние левой прессы и, прежде всего, ■периодических изданий Уильяма Коббета служили для них объединяющей силой.

    Коббет, являвшийся вначале драчливым тори, постепенно перешел к радикализму. Истоки его убеждений всегда очень сильно отличались от истоков убеждений Пейна и наследников рационализма XVIII века. В нем уживалась масса предрассудков, но он был честным и великодушным. Его газета «Политикал реджистер» всегда была готова напасть на недобросовестные сделки и злоупотребления и защитить угнетенных. В годы, предшествовавшие Ватерлоо, это был единственный мощный голос, не перестававший выступать за проведение парламентской реформы. Единственным препятствием к широкому распространению «Политикал реджистер» была цена на эту газету: вследствие налога, установленного с целью помешать распространению периодической печати, рассчитанной на народные массы, газету приходилось продавать по 1 шиллингу ’/г пенса. В ноябре 1816 года Коббет выпустил специальный номер своей газеты, стоивший 2 пенса, в котором не содержалось никакой информации, а было опубликовано лишь его «Письмо к поденщикам и рабочим». В нем Коббет заявлял, что источником богатства является труд:

    «Имея правильное представление о своей ценности, с каким возмущением должны вы слушать, как вас называют быдлом, сбродом, толпой и свиньями». ■

    После описания горестей и страданий народа он приходит к заключению:

    «Единственным лекарством... является лишь реформа палаты общин, или народной палаты парламента, и именно такая реформа, которая предоставит каждому плательщику прямых налогов право участия в выборах и обеспечит ежегодное избрание членов палаты общин».

    «Письмо к поденщикам и рабочим» было распродано в количестве 200 тысяч экземпляров и, по-видимому, в сильной степени способствовало тому, что требование демократической реформы стало главным политическим требованием всего рабочего класса. Вслед за этим письмом Коббет начал регулярно выпускать серию газет «Реджистер», не оплачиваемых маркой стоимостью в 2 пенса; в дальнейшем они начали печататься постоянным тиражом в 50 тысяч экземпляров, в то время как ежедневная распродажа «Таймс» составляла всего 5 тысяч экземпляров. Затем начали выходить другие периодические издания: «Блэк дуоф» («Черный карлик») Улера, «Рипабликен» («Республиканец») Карлейля и «Горгона» Джона Гаста. Все эти издания очень охотно читались и широко обсуждались.

    Здесь следует отметить, что 'борьба радикалов и демократов на протяжении всего этого периода пользовалась симпатиями, а часто и активной поддержкой не только блестящих журналистов, но также почти всех лучших поэтов и передовых писателей того времени. Шелли, Байрон, Хэзлитт, Бернс, Блейк, Ките, Лей Хант, Лендор, Пикок, а также Вудсворт, Кольридж и Саути — все они, по крайней мере в молодые годы, были на стороне народа и нередко даже принимали участие в революционной борьбе. Тори могли противопоставить этой замечательной плеяде только одно известное имя — Вальтера Скотта — и имена нескольких продажных писак-тори, которые в лучшем случае могли претендовать лишь на некоторое остроумие.

    Из руководителей раннего периода радикального движения лишь очень немногие сохранили теперь свою активность. К этим немногим принадлежал и Картрайт. Появились новые лидеры: Коббет, Улер, Карлейль, Хоун, Бенбоу и Хант. В отличие от остальных лидеров в Карлейле счастливо сочетались радикализм и свобода мысли, храбрость и упорство, и это помогало ему в его борьбе за свободу печати. Следующей за Коббетом наиболее влиятельной фигурой был Хант, блестящий оратор, обладавший безграничной энергией и храбростью — качествами, заставлявшими забывать его тщеславие и не-ур авно вешенность ха р актер а.

    Реформаторы различного образа мыслей, но чаще всего придерживавшиеся программы, основные пункты которой были изложены Картрайтом (см. стр. 24), начали организовывать крупные массовые митинги по всей стране. Один из этих митингов, организованный на Спа-Филдз в Клеркенуэлле 2 декабря 1816 года последователями Томаса Спенса, закончился беспорядками и, по-.£4 жалуй, даже попыткой организовать вооруженное восстание. Так как в то время было столько «свидетельских показаний», которые поставлялись в больших количествах полицейскими шпиками, то нелегко точно установить, что именно там произошло. Но правительство было радо ухватиться за этот инцидент, возможно даже спровоцированный его агентами, с тем чтобы нанести удар всему движению. В январе 1817 года через парламент был поспешно проведен закон, дававший членам городского магистрата специальные полномочия запрещать публичные митинги, а действие закона о неприкосновенности личности (Habeas Corpus Act) было временно приостановлено, так же как в период 1794—1806 годов. Коббет, полагавший, что правительство прибегло к этой мере главным образом с целью его ареста и запрещения газеты «Реджистер», уехал в Америку, но большинство радикалов держалось стойко. Движение за реформу продолжало расти.

    В марте 1817 года ланкаширские безработные сделали попытку организовать поход в Лондон с тем, Чтобы подать петиции о проведении реформы и об оказании помощи нуждающимся. Несколько тысяч человек, в основном ткачи, работавшие на ручных станках, собрались в Манчестере, но подверглись нападению войск и были разогнаны. Часть рабочих, двинувшаяся в путь раньше остальных, достигла Стокпорта, но на них также напали войска и рассеяли их. Одной небольшой группе демонстрантов, проявившей особенное упорство, удалось дойти до самого Ашборна (графство Дербишир). Этот поход «одеяльщиков»,— как их называли за то, что они несли свои пожитки завернутыми в одеяла, наподобие того, как австралийские туземцы переносят багаж,— привел к многочисленным арестам и тюремным заключениям. Гнев, вызванный всеми этими событиями, а также-тем, что ни один легальный способ выражения протеста, казалось, не был доступен, привел к планам вооруженных заговоров, к тайному военному обучению на болотах и подготовке к вооруженному восстанию. Однако эта подготовка была незначительной, носила местный характер, действия были несогласованными; к тому же в ряды заговорщиков проникло такое количество правительственных шпиков, что готовившиеся выступления с самого начала были обречены на провал.

    5 А. Л. Мортон и Дж. Тейт    65

    Так, в Лондоне полицейский агент Эдвардс втянул ТисЛ-вуда и его сторонников в заговор на Като-стрит '.

    На севере орудовал небезызвестный агент Оливер. Его метод состоял в том, что он, переезжая с места на место, разыгрывал из себя представителя центральной «революционной» партии. Каждой группе сторонников движения за реформу он рассказывал небылицы об успешной подготовке к восстанию в других местах, о запасах оружия, о больших группах людей, готовых восстать по первому зову. Обычно он говорил: «Только здесь вы так отстали». Большую роль в разоблачении Оливера сыграла газета «Лидс Меркури», поместившая в номере от 14 июня 1817 года подробное сообщение о его шпионской деятельности. Это разоблачение не только полностью дискредитировало Оливера, но также и правительство, на службе у которого он находился. Единственно, что ему удалось сделать, это убедить тридцать или сорок рабочих из Дербишира, которыми руководил чулочник Иеремия Брендрет, человек исключительной честности и обладавший к тому же недюжинной физической силой, покинуть Пентридж и отправиться в поход на Ноттингем. Хотя этих рабочих по существу никто не поддерживал, их убедили, что они являются частью целой армии. В пути войска напали на эту малочисленную колонну и рассеяли ее. В результате судебного процесса, на котором рабочие предстали перед специально подобранными присяжными заседателями, девятнадцать человек были сосланы, а Брендрет и двое других — повешены и обезглавлены в Ноттингеме.

    Но ни репрессии, ни деятельность агентов не могли помешать росту движения за реформу. После больших митингов, состоявшихся в Лондоне, Бирмингеме и других местах, началась подготовка к общеланкаширскому собранию на поле св. Петра близ Манчестера. Тщательная подготовка проводилась во всех близлежащих городах и деревнях. 16 августа 1819 года демонстранты, в числе которых было много женщин, с оркестрами и знаменами очень организованно проследовали к назначенному месту, где должен был состояться митинг. В их рядах царила дисциплина, более страшная для властей, чем любой беспорядок. Когда начал

    Говорить XaHf, на тесно Сгрудившуюся Толпу йапалй отряд гусаров и манчестерская добровольческая кавалерия. По-видимому, солдаты только механически подчинялись полученному приказу, зато добровольческая кавалерия, состоявшая из представителей высших классов, проявила подлинный энтузиазм, начав рубить саблями и топтать невооруженных людей; в результате одиннадцать человек было убито и около четырехсот ранено.

    Хант, Бемфорд и многие другие организаторы митинга были арестованы; им было предъявлено обвинение в государственной измене. Правительство пыталось оправдать резню тем, что митинг представлял собой мятеж и, возможно, прелюдию к революции. Однако даже «Таймс» вынуждена была заявить:

    «Теперь всему миру совершенно ясно, что все, что говорилось в палате общин относительно мятежного характера манчестерского митинга лордом Кэстльри, генеральным прокурором и другими почтенными лицами, является целиком и полностью ложью. Все это прямо противоречит истине, совершенно неправдоподобно и маловероятно» *.

    Но несмотря на это разоблачение, а также на то, что расправа над рабочими вызвала ужас даже среди многочисленных групп средних классов, Хант и другие были приговорены к долгим срокам тюремного заключения. Правительство решило справиться с положением, приняв так называемые «шесть актов», которые довели узаконенные репрессии до высшей точки, которой они когда-либо достигали. Эти акты давали членам магистрата право запрещать собрания, на которых присутствовало больше пятидесяти человек. Они запрещали всякое проведение военного обучения, а также организацию шествий с оркестрами и знаменами. Акты давали право властям производить обыски во всех домах, где, по их мнению, могло храниться оружие, а также арестовывать всякого, кто имел при себе оружие. Вряд ли стоит говорить, что на практике «шесть актов» применялись только по отношению к низшим слоям населения. Нако-йец, был введен новый налог в размере 4 пенсов на каждый экземпляр газеты или брошюры стоимостью меньше 6 пенсов. Это было сделано с целью помешать (распространению таких изданий, как двухпенсовая газета «Реджистер» Коббета. Именно против этого закона, а также против закона 1817 вода, которым запрещались «богохульные и подстрекающие к мятежу» публикации, Ричард Карлейль и его добровольческая армия продавцов газет вели борьбу в течение шести лет — с 1819 до 1825 года. В этой борьбе, на которую были устремлены все помыслы Карлейля, ему удалось одержать победу, после того как 150 мужчин и женщин отбыли наказание в тюрьме общим сроком в 200 лет.

    После Питерлоо и издания «шести актов» был организован заговор на Като-стрит, ставивший целью убийство членов кабинета. В отношении этого заговора следует отметить, что Тислвуд и его товарищи, четверо из которых были повешены, согласились лишь выполнить план, во всех подробностях разработанный полицейским агентом Эдвардсом. Вскоре после этого в Глазго и его окрестностях началась большая стачка, носившая преимущественно политический характер. Около 60 тысяч рабочих, в основном углекопы, прекратили работу, и обе стороны ожидали, что это послужит началом вооруженного восстания. Однако каковы бы ни были истинные намерения рабочих, сигнала к восстанию так и не последовало. Все же небольшую группу стачечников, спровоцированную на необдуманные действия аген-том-провокатором, удалось вовлечь в схватку с отрядом десятого гусарского полка у Боннимюира.

    После этого наступило временное ослабление деятельности радикалов, хотя нет никаких доказательств, что стремление народа к реформе уменьшилось. Правда, «шесть актов» сильно затруднили практическое выражение этого стремления, надев намордник на народную прессу, которая прежде помогала сплочению движения. Кроме того, в 1820 году в промышленности начался бум, продолжавшийся около пяти лет. В этот период, хотя цены сильно упали, экспорт возрос с 48 миллионов в 1820 году до 56 миллионов фунтов стерлингов в 1825 году; одновременно импорт увеличился с 32 миллионов до 44 миллионов фунтов стерлингов. Рост внутреннего рынка труднее определить, но, по-видимому, он был еще более значительным. Оправившись от послевоенного расстройства экономики, британский капитализм занял монопольное положение на мировом рынке, и начался длительной период его экспансии, которая скорее оттенялась, нежели прерывалась периодическими циклическими кризисами, становившимися все более сильными.

    В то же время рост крупного промышленного производства — обусловленный успехами фабричной промышленности, достигнутыми за счет упадка домашнего производства и прогрессом тяжелой индустрии,— способствовал дальнейшему развитию профсоюзного движения, происходившему, несмотря на препятствия, чинимые ему Актом о запрещении союзов.

    Прежде всего здесь следует отметить, что форма общенациональной организации, получившая распространение в некоторых союзах, явилась более эффективной по сравнению с давно существовавшей аморфной и слабо организованной федерацией профессиональных клубов. Иногда эти общенациональные организации в целях самозащиты прикрывались вывеской легальных обществ взаимопомощи, примером чему может служить основанное в 1809 году Общество взаимопомощи чугунолитейщиков. Другой рано возникшей общенациональной организацией было Общество набойщиков ситца. В 1818 году полиции удалось арестовать в Болтоне присутствовавших на собрании делегатов этой организации, представлявших окружные организации, разбросанные по всей стране. На суде выяснилось, что такие собрания происходили в то время ежегодно.

    Второй характерной чертой профсоюзного движения того периода было стремление к созданию объединений профессиональных обществ на местах — это были зарождавшиеся и часто недолговечные советы профсоюзов. Из сохранившихся профсоюзных бухгалтерских книг видно, что эти общества постоянно оказывали друг другу денежную помощь. Кроме того, время от времени, в случаях, представляющих общий интерес, они прибегали к совместным действиям. В 1823—1825 годы созданные ими объединенные комитеты сыграли большую роль в агитации за отмену Акта о запрещении союзов. Руководящую роль в этой агитационной кампании сыграл Джон Гаст, секретарь Союза лондонских судостроителей. По-

    видимому, третье достижение в профсоюзной деятельности может быть приписано именно ему.

    Этим третьим достижением в области профсоюзной деятельности было образование Всеобщего союза профессий, представлявшего собой попытку создания организации, которая координировала бы работу тред-юнионов по всей стране. Первая организация такого рода, известная под названием «Филантропическое общество», или «Филантропический Геркулес», была создана в 1818 году. Следы ее существования можно найти в Манчестере, Лондоне и в районе Поттериз. Гаст печатал статьи о «Филантропическом Геркулесе» в своем журнале «Горгона». Всеобщий союз профессий просуществовал очень недолго; это видно из того, что уже в 1826 году в Ланкашире была предпринята вторая попытка создания Всеобщего союза профессий. Но сам факт, что такие идеи были широко распространены среди рабочих, достаточно ясно показывает, какие успехи делало в то время профсоюзное движение. Повсюду в радикальных кругах требование парламентской реформы и отмены хлебного закона сочеталось с требованием отмены Акта о запрещении союзов.

    Именно рост профсоюзного движения и эти народные требования наряду с тем фактом, что многим лицам, принадлежавшим к правящему классу, пришлось признать, что Акт о запрещении союзов оказался 'малоэффективным и что попытка применять его посредством силы может оказаться опасной, составляли фон, на котором в 1824 — 1825 годах развертывалась агитация за отмену этого1 акта. Приписывать заслугу в отмене Акта о запрещении союзов деятельности Фрэнсиса Плейса или какого-нибудь другого политического деятеля и игнорировать движение масс, значит давать очень искаженное и поверхностное изображение того, что в действительности происходило. Плейс играет довольно странную роль в истории того периода. Вначале он был рабочим-портным, но позже завел собственное дело и стал играть важную роль в политике радикалов, благодаря тому что ему удалось организовать в Вестминстере один из немногих избирательных округов с большим количеством избира-телей-демократов. Плейс как бы являлся связующим звеном между радикалами-рабочими и радикалами, принадлежавшими к средним классам. И хотя по временам,

    как, например, в данном случае, он оказывал ценную практическую помощь рабочему движению, все же его влияние на рабочих в целом было вредным, поскольку оно способствовало распространению среди лондонских ремесленников мелкобуржуазных идей. Это особенно ярко проявилось, как мы увидим ниже, в 1831—1832 годах, во время борьбы'за билль о реформе. Тем не менее не приходится сомневаться, что Плейс был блестящим тактиком: его краткое изложение дела Джозефа Хьюма, радикала и члена парламента, его умелое обращение со свидетелями ;в парламентском комитете, его умение избегать всего1, что могло бы вызвать страх его противников, были непревзойденными. Законопроект, отменявший все акты о запрещении союзов и легализовавший профсоюзную деятельность, был проведен через обе палаты меньше, чем за неделю, без каких-либо дебатов или разделения голосов.

    Такой результат был неожиданным как для Плейса, так и для многих других. Огромная мощь профсоюзного движения, о котором раньше ничего не было известно из-за его нелегального положения, теперь стала ясна всем. Одновременно было создано много новых союзов, а в старые союзы вступало много новых членов. Повсюду происходили стачки и раздавались требования увеличения заработной платы. Прядильщики Манчестера, ножовщики Шеффилда, матросы Тайна и Уира, судостроители и бондари Лондона — все пришли в движение. Газета «Шеффилд Меркури», отражавшая тревогу предпринимателей, писала:

    «Теперь речь идет не только о рабочих одной профессии в каком-нибудь одном месте, которых убедили начать стачку, чтобы добиться повышения заработной платы. Теперь почти все ремесленники королевства объединились, полные решимости диктовать условия своим предпринимателям».

    Капиталисты требовали отмены нового закона. Судовладельцы, составлявшие в тот период одну из наиболее жестоких и реакционных групп предпринимателей, подготовили и внесли в парламент свой законопроект. Реакция всего профсоюзного движения была немедленной. Гаст и Джон Догерти (последний являлся представителем рабочих ланкаширских бумагопрядильных фаб-

    71

    рик) объединились с Плейсом в целях создания комитетов защиты труда как в Лондоне, так и в провинциальных центрах. В парламент нескончаемым потоком поступали петиции протеста. Почти беспрерывно велась массовая «обработка» членов парламента. Десяти рабочих выступали в качестве свидетелей в специальном парламентском комитете, чтобы показать, насколько пагубны результаты Акта о запрещении союзов. В конце концов появился новый закон, согласно которому существование союзов и проведение стачек считалось законной деятельностью, однако наряду с этим многие стороны обычной профсоюзной деятельности рассматривались как незаконные. Практически теперь очень трудно было проводить забастовку без того, чтобы она не считалась нарушением закона.

    Тем не менее события 1824—1825 годов в целом явились важной победой рабочих и привели к новым успехам. Закон 1825 года, бесспорно, не помешал прогрессу профсоюзного движения и не уменьшил числа стачек. В эти же годы был создан ряд национальных союзов, таких, как Союз строителей паровых машин (входящий теперь в Объединенный профсоюз машиностроителей) и и Всеобщий союз плотников и столяров (входящий теперь в Объединенное общество деревообделочников). В 1826 году ланкаширские бумагопрядилыцики и горняки в знак протеста против снижения заработной платы организовали ряд забастовок, превосходивших по силе все проводившиеся здесь прежде стачки. Однако эти забастовки были жестоко подавлены. В конце 1825 года окончился бум в промышленности и вновь начался период снижения заработной платы и сильной безработицы. В этих условиях профсоюзам снова пришлось перейти к обороне. Но требования широких политических преобразований возобновились, как только началась кампания, завершившаяся принятием Акта об избирательной реформе 1832 года.

    Глава II

    ЧАРТИЗМ

    1. Билль о реформе

    К 1830 году движение за реформу начало возрождаться по всей стране; это возрождение сопровождалось перегруппировкой сил. Правительство Питта и, в меньшей степени, правительство его преемников периода Питерлоо в своей борьбе против угрозы якобинства низших классов опирались на союз всех имущих слоев общества: землевладельцев, купцов, спекулянтов военного времени и финансистов, а также новых промышленни-ков-капиталистов, наиболее богатых лавочников и высокооплачиваемых специалистов. После Ватерлоо этот союз начал постепенно распадаться.

    Промышленники и представители средних классов все яснее начинали сознавать, что это неравный союз, при котором они не пользуются плодами политической власти, прочно удерживаемой в руках землевладельцев и привилегированной части буржуазии. Возможно, что они впервые начали это осознавать, когда в 1815 году был издан хлебный закон. Скоро стало очевидно, что вся система налогообложения построена так, что землевладельцы, уплачивая наименьшую часть налогов, получают наибольшие барыши. Кроме того, все блага —от синекур до мелкой поживы,— вся широкая система взяток и подкупа, укоренившаяся в XVIII веке, находились в руках этой привилегированной клики. А главное, быстро менялась классовая структура общества. К началу XIX века промышленники в основном были владельцами мелких предприятий, стремившимися к расширению своего производства и увеличению барышей. Однако по мере того, как они все более преуспевали и начал накапливаться промышленный капитал, а средний размер

    73

    предприятий увеличивался, они все яснее сознавали свою потенциальную власть и уже менее охотно мирились со своим второстепенным положением. К концу 20-х годов XIX века промышленники сильно отличались от промышленников предыдущего поколения и уже настаивали на непосредственном участии в политическом управлении страной соответственно своему богатству и экономической мощи.

    В результате начался быстрый распад партии тори, расколовшейся на враждующие фракции, отстаивающие интересы разных групп того классового союза', который составлял основу этой партии. После смерти Каннинга многие тори стали объединяться с остатками вигов. Создалось новое положение, при котором «реформа» стала также лозунгом широкого классового объединения, выступавшего против немногочисленной привилегированной клики, монополизировавшей власть.

    «Реформа» стала популярной. Но это только одна сторона происходивших изменений. До этого времени требование реформы в основном являлось требованием рабочего класса, которым руководила более прогрессивная часть среднего класса. В течение того же периода поколение рабочих, которое было занято ожесточенной борьбой, осознало, что капиталисты все до единого являются их врагами. Успехи профсоюзного движения накануне отмены актов о запрещении союзов в 1825 поду, и в еще большей степени после отмены этих актов, необычайно сплотили ряды рабочих. Но как раз в тот момент, когда произошло широкое объединение всех слоев общества, требовавших проведения реформы, о чем мы уже говорили, начался новый процесс классовой дифференциации. Именно потому, что этим объединением руководили люди, которых рабочие научились считать своими врагами, наиболее передовая часть рабочих начала отвергать их руководство и выступать как независимая сила. В борьбе, развернувшейся вокруг билля о реформе, мы видим первые признаки тех новых классовых отношений, которые характерны для периода чартизма.

    Между тем сам состав рабочего класса начал меняться. С начала XIX века в результате развития промышленности сильно возросла численность фабричных рабочих и в еще большей степени усилилось их влияние на рабочий класс в целом. В то же время число рабочих, занятых в ручном производстве, уменьшилось и их положение с каждым годом становилось все более безнадежным. Та же участь постигла значительную часть прежней рабочей аристократии — квалифицированных ремесленников. В сельских районах процесс огораживания к этому времени были уже почти завершен. Сельские рабочие дошли до предела нищеты, заставлявшей их тысячами уходить в новые промышленные центры, где им приходилось конкурировать с теми, кто имел работу, и в еще большей степени с несчастными ирландцами-чернорабо-чими, огромное количество которых перебралось теперь в Англию.

    В Лондоне, а также городах Ланкашира, йоркшира, Мидленда и Шотландской низменности начали расти огромные ужасные трущобы, в которых ютились фабричные рабочие. Незабываемую картину их жизни дает Энгельс в своей книге «Положение рабочего класса в Англии». Эта книга представляет собой не только документальный отчет о нищете трудящихся масс. В ней Энгельс также дает яркую картину борьбы рабочих и их стойкости, то есть именно ту картину, которую .нарочито опускают историки-ортодоксы. В этой главе мы найдем достаточное число примеров того, насколько непоколебим был дух рабочих.

    К концу 20-х годов XIX века выяснилось, что все готово для возобновления политической борьбы. Рабочее движение оправлялось от поражений и суровых репрессий периода Питерлоо. Этому способствовали многочисленные признаки кризиса внутри правящих кругов, вселявшие в рабочих новую уверенность в своих силах, уверенность, появившуюся в связи с их богатым опытом профсоюзной деятельности, накопленным в предыдущие годы. В это время начался жестокий экономический кризис. Фабрики закрывались или переводились на неполный рабочий день, быстро росла безработица, повсюду происходили стачки и локауты. В деревне участились поджоги и акты саботажа, так как мифический капитан Свинг25 возобновил свои ночные рейды. Из промышленных районов начали поступать сведения о том, что рабочие вооружаются и занимаются военной подготовкой.

    Левая пресса вновь стала играть большую роль. Распространение газеты Коббета «Политикал реджистер», испытывавшей ранее сильные затруднения, теперь намного возросло. В 1830 году Гетерингтон и Бронтер О’Брайен начали издавать, возможно, самый большой из всех радикальных журналов — «Пур мэнз гардиэн» («Опекун бедняка»), В этом журнале впервые в Англии стали излагаться в популярной форме основные идеи социализма. Эти идеи начали выкристаллизовываться еще в предыдущее десятилетие, и их появление является одним из показателей возрастающей зрелости рабочего класса. Социалистические идеи, как и многие другие воззрения в этот период, возникли на основе деятельности Роберта Оуэна, придав новое, революционное направление теории трудовой стоимости, разработанной Рикардо. Эти социалистические идеи пропагандировались в ряде книг и памфлетов, таких, как «Лекция о человеческом счастье» Джона Грея, «Защита труда от притязаний капитала» Томаса Годскина (обе работы были опубликованы в 1825 году), «Вознагражденный труд» Уильяма Томпсона (1827) и несколько позже «Несправедливости в отношении труда и средства к их устранению» Джона Фрэнсиса Брея (1838—1839).

    В известном смысле социалистические идеи в Англии имели свою долгую и великолепную историю. Многие мыслители и революционные лидеры, начиная с Джона Болла, мятежного проповедника, вдохновителя мощного восстания 1381 года, и философа-гуманиста Томаса Мора и вплоть до диггера Уинстенли и левеллера Уолвина, мечтали и говорили о справедливой республике, где «деньги не будут решающим доводом», где «все станет общим» и где свободные коммуны смогут сообща владеть землей и работать «а ней в дружеском сотрудничестве. Однако в основном это были мечты крестьян, возвращавшихся мыслями к идеализируемой ими сельской общине, хотя все же, в той или иной мере, в них содержались и семена будущего. С разгромом народных сил в период Английской революции XVII века эти идеи перестали занимать умы, хотя, вероятно, их никогда пол-' ноетью не забывали. И все же социализм начала XIX века был новым социализмом, носителем которого стал новый рабочий класс, созданный промышленной революцией.

    Несмотря на то, что этот Социализм также возник ttd основе опыта предшествующих поколений, он был устремлен вперед, к новому миру, который следовало при помощи разума и науки поставить на службу трудящихся. Хотя этот социализм своим происхождением обязан рабочему классу, порожденному крупной капиталистической промышленностью, он развивался бы несравненно медленнее и с меньшей надеждой на будущее, если бы французская революция не зажгла в сердцах людей веры в то, что «на земле будет больше добра и счастья, чем прежде» *,— как (выразила эту мысль Мери Уолсто-ункрафт, добавившая к арсеналу идей радикализма концепцию о равенстве полов.

    Муж Мери Уолстоункрафт — Уильям Годвин—помог выразить эти надежды в своей книге «Политическая справедливость» (1793), являвшейся одной из замечательных основополагающих книг своего времени. Правда, Годвин был скорее анархистом, чем социалистом. Полагая, что всякое правительство—зло, он ожидал, что будет создано общество, основанное на свободном объединении сельских общин, жители которых станут руководствоваться только просвещенным разумом, и этого окажется достаточно, чтобы покончить с нищетой и эксплуатацией, так как разум и справедливость предписывают, чтобы «каждый получал по потребности*. В этом обществе право частной собственности официально сохранится, однако это не будет иметь существенного значения, поскольку

    «если бы царила справедливость, то преобладало бы равенство. Труд, не являясь обременительным, стал бы легким и был бы скорее приятным развлечением... Пороки, неразрывно связанные с существующей системой собственности, исчезли бы в таком обществе, где дары природы . делились бы поровну между всеми. Исчезли бы низменные причины, порождающие эгоизм».

    Пожалуй, наиболее важным из всех положений Годвина было то, что человек—продукт окружающей его среды и что, изменяя среду, он меняется сам. Это положение Годвина было воспринято Оуэном и всеми ранними социалистами.

    У Годвина, а также у Томаса Спенса ой и позаимствовали и другую концепцию, согласно которой социалистическое (или кооперативное — в то время эти два слова были равнозначными) общество должно состоять из многочисленных сельских общин с минимальным управлением извне. Спенс в ряде книг и памфлетов, опубликованных примерно в 1800 году, высказал точку зрения, что вся земля должна стать общественной собственностью, а административной основой должен быть церковный приход. Земля должна свободно сдаваться в аренду всем, кто этого пожелает, а все существующие налоги следует заменить арендной платой за землю, уплачиваемой церковному приходу. Приход в свою очередь должен вносить любые (небольшие) суммы, которые могут потребоваться национальному казначейству.

    Легко проследить, как сильно эти идеи Годвина и Спенса повлияли на теории Оуэна, а его теории в свою очередь — на широкое народное движение, воспринявшее их. Оуэн — человек, обязанный всем достигнутым самому себе, сначала приобрел широкую известность благодаря образцовой общине, созданной им при его хлопчатобумажной фабрике в Нью-Ленарке в период 1800— 1820 годов. Здесь он неопровержимо доказал, что может платить рабочим более высокую заработную плату при более коротком рабочем дне, чем любой из его конкурентов, может создать рабочим хорошие жизненные условия и все же получать значительную прибыль. Он доказал также, что улучшение условий жизни и труда рабочих ведет к изменению характера рабочих. Преступления и нищета исчезли. Оуэн пришел к выводу, что человеческая природа не является раз и навсегда установленной и неизменной, а есть продукт человеческой деятельности. Это, по-видимому, было убедительным доказательством правоты Годвина и его школы, веривших в возможность совершенствования людей. Это было также опровержением широко распространенного среди правящих классов мнения, что если рабочие бедны и страдают, то это только потому, что они от природы грешные и низшие существа. Некоторое время Оуэн почти не встречал противодействия своей деятельности, а многие из наиболее влиятельных людей хвалили его и покровительствовали ему.

    Однако Оуэн не удовлетворялся достигнутым. Он

    Внимательно присматривался к окружавшей действительности и видел, что даже при существовавшем уровне техники все люди- могли бы жить безбедно, однако миллионы людей голодали и ходили в лохмотьях. Свой «Доклад графству Ленарк» (1821) он начинает с утверждения, что «физический труд, умело направляемый, есть источник всего богатства и национального процветания»— это положение является общим у всех ортодоксов политической экономии, начиная с Джона Локка и сэра Вильяма Петти (XVII век) до Рикардо (начало XIX века). Однако Оуэн сделал резкий поворот влево, придя к выводу, что если труд рабочих не приносит им благосостояния, то это только потому, что их обкрадывают. Как только он начал высказывать подобные взгляды, его популярность прекратилась. Ни герцоги, ни епископы больше не посещали его и не обращались к нему за советом. Вскоре он обнаружил, что если он хочет распространять свои взгляды, то ему следует обратиться к эксплуатируемым — к рабочему классу. Доказательством величия Оуэна было то, что он смог сделать этот шаг, точно так же как доказательством его слабости было то, что он так и не смог отождествить себя с рабочими. Он всегда приходил к ним как благодетель, стоящий выше их, как спаситель, избавляющий их от нищеты. Поскольку он никогда не видел в рабочих класса, фактически делающего историю, он представлял себе социализм в виде деревенской кооперации, как результат победы чистого разума, а не как следствие борьбы рабочего класса за свое освобождение.

    Только бл! эдаря работе его последователей — Грея, Годскина, Томпсона и Брея — его идеи начали принимать характер более тесного соприкосновения с жизнью и деятельностью масс. Томпсон, например, начал свою работу «Исследование принципов распределения богатства» с ряда вопросов, которые по существу, хотя, может быть, и в другой форме, задавали миллионы рабочих:

    «Чем объяснить тот факт, что изнемогает от лишений нация, у которой, больше чем у какой-либо другой нации, в изобилии имеются источники сырья, машины, жилища и продовольствие, разумные и усердные производители, у которой имеются все очевидные возможности счастливой

    Жизни, но всеми благами пользуется лишь маленькая и богатая часть населения?

    Чем объяснить, что после стольких лет непрерывных и плодотворных усилий, затрачиваемых рабочими, плоды их труда таинственно исчезают, хотя не происходит ни землетрясений и ничего такого, в чем можно было бы их упрекнуть?

    Почему существующая система обогащает немногих за счет массы производителей, усиливает нищету бедняков и делает их еще более беспомощными, а представителей средних классов низводит до положения бедняков? Почему немногие получают возможность не только накапливать крупные суммы за счет национального капитала, что само по себе является опасным, но при помощи этих накоплений еще и распоряжаться продуктами постоянного труда всего общества?» 26

    Томпсон сам ответил на свои вопросы, подчеркнув, что монополия на средства производства находится в руках небольшого класса:

    «Праздный обладатель неодушевленных средств производства, благодаря тому что они ■находятся в его распоряжении, не только в состоянии получать ту долю удовольствий, какой вправе пользоваться лишь наиболее трудолюбивые и квалифицированные представители из всех подливных активных производителей богатств, он еще, в соответствии с количеством своих накоплений, каким бы путем они «и были приобретены, получает в десять, в сто, в тысячу раз больше предметов богатства, продуктов труда и способов развлечений, чем могут получить самые квалифицированные производители при колоссальной затрате труда»2.

    Годокин также находит, что причиной бедности рабочего является прибыль капиталиста:

    «Прежде чем рабочий получит буханку хлеба, он должен затратить гораздо больше труда, чем эта буханка стоит, и больше именно настолько, чтобы оплатить прибыль фермера, хлеботорговца, мельника и булочника, а также прибыль, получаемую за используемые всеми ими здания. Кроме того, он должен оплатить своим трудом ренту лендлорду... Вне зависимости от того, существуют хлебные законы или нет, капиталист должен дать рабочему возможность существовать, а до тех пор, пока требования капиталиста удовлетворяются, не встречая противодействия, он не улучшит условий жизни рабочего» '.

    Эти социалисты-мыслители умели выразительно критиковать пороки капиталистического общества, но их оторванность от движения трудящихся масс заставляла их искать пути разрешения интересовавшей их проблемы лишь в сфере чистого разума. Единственно, в чем они видели необходимость, была широкая пропаганда, которой они надеялись убедить все классы в том, что существующая система несправедлива. Так как они не понимали исторического развития общества, они считали социализм скорее идеей — которую нужно осознать и которую можно применить в любой момент, как только удастся распространить ее настолько широко и в такой популярной форме, что все классы поймут неразумность и несправедливость капитализма,— нежели результатом процесса развития общества и классовой борьбы.

    И только когда социалистические идеи стали достоянием масс, начало проявляться все богатство этих идей. Сравните, например, абстрактность описания классовых отношений, которое мы находим у Годскина, с ясностью и предельной выразительностью мыслей, высказанных анонимным автором в газете «Пур мэнз гардиэн».

    Годскин в «Защите труда от притязаний капитала» писал:

    «Я уверен, однако, что до полной победы трудящихся; до тех пор пока богатство не станет достоянием только производителей, а нищета — уделом только ленивцев; до тех пор пока не войдет в силу превосходное правило «кто посеет, тот и пожнет»; пока право собственности не будет зиждиться на принципах справедливости (тогда как сейчас оно покоится на принципах рабства); до тех пор пока с человекомне начнут считаться больше, чем с комьями земли, по которым он ступает, или с машиной, которой он управляет,— до тех пор не может быть и, вероятно, не будет ни мира на земле, ни доброй воли среди людей»

    В марте 1832 года аноним, которого мы уже упоминали, писал:

    «Когда я слышу, как предприниматели и торговцы говорят: для того чтобы иметь возможность выплачивать вам высокую заработную плату, мы должны получать большие барыши,— во мне прямо кровь закипает. Я предпочел бы тогда быть собакой или кем угодно, только не человеком... Следовательно, прибыли промышленников, так же как арендная плата, выплачиваемая людям, укравшим землю, и церковная десятина, получаемая теми, кто присвоил себе право на нее, и все другие барыши создаются исключительно за счет занижения заработной платы... Нет общих интересов у рабочих и людей, получающих прибыли».

    Понимание того, что у рабочих и господствующих классов «нет общих интересов», непосредственно привело к новой концепции: государство как орган правящего класса направлено против народа, то есть к концепции,

    . близкой положению Маркса. О’Брайен, используя всю социалистическую литературу своего времени, популяризировал эту идею в своих язвительных статьях, которые хорошо понимали его читатели-рабочие.

    «Все преступления и религиозные предрассудки людей,— писал он,— обязаны своим происхождением варварской войне богачей против бедняков. Желание одного человека жить за счет плодов труда другого является первородным грехом на земле»2.

    В другом месте он писал:

    «Вплоть до настоящего времени все правительственно всем мире были не чем иным, как сго-вррбм богачей против бедняков, иными словами, сговором, позволяющим сильным и хитрым обкрадывать и держать в подчинении слабых и невежественных. Таковым является и нынешнее правительство Англии» •.

    Тот факт, что социалистические идеи получили в 30-х годах XIX века широкое распространение и совпали с инстинктивным классовым чувством трудящихся масс, знаменует собой совершенно новую фазу в рабочем движении, когда рабочий класс перестает следовать за буржуазными радикалами и в период десятилетия чартизма вступает на путь независимых действий. Радикалы старого закала, такие, как Хант, Хоун и Коббет, по-прежнему обращавшие свои взоры к.прошлому, безвозвратно ушедшему миру прединдустриальной поры, миру господства мелкого производителя, так никогда и не восприняли и даже не смогли понять идей Оуэна. Поэтому Коббет презрительно отзывался о проекте Оуэна, заявляя, что он рассчитан на «создание бесчисленных общин нищих». Только новые радикалы из среды рабочего класса читали «Лур мэнз гардиэн» и вступали в Национальный союз рабочего класса и других, а позже в Ассоциацию рабочих. Именно они приветствовали оуэнизм и вскоре переросли его.

    На протяжении десятилетия чартизма повсюду обсуждались проекты создания образцовых коммун и кооперативных обществ производителей, которые рассматривались как шаг вперед по пути к социалистическому государству. Большинство из них так никогда и не появилось на свет; в лучшем случае их существование было кратковременным. Но все это было лишь частным проявлением широкого кооперативного или социалистического движения, о размерах которого можно в какой-то степени судить по биографической работе Ричарда -Панкхерста о Томпсоне:

    1 I    «К концу 30-х годов XIX века сторонники

    М кооперативного движения распространяли бро-

    шюры (за три последних года разошлось 2 миллиона экземпляров), а члены общества «Кооператоры-миссионеры» (организация, созданная Томпсоном) регулярно посещали 350 городов, прочитав там за один год 1450 лекций, из которых 604 были посвящены вопросам богословия н нравственности. В Манчестере каждое воскресенье распространялось до тысячи брошюр; 40 тысяч брошюр ежегодно расходилось в Лондоне. На одном только митинге от продажи литературы было выручено 50 фунтов стерлингов... Флора Тристан, посетив в 1839 году Англию, подсчитала, что из населения в 16 миллионов человек по крайней мере полмиллиона являлись социалистами» '.

    Наконец, в период чартизма кооперативное движение перешло из стадии утопического прожектерства в стадию национальной борьбы за управление государством и использование этого управления в интересах трудящихся. Наиболее проницательные сторонники Хартии рассматривали ее как ключ к новому обществу. Они, без сомнения, легко согласились бы принять декларацию «Путь Британии к социализму», являющуюся в настоящее время программой Коммунистической партии Великобритании, и в частности следующее ее положение:

    I «Народ не может итти к социализму, не поль-|    зуясь настоящей политической властью, которая

    /    должна быть отнята у капиталистического мень-

    I    шинства и крепко взята в свои руки большинством

    народа во главе с рабочим классом. Только таким путем демократия может стать реальностью»27. О’Брайен был очень близок к этой концепции, когда писал:

    «При наличии Хартии, всенародной собствен-I    ности на землю, при наличии денег и кредита лю-

    I    ди быстро обнаружат, каких чудес в области про-

    1    изводства, распределения и обмена можно до-

    ’    стичь при коллективном труде по сравнению с

    трудом индивидуальным. Из коллективного труда

    постепенно возникает подлинно социалистическое государство, или реальность социализма, в проти-' вовес мечтам о нем, существующим в настоящее время. И, бесспорно, конечным результатом будет повсеместное преобладание общества, в основном | схожего с обществом, о котором мечтал Оуэн. Но мысль о том, что можно немедленно перепрыгнуть из нашего нынешнего общества, в котором господ-j ствуют неравенство и коррупция, в социальный ) рай Оуэна — без предварительного признания человеческих прав и наличия хотя бы одного закона или института, направленных на спасение народа от его нынешнего положения, когда с ним зверски обращаются, держат его в невежестве и превращают в слугу,— химера» '.

    Легко заметить, что эти идеи О’Брайена выражены довольно туманно по сравнению с «Коммунистическим манифестом», написанным лишь годом позже. Еще более бесспорным является то, что «Коммунистический манифест» не возник на пустом месте, а появился именно в связи с тем, что тысячи рабочих мыслили точно так же м [как его авторы.— Ред.]. Значительный период дееяти-иулетия чартизма совпал по времени с пребыванием 'Маркса и Энгельса в Англии. У них установились дружеские отношения с чартистами, они изучали и ценили работы ранних английских социалистов. Нет сомнения в том, что Маркс и Энгельс внесли большой вклад в развитие чартистского движения, придав новую направленность и ясность идеям, в которых раньше сплошь и рядом царила путаница; и что особенно важно, они сумели показать, что социализм, так же как и капитализм, является определенной ступенью в развитии общества, причем как тот, так и другой вырастают из своих предшествовавших формаций в результате конфликтов и противоречий с ними. И все же вряд ли можно переоценить вклад,.внесенный такими деятелями, как Оуэн, Томпсон и О’Брайен, в развитие марксизма и тем самым ib развитие всего современного рабочего движения.

    Само издание «Пур мэнз гардиэн» представляло тогда акт классового неповиновения. Одним из методов, при помощи которых правительства того времени стремились

    помешать развитию рабочего движения, было обложение налогом всех газет, что по существу вообще лишало рабочих возможности их читать. Коббет и другие прибегали к всевозможным ухищрениям, чтобы уклониться от этого налога, и иногда им это удавалось. Издатели «Пур мэнз гардиэн» открыто боролись против обложения, установив цену на газету в 1 пенс. Газета выходила под следующим лозунгом: «Публикуется как вызов закону, дабы проверить, что сильнее — справедливость или власть». Другие газеты, выходившие в разных частях страны, также выступали против обложения, и эта битва против «налога на знания» была выиграна после того, как заключили в тюрьму приблизительно 500 газетных агентов и уличных продавцов газет. В 1836 году налог на газеты снизили до 1 пенса, а в 1855 году его вообще отменили.

    То обстоятельство, что рабочий класс проникся такими социалистическими идеями, помогло придать новый характер возродившемуся движению. Программа Национального союза рабочего класса и других, созданного весной 1831 года, по-прежнему являлась программой наиболее передовой части радикалов. Она была кратко изложена в «Пур мэнз гардиэн» следующим образом:

    «Истребление злодейской аристократии; создание республики, или, иными словами, демократии, осуществляемой представителями, избираемыми всеобщим голосованием; отмена наследственных должностей, титулов и привилегий. Отмена противоестественного и несправедливого права первородства; равное распределение собственности между всеми детьми; дешевое и быстрое осуществление правосудия; отмена законов о браконьерстве; отмена дьявольского налога на газеты, альманахи и другие источники знания; эмансипация наших сограждан-евреев; распространение действия закона о бедных на Ирландию; отмена смертной казни за посягательство на собственность; передача доходов «отцов церкви»-епископов на содержание бедных; отмена десятины; содержание всех священников и других церковнослужителей за счет прихожан. Государственный долг не является долгом нации. Роспуск армии — зтого орудия деспотизма; создание tii-циональной гвардии» ’.

    Тем не менее за границей возникла новая концепция, гласившая, что непосредственной целью борьбы за'политическую демократию является создание новой формы общества и что эту борьбу нельзя выиграть, если рабочие будут идти на поводу у средних классов.

    Однако более старые идеи были все еще живучи, и это является одной из причин, почему история борьбы, развернувшейся вокруг билля о реформе, так сложна. Как мы уже знаем, к 1829 году в народе широко распространилось недовольство и росло требование проведения реформы. В начале 1830 года был создан Бирмингемский политический союз, лидерами которого являлись представители средних классов и промышленники, а рядовыми членами — рабочие. Пример Бирмингема был немедленно подхвачен, и через несколько месяцев вся страна покрылась сетью политических союзов. Однако случилось так, что во многих промышленных городах севера созданные союзы по своему характеру и господствующему в них мировоззрению являлись преимущественно рабочими организациями. В ряде городов было создано по два союза: один, отражавший интересы средних классов, другой — рабочих.

    Вскоре политические союзы начали оказывать массовую поддержку слева широкому движению за реформу, в котором наряду с такими аристократами-вигами, как Грей и Рассел, участвовали «левые» виги, руководимые Дургамом и Бругамом, а также «радикалы-философы», Заимствовавшие свои идеи у Бентама. Все они стремились к каким-то реформам. Билль о реформе, внесенный в 1831 году, являлся компромиссом между различными и в конечном счете несовместимыми классовыми интересами, представленными в этом широком союзе. На некоторое время оказалось возможным сохранять единство путем совместных выступлений против коррупции и нелепостей существовавшей системы.

    Коррупция действительно приняла такие размеры, когда защищать ее можно было, только утверждая, что любое изменение в существовавшем законодательстве опасно для общества. Палата общин, возможно некогда и считавшаяся представительной организацией, давно уже потеряла какое-либо право претендовать на это. Лица, пользовавшиеся правом голоса, составляли крайне незначительную часть населения; предоставление избирательного права носило совершенно случайный характер, а сам процесс выборов превратился в наглый фарс. В результате огораживаний и развития капитализма в сельском хозяйстве был почти полностью уничтожен слой старых фригольдеров с доходом не менее 40 шиллингов, пользовавшихся правом голоса; и местами в парламенте от графств распоряжались группы крупных землевладельцев.

    В небольших городах положение было еще хуже. С начала XVII века в них произошло очень мало перемен. С другой стороны, в стране произошли огромные изменения в размещении населения. В результате этого многие старые избирательные округа совсем пришли в упадок и, наоборот, выросли крупные новые города. Создалось положение, при котором парламентским представительством продолжали пользоваться местечки вроде Эплби, где «избирательное право осуществлялось в хлеву», или Олд-Сарум, посылавшее в парламент двух своих «представителей», несмотря на то, что там «ничего уже не осталось, кроме тернового кустарника». В то же время такие города, как Манчестер, Лидс, Шеффилд и Бирмингем, вообще не имели представительства в парламенте. В некоторых округах избирательное право граждан узурпировалось какой-нибудь корпорацией, причем такие корпорации, почти все без исключения, представляли собой самозванные организации, в которых полновластным хозяином являлся какой-нибудь пэр или крупный местный землевладелец.

    В некоторых местах, где имелось большое количество избирателей, система открытого голосования приводила к такой всеобщей коррупции, что, как говорилось в памфлете о злоупотреблениях, выпущенном радикалами под названием «Чрезвычайная черная книга»,

    «во всем королевстве не найдется и полдюжины мест, где бы честный, способный гражданин, с хорошей репутацией, мог надеяться на избрание, если ему придется конкурировать с человеком, готовым истратить ради избрания целое состояние».

    А состояние в этом случае, бесспорно, необходимо было иметь, так как в период, предшествовавший 1832 году, считали, что кандидат, желающий добиться успеха на выборах, должен затратить в течение лишь одной избирательной кампании от 10 тысяч до 20 тысяч фунтов стерлингов. Во время выборов в 1820 году кандидаты партии вигов в Ипсвиче потратили почти 800 фунтов стерлингов на бесплатные напитки только в одном трактире. Тот факт, что богачи готовы были выложить такие суммы, сам по себе красноречиво говорит о том, какие преимущества ожидали тех, кто становился членом палаты общин. Тем не менее избирательная борьба обходилась слишком дорого, и конкуренты старались, где только возможно, избегать ее и улаживать дело путем взаимного соглашения. Было подсчитано, что в то время из 658 членов палаты общин 471 был проведен в парламент всего лишь 277 избирателями, причем из этих 277 больше половины являлись пэрами. Естественно, что избранные таким путем члены парламента не представляли никого, кроме своих патронов.

    Конечно, коррупция была распространена не только в парламенте. Церковь, суд, королевский двор, гражданская служба, армия и флот — все покоилось на той же основе протекции и подкупа. В исключительном распоряжении правящей клики и ее прихвостней находились тысячи синекур и пенсий. Но центром коррупции радикалы считали парламент и боролись за парламентскую реформу, видя в ней первый и притом исключительно важный шаг на пути к созданию эффективной, дешевой и достаточно бескорыстной системы управления.

    В результате проведенных в августе 1830 года всеобщих выборов, на которые огромное влияние оказали революции во Франции и Бельгии, длительной эпохе правления тори пришел конец. Эти выборы принесли вигам и той части тори, которые выступали за реформу, незначительное большинство; наличие огромного количества «шилых местечек» и «карманных» избирательных округов, пользовавшихся правом представительства, не дало возможности отразить на выборах в сколько-нибудь значительной степени требование проведения реформы, поддержанное подавляющим большинством народа. Когда Грей сформировал правительство, его первым мероприятием явилось безжалостное подавление дви-

    ЖеНия, которое распространялось среДи Сельскохозяйственных рабочих южной и юго-восточной Англии.

    Это движение, направленное вначале против применения новых молотилок, грозившего оставить крестьян зимой без работы, быстро переросло в требование повышения заработной платы — до 2 шиллингов 6 пенсов в день в Кенте и Сассексе и 2 шиллингов в день в Уилтшире и Дорсете. В целом ряде деревень толпы крестьян разрушали молотилки, поджигали стога, врывались в работные дома, заставляли перепуганных фермеров давать обещание повысить заработную плату. Примечательно, что во многих случаях крестьяне вели себя явно сдержанно; известно лишь очень немного случаев, когда они наносили кому-нибудь увечья. Но действия правительства были, конечно, далеко не сдержанными: 9 человек было повешено, по крайней мере 457 — сослано за океан и сотни других — заключены в тюрьму. Эти «кровавые ассизы» красноречиво доказали, что режим вигов так же охотно прибегает к репрессивным мерам, как и режим тори; и это не прошло незамеченным для современников.

    Восстания в деревне оказали двойное действие. С одной стороны, они заставили виго® осознать глубину и размеры народного недовольства. С другой — дали вигам возможность успокоить классы собственников, которые теперь видели, что новое правительство не питает слишком нежных чувств к массам и что любая реформа, которую оно проведет, будет направлена скорее к укреплению, нежели к ослаблению могущества богачей. Однако попытка властей использовать эти события против левого крыла движения за реформу провалилась, когда Коббет, арестованный по обвинению в подстрекательстве к мятежу, добился оправдания. На суде Коббет придерживался наступательной тактики: Он настоял на том, чтобы Грея, Мельбурна и Бругама вызвали на суд в качестве свидетелей, и со скамьи подсудимых подверг их унизительному перекрестному допросу.

    Недоверие, с которым рабочие относились как к правительству вигов, так и к капиталистам, возглавившим теперь движение за реформу, нашло свое выражение в создании в начале 1831 года^Н а ци он а л ън ого союзарабочего класса и других, которым руководили Ловетт и Гетерингтон. Члены этой организации известны также йод именем ротондистов. по названию зала, где ойй обычно встречались ^ позже этот зал стал известен в спортивном мире под названием «Блэкфрайерз ринг»). Национальный союз рабочего класса и других вначале был объединением лондонских ремесленников, но в дальнейшем, подобно Корреспондентскому обществу, чья форма организации получила большое распространение, он явился родоначальной и ведущей организацией целого ряда других обществ, созданных по всей стране. В одних случаях этот союз вступал в конфликт с политическими союзами. В других местах, где такие союзы представляли по своему характеру целикам или в основном объединения рабочего класса, Национальный союз рабочего класса и других настолько тесно сотрудничал с ними, что подчас трудно было разграничить их деятельность. В Манчестере Национальный союз рабочего класса и других имел 27 своих отделений, в которых насчитывалось до 5 тысяч членов.

    Влияние Национального союза рабочего класса и других было, бесспорно, значительным, но у Плейса и бирмингемского банкира Атвуда — руководителей Национального политического союза, созданного для координации действий политических союзов на местах, были большие практические преимущества. Они непосредственно занимались мобилизацией сил в поддержку билля о реформе, внесенного на рассмотрение парламента в марте 1831 года. Этот билль обладал двумя основными чертами: во-первых, он лишал ряд «гнилых местечек» их представительства в парламенте, а освободившиеся таким образом депутатские места распределялись по графствам и между такими городами, как Манчестер, Лидс и Шеффилд, которые раньше там не были представлены; во-вторых, он расширял избирательное право, распространив его на средние классы в избирательных округах и на арендаторов и фермеров-откупщиков в графствах.

    Все это было необычайным сужением исторического требования радикалов о предоставлении избирательного права всем взрослым мужчинам, о проведении ежегодных выборов в парламент и голосовании путем баллотирования. Последние два требования вообще не нашли отражения в билле. Билль ничего также не дал и рабочим, которые по-прежнему были лишены права голоса.

    Однако даже Коббет, правда, с большими колебаниями и опасениями, решил поддержать билль на том основании, что, каким бы несовершенным он ни являлся, все же это было самым большим, чего можно было ожидать от существующего парламента. Коббет считал, что этот билль надо рассматривать как первый успех. Он, как и многие другие, надеялся, что в новый парламент, который предстояло избрать, после того как билль станет законом, войдет сильная группа радикалов, которая сможет принести большую пользу.

    Ротондисты не разделяли этого оптимизма. Они считали, что промышленники и средние классы используют рабочих в своих интересах и что, когда эти классы добьются осуществления своих собственных политических целей, станет не легче, а еще труднее осуществить проведение новой реформы избирательной системы, которая носила бы подлинно народный характер. Газета «Пур мэнз гардиэн» называла этот билль «злобной, тиранической, бесчеловечной и дьявольской мерой», предостерегая своих читателей:

    «Гели этот билль пройдет, то вы будете тысячами умирать от голода, и тогда вас, как собак, выбросят в навозные ямы или оставят истлевать на земле»

    Позднее это предсказание сбылось, о чем свидетельствует Закон о бедных 1834 года.

    Между тем в парламенте началось обсуждение билля. После того как при втором чтении он был одобрен большинством в один голос, правительство потерпело поражение в комиссии палаты общин28. В мае 1831 года состоялись новые всеобщие выборы. Во многих избирательных округах, впервые на протяжении жизни многих поколений, потерпела крах старая система протекции и выдвижения кандидатур. Виги получили 74 из 80 мест, принадлежавших графствам, и обеспечили себе большинство в 136 голосов. Билль снова был внесен на рассмотрение и прошел через все инстанции в палате общин, но был отвергнут в палате лордов большинством в 41 голос. Большая часть голосов, поданных против билля, принадлежала епископам и целой своре спекулянтов военного времени, ставших пэрами по воле Питта и его преемников.

    Провал билля в палате лордов привел к изменению обстановки в стране. Критика билля ротондистами нашла поддержку у тысяч рабочих, которые теперь поняли или их :в этом легко можно было убедить, что борьба по существу велась между лордами, отстаивавшими систему, так удачно названную «старой коррупцией», и народом. Можно сказать, что массы «голосовали ногами» 29 в поддержку точки зрения Коббета, считавшего, что билль нужно поддержать, но относиться к нему критически, рассматривая его как первый шаг на пути к осуществлению всей демократической программы, за которую он и его сторонники боролись. По всей стране проходили огромные демонстрации, часто заканчивавшиеся восстаниями. Тюрьма в Дерби была взята приступом, а Ноттингемский замок сожжен. В Бристоле, который в течение нескольких дней находился в руках восставших, был причинен еще больший ущерб 30. На улицах Лондона толпы народа нападали на епископов и пэров-тори, разбивали стекла в их домах; уличные митинги, устраиваемые ротондистами, привлекали огромные массы слушателей.

    Возможно, наилучшим примером влияния ротондистов может служить событие, происшедшее в марте 1832 года, когда правительство предложило провести день национального поста в связи с эпидемией холеры. Ротондисты, считавшие эпидемию скорее результатом голода и плохих санитарных условий, чем проявлением божественного гнева, назвали ханжеское предложение правительства «национальным фарсом» и призвали массы закончить шествие по улицам организацией бесплатных обедов в разных частях Лондона. Есть сведения, что в этой демонстрации участвовало не менее 100 тысяч человек.

    Однако практическое руководство массами во время этого кризиса продолжали осуществлять Плейс и Национальный политический союз, для которых даже влияние ротондистов могло косвенным образом оказаться полезным. Разлившийся широкой волной гнев народа был использован ими как доказательство того, что только билль может предотвратить революцию и хаос. Запугивание революцией было использовано ими не только для устрашения тори, но также для того, чтобы помешать правительству вигов вступить в сделку с тори, к которой некоторые члены правительства готовы были прибегнуть. Именно это двоякое соображение заставило Национальный политический союз сделать своим лозунгом шщзыв: «Весь билль и ничего, кроме билля!»

    На протяжении осшш'ТГ~Ж    года давление

    со стороны масс продолжалось в разных формах. В декабре ротондисты созвали Национальный конвент, который, предвосхищая тактику чартизма, составил свой собственный проект билля о реформе. Бенбоу, старый радикал, а позже чартист, предложил свой план политической всеобщей забастовки — «великого национального праздника», как он ее называл. Газета «Пур мэнз гардиэн» выпустила специальное приложение, в котором рассказывалось о тактике уличных боев и о том, как лучше строить баррикады. Было много случаев протеста против жестокой раоправы с рабочими, арестованными во время октябрьских восстаний. В Ноттингеме во время казни двух повстанцев молча стояла огромная гневная толпа народа; молчание нарушалось только криками: «убийство!», «кровопролитие!».

    В декабре 1831 года билль был внесен в палату общин в третий раз. 14 апреля следующего года палата лордов приняла билль большинством в 9 голосов, намереваясь провалить его в комиссии своей палаты. Однако когда лорды прибегли к этому средству, Грей подал в отставку. Веллингтон попытался сформировать новое правительство, но перед лицом возрастающего давления чуть ли не всей нации его попытка не встретила поддержки даже в его собственной партии. Король вынужден был вновь призвать к власти Грея, который теперь настаивал на предоставлении ему права назначать в случае надобности необходимое число новых пэров с тем, чтобы провести билль через палату лордов. После 94 этого лорды и партия тори отказались от борьбы, и билль, наконец, 7 июня 1832 года стал законом.

    Проведение билля о реформе явилось новой важной стадией в буржуазной революции в Англии, так как это дало возможность промышленникам-капиталистам и их сторонникам, принадлежавшим к среднему классу, войти в круг людей, в чьих руках находилась политическая власть. Начался период, длившийся пятьдесят пять лет, в течение которого партия вигов почти бессменно, за исключением коротких перерывов, находилась у власти. За это время партия вигов превратилась в Либеральную партию. В результате билля о реформе были созданы политические учреждения, ставшие необходимыми в связи с экономической революцией, совершавшейся на протяжении двух предыдущих поколений.

    С точки зрения истории рабочего движения о значении билля о реформе, возможно, лучше всего говорит то, что в народе его по-прежнему называют «Биллем о реформе», а не «Законом о реформе». Это название правильно подчеркивает, что наибольшее значение имели не фактические изменения, внесенные законом, причем довольно незначительные по сравнению с требованиями радикалов, а та упорная классовая борьба, которая потребовалась для превращения билля в закон. Важно и то, что появление билля зародило в массах надежды, которые, однако, были обмануты. Важно также и то, что наступила новая эпоха классовых отношений, начало которой относится к рубежу 30-х годов XIX века.

    Это было время, когда основная масса рабочих в последний раз за долгие годы вступила в политическую борьбу под руководством прогрессивной части буржуазии и когда впервые значительная часть рабочих приняла участие в борьбе как независимая сила. Надежды рабочих были обмануты, предостережения прогрессивной части буржуазии подтвердились. Успех буржуазных реформаторов означал конец широкого классового объединения, куда входили как рабочие, так и капиталисты, приведшего к биллю о реформе. Теперь борьбу за демократию можно было вести только под руководством рабочего клас-са.ДТоэтому билль о реформе является прелюдией к чар-тизму — перйодУГ'ТГбГдаг'' рабочие впервые в истории приняли на себя роль руководителя великой нации.

    «Лицемерные, действующие исподтишка, подрывающие свободу виги»,— так назвал их Ловетт в 1837 году '. К этому времени с такой характеристикой соглашалось подавляющее большинство английского рабочего класса. Лидеры, утверждавшие, что независимые действия рабочего класса являются единственной надеждой на успех, стали теперь выражать мнение отнюдь не меньшинства рабочих. Такое решительное изменение в настроении рабочего класса началось после того, как предали билль о реформе; этому способствовала вся политика реформированного парламента, избранного вслед за принятием билля, политика, которая показала, что ее результатом является укрепление государственной власти, направленной против рабочих. Два обстоятельства сильнее чем что-либо помогли усвоить этот урок: отношение правительства к тред-юнионам и принятие Закона о бедных в 1834 году.

    Мы привыкли рассматривать события тех лет подобно раскачиванию маятника — как движение от политической ак тивности к экономической борьбе и снова к политической активности. Это было бы упрощенной, а потому неверной точкой зрения. Правда, после 1832 года массы стали испытывать разочарование и начался отход от политической деятельности, которая до того проводилась, деятельности, когда рабочие представляли в основном подсобную силу, плетущуюся в хвосте у средних классов. Политические союзы прекратили свое существование. Национальный союз рабочего класса и других исчез, поскольку его лидеры занялись другими формами деятельности, и прежде всего кооперацией и борьбой за гражданские свободы. Газета «Пур мэнз гардиэн» закончила свою блестящую деятельность в 1835 году.

    Но все это не означало, что массы отвернулись от политики в широком смысле слова, что они отказались от борьбы за подлинную демократию, при которой государственная власть перейдет в руки народа и будет действовать в его интересах. Это лишь означало, что теперь упор делался на новую тактику. Несостоятельность прежних методов борьбы привела к попыткам найти другие, более эффективные методы, особенно в области профсоюзной деятельности. Однако и в этом случае мы получим ложное представление, если будем рассматривать мощную волну профсоюзной активности, поднявшуюся в 1834 году, как случайность, как своего рода чудо, каким это явление часто изображается, а не как кульминационный пункт всего процесса, непрерывно происходившего со времени отмены в 1824 году актов о запрещении союзов.

    Эти успехи профсоюзного движения не были непре: рывными. После поражений рабочих в 1825—1826 годах последовал спад активности, однако уже в следующем году вновь начался подъем. Во главе движения шли фабричные рабочие Ланкашира, где по инициативе прядильщиков хлопка в 1829 году был образован Великий национальный союз Соединенного Королевства, который объединил прядильщиков Англии, Шотландии и Ирландии. Союз оказался недолговечным, однако именно с этого времени у прядильщиков Ланкашира, который быстро превращался в наиболее важный центр бумагопрядильной промышленности, появилась своя крепкая организация.

    Вслед за тем руководитель прядильщиков Джон Догерти приступил к созданию на базе этого союза еще более широкой по составу организации — Национальной ассоциации защиты труда. Эта ассоциация, созданная в 1830 году, вскоре объединила не только другие группы рабочих, занятых в текстильной промышленности,— набойщиков ситца, ткачей шелковых тканей и чулочников,— но также много местных обществ механиков, литейщиков и других. Позднее в ассоциацию вступили углекопы, гОнчары и рабочие-шерстяники Западного Райдинга. Тираж еженедельной газеты ассоциации «Войс оф зе пипл» («Голос народа») доходил до 3 тысяч экземпляров. Национальная ассоциация защиты труда оказывала поддержку многим стачкам, а также принимала активное участие в движении за принятие закона о 10-часовом рабочем дне. В это движение вскоре включились рабочие всех фабричных районов страны.

    Подобно другим организациям более раннего периода, Национальная ассоциация защиты труда оказалась недолговечной, прекратив свое существование ■ 31 уже

    7 А. Л. Мортон н Дж. Т; Вт в 1832 году. Но она не была единственной организацией рабочего класса. Наряду с ней существовало много других значительных профсоюзных организаций. В 1830 году шахтеры Нортумберленда и Дургема создали свой первый сильный союз, существовавший в течение двух лет; им руководил Томми Хепбёрн. Этот союз распался лишь в результате поражения героической стачки горняков, длившейся шесть месяцев. Отличительной чертой этой стачки было то, что шахтовладельцы широко использовали против стачечников войска и отряды военных моряков, действовавших как прямые защитники интересов шахтовладельцев.

    Приблизительно в это же время в строительной промышленности был создан Всеобщий союз профессий, объединивший не только квалифицированных рабочих, но также и чернорабочих. Этот союз созывал свои ежегодные собрания — «Парламент строителей», на которых присутствовали делегаты от всех местных и окружных отделений организации. В 1830 году был также создан Союз гончаров. К 1833 году в нем насчитывалось 8 тысяч членов, в основном проживавших в Стаффордшире, а также в Ныокасле, Дерби и Бристоле. Существование этих и им подобных организаций является достаточно красноречивым доказательством того, что неожиданное возвышение Великого национального объединенного союза профессий в 1833—1834 годах отнюдь не было внезапным отходом рабочих от политики, но явилось результатом десятилетней трудной подготовительной работы и растущего боевого духа рабочих. Новым было то, что изменился характер рабочего движения; это произошло благодаря влиянию Оуэна и его утопического социализма.

    В 1829 году Оуэн вернулся из Америки. Драматический провал его заокеанской колонии «Новая Гармония» хотя и не поколебал его убеждений в правильности своих идей, все же подготовил его к тому, что следует подумать и о других способах их осуществления. В этом отношении настроение Оуэна почти полностью совпадало с настроением английского рабочего класса.

    Возвратившись в Англию, он увидел, что квалифицированные ремесленники организовали в Лондоне и других местах мелкие кооперативные общества производителей, которые начали объединять свои силы и организовывать меновые базары для сбыта своих товаров. Организаторы этих обществ надеялись, что кооперативное производство будет таким образом постепенно расширяться и в дальнейшем вытеснит капиталистическое производство. В 1832 году Оуэн организовал Национальный базар для справедливого обмена продуктов труда, который ставил перед собой наиболее грандиозные по сравнению с другими подобными обществами цели. Этот базар помещался в доме Грея на Инн-Роуд. Мы не можем распространяться здесь о судьбе меновых базаров. Важно то, что они сблизили Оуэна с профсоюзными деятелями и направили его внимание на возможность использовать профсоюзное движение как средство создания такой социалистической республики, к которой он стремился.

    Он начал мечтать о таком обществе, в котором профессиональные союзы стали бы широкими организациями производителей, играющими главенствующую роль в объединяемых ими отраслях промышленности, причем в дальнейшем место государства должна была занять сеть взаимосвязанных кооперативов. Оуэн полагал, что все эти преобразования можно провести мирным путем, и совершенно не допускал мысли о классовой борьбе. Рабочие, которые практически повседневно участвовали в классовой борьбе, не могли согласиться с его взглядами; их более боевое настроение нашло отражение в статьях Джеймса Моррисона и Дж. Е. Смита, печатавших свои статьи в газетах «Пайонир» и «Крайсис». Путаница, порожденная этими противоположными взглядами, явилась одной из основных причин быстрого распада Великого национального объединенного союза профессий в 1834 году. Опыт, приобретенный за это время рабочими, способствовал росту их боевого сознания и активности; однако огромный престиж Оуэна, определивший лицо и направление данного движения, помешал надлежащему выражению взглядов рабочих.

    Тем не менее уже распространялись новые идеи. В октябре 1833 года газета «Пур мэнз гардиэн» писала:

    «Грандиозная национальная организация,' которая, как можно надеяться, объединит представителей физического труда страны, делает незаметные, но быстрые успехи. Цели у нее наиболее возвышенные из всех, какие только можно себе представить, а именно: обеспечить классу производителей возможность полностью распоряжаться плодами их труда»

    Издатели «Пур мэнз гардиэн» верили, что подобные объединенные действия рабочих обеспечат им управление государством. Газета «Пайонир» высказывала ту точку зрения, что эти объединенные действия сделают существование государства излишним:

    «Если бы каждый член союза имел право голоса, а сам союз стал бы жизненно важной частью общества, такой союз немедленно превратился бы в палату профессий, которая должна была бы заменить существующую теперь палату общин и руководить коммерческими делами страны согласно пожеланиям профессиональных организаций, которые представляли бы собой промышленные ассоциации. Идя по этому пути все дальше и дальше, мы достигнем всеобщего избирательного права. Этот процесс должен начаться в наших местных отделениях, затем распространиться на наш Всеобщий союз, потом охватить руководство союза и, наконец, завершиться овладением всей политической власти» 2.

    Из подобных высказываний видно, что рабочие были настроены очень воинственно и что их настроения проявлялись в форме путаного утопизма Оуэна.

    В октябре 1833 года Оуэн председательствовал на профсоюзной конференции, происходившей в помещении Национального базара для справедливого обмена продуктов труда. На этом совещании было принято решение создать всеобъемлющий союз профессий. Эта организация вскоре стала известна под названием Великий национальный объединенный союз профессий. Выше мы уже говорили о том, что был создан ряд мощных союзов: строительных рабочих, прядильщиков, гончаров,

    1 «Poor Man's Guardian», October 19th, 1833. Цитируется no М. M о r r i s, op. cit., p. 87.

    * «Pioneer», May 31st, 1834. Цитируется по M. Morris, op. cit., p. 103.

    портных и Союз рабочих-шерстяников Западного Райдинга. За исключением Союза строительных рабочих, все остальные союзы участвовали в следующей профсоюзной конференции, состоявшейся в феврале 1834 года, на которой было официально провозглашено создание Великого национального объединенного союза профессий. Газета «Крайсис» писала об этой конференции следующее:

    «В настоящее время в Лондоне существуют два парламента. И мы без колебаний можем сказать, что из них парламент профессий является несравненно более важным. В течение последующих одного-двух лет он станет наиболее влиятельным [представительным учреждением в стране.— Ред.]. Он гораздо более национален, чем другой парламент, и избран гораздо большим числом избирателей. Союз имеет почти миллион членов, и в нем господствует всеобщее избирательное право».

    На этой конференции был принят устав Великого национального объединенного союза профессий, согласно которому каждый входящий в него союз превращался в отделение новой организации с сохранением своих собственных правил и организационной структуры. В то же время эти союзы объединялись, образуя окружные советы и общенациональный Великий совет.

    Еще до созыва этой конференции была начата широкая кампания по привлечению в союз новых членов, сопровождавшаяся невиданной вспышкой стачечного движения и локаутов. Наиболее известным был «локаут в Дерби», начавшийся в ноябре 1833 года одновременно с забастовкой лестерских чулочников. В Глазго в забастовочное движение были вовлечены строительные рабочие, набойщики, механики и краснодеревщики. Вскоре Великий национальный объединенный союз профессий насчитывал в своем составе около полумиллиона членов, имея свои отделения даже в таких отдаленных местах, как Перт, Эксетер и Бельфаст. В него вступили тысячи сельскохозяйственных рабочих. Среди его организаций был целый ряд местных отделений, состоявших из женщин-работниц, особенно в суконной промышленности. Союз строительных рабочих, формально не вхо-

    101

    ливший в Великий национальный объединенный союз Профессий, но также находившийся под влиянием идей Оуэна, предпринимал дорогостоящие попытки создать производственные гильдии и построить огромный Гильд-холл в Бирмингеме.

    Все эти забастовки и выступления легли тяжелым бременем на незначительные ресурсы Великого национального объединенного союза профессий. Предприниматели и правительство,— встревоженные необыкновенной активностью этого союза, открыто заявлявшего, что его конечной целью является «установление иного порядка вещей, при котором только действительно полезная и разумная часть населения будет руководить делами общества»,— решили покончить с ним, пока он еще больше не окреп. Вскоре организаторы союза были арестованы. Во многих местах предприниматели предлагали рабочим подписать «документ», который обычно гласил:

    «Мы, нижеподписавшиеся... настоящим заявляем, что мы совершенно не связаны с Всеобщим союзом строительных профессий, не делаем и не будем делать никаких взносов, предназначенных для оказания помощи тем членам вышеуказанного союза, которые не имеют работы или которые могут оказаться безработными вследствие своей принадлежности к такому союзу»'.

    Вручение рабочим такого «документа» почти неизменно приводило к прекращению ими работы.

    Классовый характер правительства проявился наиболее открыто при аресте в марте 1834 года Джорджа Лавлесса и пяти других сельскохозяйственных рабочих в деревне Толпаддл (Дорсет), обвинявшихся в приведении других рабочих к незаконной присяге при создании отделения Великого национального объединенного союза профессий. Профсоюзное движение в деревнях особенно сильно тревожило правящий класс, который не забыл выступлений крестьян в 1830 году. Кроме того, возможно, что правящий класс считал целесообразным ударить по одному из самых слабых звеньев фронта рабочего класса. Шестерых сельскохозяйственных рабо-

    1 М. Morris, op. cit., p. 92.

    чих предали суду; причем судьи для того, чтобы добиться обвинительного заключения, прибегли к крайнему извращению закона. Обвиняемых приговорили к ссылке за океан и отправили в Австралию с исключительной поспешностью.

    Решение суда вызвало по всей стране возмущение, сплотившее все отряды рабочего движения. Посылались петиции, организовывались митинги протеста, достигшие кульминационного пункта во время грандиозной демонстрации, проследовавшей по всему Лондону — от Колен-хейш-филдз через Вестминстер к Кеннингтону. В этом шествии приняло участие около 100 тысяч человек. Судебный процесс над сельскохозяйственными рабочими яснее чем что-либо показал рабочим, что правительство, созданное после проведения парламентской реформы, не менее им враждебно, чем бывшее правительство тори. После нескольких лет кампании за освобождение «толпаддлских мучеников» они были, наконец, помилованы и возвратились домой.

    Однако задолго до этого времени Великий национальный объединенный союз профессий распался. Преследования со стороны предпринимателей и правительства, слабость организационной структуры союза и отсутствие единства мнения среди его членов — все это привело к быстрому распаду союза. Разногласия между Оуэном и левым крылом союза приняли настолько острый характер, что Оуэн постарался закрыть газеты союза, чтобы не дать возможности своим противникам излагать их взгляды. Забастовки и локауты почти неизменно кончались поражениями. Гильд-холл в Бирмингеме так и остался недостроенным. Число членов союза уменьшалось с такой же быстротой, с какой оно раньше возрастало. И когда делегаты, собравшиеся на свое заседание в августе 1834 года, решили распустить союз, они по существу только подтвердили то, что уже фактически произошло.

    Казалось, что профсоюзное движение потерпело полный провал. Но на самом деле это было только окончанием одного этапа движения. С роспуском Великого национального объединенного союза профессий профсоюзное движение не прекратило своего существования. Сохранились отдельные союзы, хотя зачастую и с меньшим количеством членов, а Союз гончаров даже окреп и смог одержать важную победу ib 1835 году. Надежды и стремления рабочих не изменились, однако пути их осуществления становились все более реалистическими, менее утопичными. Не прошло и двух лет, как уже появились первые признаки начала чартистского движения. Между тем произошло еще одно событие, лишний раз показавшее истинный характер правительства вигов.

    Не приходится сомневаться в пагубном влиянии на рабочих старого Закона о бедных, особенно в том виде, какой он принял при спинхамлендской системе, когда бедняки получали пособие к своей заработной плате. Этот закон довел сотни тысяч рабочих, особенно в деревнях, до положения крепостных церковного прихода. Он приводил к снижению заработной платы рабочих, а часто и к крепостной зависимости их от лиц, претворявших этот закон в жизнь. Но не эти причины вызвали нападки на него в 1834 году. Этот закон не устраивал также и правящий класс, и прежде всего потому, что требовал больших затрат —он обходился тогда приблизительно в 7 миллионов фунтов стерлингов в год, причем основная тяжесть этого бремени ложилась тяжелым грузом на плечи наиболее бедных приходов. И что еще более важно, он способствовал затягиванию борьбы мелкого и домашнего производства с фабричным и мешал притоку в промышленные города дешевой рабочей силы, которой жаждали предприниматели. Этот закон давал возможность ручным ткачам и ремесленникам переносить все лишения даже тогда, когда их заработок падал до пяти-шести шиллингов в неделю, и помогал сельскохозяйственным рабочим просуществовать во время зимней безработицы, вследствие чего они могли оставаться дома и не уезжать в промышленные города.

    По новому Закону о бедных, изданному в 1834 году, рабочих и ремесленников ожидали одинаково ужасные перспективы: голодная смерть, работный дом или фабрика. По этому закону приход заменялся более крупной и более безликой организацией— «союзом», а распределение вспомоществования передавалось в руки тех, кого иронически называли «попечителями бедняков». Эти лица избирались исключительно налогоплательщиками, заинтересованными лишь в том, чтобы предельно урезывать расходы на пособия. Закон уничтожал существовавшую систему получения пособий нуждающи-104 мися и устанавливал, что вспомоществование можно будет получать только в работном доме. Эти работные дома организовывались по такому принципу, чтобы сделать их как можно «менее привлекательными» для бедняков, что означало: жизнь в них должна быть более несчастной, чем где бы то ни было. К чему это приводило, можно судить по заявлению Эдвина Чедвика, не обладавшего ни каплей человечности, ни воображения, который являлся автором проекта этого закона и в течение многих лет руководил проведением его в жизнь.

    «Под системой работных домов подразумевается выдача вспомоществования только в работном доме. Такие дома должны быть малоприятным местом. В них должны проводиться полезные ограничения— запрещение их обитателям покидать здание или принимать гостей без письменного на то разрешения одного из попечителей; запрещение потреблять пиво и табак; подыскание им соответствующей работы. Таким образом, нищий прибегает к помощи приходского фонда лишь в крайнем случае. Лицо, ведающее распределением пособий, дает ему самую тяжелую работу и платит за нее как можно меньше с тем, чтобы лодыри и бездельники обращались за помощью как можно реже»

    •Наиболее ненавистной для семей бедняков, попадавших в работные AOiMa, была утонченная жестокость администрации: членов одной семьи—мужчин, женщин и детей — содержали в разных помещениях. Причиной тому было отчасти желание лишить их всякого утешения, отчасти влияние модных тогда идей Мальтуса32, вызвавших у богачей ужас перед быстрым ростом населения. Мальтузианство было особенно широко распространено среди радикалов—-последователей Бентама, и поддержка, оказанная ими Закону о бедных 1834 года, завершила разрыв между ними и рабочими-радикалами, с которыми они часто сотрудничали в прошлом.

    Новый закон о бедных начал применяться прежде всего в сельскохозяйственных районах южной и восточной Англии. Здесь рабочие были неорганизованны и настолько подавлены беспросветной нуждой, длительной безработицей и репрессиями, что не могли оказать сколько-нибудь успешного противодействия осуществлению закона. Все же в ряде мест произошли восстания, например в Кенте, Суффольке, Бедфорде. Кое-где сопротивление носило более организованный характер. Позднее эти выступления рабочих слились с чартистским движением. Чаще всего сопротивление рабочих выливалось в исключительно упорную партизанскую войну, о чем свидетельствуют частые поджоги, о которых сообщалось в те годы, или тот факт, что среди пострадавших больше всего было «попечителей», осуществлявших Закон о бедных, а также то, что в период между 1844—1852 годами перед выездными судами в Ипсвиче предстало 807 человек за проступки, совершенные ими в работных домах Восточного Суффолька.

    Одним из тяжелых последствий введения Закона о бедных п сельскохозяйственных районах было значительное увеличение числа женщин и детей среди рабочих сельскохозяйственных артелей. Это привело к возмутительным злоупотреблениям предпринимателей и резкому увеличению смертности там, где подобная практика была наиболее широко распространена. Например. в районе Уиебеч процент детской смертности настолько возрос, что почти достиг такого же высокого уровня, какой существовал в-ЛЬщщстере.

    Настоящие бои начались в 183/ гфду при попытках распространить действие этого закона на север Англии. Борьба против «бастилий для бедных» и «трех пашей из Соммерсетского дома»!, как прозвали комиссаров, проводивших в жизнь Закон о бедных, после смерти Коб-бета (1835) продолжалась под руководством Джона Филдена, Ричарда Остлера 33, Джеймса Р. Стифенса —

    лишенного сана методистского священника, Фергюса О’Коннора и многих местных боевых рабочих лидеров. За ними стоял весь промышленный рабочий класс—не только работавшие на ручных станках ткачи, которых в 1834 году все еще насчитывалось 840 тысяч, но также и фабричные рабочие, которым угрожала отправка в работные дома во время длительных, часто повторявшихся периодов безработицы. Огромные толпы народа приветствовали гневные заявления, подобные заявлению, еде л энном у^С тифе псом:

    «Прежде чем разлучат жену и мужа, отца и сына, прежде чем их заключат в темницу и будут кормить жидкой похлебкой, прежде чем на жену и дочь наденут тюремную одежду — прежде чем все это случится, Ньюкасл должен быть превращен, и будет превращен, в оплошной пылающий костер, затушить который можно только кровью всех тех, кто поддерживал эту меру» Е

    В другом выступлении Стифенс говорил, что в свое время с израильтянами, пребывавшими в рабстве в Египте, обращались куда более милосердно, чем с английским народом в его родной стране.

    Во многих местах страны происходили /восстания . и уличные бои, а работные дома 'разрушались. Кое-где «попечители бедняков» были слишком напуганы, чтобы строить работные дома или настаивать на соблюдении в них строгого режима, предписываемого законом. Наконец «бастилии для бедных» были построены. Однако сопротивление народа было настолько сильным, что в большинстве районов страны так и не удалось в полной мере провести в жизнь этот жестокий закон. Ни в сельскохозяйственных, ни в промышленных районах помощь прихода так и не была полностью уничтожена, хотя она и оказывалась все более неохотно и на все более унизительных для бедняков условиях. ^

    Между тем глубокий кризис, начавшийся в Англии в 1836 году, предвестником которого был полный драматизма кризис в США, продолжал углубляться на протяжении всего 1837 года. Это вызвало голод и массовую

    безработицу среди трудящихся в индустриальных районах страны. Тред-юнионы, такие, как союз чугунолитейщиков и союз котельщиков, выплачивавшие своим членам пособия по безработице, оказались на краю гибели в связи с возраставшими требованиями выплаты огромных сумм. Союз гончаров распался в результате поражения крупной стачки, происходившей в 1837 году. Рабочие все яснее сознавали, что обстановка требует создания движения нового типа, которое сплотило бы все отдельные, но родственные по своему характеру выступления рабочих — движения за парламентскую реформу, против Закона о бедных, за свободу печати, за 10-часовой рабочий день, за права профсоюзов — в великий национальный союз, с программой, приемлемой для всех его участников. Именно эта потребность рабочих в объединении и осознание ими того, что каждый отдельный случай борьбы приводит рабочих к столкновению с государством, управляемым их врагами, н породили чартизм.

    «Если прежние битвы и опоры, которые у Нас были с классами капиталистов и торговцев из-за увеличения заработной платы — нашего жалкого средства к существованию; если бесчестные законы, которые они провели с тех пор, как добились участия в политической власти,— если все это является каким-то критерием их желания поступать с нами справедливо, то тогда нам не приходится ожидать от этой власти чего-то большего, чем от прежних тиранов, с которыми нам приходилось бороться».

    Затем в памфлете следовал подробный анализ положения различных групп, представленных в парламенте: держателей государственных процентных бумаг, Землевладельцев, дельцов, титулованной аристократии, офицеров армии и флота, ростовщиков и промышленников,— короче говоря, всех, за исключением рабочих. Этот анализ показывал, что из общего числа взрослого мужского населения страны, составлявшего тогда 6 032 725 человек, только 839519 имели право голоса, причем избирательные округа были образованы так, что 151 492 избирателя контролировали большинство мест в парламенте. Все это было прекрасным материалом для агитаторов, и вскоре эти и подобные им факты стали известны всему северу страны благодаря вновь созданным радикальным газетам:    «Норзерн либерейтор»,

    «Чемпион» и прежде всего «Норзерн стар» («Северная звезда»).

    28 февраля 1837 года в таверне «Корона и якорь» на

    Стренде был созван митинг, участники которого приняли петицию, состоявшую из шести пунктов (в дальнейшем эти пункты и составили Хартию). Под петицией поставили свою подпись 3 тысячи человек. В мае и июне того же года происходили совещания между лидерами Лондонской ассоциации рабочих и группой радикалов — членов парламента. Отношения между ними были не очень-то дружескими, но все же под конец они договорились о составлении проекта билля, основой которого должно было стать требование осуществления шести пунктов:

    Всеобщее избирательное право для мужчин; ежегодные выборы в парламент; тайное голосование;

    йЫплата жалованья членам парламента; отмена имущественного ценза для депутатов парламента;

    равные избирательные округа.

    Проект билля был подготовлен Ловеттом, частично с помощью Плейса, и Хартия начала свое существование, хотя и не носила еще такого названия.

    Еще одно событие помогло завершить образование национального чартистского движения. В апреле 1837 года jb Глазго забастовали прядильщики хлопка, выступившие против снижения заработной платы. Их стачка была сломлена ввиду ареста всего стачечного комитета. Членов комитета обвинили в осуществлении актов насилия и террора по отношению к штрейкбрехерам. На основании очень сомнительных свидетельских показаний пять человек было приговорено к семилетней ссылке за океан. Все профсоюзные и политические организации единодушно выступили против этого судебного решения, которое они считали такой же атакой на тред-юнионизм, как и процесс над рабочими Толпаддла, происходивший четырьмя годами раньше. Когда в 1838 году был создан парламентский комитет для расследования деятельности союзов, все участники тред-юнионистского движения встревожились. Лондонскому профсоюзному объединительному комитету, секретарем которого был Ловетт, поручили выступить в защиту союзов. В конце концов правительство сочло более благоразумным отказаться от задуманного плана. Но эта новая атака со стороны правительства помогла завершить воспитание масс, начатое толпаддлским процессом и новым Законом о бедных, и впервые привела руководителей лондонских рабочих к тесному и эффективному сотрудничеству с рабочими севера страны.

    3. Рождение Хартии

    Следует отметить еще одно важное событие. Весной

    1837 года возродился Бирмингемский политический

    союз, который фактически прекратил свою деятельность с окончанием борьбы за билль о реформе. В Бирмингеме и прилегающих к нему местностях классовые отношения отличались известным своеобразием. Средние классы здесь были настроены исключительно радикально й между ними и рабочими еще не существовало резкого разграничения, что объяснялось мелким, домашним характером производства и широким распространением системы субконтрактов. Вследствие этого здесь существовало широкое массовое движение, в котором рабочие составляли рядовую массу, а средние классы являлись руководителями. Выдающейся фигурой того времени был Томас Атвуд, банкир и член парламента от Бирмингема. Он стремился использовать движение за реформу в целях осуществления своего собственного плана— введения в обращение бумажных денежных знаков. Его план, по выражению Плейса, «понимали очень немногие, причем те, кто понимал, осуждали».

    Бирмингемские радикалы располагали весьма богатым арсеналом средств для проведения политических кампаний, то есть именно тем, чего недоставало Ловетту и его друзьям. Петиции за многими подписями, конференции делегатов, огромные массовые митинги, иногда даже сознательно организованные восстания, искусство поддержания -в массах в течение длительного времени растущего интереса к проводимой кампании, завершавшейся тщательно подготовленным кульминационным моментом,— во всем этом бирмингемские радикалы были знатоками своего дела и вплоть до описываемых нами событий сохраняли способность контролировать ход организуемых ими выступлений. Численность Бирмингемского политического союза быстро возраста-, ла. В июле 1837 года союзу удалось организовать ми-' тинг, на котором 50 тысяч человек одобрили план Атву-I да по выпуску бумажных денежных знаков, и программу ! реформы, которая была значительно умереннее програм-! мы Хартии.

    К концу 1837 года Бирмингемский политический союз сделал большой шаг вперед, приравняв свою программу к программе Лондонской ассоциации рабочих и (выпустив ^Еащюгшльнучопетшда    j£.    Дугда-

    сом — редакт6ром1Д>ирмйнгем джорнел». Эта петиция и составленный Ловеттом проект билля, который был, наконец, опубликован 8 мая 1838 года, явились двумя документами, представлявшими в совокупности основу для агитации за Хартию на первой стадии чартистского движения. Оба документа были зачитаны на массовом

    МИТцнге в Гдаягр, где все еще не утихали волнения, вызванные стачкой прядильщиков и расправой над ее руководителями. Здесь Атвуда, Джеймса М’Ниша, руководителя Союза прядильщиков хлопка, и делегатов из Лондона приветствовали 150 тысяч человек, многие из которых пришли из соседних городов34и деревень. Таким обааввм^-Хаах&я уже начала свое шествие.

    С первого взгляда может показаться, что во всех этих событиях было мало нового, что это была всего-навсего новая программа парламентской реформы, предложенная лондонскими ремесленниками совместно с радикалами из средних классов. Но на самом деле был сделан решительный шаг, превративший десятилетие чартизма в новую историческую эпоху для английского рабочего класса. Почему это произошло?

    Прежде всего потому, что Хартии удалось овладеть сознанием масс в промышленных районах, чего не было раньше. Когда движение за Хартию распространилось из Лондона и Бирмингема на Ланкашир, Йоркшир и Глазго, ома претерпела изменения и стала достоянием не отдельной группы лиц, а всего рабочего класса в целом. Родилось новое движение с новым руководством, вырвавшее Хартию из осторожных рук Ловетта и Атвуда и превратившее ее в средоточие всех надежд и стремлений народа. В Хартии все трудящиеся увидели средство, с помощью которого можно освободиться от тета.

    «Осуществляя законодательную власть,— писал О’Брайен,— народ способен делать все, что только не является невозможным по самой природе вещей. Без этой власти народ никогда не сможет ничего сделать»'.

    «Шесть пунктов» являлись не конечной целью, а скорее ключом к новой жизни. Гарни выразил это в следующих словах:

    «Мы требуем всеобщего избирательного права, поскольку это наше право, а также потому, что верим, что оно принесет свободу нашей стране и счастье нашим домам. Мы верим, что оно принесет нам хлеб, мясо и пиво»2.

    Все рабочие жаждали новой жизни. У них могли быть разные мнения насчет деталей переустройства общества, однако Хартия являлась первым шагом, приемлемым для всех слоев рабочих. Именно поэтому ей удалось сплотить с небывалой до того силой весь рабочий класс.

    Далее, Хартия помогла организовать ранее разрозненные выступления рабочих и слить в единое русло все проявления недовольства трудящихся. Она удовлетворяла демократические чаяния ремесленника и его стремление к просвещению; она удовлетворяла промышленного рабочего, боровшегося за сносную заработную плату, за профсоюзные права и 10-часовой рабочий день; она удовлетворяла также ткача, работавшего на ручном станке, боровшегося за право существования. Но, вероятно, главной особенностью Хартии в тот момент было то, что она продолжила и подняла на новую политическую ступень общенациональную борьбу против ненавистного Закона о бедных.

    Пожалуй, можно было бы резюмировать, что в то время было три главных направления в движении рабочего класса, объединившихся в чартистском движении. Первым направлением была борьба профсоюзов в защиту рабочих на производстве — за заработную плату, на которую можно было бы существовать; за сокращение рабочего дня; против постоянных притеснений, которым подвергались рабочие (произвольные штрафы, суровая фабричная дисциплина); за обеспечение права на легальное существование союзов и их деятельности. Вторым направлением являлся политический радикализм, который, как мы видели, зародился в средних классах, но со временем, став достоянием рабочих, приобрел новый характер. Начиная с 1832 года в политическом радикализме происходят качественные изменения. Причиной тому — растущее сознание рабочих, понимавших, что они как производители всех материальных благ должны стать доминирующей силой в обществе. Это убеждение связано с третьим направлением: с развитием идей социализма,— о чем мы уже упоминали. По своей программе чартистское движение никогда не было социалистическим, но распространение социалистических идей среди массы чартистов привело к тому, что они перешли от «шести пунктов» как своей конечной цели к пониманию того, что эти «шесть пунктов»—первый

    8 А. Л. Мортон и Дж. Тэйт    из

    шаг к коренным преобразованиям, в ходе которых рабочие, установив контроль над государственной властью, преобразуют общество таким образом, чтобы оно полностью соответствовало их чаяниям.

    Если считать, что какой-то один человек является наиболее ответственным за сплочение воедино чартистского движения и развитие его идей, то им, бесспорно, должен являться Дж. Б. О’Брайен, который был прозван «школьным учите л ам~чартистов». В течение более чем десяти'лета?П51Гпопуляризироващ особенно на страницах «Пур мэнз гардиэн» и «Норзерн стар», идеи социализма и классовой солидарности. И какие бы недостатки ни появились у О’Брайена позднее, вряд ли можно переоценить значение его влияния на чартистов в годы формирования чартистского движения.

    Никогда, ни в прошлом, ни в будущем, у английских рабочих не было больших оснований для недовольства. Развитие капитализма в эти годы достигло такого состояния, когда капиталистическая система стала невыносимой, н именно потому, что она при тогдашнем ее уровне развития допела бедствия трудящихся масс до такого предела, что было совершенно необходимо принять моры по борьбе с ними, а этого как раз не делалось. Новые неблагоустроенные фабричные города росли без всякого плана, без самых необходимых удобств или элементарных санитарных условий. Вода и воздух были загрязнены. Не было никаких правил, определявших продолжительность рабочего дня или условия работы там, где в результате применения машин наблюдалась интенсификация труда. Сотни тысяч рабочих, работавших вручную, были доведены буквально до голодного существования, а конкуренция между ними приводила к понижению заработной платы фабричным рабочим. Условия жизни рабочих ухудшались в связи с огромной безработицей, явившейся результатом наиболее продолжительного и глубокого кризиса из всех, какие до того пришлось испытать английскому капитализму. Широко распространенное выражение «голодные 40-е годы» отнюдь не является фигуральным выражением, а отражает суровую действительность.

    Глубина этого кризиса, приведшего к нищете, нашла свое отражение в проценте смертности. Эта последняя, достигнув своей высшей точки приблизительно в 1730 году, когда на 1000 человек приходилось 33 смертных случая, затем снизилась до 19,98 — в 1810 году. После 1810 года начался обратный процесс, и в 1840 году смертность возросла до 20,8 на 1000 человек ’.

    Несмотря на непрерывный рост населения, степень его прироста после 1820 года резко снизилась и продолжала снижаться вплоть до 60-х годов.

    Однако возраставшее обнищание трудящихся масс являлось только частью, и далеко не самой важной частью, событий того периода. Рабочий класс в эпоху чартизма не только стал лучше сознавать те несправедливости и угнетение, которым он подвергался, но также свою силу и огромные потенциальные возможности социального прогресса, который теперь сделался возможным благодаря его способностям и его труду. Он стал более ясно сознавать разницу между тем, что было, и тем, что должно было быть. Чартистское движение отражало возросшую степень сознательности и сплоченности рабочих, благодаря чему окрепло единство действий различных групп пролетариата.

    И все же эта сплоченность рабочих не должна вводить нас в заблуждение, и мы не должны считать, что рабочие представляли в то время уже полностью созревший и сформировавшийся класс. Поэтому здесь необходимо произвести некоторый анализ чартистского движения и основных его групп. Такой анализ даст нам более ясное представление о его сильных и слабых сторонах, а также о причине конфликтов, развивавшихся внутри этого движения, чем то традиционное, но ошибочное разделение чартистов на сторонников «моральной» и «физической» силы.

    Во-иервых, существовала значительная группа, состоявшая из буржуазных и мелкобуржуазных радикалов. Эта группа по традиции искала поддержки в массах для продолжения своей борьбы внутри партии вигов. Размежевание сил происходило тогда в основном по вопросу об отношении к Закону о бедных 1834 года. Радикалы — последователи Бентама, руководимые Хьюмом и Гротом, главной заботой которых было способствовать беспре-

    пятственному развитию капитализма путем освобождения его от феодальных пережитков, выступали в поддержку этого закона. И только те радикалы, которые являлись противниками закона, примкнули к чартистскому движению. Эта группа радикалов, как мы видели, действовала в Бирмингеме и очень скоро, как только в ходе развития борьбы руководство бирмингемскими рабочими вышло из-под ее влияния, откололась от чартистского движения и начала все более и более сплачиваться вокруг чисто буржуазного требования отмены хлебных законов, в основе которого лежало стремление снизить издержки производства за счет снижения цен на хлеб.

    Левее этой группы стояли ремесленники, руководимые Ловеттом, Гетерингтоном, Клайвом и некоторыми другими деятелями, которые составляли ядро Лондонской ассоциации рабочих. Они понимали, что рабочим, как классу, необходимо стать ведущей силой в борьбе, но их сравнительно привилегированное положение и отрыв от крупной промышленности не дали им возможности преодолеть свое корпоративное мировоззрение или понять, как следует работать с менее обученными, но на деле гораздо более воинственно настроенными рабочими новых промышленных районов. Поэтому, несмотря на то, что чартизм своим происхождением многим обязан этим людям, осуществлявшим в начальный период умелое руководство движением, они постепенно начали играть в чартистском движении, причем во все возраставшей степени, роль тормоза, превратившись по мере развития этого движения в источник разногласий внутри него, невзирая на подлинное мужество и цельность натуры, свойственные многим из них в отдельности. Несколько схожими с этой группой по положению и взглядам были многие квалифицированные промышленные рабочие, организованные в цеховые профсоюзы.

    Показательно, что именно эти труппы дали чартистскому движению большинство рабочих руководителей.' Одной из слабостей чартизма в целом было то, что его более революционно настроенные элементы не смогли на этой стадии выделить из своей среды собственное руководство в масштабе общенационального движения, вследствие чего им приходилось полагаться на людей вроде О’Коннора, Тейлора, Мандуолла и Эрнеста Джон-

    Са, чьи взгляды, будучи во многих отношениях более прогрессивными но сравнению со взглядами Ловетта и его друзей, все же всегда определялись их принадлежностью к высшим и средним классам. Эта слабость чартизма, особенно заметная в критические моменты борьбы, когда требовалось предпринять решительные действия, была присуща главным образом общенациональному руководству движением. В Отдельных местах было много выдающихся лидеров рабочего класса, таких, как Джордж Уайт, бредфордский чесальщик шерсти, Бенд-' жамен Раштон из Галифакса, Ричард Пиллинг из Эштон-андер-Лайна, Фрэнк Мерфилд из Бернсли или Уильям Гэррард, плотник из Ипсвича. Чартизму действительно была присуща та особенность, что местные руководители, как правило, лучше справлялись со своими обязанностями, чем центральное руководство. Каковы бы ни были причины конечного поражения чартистского движения, во всяком случае, оно не было вызвано отсутствием боевого духа у масс.

    Фергюс О’Коннор, выдающаяся фигура чартистского движения, представлял собой живое воплощение всех его противоречий. По происхождению он был обедневший ирландский землевладелец. На его прошлую деятельность сильный отпечаток наложили традиции национальной борьбы 1798 года. О’Коннор стал выразителем надежд всей огромной массы доведенных до отчаяния работавших вручную рабочих, все еще составлявших в численном отношении значительную часть рабочего класса, которую можно рассматривать как третью группу чартистской армии. Эта группа включилась в движение преимущественно вследствие своей ненависти к Закону о бедных. Вначале газета .О’Коннора «Норзерн стар» была органом именно этой группы борцов й'лишь позже превратилась в орган всего чартистского движения. Показательно, что «Норзерн стар» выходила в Лидсе, по-1 скольку Северный Райдинг был оплотом ткачей, работав-i ших вручную, и центром решительной борьбы против Закона о бедных.

    Вся эта группа рабочих представляла собой значительную часть наиболее активных сил чартизма — тысячи людей, участвовавших в многолюдных собраниях и факельных шествиях, которые происходили в первые годы движения. Это были доведенные до отчаяния и гото-вме к борьбе люди, но их силы таили. Они были сильны своей нищетой, но не могли забыть свое более благополучное прошлое, когда ткачи, работавшие вручную, принадлежали к рабочей аристократии. Многие из них вспоминали былое время — период около 1800 года, когда они зарабатывали до 20 и даже более шиллингов в неделю, по сравнению с 6 или 7 шиллингами — обычной их зарплатой в конце 30-х годов XIX века. На них необычайно сильно отразился тот факт, что английский рабочий класс был очень молодым классом, находившимся в процессе формирования и еще довольно часто надеявшимся на изменение хода истории, при котором рабочие ручного труда могли бы вернуть себе утраченное благополучие. Насколько еще молод был рабочий класс, видно из того, что даже в 1851 году данные переписи показывали, что почти во всех больших городах число приезжих по-прежнему превышало число уроженцев этих городов.

    Значительную часть этой группы составляли сотни тысяч ирландских иммигрантов. В 1841 году в одном только Ланкашире их насчитывалось 133 тысячи, а между 1841 и 1851 годами, как было подсчитано, еще пол-миллиона ирландцев переселилось в Англию и Шотландию. Большинство из них составляли работавшие вручную ткачи или неквалифицированные рабочие. Они играли двойственную роль в рабочем движении. С одной стороны, это были беженцы, спасавшиеся от голода и нищеты, свирепствовавших в Ирландии сильнее, чем где бы то ни было в Англии. По этой причине они часто соглашались на заработную плату и условия жизни, гораздо худшие, чем условия местных рабочих, которые нередко относились к ирландцам враждебно, видя в них конкурентов, способствующих дальнейшему понижению уровня жизни коренных рабочих. С другой стороны, ирландцы привнесли в рабочее движение традиции борьбы и ненависти к властям и часто охотно вступали в тред-юнионы. Некий предприниматель жаловался:

    «Ирландцы [по сравнению с местными рабочими.— Ред.] более склонны к тому, чтобы прекращать работу, предъявлять неразумные требования, оскорбляться по малейшему поводу и навязывать свои требования путем стачек или угроз»

    Ирландия дала чартистскому движению в Англия 'Таких выдающихся руководителей, как Догерти, О’Брайен и О’Коннор, а ирландские рабочие заняли почетное место в борьбе чартистов, особенно на ее последней стадии, когда отделения ирландских конфедератов35 в Англии часто действовали как организованные группы. Требование отмены унии между Англией и Ирландией являлось одним из важных пунктов чартистской программы.

    И, наконец, в движении участвовала масса рабочих, занятых в фабричном производстве. Это была наиболее передовая группа чартистского движения, практика классовой борьбы которой в основном соответствовала ее теории. Эти рабочие являлись наиболее стойкой и надежной частью чартистской армии. Однако следует отметить две их слабые стороны. Первая уже упоминалась нами: неумение этих рабочих выделить из своих рядов собственное руководство; и вторая, тесно связанная с первой,— это разрыв (который так никогда и не был преодолен) между политическим движением и деятельностью тред-юнионов. Отдельные члены профсоюзов могли быть, да обычно и являлись, сторонниками чартизма, но тред-юнионы как организации держались в стороне от этого движения вследствие ошибочного представления, будто политическая борьба по существу их не касается. Правда, в отдельных местах они часто более открыто поддерживали чартизм; так, например, было, когда чле« ны профсоюзов Эбердина в августе 1843 года вышли 1 встречать О’Коннора, «возглавляемые Объединенным союзом пекарей, явившихся во всех регалиях и одетых s I костюмы из темно-розового муслина, с великолепными тюрбанами на голове» 36.

    Горняков можно рассматривать как родственную, но слегка отличную группу рабочих. Во всех угольных районах чартистскому движению оказывали восторженную помощь, и именно среди горняков пустила глубочайшие корни мысль о вооруженном восстании.

    Из всего сказанного видно, что чартизм был чрезвычайно сложным движением. Единство, благодаря кото-

    рому это движение могло существовать, являлось результатом ряда особых обстоятельств. Различие мнений внутри него привело к серьезным внутренним конфликтам и разногласиям. Именно исчезновение условий, делавших возможным единство движения, привело чартизм к быстрому упадку в конце 40-х годов прошлого столетия и не дало возможности движению оправиться после поражения 1848 года, которое на первый взгляд может показаться не более окончательным, чем поражения чартистов в 1839 или 1842 годах.

    Однако в 1838 тоду победа казалась близкой, и лишь немногие считали, что Хартия не одержит победы через несколько месяцев или, в худшем случае, через несколько лет. За митингом, состоявшимся 21 мая в Глазго, последовали подобные же митинги во многих крупных центрах страны: 80 тысяч человек участвовало в митинге в Ньюкасле; 100 тысяч—в Бредфорде, 200 тысяч — в Бирмингеме. Наиболее внушительным было собрание в Керсал-Муре, близ Манчестера, на котором присутствовало около четверти миллиона человек и которое С. Макоби назвал, «возможно, самым большим политическим собранием, когда-либо происходившим в Англии». Оно состоялось в понедельник; в тот день ни одна фабрика, в этом районе не работала.

    С наступлением зимы начали проводиться митинги с факельными шествиями в десятках городов Ланкашира и йоркшира. На этих митингах собирали подписи под петицией и выбирали делегатов в конвент, который предстояло созвать весной в Лондоне и который, как предполагалось, явится руководящей, и объединяющей организацией всего чартистского движения.

    Закон о корреспондентских обществах, которым запрещалось создание национальной организации с местными отделениями, затруднял образование подлинно национальной политической партии. В этих условиях чартистская пресса имела чрезвычайно важное значение. Приблизительно из десятка местных газет наибольшим влиянием пользовалась -^Порзсрн стар»,JXKqhhора; ее сообщения и политические статьи помогли установить связь с каждым уголком страны. Тираж этой газеты, составлявший в 1838 тоду внушительную цифру — в среднем 10 900 экземпляров,— возрос к весне 1839 года до 48 тысяч. В это время продолжали считать, что существовало ние независимой рабочей печати является непременным условием любого прогресса.

    По мере того как приближалось время открытия конвента и представления петиции, росло недовольство народных масс. Рабочие начали вооружаться и обучаться военному делу; иногда они даже приходили вооруженными «а собрания. Перед руководителями движения встал вопрос: «Что делать, если — и это казалось -вполне вероятным—парламент отклонит нашу петицию?» У Ловетта и его сторонников ответ был готов:

    «Главное — это организация; уплата членских взносов, часть которых должна расходоваться на литературу, организацию лекций и на то, чтобы помочь самоусовершенствованию как основному и, по существу, единственному источнику, из которого может возникнуть общественное и политическое счастье; хорошее управление; честные и справедливые институты»

    Бирмингемский политический союз также настаивал на мирных, легальных методах борьбы, придавая, однако, большое значение агитации, носившей довольно демагогический характер. Среди крайне левых была небольшая группа, представители которой доказывали, что сторонники движения должны быть готовы к тому, что на заключительном этапе борьбы им придется добиваться осуществления Хартии путем вооруженного восстания.

    О’Коннор и огромное большинство чартистских руководителей отвергали подобные предложения, но сами не имели ясного мнения по этому вопросу. Некоторые надеялись, что достаточно будет только пригрозитьреволюцией, и тогда не придется прибегать к насильственным мерам для осуществления угрозы. Другие говорили о возможности всеобщей стачки, но опять-таки не представляли себе, к чему такая стачка может привести и какие шаги надо предпринять для ее организации.

    В результате, когда конвент, наконец, собрался — /рто произошло 4 февраля 1839 года в помещении «кБритиш отель», на Кокспер-стрит, неподалеку от Че-|ринг-кросс [в Лондоне.— Ред.], — все эти вопросы неод-.нократно обсуждались, но никакого конкретного реше-

    Ний принято не было. В конце концой в мае тбго же годй была одобрена компромиссная резолюция, в которой говорилось, что правительство вооружает богачей против бедняков. В ней также говорилось о законном праве народа вооружаться, но тут же настолько подчеркивалась опасность необдуманного и преждевременного применения оружия, что практически использование этого права едва ли поощрялось.

    Правительство оказалось более решительным. В Манчестер, Йоркшир, Ноттингем, Южный Уэльс и другие центры волнений были посланы войска. В своем обращении к народу правительство заявляло, что ношение оружия — незаконно, хотя в то же самое время власти приступили к формированию и вооружению из представителей высших классов специальных отрядов констеблей. Последовал ряд арестов. Среди арестованных оказался и Генри Винсент, выдающийся член конвента, проводивший энергичную агитацию в Южном Уэльсе и западных районах страны. Члены конвента почувствовали, что над ними нависла угроза, и, после того как 7 мая в парламент была подана петиция, под которой стояло 1250 тысяч подписей, они решили перебраться в Бирмингем, чтобы быть ближе к центру чартистского движения. Бирмингемские рабочие бурно приветствовали членов конвента. К этому времени Атвуд и другие правые делегаты ушли из конвента и их место заняли более решительные люди. Конвент начал готовиться к проведению ряда одновременных митингов в троицын день, желая напомнить правительству, что петиция пользуется полной поддержкой народа. Делегаты возвращались в свои районы, чтобы осуществлять подготовку к этим митингам, в связи с чем заседания конвента были прекращены до 1 июля.

    Возобновление работы конвента было отмечено почти беспрерывными массовыми митингами на Булл-Ринг в Бирмингеме. 4 июля отряд полиции, вызванный из Лондона, при поддержке войск разогнал один из таких митингов, проявив при этом жестокость. Присутствовавшие на митинге Макдуолл и Тейлор были арестованы. Конвент опубликовал протест, составленный в резких выражениях. Вслед за этим последовал арест Ловетта и Коллинса. 12 июля парламент 235 голосами против 46 отклонил петицию чартистов, а 15 июля провокациОнное поведение полиции привело к Восстанию в Бирмингеме. Восставший народ поджигал магазины и товарные склады. Однако, по свидетельству очевидцев, несмотря на то, что в городе были произведены значительные разрушения, грабежей не наблюдалось.

    Эти события вызвали всеобщее волнение. Все чаще поступали сообщения о том, что люди вооружаются и проходят военную подготовку. На церковном дворе в Эштон-андер-Лайне было вывешено следующее объявление, выражавшее настроения народа:

    «Люди Эштона! Или пусть обеспечат всех хлебом, или пусть прольется кровь! Готовьте ваши кинжалы, факелы и ружья, ваши пики и спички и все выходите на улицу, чтобы добиться хлеба или пролить кровь. Борьба не на жизнь, а на смерть! Вспомните, что, когда раздался крик 1 280 000 человек, требовавших хлеба, это назвали нелепой затеей. О вы, тираны, неужели вы думаете, что ваши заводы уцелеют?» 37

    Подобное же сообщение было получено немного раньше от чартистского миссионера Джона Ричардса из района Поттериз:

    «В Лике я видел рабочих, доведенных до такого ужасного состояния, которое только может вынести человеческая природа. Там было много людей, публично заявлявших, что за 15 часов работы в день они могут заработать самое большее 7—8 шиллингов в неделю... Если их будут призывать к миру, закону, порядку, боюсь, что это не поможет, так как их постоянно успокаивают такими словами... Лучше умереть от меча, чем погибнуть от голода» 38.

    16 июля 1839 года на заседании конвента, на котором отсутствовало много делегатов, было принято решение назначить на 12 августа всеобщую забастовку. Однако ничего не было сделано для претворения этого решения в жизнь и, по-видимому, не был установлен контакт между конвентом и тред-юнионами, без чьей поддержки

    Организация такой забастовки была невозможна. 22 июля конвент отменил свое решение и призвал рабочих к проведению символических забастовок в течение «двух-трех дней, с тем чтобы посвятить вое это время торжественным процессиям и собраниям». Этот призыв нашел живой отклик во многих районах Ланкашира и йоркшира и особенно в Дургеме, где многие горняки прекратили работу.

    Тем не менее правительство воодушевилось, восприняв неудачу организации всеобщей забастовки как признак слабости чартистского движения, и в августе приступило к массовым арестам. Вскоре десятки чартистов оказались в тюрьме; среди них было много руководителей. Когда правительство перешло в наступление, конвент не сумел возглавить движение масс и был распущен 12 сентября, так и не приняв никаких решений на будущее. Однако ни репрессии, ни отступление чартистов не уничтожили движения, а только зашали его в подполье; и теперь тайные комитеты начали подготовку к вооруженному восстанию. Здесь начинается наименее известная часть истории чартизма. Те, кто знал факты, о них молчали, а вес напечатанные в то время отчеты полны противоречий, и описываемые в них события крайне недостоверны.

    Однако кажется вполне вероятным, что разрабатывались планы всеобщего восстания, намеченного на конец 1839 года, с главными центрами в Бредфорде, Южном Уэльсе, Бирмингеме и, возможно, в ряде других мест. Попытка осуществить эти планы была предпринята лишь в Южном Уэльсе. Ялесь 3 ноября несколько тысяч горняков из Монмутских долин организовали ТГОход в Ньюпорт, н-апеягь захватить город неожиданной ночной атакой. Дождь я темнота задержали движение повстанцев, и, когда они на рассвете подошли к Ньюпорту, их самих застал врасплох сильный огонь войск, расположившихся в гостинице «Уэстгейт». Приблизительно в течение двадцати минут они пытались штурмовать гостиницу и не прекращали наступления, пока 14 повстанцев не было убито и 50 — ранено. В течение следующих нескольких дней было арестовано 125 человек, в том числе их предводитель Джон Фрост, один из видных местных руководителей, бывший мэр Ньюпорта.

    Вполне вероятно, что успех повстанцев в Ньюпорте должен был послужить сигналом к всеобщему восстанию

    в Южном Уэльсе и, возможно, в других местах: по словам одного из свидетелей на суде по делу Фроста, последний якобы говорил, что

    «он разрушит мост и ромешает доставке почты из Уэльса в Бирмингем. Он сказал, что тогда делегаты должны будут прождать полтора часа после обычного срока прибытия почты, и, если она не прибудет к этому времени, они должны будут атаковать Бирмингем и оттуда распространить [восстание] на весь север Англии» •.

    Есть сведения, что после 3 ноября чартисты в целом ряде мест не отказались от планов восстания, однако между ними отсутствовала согласованность, и эти планы ни к чему не привели, хотя в Шеффилде, например,

    11 января было совершено нападение на отряд полиции. Одновременно готовились к восстанию в Бредфорде, но его руководители были выданы полицейским агентом.

    К этому времени полицейские агенты усилили -свою деятельность внутри чартистского движения; их доносы » привели к многочисленным арестам. К весне 1840 года 1 в тюрьмах оказалось около 500 чартистских руководите- 1 лей, и в их числе О’Коннор, О’Брайен, Ловетт, Стифен-с, ? Банбоу, Робертс и Винсент.

    Усиленная деятельность чартистов, продолжавшаяся в течение нескольких месяцев после восстания в Ньюпорте, была направлена прежде всего на защиту узников, и особенно Фроста и других вождей восстания, которых обвиняли в государственной измене. Был создан фонд защиты. Когда Фрост, Зефаниа Уильямс и Уильям Джонс были приговорены к смертной казни, сотни тысяч людей поставили свою подпись под петицией протеста. Гнев народа был так велик, что правительство с готовностью ухватилось за какой-то формальный предлог для замены смертного приговора ссылкой за океан. -После этого начался спад активности масс. В 1840 году триумф реакции казался .полным: большинство лидеров находилось в тюрьме, многие чартистские газеты, за исключением «Норзерн стар», перестали выходить. Казалось, что с чартизмом было покончено.

    4. Возрождение и упадок чартизма

    В 1840 году чартисты, как находившиеся в тюрьме, так и остававшиеся на свободе, были заняты трудными поисками лучшего способа действий. В конце концов они пришли к убеждению, что необходимо создать более сильную организацию с централизованным руководством, которая находилась бы ib более тесном взаимодействии с тред-юнионистским движением. Чартизм в том виде, в каком он начал возрождаться к концу 1840 года, уже носил более ярко выраженный характер движения рабочего класса. Бирмингемские радикалы из средних классов порвали с чартизмом. Их примеру последовали возвратившиеся из тюрьмы Ловетт и Коллинс, которые совместно с большинством старых руководителей Лондонской ассоциации рабочих в основном занялись бесплодными проблемами воспитания масс.

    Основным результатом всех этих новых замыслов было создание ^Национальной чартистской ассоциации, которую по справедливости'можно считать первой подлинной партией рабочего класса.

    «Основой деятельности ассоциации,— писал Гаммедж в своей «Истории чартистского движе-( ния»,— была, конечно, Народная хартия. Сущест-; вовала договоренность, что для достижения этой цели не должны пускаться в ход никакие другие ' средства, помимо мирных и конституционных мер. Членами ассоциации считались все лица, заявлявшие о своем согласии с ее принципами и приобретавшие членский билет (который должен был возобновляться поквартально), за который с них следовало взимать 2 пенса. Там, где это считалось целесообразным, члены должны были разбй-' ватъся на группы по 10 человек. Руководитель каждой группы • назначался исполнительным комитетом. Последний должен был состоять из семи человек, включая секретаря и казначея... Испол- нительный комитет, так же как и Генеральный : совет, избирался ежегодно, причем первый из них—большинством членов по всей стране»39.

    Устав Национальной чартистской ассоциации нужно было сформулировать очень осторожно, чтобы не подпасть под действие законов, направленных против корреспондентских обществ. Несмотря на это, ассоциация делала успехи. К концу 1841 года у нее имелось 282 отделения. В следующем году численность ее членов составляла приблизительно 50 тысяч человек. Однако остается неясным, насколько регулярно все они выплачивали свой еженедельный взнос в размере 1 пенса. Влияние этой организации видно из того, что под второй национальной петицией стояло 3 315 752 подписи. Еще раньше, в мае 1841 года, свыше 2 миллионов человек подписали петицию, требовавшую освобождения Фроста.

    Попытка чартистов связаться с тред-юнионами была менее успешной, хотя, по-видимому, приблизительно в это же время Макдуолл всячески старался создать чартистские группы внутри тред-юнионов. Известное внимание уделялось также избирательной политике. При существовавшем тогда ограниченном избирательном праве кандидаты чартистов могли иметь какую-то надежду на успех лишь в очень немногих местах. К тому же чартисты располагали ограниченными возможностями при выставлении своих кандидатур. Поэтому они пытались прибегнуть к практике, согласно которой кандидаты сначала предлагали свои кандидатуры с трибуны на предвыборных митингах, где голосование проводилось поднятием рук. Здесь чартисты часто могли рассчитывать на победу. Считалось, что если этой политики будут придерживаться повсюду, можно будет добиться избрания парламента, действительно представляющего народ. Хотя эта политика никогда последовательно и не проводилась в жизнь, уже тот факт, что мысль о возможности избрания народного парламента постоянно возникала в течение того периода, является весьма показательным.

    Чартисты совершенно правильно рассматривали вестминстерский парламент как классовый парламент, избранный незначительным меньшинством нации и действующий в интересах этого меньшинства. Чартисты надеялись избрать парламент, который обладал бы по сравнению с существовавшим парламентом гораздо бо-ле§ высокими моральными устоями, поскольку он представлял бы собой организацию, избираемую если и не строго в соответствии с законом, то, во всяком случае, большинством народа. Они надеялись, что такой .парламент станет независимым и благодаря своему характеру будет пользоваться таким авторитетом, что затмит парламент богачей. Этот план остался лишь мечтой, так как чартисты не учли, что такому парламенту пришлось бы силой завоевывать себе авторитет, а это могло произойти только в том случае, если бы парламент превратился .в орудие достаточно сильного и решительного революционного движения. Во всяком случае, это была скорее попытка уйти от решения проблемы захвата власти, чем попытка решить эту проблему.

    В 1841 году из тюрем начали освобождать политических заключенных, и чартистское движение стало вновь укрепляться. Начали выходить новые газеты, чартистские ораторы разъезжали из города в город, и все большее число людей присутствовало на устраиваемых ими собраниях. Начались выступления против буржуазной Лиги борьбы .против хлебных законов, которая .пыталась обмануть рабочих обещанием дешевых продуктов. У чартистов выработалась своя практика — они посещали митинги, созываемые этой лигой, и, когда на них выносилась резолюция с требованием отмены хлебных законов, они предлагали внести дополнения о поддержке Хартии. Чартистам часто удавалось попадать на такие митинги и разоблачать лицемерие предпринимателей, пытавшихся выступать в роли друзей рабочих и одновременно снижавших им заработную плату и удлинявших их рабочий день.

    30 августа 1841 года О’Коннор был освобожден из Йоркской тюрьмы и~начал кампанию за вторую петицию. В связи с консолидацией движения и дезертирством ряда прежних руководителей О’Коннор, вне всякого сомнения, начал играть выдающуюся роль в чартизме. Это способствовало сплочению чартистских рядов и централизации руководства движением, чего прежде не наблюдалось. И хотя теперь среди чартистов все еще существовали внутренние разногласия, они не оказывали такого разлагающего влияния, как раньше. К несчастью, О’Коннор, являясь благодаря своей силе характера и исключительной энергии непревзойденным агитатором, не обладал как раз теми качествами, которые

    были необходимы для создания партии и руководства ею. Он был тщеславен и высокомерен и, что еще хуже, у него не было последовательной политической теории и он слабо разбирался в изменениях, произведенных промышленной революцией в Англии. Поэтому он стремился апеллировать к менее развитым рабочим, к тем, чьи взоры были обращены в прошлое. Он идеализировал крестьянина и мечтал о таком обществе, которое в основном состояло бы из крестьян-собственников. Таких же взглядов придерживались многие тысячи чартистов, совсем недавно покинувшие землю и ушедшие на фабрики; они часто вспоминали деревенскую жизнь, забывая о голоде и эксплуатации, которые им пришлось там испытать. Взгляды О’Коннора не позволили ему стать руководителем, который требовался в критический момент.

    Это со всей очевидностью сказалось в 1839 году.

    О’Коннор чувствовал себя гораздо увереннее в проведении такой агитации, какая привела к петиции 1842 года. Эта петиция была составлена в гораздо более ясных выражениях, чем бирмингемская петиция 1838 года: она апеллировала непосредственно к рабочим и повествовала только об их обидах. В петиции сначала говорилось о Законе о бедных, о суммах, расходуемых на содержание королевы и королевской семьи, об арестах и плохом обращении с чартистскими узниками. Затем в петиции говорилось:

    «Подписавшие петицию приносят жалобу на то, что рабочий день, особенно фабричных рабочих, настолько велик, что превосходит предел человеческой выносливости. Заработная плата, получаемая за невероятно тяжелый труд в раскаленных от жары и вредных мастерских, недоета-точна для поддержания здорового состояния и создания таких условий, которые необходимы (/ после чрезмерной затраты физической энергии».^

    В мае 1842 года эта петиция была подана в парла- J,

    мент и отклонена—282 ^голосами против 49. .Самым ин- - у

    тересным моментом парламентских дебатов была речь Маколея, одного из наиболее почтенных ученых _

    1 Цитируется по М. Beer, A History of British Socialism, vol. II, p. 132.

    мужей — глашатаев капитализма, откровенно выражавшая отношение капиталистов к демократии:

    «Я возражаю против всеобщего избирательного права... Я полагаю, что цивилизация покоится на охране собственности. Поэтому мы никогда не можем, не подвергая себя чрезвычайной опасности, доверить верховное управление страной какому-то классу, который, вне всякого сомнения, будет совершать неслыханные и систематические посягательства на безопасность собственности. Петиция требует верховной власти. В каждом избирательном округе по всей Империи капитал и накопленная собственность должны (быть безоговорочно брошены к ногам труда. 'Как можно сомневаться в том, каков будет результат?» 40

    Отклонение петиции поставило конвент перед той же самой проблемой, какая явилась причиной его поражения в 1839 году. И вновь он оказался неспособным принять какое-либо дельное решение. Тем временем повсюду экономический кризис, продолжавшийся уже шесть лет, приближался к своему кульминационному пункту. В стране насчитывалось свыше миллиона безработных. Работавшие на ручных станках ткачи и чулочники были доведены до предела нищеты. Фабриканты и шахтовладельцы проводили одно снижение заработной платы за другим и довели рабочих до того, что они едва поддерживали свое существование. В Ленар-ке, где в начале августа того же года бастовало 20 тысяч шахтеров, заработная плата за последние пять лет была снижена с 5—6 шиллингов в день до 2 шиллингов 9 пенсов и даже до 2 шиллингов 6 пенсов. Секретарь союза горняков писал в газете «Норзерн стар» 13 августа 1842 года:

    «Средняя заработная плата угольщиков и рудокопов колеблется в пределах от 1 шиллинга 71/г пенса до 2 шиллингов 57г пенса в день при выработке на одну треть больше, чем год назад, хотя тогда они получали 4 шиллинга в день».

    Руководитель рабочих ланкаширских хлопчатобумажных фабрик Ричард Пиллинг во время суда над ним за участие в крупных августовских стачках рассказал со скамьи подсудимых о там, как он дошел до нищеты. Некогда он был ткачом, работавшим на ручном станке, но к 1830 году его заработок упал до 6 шиллингов 6 пенсов в неделю и он вынужден был поступить на фабрику. Здесь процесс снижения заработной платы продолжался.

    «В 1840 году хозяева-мануфактуристы... известили нас о снижении заработной платы на один пенс за пасму. Некоторые люди считают, что пенс — небольшое снижение, но в год это составляет пятинедельную заработную плату... Не удовлетворившись этим снижением, хозяева уменьшили плату еще на один пенс за пасму. К'роме того, они урезали 2 шиллинга у ватерщиков, и без того получавших лишь 9 шиллингов в неделю, и 1 шиллинг 6 пенсов — у кардовщиков, зарабатывавших всего-навсего 8 шиллингов в неделю» '.

    Последней каплей, переполнившей чашу терпения рабочих, было требование хозяев о 25-процентном снижении заработной платы. Это заставило рабочих оказать самое решительное сопротивление.

    «Чем продолжительнее и упорнее я трудился,— вспоминал далее Р. Пиллинг,— тем беднее и беднее становился я с каждым годом, пока, наконец, не дошел почти до полного изнурения. Если бы хозяева снизили заработную плату еще на 25 процентов, я бы скорее покончил жизнь самоубийством — это лучше, чем убивать себя, работая по 12 часов в день на хлопчатобумажной фабрике, и питаться только картошкой с солью»41.

    Летом 1842 года вспыхнули забастовки — явление совершенно беспрецедентное для конца длительного кризиса. Забастовки начались в июне и июле среди горняков и чугунолитейщиков Стаффорда и Уорикшира. Как только закрывалась какая-нибудь шахта или чугунолитейный завод, забастовщики направлялись на соседние шахты и заводы, где рабочие также бросали работу и присоединялись к ним. Это движение в целом часто называют «восстанием вентилей» вследствие существовавшей тогда практики вывинчивания вентилей из котлов с целью прекращения работы. 'Вскоре забастовочное движение распространилось на весь северный промышленный район, докатившись до Шотландии и Уэльса. В начале августа забастовки начались на ланкаширских хлопчатобумажных фабриках — в Стейлбридже, Эштоне и Хайде. 9 августа прекратилась работа на фабриках Манчестера вследствие совместного похода рабочих всех окрестных городов, а 13 августа—в Бернли. Вскоре забастовочная волна распространилась на район Поттериз, йоркшир и ряд других районов страны.

    По мере развития чартистского движения менялся его характер. События последнего десятилетия научили рабочих, что одна лишь экономическая борьба без политического преобразования общества не может дать имTOiro, чего они хотят. На многих собраниях принимались резолюции о том, что «вся работа должна приостановиться до тех пор, пока Народная хартия не станет законом страны». Однако руководство Национальной чартистской ассоциации не принимало во всем этом никакого участия. По случайному совпадению в Манчестере на 12 августа была назначена конференция по поводу открытия памятника Ханту в день годовщины Питер, лоо, а также для обсуждения различных частных вопросов. Делегаты конференции были очень удивлены, когда узнали, что город охвачен забастовкой. Они решили изменить повестку дня, чтобы обсудить создавшееся положение.

    Немедленно начались старые колебания. Большинство делегатов приветствовало забастовку, но лишь немногие из них готовы были признать тот факт, что она может быть успешной только при условии, если явится первым- шагом на пути к революции. Одним из таких немногих был Макдуолл, имевший гораздо больше опыта в профсоюзном движении, чем большинство его коллег. По его предложению конференция составила обращение, которое могло бы стать прекрасным манифестом, если бы были предприняты хоть какие-нибудь шаги для претворения его в жизнь:

    «Англичане, кровь ваших братьев обагряет улицы Престона и Блэкберна. Убийцы жаждут новой крови. Будьте тверды, будьте храбры, будьте мужественны!.. Наш аппарат полностью подготовлен; при поддержке всех мыслящих людей, которых мы сможем призвать вам на помощь, ваше дело восторжествует через три дня... Помогайте нам во время этого кризиса. Поддерживайте ваших вождей. Сплачивайтесь вокруг нашего священного дела! Предоставьте решение судьбы богу справедливости и борьбы»42.

    Но конференция не предприняла каких-либо практических шагов, и ее делегаты разъехались, оставив забастовщиков без центрального руководства. Положение усугублялось еще и тем, что О’Коннор грубо обрушился на Макдуолла в газете «Норзерн стар», заявив, что забастовка спровоцирована Лигой борьбы против хлебных законов с целью снижения заработной платы и отвлечения внимания народа от Хартии.

    В условиях отсутствия руководства, организации и денежных средств забастовка была обречена на провал. И все же она упорно продолжалась чуть ли не весь август, а во многих местах и значительную часть сентября. Уличные бои и восстания происходили в районе Поттериз, а также в Блэкберне, Престоне, Галифаксе и ряде других районов. Когда же рабочие вынуждены были отступить, правительство прибегло к массовым арестам наиболее активных участников забастовочного движения. В общей сложности было арестовано 1500 человек, из них около 700 отдано под суд. Макдуолл, по-видимому наиболее сильно замешанный в этом движении и чрезвычайно скомпрометированный нападками О’Коннора, вынужден был покинуть страну.

    Реакция восторжествовала вновь, и чартистское движение быстро пошло на убыль. Газеты чартистов раскупались теперь не так охотно, а численность Национальной чартистской ассоциации уменьшилась до 4 тысяч членов. Неумелые действия чартистского руководства разрушили надежды на установление сотрудничества с тред-юнионами. 1842 год закончился если не бумом, то, во всяком случае, определенным ослаблением экономического кризиса. Союзы начали возвращаться к выполнению своих более ограниченных задач: их стали в большей степени занимать цеховые интересы и в меньшей — политические. Кризис 1842 года был наиболее благоприятной, последней и, по-видимому, единственной возможностью победы для чартизма, и эта возможность была упущена (вследствие полной бездеятельности руководства.

    Необходимо отметить еще одно событие, происшедшее в 1842 году, примерно совпавшее по времени с августовским кризисом. В конце 1841 года фритредер-квакер Джозеф Стэрдж создал Союз борьбы за всеобщее избирательное право, который пытался вернуть буржуазии руководство широким радикальным движением. Этот союз фактически принял все шесть пунктов Хартии, но лишил их классового содержания, которое было им свойственно при чартизме. Стэрджу даже удалось добиться определенной поддержки со стороны ряда бывших чартистов. К их числу принадлежали Генри Винсент, в котором пребывание в тюрьме, по-видимому, сломило боевой дух, делавший его одним из наиболее видных агитаторов в 1838—1839 годах, и даже О’Брайен, отдавший в первые годы чартистского движения много сил тому, чтобы убедить рабочих в необходимости быть стойкими.

    Конференции чартистов, состоявшиеся в апреле и декабре 1842 года, привели к частичной изоляции и чуть ли не к поражению сторонников Стэрджа: Союзу борьбы за всеобщее избирательное право не удалось стать руководителем основной массы рабочих и таким образом заменить собой или уничтожить чартизм. Однако ему удалось оторвать от движения некоторое количество рабочих, особенно ремесленников и квалифицированных рабочих, все еще считавших для себя более безопасным и приличествующим идти за буржуазией, чем выступать в качестве независимой силы.

    Поражение чартизма в 1842 году и резкий спад движения направили мысли О’Коннора по новому руслу, или, скорее, вернули его к прежним идеям—к мечтам об обществе крестьян-собственников и создании земледельческих колоний. В 1843 году он выступил со своим земельным проектом, предложив рабочим участвовать в его осуществлении.

    Цели этого проекта, как они были изложены газетой «Норзерн стар», состояли в следующем:

    «Купить землю и поселить на ней членов [колонии, которая далее именуется обществом.— Ред.] для того, чтобы, во-первых, доказать рабочему классу королевства ценность земли как средства, способного сделать их независимыми от угнетателей-капиталистов, и, во-вторых, чтобы показать им необходимость верного и быстрого претворения в жизнь Народной хартии, которая в дальнейшем осуществит ;в национальном масштабе то же самое, что данное общество намеревается проводить в ограниченном размере. Причем освобождение порабощенного и доведенного до упадка рабочего класса является важнейшей целью общества».

    Когда была собрана достаточная сумма, провели розыгрыш и выигравшие получали дом и небольшой участок земли в О’Коннорвилле или какой-либо другой чартистской колонии. Этот проект больше всего привлекал рабочих ручного труда и тех, кто недавно попал на работу в промышленность. Со временем было собрано 80 тысяч фунтов стерлингов и организовано несколько колоний. Но ни в одной из них работа не шла успешно, поскольку проект от начала до конца был предельно утопичен. Однако в середине 40-х годов XIX столетия этот проект сыграл определенную положительную роль в том отношении, что в трудный период он задержал распад чартистского движения.

    Третий, и последний, подъем чартистского движения, начавшийся в 1847 году, происходил в новых и в основном менее благоприятных условиях. Те особые условия, которые сделали возможным объединить весьрабочий класс вокруг Хартии, уже исчезали. Выше было отмечено стремление квалифицированных и организованных рабочих заняться более ограниченной профсоюзной деятельностью. Этому способствовала победа, которая в действительности являлась результатом достижений чартизма. Закон о 10-часовом рабочем дне, изданный летом 1847 года, был плодом длительной и широкой агитации в массах; но эта агитация в основном проводилась под руководством таких филантропов-тори, как Ричард Остлер и лорд Шафтсбери. Издание этого закона заставило многих рабочих считать, что, помимо политической борьбы, возможно, существуют и другие пути достижения их целей. Таким образом, несмотря на то, что чартисты нападали на Лигу борьбы против хлебных законов, пропаганда за удешевление продуктов питания подействовала на многих рабочих таким образом, что они сочли отмену хлебных законов ib 1846 году важным для себя выигрышем.

    Одновременно капиталисты получили возможность подкупать часть рабочих при помощи незначительных уступок. Длительный экономический кризис 1837— 1842 годов был последним в своем роде. Непосредственно за ним последовал продолжительный период капиталистической экспансии, лишь в какой-то мере прерванный кратковременным, хотя и острым кризисом 1847— 1848 годов. Началось усиленное строительство железных дорог, прочно утвердилось господство фабричного производства, быстро расширялся экспорт. Примерно с середины 40-х годов XIX века, по-видимому, несколько возросла заработная плата, улучшились условия жизни квалифицированных и организованных рабочих, однако это не коснулось неквалифицированных рабочих. Следовательно, у капиталистической экспансии имелась оборотная сторона — огромная масса рабочих ручного труда, составлявших значительную часть чартистской армии, теперь вступала в свою последнюю стадию упадка, и в ходе этого процесса она перестала существовать как значительная политическая сила.

    По всем этим причинам чартизм больше уже не представлял весь рабочий класс в целом. Теперь он стал движением неквалифицированных рабочих, а также боевого и политически наиболее развитого меньшинства рабочих. Вот поэтому-то, очевидно, окончательный упадок чартистского движения совпал с его наибольшими успехами в области политического развития. Упомянутое нами меньшинство рабочих осознало уроки предшествовавших лет, но, к сожалению, слишком поздно, когда уже не существовало больше возможностей для широкого массового движения. Поэтому подъем чартизма

    в 1847—1848 годах явился возрождением движения на более узкой, чем -прежде, основе.

    В 1845 году в чартистском движении появился новый незаурядный бо-ред—Эрнест Джонс, который вскоре благодаря своей энергии и бесстрашию стал играть видную роль. Он понимал необходимость организации ра бочих и то, что чартиз-м должен представлять собой классовое движение, чего другие чартистские лидеры не понимали. Джоне и Джордж Дж. Гарни были двумя наиболее близкими к Марксу и Энгельсу чартистами, усвоившими большую часть их научного мировоззрения.

    Новое возрождение чартизма совпало по времени с веео-бщими выборами в 1847 году, на которых О’Коннор был избран в -парламент от Ноттинге-ма и стал первым и единственным чартистским депутатом -парламента. Другому чартисту из Норвича не хватило всего 100 голосов, чтобы одержать победу над сыном герцога Веллингтонского. Джоне, Гарни и другие чартистские кандидаты оказались менее удачливыми. Важным результатом избрания О’Коннора явилось то, что его борьба в парламенте по ирландскому вопросу способствовала сближению чартистов с ирландским национальным движением, которое после смерти Даниэля О’Коннела перестроилось на более боевой лад.

    Осенью того же года произошли крупные забастовки в Ланкашире. Голод в Ирландии, вызнанный не столько неурожаем картофеля, сколько ограблением крестьян лендлордами, принял катастрофические размеры. Росла безработица. Тем -временем начала возрождаться Национальная чартистская ассоциация, которая приступила к составлению новой петиции и намеревалась созвать новый конвент. Тот факт, что чартистское движение не смогло предложить ничего лучшего, чем повторение старых форм агитации, уже дважды доказавших свою несостоятельность, является, по-видимому, признаком слабости движения.

    Однако начавшаяся в феврале 18-18 года революция во Франции, быстро распространившаяся по Европе, явилась огромным стимулом для возрождавшегося чартистского движения. В Лондоне и Глазго происходили грандиозные демонстрации безработных, иногда выливавшиеся в продолжительные восстания. Правительство немедленно ухватилось за возможность отождествить чартизм с пугалом мятежа и иностранной революцией, сея тем самым панику среди высших и средних классов; эта паника охватила даже часть рабочих.

    Вот в такой атмосфере и велась упорная кампания за третью петицию, которую было решено представить в парламент 10 апреля 1848 года. На площади Кеннинг-тон-Коммон был организован грандиозный митинг, за которым должно было последовать шествие к парламенту. Правительство необычайно ловко использовало панику, вызванную им самим при содействии прессы. Делая вид, что оно всерьез верит в подготовку революции, правительство мобилизовало крупные отряды войск, а также тысячи специально обученных констеблей. Опираясь на свои превосходящие силы, правительство объявило, что митинг на Кеннингтон-Коммон может состояться, но шествие к парламенту не будет разрешено. Перед лицом этой угрозы чартистские руководители решили отменить шествие, считая, что это единственный способ избежать кровопролития. Петиция была подана в парламент небольшой депутацией, и хотя под ней стояло 1975 тысяч подписей, все же это количество было намного меньше того числа, на которое рассчитывали О’Коннор и рядовые чартисты. Правительству чрезвычайно повезло — оно имело право заявить, что одержало победу без борьбы.

    Но если 10 апреля и принесло тяжелое поражение чартизму, все же это не было окончательным разгромом движения, как изображает дело легенда, созданная буржуазией. Наиболее боевые руководители движения — Джонс, Гарни, Кидд, Макдуолл и другие — не были обескуражены. Они сделали правильный вывод, что прежде всего нужна более крепкая организация, без которой агитация не способна оказать решительного воздействия. В течение апреля и мая в Лондоне, Ланкашире и Западном Райдинге происходили чуть ли не ежедневные митинги, привлекавшие все большее число людей. В Шотландии дело дошло до формирования Национальной гвардии. Укрепился союз чартистов с ирландскими конфедератами. И если бы восстание, начатое в Ирландии летом 1848 года, не потерпело поражения, то весьма возможно, что оно явилось бы сигналом к чартистскому восстанию в Англии,

    Далекое от того, чтобы почить на лаврах после победы 10 апреля, правительство проявляло все возрастающую тревогу и прибегало ко все более суровым репрессиям. По всей стране мобилизовывались войска и специальные отряды констеблей, которые с чрезвычайной жестокостью разгоняли собрания. Широко использовались полицейские агенты, проникавшие в ряды чартистов и причинявшие им значительный вред. Последовала новая волна арестов, начавшаяся 6 июня, когда арестовали Эрнеста Джонса и многих других руководителей движения.

    В письме, написанном в ожидании суда, Джонс кратко излагал свои мысли о дальнейших путях развития движения: «Надо усовершенствовать нашу организацию», «Пытайтесь расширить движение», «Покажите, чтоможно сделать с помощью Хартии,— и Хартия восторжествует», «Прежде всего пусть они [чартисты.— Ред.] обратят внимание на союзы; члены союзов — основа рабочего класса»

    Таковы были принципы, на которых по-боевому настроенные чартисты стремились перестроить движение. Но эти принципы не были претворены в жизнь, поскольку рабочий класс уже отступал, а капитализм вступал в период небывалого развития.

    Во всяком случае, методы террора, применяемые правительством по всей стране, уже начали приносить свои результаты. В течение июня, июля и августа производились многочисленные аресты. Поражение революционных движений во Франции, Германии и Ирландии подействовало на чартистов угнетающе, равно как и подозрительность, вызванная активностью полицейских агентов. 5 августа 1848 года Кидд писал:

    «Соотечественники! Царство террора усиливается, становясь все более назойливым и ужасным... Наша политическая атмосфера стала настолько душной, что мы почти задыхаемся. Неуверенность с исключительной быстротой порождает массу слухов. Столь ужасны стали вызывающие тревогу сомнения, и страх настолько подавляет каждого встречаемого нами человека, что требуется мужество даже для того, чтобы сосредоточить мысли, и смелость и крепкие нервы, чтобы добиться порядка во всем этом невообразимом хаосе»

    К сентябрю 1848 года чартистское движение было явно сломлено. Его лучшие руководители оказались в тюрьме, а рядовые участники были дезорганизованы и дезориентированы. Но чартизм еще не умер. В последующие годы произошли события, оставившие неизгладимый след на всем движении рабочего класса, о чем будет уместнее сказать в следующей главе. Несомненно, однако, что после 1848 года чартизм никогда уже не выступал в качестве великой национальной силы.

    При поверхностном ознакомлении может показаться, что чартизм потерпел полное поражение. Но на самом деле это далеко не так. «Шести пунктов» не удалось добиться, но агитация за них сыграла огромную роль в достижении таких важных завоеваний рабочих, как Закон о 10-часовом рабочем дне, Акт о шахтах 1842 года и Фабричное законодательство 1844 года. Энгельс позднее писал:

    «Рабочий класс Великобритании годами страстно боролся, прибегая даже к насилию, за народную хартию... Он потерпел поражение, но борьба произвела такое впечатление на победившую буржуазию, что с тех пор она бывала очень довольна уж тем, что ценою все новых и новых уступок рабочим покупала продолжение перемирия»

    И что еще более важно, чартизм явился первым примером— и не только в Англии, но и в других странах — действительно национального политического движения рабочего класса. В чартистском движении получили развитие разнообразные формы тактики и методы борьбы и был накоплен — как на практике, так и в теории — богатый опыт, способствовавший правильному пониманию действительности. Этот опыт использовался и после 1848 года, став частью практики международного движения рабочего класса. Маркс и Энгельс, находившиеся в Англии в течение значительной части этого периода, не только помогали Чартистам советами и Делились с ними своими знаниями, но в свою очередь и учились у них. Опыт борьбы за Хартию сыграл большое значение в деле формирования учения научного социализма.

    Уроки чартизма не были забыты. Тысячи активных чартистов не отказались от своей деятельности и от своих взглядов и после 1848 года Где бы на протяжении последующих пятнадцати-двадцати лет мы ни сталкивались с различными формами деятельности рабочего класса — профсоюзной, кооперативной или политической,-— мы можем быть вполне уверены, что в них принимали участие бывшие чартисты, проявлявшие свою активность различными путями, но, как правило, руководствуясь основной концепцией чартизма — верой в то, что демократия означает правление рабочих. Эта вера, впервые ясно усвоенная массами в 1832—1848 годы, никогда полностью не угасала; от чартизма она передалась современному рабочему движению.

    В то время чартизм не добился осуществления своих «шести пунктов». Но с исторической точки зрения он сыграл более важную роль — он явился первым примером независимой политической борьбы, которая велась рабочим классом повсюду на' земном шаре. Чартизм продолжает оставаться своеобразной и героической главой в истории английского рабочего класса.

    поиски НОВЫХ ПУТЕЙ

    1. Последствия чартизма и тред-юнионы «нового образца»

    Конец 40-х годов XIX века является одним из главных поворотных пунктов в истории Англии нового времени. В политическом отношении эти годы отмечены окончанием усиленной классовой борьбы, характерной для раннего периода развития капитализма, борьбы, которая велась в разных формах почти беспрерывно, начиная с Французской революции вплоть до чартизма. В экономическом отношении эти годы отмечены созреванием и упрочением английского капитализма и началом периода его длительной экспансии. За время с 1848 по 1874 год было лишь два экономических кризиса — в 1857 и 1866 годах,— да и те были менее продолжительными и менее глубокими, чем кризисы 30-х — начала 40-х годов. В этот период упрочения и развитая английского капитализма классовые отношения и классовая борьба в стране приняли новые, _менее резкие формы.

    Одной из наиболее отличительных особенностей середины XIX века была усиливавшаяся унификация капиталистической системы, вызванная революцией на (-транспорте. Между 1843 и 1853 годами было завершено строительство основных магистралей огромной железнодорожной сети страны. Лондон и все важные промышленные районы были соединены между собой. Англия превратилась в единый рынок: теперь продукты одного района могли быстро и легко доставляться в любой дру--гой район. И хотя в дальнейшем предстояло построить тысячи миль железнодорожных путей, они уже были менее значительными, только дополняющими и расширяющими основную сеть железных дорог. Одновременно

    развитие пароходного сообщения не только улучшило каботажную торговлю, но и дало возможность английской фабричной промышленности вывозить ню дешевой цене и доставлять в короткий срок свои товары во все страны мира и ввозить продовольствие и сырье.

    Соответствующий прогресс наблюдался также в банковской и финансовой системе. В промышленности были проведены важные технические усовершенствования, особенно в области производства стали, которая теперь впервые начала становиться дешевой, выплавляться в больших количествах и заменять во многих случаях чугун и сварочное железо. И, наконец, в этот же период наблюдается резкое и непрерывное увеличение выпуска продукции и рост экспорта, причем характер этого экспорта отражал развитие промышленности в целом. Главный предмет экспорта по-прежнему составляли хлопчатобумажные и шерстяные ткани. Однако возрастал вывоз и других товаров. Так, за 1850—1872 годы экспорт угля увеличился (в стоимостном выражении) в пять раз, а экспорт машин — в четыре, раза.

    Экспорту английских товаров скорее способствовал, нежели препятствовал, тот факт, что капиталистическое производство в США и во многих странах Западной Европы начало неуклонно развиваться. Ведь на эти^ ранних этапах развитие капитализма за границей озна-| чало, что для английских товаров открывались новые рынки, а также создавались благоприятные возможно-; сти для появления новых отраслей промышленности] В 50-х и 60-х годах XIX века Англия, например, построила очень значительную часть железных дорог всего мира, а каждая новая железная дорога означала не только новый рынок для английской тяжелой промышленности, но также открытие новых районов, в которые могли проникать английские товары широкого потребления. Английские предприниматели тех лет, собираясь снизить заработную плату или ожидая требования рабочих о ее повышении, любили распространяться насчет опасности иностранной конкуренции, хотя в тот период таковая вряд ли существовала. И только начиная приблизительно с 1875 года развитие капитализма за границей, особенно в Соединенных Штатах Америки и Германии, начало бросать более или менее серьезный вызов господствующему положению Англии.

    I Приблизительно в течение тридцати лет английский ■ капитализм находился ,в счастливом положении, когда расширяющийся рынок и все увеличивающиеся прибыли [казались законом природы. В это время даже наименее -способные предприниматели преуспевали, а более предприимчивые и энергичные — баснословно богатели. При таких условиях могла проводиться Двусторонняя и очень эффективная политика по отношению к рабочему j классу, политика, в которой исключительная беспощад-] ность сочеталась с внешним благоразумием и показным I желанием идти на уступки рабочим.

    Во-первых, как мы уже видели и увидим дальше в этой главе, любой признак боевого настроения рабочих, любые требования, которые, казалось, бросали хоть какой-то серьезный вызов существовавшей системе, подвергались бешеным нападкам как со стороны предпринимателей, так и со стороны государственного аппарата. Но наряду с этим существовала и готовность с их стороны — когда было ясно, что рабочие полны решимости оказать достаточное давление,— пойти на значительные уступки рабочим в несущественных вопросах, на уступки, которые они без труда могли себе позволить в условиях бурного экономического развития. Мы уже видели, как под нажимом чартизма удалась добиться Фабричного законодательства и Закона о 10-часовом рабочем дне. Изменения в этом направлении продолжались и после 1850 года. Во-вторых, квалифицированные рабочие, все более энергично организовывавшиеся в мощные тред-юнионы, сумели добиться существенного увеличения своей реальной заработной платы. И, в-третьих, в 1867 году рабочим удалось, также путем сильного давления, добиться значительного расширения политической демократии и обеспечить для своих союзов прочное и признанное положение в рамках буржуазного общества.

    Следует, однако, подчеркнуть, что, во-первых, эти победы никогда не доставались рабочим без серьезной борьбы и что, во-вторых, плодами этих побед пользовались главным образом наиболее квалифицированные и лучше всего организованные рабочие.

    Следовательно, в этот период мы должны довольно резко разграничивать мировоззрение и материальное положение квалифицированных и неквалифицированных

    рабочих. Положение первых, бесспорно, улучшилось. Их реальная заработная плата заметно увеличилась, продолжительность рабочего дня начала сокращаться, а условия труда улучшаться; после ряда тяжелых битв их союзы добились определенного и признанного положения в рамках капиталистического общества. Мы располагаем гораздо меньшими сведениями в отношении неквалифицированных рабочих, но все же на основании имеющихся у нас данных можно предположить, что их реальная заработная плата и условия труда, в сущности, не изменились. Не изменились также жилищные и санитарные условия в промышленных городах. А это означает, что условия жизни в них оставались ужасными. Правда, численность и пропорциональное соотношение квалифицированных и полуквалифицированных рабочих увеличивались, а занятость стала более регулярной. Безработица продолжала существовать, но, поскольку экономическое положение в 50-х и 60-х годах XIX столетия улучшилось, безработица уже не носила столь широкого и затяжного характера, как в предыдущие десятилетия. Подсчитано, что с 1852 по 1868 год около 3 миллионов англичан эмигрировало, главным образом в США и страны, которые теперь известны как английские доминионы.

    В результате этих причин мировоззрение рабочих значительно изменилось. Многим по крайней мере казалось, что есть иной, индивидуальный способ избавления от страданий — путь эмиграции, постепенного подъема по общественной лестнице, создания организации, приспособленной для достижения строго ограниченных целей. И если верны слова С. Макоби, что после 1848 года «взгляды рабочих по основным вопросам все же не изменились», что «в вопросах избирательного права они остались чартистскими, в вопросах, экономических и вопросах организации общества — социалистическими, а в вопросах веры — большей частью безразличными или атеистическими» ', то верно также и то, что эти взгляды начали претерпевать изменения. Они стали скорее общераспространенными мечтами, чем убеждениями, за которые, как это было во времена чартизма, миллионы людей готовы были ринуться в бой.

    В этих условиях чартизм, продолжая оставаться значительной силой в течение еще десятилетия после 1848 года, начал .постепенно терять свое влияние в массах. Bice же чартистские традиции сохранились, являясь важным связующим звеном между крупными битвами 40-х годов XIX века и более поздним развитием социализма, происходившим под влиянием марксизма. Очень сомнительно, чтобы без героических усилий Эрнеста Джонса и ему подобных, действовавших во время этого десятилетия, стало бы возможным создание в 1864 году I Интернационала.

    Джонса освободили из тюрьмы в июле 1850 года, и он немедленно развернул энергичную агитацию. На чартистском конвенте, состоявшемся в Лондоне 31 марта 1851 года, была принята новая программа, лозунгом которой стало: «Хартия и кое-что еще». Эта программа содержала много черт, по существу сходных с программой современной социалистической партии. Она содержала требования национализации земли, права на работу или на полное обеспечение средствами к существованию, требования «незамедлительной отмены наемного рабства и развития кооперативного принципа», а также проведения мер, направленных на демократизацию армии.

    ■Однако даже при помощи этой программы не удалось возродить чартизм как великое массовое движение. В .1852 году газета «Норзс1:Н-.сцц:» перестала выходить, а тираж еженедельной газеты «Пиплс пейпер» (1852— 1858), издававшейся Джонсом, несмотря на ее великолепное оформление и большие успехи в теоретическом отношении по сравнению с ранее издававшимися рабочими газетами, никогда не превышал 3 тысяч экземпляров. Чартизм уже не способен был привлечь к себе организованных рабочих, и поэтому, хотя он еще пользовался значительным влиянием в массах и мог мобилизовывать их в поддержку частных и непосредственных требований рабочих, Национальная чартистская ассоциация, несмотря на временные успехи в ее деятельности, продолжала клониться к упадку.

    Ярким примером как возможностей, так и ограниченностей чартизма явился факт, имевший место в в 1853 году, когда чартисты оказали поддержку в мобилизации по всей страце помощи бастовавшим ткачам


    Престона, требовавшим увеличения Заработной платы. Однако чартистов постигла полная неудача при попытке создать в ходе этой борыбы Рабочий парламент. Наиболее значительные достижения имелись у чартистов в области интернационализма. Их инициатива часто приводила к организации больших и представительных собраний в поддержку освободительной борьбы, которая велась в Польше, Италии и других странах.

    Но, вероятно, наиболее примечательным событием тех лет были выступления лондонских рабочих в 1855 году против правительственного билля о запрещении воскресной торговли. Этот билль затрагивал интересы сотен тысяч людей, у которых вследствие продолжительного рабочего дня не было иного свободного времени, кроме воскресенья. Чартисты немедленно использовали создавшуюся обстановку. Очи расклеили по всему Лондону следующий плакат:

    «Новый воскресный билль, запрещающий чтение газет, бритье, куренье, еду, питье и все те виды телесной и духовной пищи и отдыха, которыми пока еще пользуются бедняки. В воскресенье после обеда в. Гайднпарке, под открытым нёбом, будет созван митинг ремесленников, рабочих и других представителей «низшего сословия» столицы, дабы можно было убедиться, сколь благочестиво соблюдает аристократия заповедь о дне субботнем и насколько воздерживается она от того, чтобы обременять в этот день работой своих слуг и лошадей, как говорил лорд Роберт Гровнор 43 в своей речи. Митинг созывается на три часа на правом берегу Серпентины (речка в Гайд-нарке), но дороге к Кенсингтонским садам. Приходите и приводите с собой жен и детей, чтобы они могли извлечь пользу из примера, который им дают «лучшие классы»!44

    По словам Маркса, присутствовавшего на этом митинге, там собралось не менее 200 тысяч человек, которых полиция при всем старании не смогла разогнать. Сотни владельцев экипажей, проезжавших по парку, подвергались ядовитым насмешкам кокни К В следующее воскресенье повторилась та же картина, и после того, как на протяжении четырех недель подряд Гайд-парк подобным образом занимался «низшими сословиями», правительство вынуждено было отказаться от проведения билля. Сам по себе этот эпизод может показаться незначительным, однако он лучше, чем что-либо, говорит о том, насколько глубоко и инстинктивно было 'в то время классовое чувство лондонских рабочих.

    Тем не менее чартизм больше уже не являлся основным направлением в рабочем движении. К концу 50-х годов чартистское движение постепенно исчезает, при-; чем настолько постепенно, что невозможно установить точную дату его исчезновения. В октябре 1859 года один из старых чартистских борцов писал Эрнесту Джонсу:

    «С сожалением должен вам сообщить, что чартистской организации не существует ни в Галифаксе, ни в одной из многочисленных окрестных деревень... Многие из прежних активных чартистов эмигрировали, а другим, ,по-прежнему живущим здесь, настолько опротивели безразличие и крайнее невнимание большинства населения к их лучшим стремлениям, что они решили больше не приносить жертв ради общественного дела» 45.

    Галифакс был одним из последних оплотов чартизма. Неквалифицированные рабочие могли выражать свое недовольство лишь в такие случайные праздничные дни, как то воскресенье в Гайд-парке. Для квалифицированных рабочих открывались другие пути, и прежде всего область тред-юнионистской деятельности.

    Небольшие местные цеховые клубы и крупные боевые, но непрочные производственные союзы более раннего периода уступали место крепким цеховым союзам, часто национального масштаба. Это были очень замкнутые организации, располагавшие значительными средствами, с высокой степенью централизации и постоянным штатом освобожденных профсоюзных работников. В таких союзах господствовали совершенно новые политические и социальные взгляды.

    Как мы уже знаем, случаи создания таких организа? ций наблюдались еще до >1848 года. Например, Союз гончаров был создан в 1843 году, Национальный союз печатников и Объединенное общество работников по обработке горного хрусталя—в 1845 году. Причем к этому времени уже существовали мощные организации механиков, из которых наиболее важными являлись: Общество квалифицированных рабочих-маш'иностроите-лей и монтеров и Общество строителей паровых машин. Первое из них насчитывало в 1848 году 7 тысяч членов и уже было известно своей осторожной политикой и • боязнью быть вовлеченным в какую бы то ни было политическую деятельность. Двум руководящим членам этого общества — Уильяму Ньютону и Уильяму Аллену — принадлежала главная роль в создании в 1851 году Объединенного общества механиков, известного как первый профсоюз из числа тех, которые получили на-звание тред-юнионов «нового образца». Основные пункты устава этого общества вскоре были заимствованы многими тред-юнионами. В свою очередь Аллен и Ньютон позаимствовали этот устав почти целиком из устава их прежнего союза. Таким образом, тред-юнионы «нового образца» явились лишь логическим развитием многого из того, что происходило в течение десятилетия. Единственно, что было действительно новым,— это изменившиеся экономические и политические условия, в которых этим союзам приходилось теперь действовать.

    Вскоре в Объединенном обществе механиков насчитывалось 11 тысяч членов, основная часть которых проживала ib Лондоне и Ланкашире. Едва общество было создано, как ему пришлось вступить в борьбу за свое существование. Начатая им борьба против чрезмерной продолжительности рабочего дня, которая тогда, равно как и теперь, являлась одним из проклятий промышленности, привела в январе 1852 года к локауту национального масштаба, во время которого предприниматели решили воспользоваться благоприятной, как им казалось, возможностью для того, чтобы разгромить новое движение в тред-юнионах в самом начале. Предприниматели прибегли к своему традиционному средству — подписанию «документа» и в течение марта и апреля рабочие

    вынуждены были вернуться на работу. Руководители общества посоветовали им подписать «документ» и игнорировать его, поскольку он был подписан по принуждению. В 'результате, хотя локаут и окончился поражением рабочих, Объединенное общество механиков вышло из него невредимым — число его членов уменьшилось очень незначительно. Через несколько лет численность общества вновь увеличилась до 12 500 членов и с тех пор беспрерывно возрастала. Одновременно его фонды выросли до таких размеров, какими никакой другой союз прежде не располагал.

    ■Поскольку Объединенное общество механиков стало примером, которому стремились подражать многие другие союзы, как крупные, так и мелкие, нам необходимо выяснить, каков был характер этого тред-юниона «нового образца» и каких взглядов придерживались его члены.

    В структурном отношении это был национальный цеховой профсоюз, членами которого могли быть только квалифицированные рабочие данной отрасли промышленности, прошедшие соответствующее обучение. Система руководства в нем была в высшей степени централизованной, у него имелось свое национальное правление и своя штаб-квартира. Без их разрешения местные отделения не имели права объявлять забастовки или расходовать деньги на нужды, не оговоренные особо в пунктах его устава. Взносы в этом тред-юнионе были очень высокими — часто 1 шиллинге неделю. Его фонды, помимо выплаты пособий во время забастовок, использовались для целого ряда целей: для оказания помощи в случаях болезни, похорон, безработицы, а нередко также в случае эмиграции или переезда его членов на новое место. Правление общества часто противилось проведению стачек, считая, что это подвергает опасности финансовую устойчивость общества •. Таким образом, постоянно существовала опасность, что этот тред-юнион выродится в простое общество взаимопомощи рабочих 46.

    Причиной тому было коренное изменение взглядов, вызванное отказом от мировоззрения, которое заставило

    Великий национальный объединенный союз профессий заявить в свое время, что его целью является

    «осуществление другого порядка вещей, при котором только действительно полезная и способная часть общества будет управлять его делами».

    Теперь эта точка зрения была заменена другой, согласно которой рабочая сила рассматривалась как товар. Отсюда ортодоксы политической экономии вывели заключение, что цена на этот товар подчиняется «закону» спроса и предложения.

    «Парни, объединяйтесь для улучшения условий своего существования! Когда в продаже мало яиц, они дорого стоят. Когда рабочих мало, их труд выше ценится»,47 — таково было любимое изречение Томми Рамзея, одного из руководителей дургемских горняков.

    Следовательно, подлинной целью такого тред-юниона было не стремление изменить существующий общест-веный порядок, а попытка ограничить предложение труда. Здесь речь шла не о стремлении проявить заботу о всем рабочем классе, а лишь о рабочих определенной профессии, причем достигалось это путем ограничения доступа в данный цеховой союз; путем тщательно составленных правил, определявших, какую работу обязан был выполнять каждый рабочий; стремлением избегать сверхурочной работы; а также, что, впрочем, применялось с меньшим успехом, путем поощрения эмиграции рабочих. Вследствие таких взглядов забастовки, проводившиеся в тот (период, имели целью сокращение рабочего дня либо повышение заработной платы. Ясно, что тред-юнионы, в которых господствовали подобные взгляды, были страшно ограниченными по целяг^, узкими по составу, замкнутыми, мало заботившимися о широких массах рабочих, не входивших в их организованные и привилегированные ряды. Они хотели улучшить положение своих членов, но, по возможности, пассивным проявлением силы и искусным ведением переговоров, а не путем забастовок. Эти характерные особенности тред-юнионов «нового образца» проявлялись все белее отчетливо по мере того, как их положение укреплялось и они приобретали все большее (влияние.

    И все же ib тех случаях, когда невозможно было избежать забастовок, они проводились с большим упорством и настойчивостью. Примером тому может служить борьба Объединенного общества механиков в начальный период его деятельности. Надо сказать, что в течение 50—60-х годов было много случаев, когда руководители союзов довольно часто, а их рядовые члены постоянно проявляли во время забастовок и локаутов высокий боевой дух и умение бороться за свои основные права, а именно за право существования своих организаций и сохранения определенного уровня жизни.

    Эти тред-юнионы действительно внесли значительный вклад в дело развития профсоюзного движения. Их деятельность отличалась серьезным отношением к конкретным вопросам и организационной структуре союзов, деловитостью и чувством ответственности, без которых невозможно было достижение прочных успехов. Они впервые сделали тред-юнионизм привычной и неотъемлемой частью повседневной жизни тысяч рабочих. Беда заключалась в том, что этим ценным качествам, вместо того чтобы сделать их краеугольным камнем ясной классовой политики, часто давали возможность превращаться в самоцель. Профсоюзное движение никогда бы не приняло такого широкого размаха в дальнейшем без незаметного труда этих тред-юнионистов, никогда бы не достигло каких-либо больших успехов, если бы его методы не были в дальнейшем улучшены, а его доктрины отвергнуты.

    Таким же образом новые условия создали и новый вид профсоюзного руководства. Постоянно существующие национальные союзы не могли больше ограничиваться энтузиастами, добровольно работавшими в тред-юнионах в свободное от работы время, или сочувствующими рабочим представителями буржуазии, вроде Оуэна, как это имело место прежде. Теперь потребовались освобожденные профсоюзные работники, которые обладали теми же качествами и недостатками, что и обслуживаемые ими организации. Многие из них, как говорят супруги Вебб, обладали тем «замечательным качеством, что были свободны от всего того, что отдавало пивной». Однако, если ясно, что трезвость и методы регулярной работы являются прекрасными и необходимыми качествами, также справедливо и то, что теперь начала появляться не существовавшая ранее пропасть между образом жизни, интересами и взглядами этих профсоюзных работников и рядовых членов, которых они представляли. Эта пропасть между руководителями и рядовыми членами приводила к тому, что руководители становились все более подверженными социальным и политическим влияниям высших и средних классов, с представителями которых они все больше вступали в контакт.

    Некоторые из этих наиболее влиятельных профсоюзных лидеров постепенно образовали сплоченную группу, которую супруги Вебб назвали «джунтой», хотя в то время этого названия, кажется, не существовало. Эта группа состояла из четырех лидеров крупных национальных союзов — Уильяма Аллена (Объединенное общество механиков), Роберта Эплгарта (Объединенное общество плотников), Даниэля Гайла (профсоюз литейщиков) и Эдвина Каулсона (профсоюз каменщиков). Пятый, Джордж Оджер, руководитель небольшого профсоюза башмачников, играл важную и несколько своеобразную роль — он был выдающейся фигурой в радикальных кругах и секретарем Лондонского совета профсоюзов с 1862 до 1872 года. Он часто выступал от имени «джунты» перед широкой аудиторией. Другими видными фигурами в мире лондонских тред-юнионов в этот период были У. Р. Кример, Джордж Хоуэлл и Джордж Шиптон.

    На протяжении 50-х и 60-х годов значение тред-юнионов «нового образца» и «джунты» непрерывно возрастало. Однако они далеко не являлись единственной активной силой в профсоюзном движении. Существовало много союзов, особенно на севере Англии, которые были гораздо менее централизованными, более воинственными, унаследовавшими от предыдущего периода более высокий боевой дух. Эти союзы часто вступали в конфликт с «джунтой», оспаривая ее право выступать от имени исепо тред-юнионистского движения. Они нашли выразителя своих интересов в лице Джорджа Поттера, редактора «Бихайв», наиболее влиятельной профсоюзной газеты того времени. Слабость этих союзов состояла в том, что, хотя их тактика и отличалась большей воинственностью, их взгляды принципиально не отличались от взглядов «джунты» и, следовательно, они не могли предложить какой-нибудь действительно новой программы.

    Вторым по значению руслом, по которому направлялась энергия рабочего класса, была кооперация — также «нового образца». В начале XIX века -были созданы десятки кооперативных обществ, представлявших собой группы рабочих, которые пытались уничтожить монополию мельников и сами обеспечивать себя дешевой и здоровой пищей. Очень немногие из этих первых обществ оказались долговечными. Мы уже знаем о провале попыток организации кооперативного производства и -создания образцовых коммун, связанных с именем Роберта Оуэна. Большинство этих ранних кооперативных обществ и рискованных предприятий рассматривали свою деятельность как первый шаг к полному преобразованию общества внутренними силами. Теперь этот кооперативный утопизм был заменен деятельностью, имевшей куда более ограниченные цели, или, скорее, ему отвели время отдаленного будущего, чтобы он не мог влиять на повседневную деловую политику.

    Решительный шаг в этом направлении был сделан в 1843 году, когда кооперативное общество «Рочдейль-ские пионеры» открыло небольшую лавку, выплачивая своим членам дивиденды пропорционально суммарной стоимости их покупок. Хорошо это или плохо, но «диви» (дивиденды) были положены в основу кооперации «нового образца». На такой основе «Рочдейлыские пионеры» добились устойчивого и -непрерывного прогресса. Их методы вызвали большой интерес и многочисленные подражания. Однако здесь следует подчеркнуть, что у этого кооперативного движения наряду с крупными достижениями имелась также и отрицательная сторона, а именно отвлечение энергии рабочих от политики классовой борьбы в область более ограниченных целей. Именно по этой причине Эрнест Джонс и другие боевые руководители рабочих часто очень критически относились к кооперативному движению.

    Двадцать лет спустя в стране насчитывалось уже 454 таких общества, сосредоточенных главным образом в северной Англии. Многие из них объединяли до нескольких сот членов, но не было ни одного общества, где 154 бы численность достигала хотя бы 5 тысяч человек. Наиболее крупными из них являлись: общество в Галифаксе (4300 членов), «Рочдейльские пионеры» (4013), общество «Корн милл» в Гулле (3818), общество «Холбек» в Лидсе (3555) и общество «Бережливый ливерпулец» (3154). В 1863 году было создано Кооперативное общество оптовой торговли с целью производить крупные закупки товаров более выгодным путем, чем это могли делать мелкие общества. С этого времени кооперативное движение начало быстро расти, что привело к двум крупным положительным результатам. Во-первых, значительно сократилась фальсификация пищевых продуктов, которые покупали рабочие; каждому, кто ознакомится с работой Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», станет понятно, насколько это было важно. Во-вторых, благодаря кооперативному движению тысячи рабочих и работниц (хотя, правда, последних насчитывалось очень немного) были подготовлены к роли организаторов и администраторов, и это наглядно показало, что способностью управлять крупными предприятиями обладает отнюдь не только класс капиталистов.

    Третьим важным направлением в деятельности рабочего движения были общества взаимопомощи, рост которых отражал улучшение условий жизни квалифицированных рабочих. Небольшие местные общества взаимопомощи существовали уже давно, но лишь с середины XIX века началось быстрое развитие крупных обществ взаимопомощи национального масштаба. Приблизительно к 1855 году в обществе «Свободные братья» насчитывалось около 200 тысяч членов, а в «Старинном ордене лесников»— 100 тысяч. К 1872 году в них насчитывалось соответственно 436 918 и 400 217 членов. Существовали также и другие общества взаимопомощи, правда не столь мощные. Все они располагали сетью местных отделений, в которых тысячи рабочих занимали официальные посты, дающие им признанное положение и возможность проявлять свои организаторские способности.

    Но как бы ни были важны сами по себе эти профсоюзные, кооперативные и другие организации, они вели к сужению деятельности, ограниченности взглядов и разделению рабочего движения на обособленные секции, каждая из которых имела собственные интересы. Независимая классовая политика, проводившаяся в годы чартизма, стала уже невозможной в условиях, когда рабочий класс был раздроблен, а его руководители все сильнее подпадали под влияние идей буржуазного радикализма. Международные отношения в течение некоторого времени также способствовали этой раздробленности, причем такое положение наблюдалось впервые со времени окончания наполеоновских войн. С 1815 до 1854 года рабочее движение в целом было солидарно с крупными европейскими революционными и национально-освободительными битвами и выступало против реакции — как против русского царизма, так и французского бонапартизма.

    Начавшаяся в 1854 году Крымская война привела к сложной ситуации вследствие того, что Англия оказалась в состоянии войны с Россией, выступая в союзе с Наполеоном III. При создавшемся положении многих рабочих привлек буржуазный пацифизм Кобдена и Брайта, являвшихся в то время непререкаемыми лидерами буржуазного радикализма; их оппозиция войне основывалась прежде всего на убеждении, что война вредна для торговли и барышей. Среди рабочих, которые благосклонно относились к этой войне на том основании, что царизм — это палач Польши и Венгрии и главный оплот европейской реакции, усилился раскол. Многие рабочие выступили в поддержку Пальмерстона и официальной военной группировки, хотя было ясно, что цели, которые Пальмерстон преследовал в этой войне, не имели ничего общего с традиционным интернационализмом рабочего класса, поскольку этот политикан меньше всего был заинтересован в ведении войны, которая способствовала бы вовлечению угнетенных наций в революционную борьбу. Даже если кое-кто и верил тому, что Пальмерстон втихомолку потирал руки, когда лондонские ломовые извозчики расправились с генералом Гайнау48, это не изменило существовавшего как в Англии, так и за границей мнения о нем как о реакционере. На этом основании Эрнест Джонс и другие левые деятели доказывали, что война ни в коем случае не оправдает надежд рабочих, поскольку она ведется под руководством Пальмерстона, этого «чуда с бакенбардами» в министерском кресле и последнего великого борца за монополию аристократии в Англии» '.

    Пока существовали столь различные точки зрения, рабочие не могли эффективно выступать как единый класс три обсуждении вопросов, связанных с войной.

    То же самое повторилось тремя годами позже, несмотря на то, что Джонс в своей газете «Пиплз пейпер» защищал восстание, именуемое в английских учебниках истории «мятежом в Индии», апеллируя к исторически сложившемуся интернационализму рабочих:

    «По всей Европе должно существовать по вопросу о восстании в Индостане единое мнение. Это одно из наиболее справедливых, (благородных и оправданных восстаний, когда-либо происходивших в мировой истории... Разве можно осуждать [восстание] в Польше? Значит, то же можно сказать об Индостане. Разве можно осудить по той же причине Венгрию? Значит, то же относится и к Индостану. Заслуживала ли поддержки Италия? Значит, то же относится и к Индостану. За все, чего стремились добиться Польша, Венгрия или Италия, борется и Индия» 49.

    Несмотря на это, многие рабочие были обмануты шумной кампанией, ’поднятой прессой вигов и тори, требовавшей суровой расправы с индийскими повстанцами. К этому можно также добавить, что во время ожесточенных опоров по данному вопросу пацифист Брайт присоединился к сторонникам подавления восстания.

    По всем этим причинам требование осуществления политической реформы, хотя оно никогда окончательно не снималось, было ослаблено и лишилось своего классового содержания. Чартисты боролись за «шесть пунктов» как за средство полного преобразования социального порядка. Эта концепция достигла своего высшего теоретического развития в чартистской программе 1851 года. Но теперь все чаще начинали поговаривать о неизбежности существующего социального порядка. Этим особенно грешили квалифицированные рабочие, стремившиеся укрепить свое положение в рамках буржуазного общества. Поэтому чартистские традиции, которые никогда окончательно не умирали, развивались односторонне, и от «шести пунктов» осталась лишь внешняя оболочка, в то время как их революционная сущность была предана забвению.

    Все это отрицательным образом оказалось на биллях о реформе, вносившихся в парламент в 1854, 1858 и 1860 подах. Все они носили чрезвычайно расплывчатый характер, который вряд ли мог вызвать энтузиазм среди рабочих. Истинной причиной этого было то, что вне парламента не существовало достаточно сильного давления со стороны масс, способного заставить правительства вигов и тори провести серьезные реформы или по крайней мере способного выступить против мошеннического характера внесенных биллей и добиться того, чтобы они стали более эффективными. В результате правительство получило возможность заявить, что вообще не существует серьезных требований проведения реформы, и в каждом случае принятие биллей откладывалось в долгий ящик.

    2. От второго Акта о реформе до «Великой депрессии»

    Застой в движении рабочего класса был скорее внешним, чем действительным. В конце 50-х годов XIX века появились явные признаки подъема рабочего движения. Активизация деятельности началась в области экономической борьбы. Во многих районах страны местные профсоюзные клубы и общества привыкли сотрудничать в деле оказания взаимной помощи во время конфликтов с хозяевами и в других вопросах, однако каких-либо постоянных организаций для этих целей не создавалось. Но вот в 1858 году в Глазго был образован совет профсоюзов. В течение последующих нескольких лет советы профсоюзов возникли в Шеффилде, Ливерпуле, Эдинбурге и некоторых других городах. Часто эти советы возникали непосредственно в ходе борьбы рабочих с предпринимателями, когда выявлялась потребность в более высокой степени единства рабочих данной местности.

    Примерно с 1858 года начало возрождаться профсоюзное движение и среди шахтеров, ослабленное тяжелыми поражениями в 1848—1852 годах. Локаут в Йоркшире способствовал созданию крепкого Союза рабочих158 графства йоркшир, что явилось первым шагом на пути к созданию Национального союза горняков. Выдающуюся роль в этом союзе играл Александр Макдональд, шахтер, ставший впоследствии преуспевающим дельцом. В Макдональде сочетались качества политикана либерального толка, человека чрезвычайно яркой индивидуальности, обладавшего замечательной проницательностью, а также способностью к решительным действиям при проведении профсоюзных кампаний. Все это делало его во многих отношениях типичной профсоюзной фигурой того периода. Макдональд, несомненно, был сторонником классового сотрудничества, но безусловно и то, что он извлекал из этого большие непосредственные выгоды для членов своего союза. Первого своего успеха он добился во время кампании, проводившейся в защиту права шахтеров ‘назначать своих собственных весовщиков, что должно было прекратить практиковавшийся шахтовладельцами обман при взвешивании шахтных вагонеток после их подъема на поверхность. К 1863 году Национальный союз горняков окреп. Несколькими годами позже в нем и в соперничавшей с ним организации — Объединенной ассоциации горняков — насчитывалось в общей сложности 200 тысяч членов.

    -Во многих районах и отраслях промышленности давнее стремление рабочих к сокращению продолжительности работы выразилось в движении за установление 9-часового рабочего дня. Объединенный комитет, представлявший основные группы рабочих-строителей Лондона, выдвинул требование о сокращении рабочего дня на 4-часа в неделю. Предприниматели ответили провокационными увольнениями активных членов профсоюза, и это привело к забастовке и локауту, охватившим весь лондонский район. Все организованные в профсоюзы рабочие выступили в поддержку строителей с решимостью, невиданной со времени стачки в Престоне в 1853 году. В адрес строителей непрерывно поступала денежная помощь. Было даже три сенсационных дара, по тысяче фунтов стерлингов каждый, полученных в течение трех недель от Объединенного общества механиков. Предприниматели снова вытащили на свет «документ», но на этот раз им не удалось навязать его рабочим благодаря решимости строителей и поддерж--ке, оказывавшейся им другими союзами. В конце ко-н-цов борьба окончилась компромиссом: рабочие должны были отказаться от своего требования о сокращении рабочего дня, а предприниматели—от подписания «документа».

    Этот конфликт имел два важных последствия, сказывавшихся в течение длительного времени. Во-первых, для оказания помощи строителям был создан Комитет лондонских профсоюзов, созвавший 18 мая 1860 года, после окончания конфликта, конференцию, на которой было принято решение организовать Лондонский совет профсоюзов. Последний скоро превратился в организацию национального значения, так как в него вошли «джунта», а также многие другие ведущие деятели тред-юнионов. При отсутствии в то время какой-либо организации, соответствующей нынешнему Конгрессу тред-юнионов, Лондонский совет профсоюзов превратился в некую полуофициальную организацию, к которой во время кризисов обращались за помощью тред-юнионы всей страны. Не говоря уже о помощи, оказанной во время лондонского конфликта, Лондонский совет профсоюзов смог уже в первые годы своего существования оказать эффективную поддержку ноттингемским кружевницам, йоркширским и нортумберлендским шахтерам, рабочим, занятым изготовлением цепей в Блэк Кантри, металлистам Тайнсайда и шеффилдским рабочим,изготовлявшим напильники. Одним из самых ранних и наиболее поразительных успехов Лондонского совета профсоюзов является то, что в 1861 году ему удалось заставить правительство вывести солдат, использовавшихся военным министерством для подавления забастовки строителей, занятых постройкой казарм в Челси.

    Вторым последствием данного конфликта было создание в 1861 году Объединенного общества плотников, построенного по образцу Объединенного общества механиков и вскоре ставшего одним из богатейших и наиболее мощных тред-юнионов «нового образца».

    Наряду с развитием экономической борьбы рабочих происходили изменения и в международном положении. Новые причины вызвали энтузиазм рабочего класса й положили конец сомнениям и разногласиям, имевшим место в предшествовавшие годы. Первой и, возможно, наиболее важной из этих причин явилась гражданская война в США (1861), которая разделила Англию на два классовых лагеря: на сторонников и противников рабства, на сторонников и противников английской аристократии и крупной буржуазии, мечтавших о победе рабовладельцев. Влиятельные силы в Англии стремились вмешаться в войну на стороне южан, но, не добившись открытой интервенции, делали все, что могли, для поддержки плантаторов Юга. Конноли, представитель Союза каменщиков, заявил на митинге, созванном Лондонским советом профсоюзов:

    «Английская аристократия, или во всяком случае большинство ее, своей неприкрытой симпатией к рабовладельцам и работорговцам Юга постаралась продлить позорную войну, бушующую теперь. Если бы они не сделали этого, война давно бы закончилась победой Севера; хлопок стал бы поступать в Англию и рабы были бы освобождены» *.

    Английские рабочие, и прежде всего ланкаширские рабочие хлопчатобумажных фабрик, проявили самоотверженность, не дав запугать себя и не отказавшись от своих демократических принципов. Даже несмотря на чрезмерные страдания, которые им пришлось испытать из-за нехватки хлопка в результате морской блокады со стороны северян, они одержали огромную политическую победу над силами реакции. Как писал в 1864 году Маркс в «Учредительном манифесте Международного Товарищества Рабочих»,

    «не мудрость господствующих классов, а героическое сопротивление рабочего класса Англии их преступному безумию спасло Западную Ев попу от авантюры позорного крестового похода в целях увековечения и распространения рабства по ту сторону Атлантического' океана» 50.

    В 1863 году известия о восстании в Польше вновь пробудили в рабочем классе традиционную ненависть к царизму, причем на этот раз уже не наблюдалось тех осложнений, которые имелись во время Крымской войны. Для английского народа не прошел незамеченным поистине поразительный факт, что именно те самые люди, которые больше всех настаивали на моральном праве южных штатов отделиться от США, теперь с крайней враждебностью отнеслись к стремлению Польши к независимости. В следующем, 1864 году энтузиазм народа достиг еще большей степени, когда в Лондон в апреле месяце прибыл Гарибальди. Газета «Бихайв» сообщала по этому поводу:

    «Рабочие Лондона организовали процессию, чтобы встретить и приветствовать освободителя Италии. Но эта процессия, хотя в ней и участвовало 50 тысяч квалифицированных ремесленников, дисциплинированно маршировавших в рядах своих союзов или под знаменами различных дружественных обществ, потонула в той мощной овации, которую население столицы устроило Гарибальди. И все это являлось лишь частичным проявлением того необычайного уважения, которое английский народ питал к принципам Гарибальди и его услу-' гам, оказанным делу свободы» ’.

    Этот энтузиазм был так велик и явился таким ярким выражением демократизма рабочего класса, что правительство, стремясь предотвратить повторение подобных демонстраций, настояло на выезде Гарибальди из Англии.

    Именно в этой атмосфере и было основано в сентябре 1864 года Международное Товарищество Рабочих, или I Интернационал.

    Мы видели, насколько сильными и длительными были традиции международной солидарности в Англии. Английские якобинцы, Ловетт и ротондисты и прежде всего чартисты сознавали общность народных интересов во всех странах. Для того чтобы способствовать этой цели, был образован целый ряд организаций. В 1838 году Гарни создал Демократическую ассоциацию. Когда через несколько лет она прекратила свое существование, ей на смену пришла организация «Братские демократы» (1842—1852), в которой левое крыло чартистов объединялось с политическими беженцами из континентальной

    Европы. Программу этого общества Гарни изложил следующим образом:

    «Мы не признаём, отвергаем и осуждаем в;се традиционные политические неравенства и кастовые различия. Мы заявляем, что земля со «всеми ее естественными богатствами является общей собственностью всех людей. Мы заявляем, что современное общество,— которое позволяет бездельникам и интриганам монополизировать плоды земли и продукцию промышленности, вынуждает рабочий класс трудиться за недостаточное вознаграждение и даже осуждает его на социальное рабство, нищету и деградацию,— является по своей сути несправедливым»

    Вслед за организацией «Братские демократы» последовало создание Эрнестом Джонсом Комитета приветствия и протеста, «образованного в знак протеста против визита в Англию Наполеона III и в знак приветствия одного из его выдающихся противников — Барбеса. Этот союз вырос в Международную ассоциацию, прекратившую свое существование в конце 50-х годов в связи с окончательным упадком чартизма.

    Все эти организации играли важную роль, неся знамя интернационализма. Но между ними и Международным Товариществом Рабочих, которому они помогли проложить путь, имелось существенное различие. Все это были организации, находившиеся в Англии, и главным образом в Лондоне. Они состояли из небольших группп радикалов, а также отдельных беженцев из-за границы, которым привелось жить в Англии. Международное Товарищество Рабочих было первым (подлинным Интернационалом в том смысле, что оно Состояло из действительно существующих организаций рабочего класса в целом ряде стран. Невозможно даже попытаться определить число его членов в какой-либо отрезок времени из восьми лет его эффективной деятельности. Но временами в отдельных странах его числен-

    ность была, бесспорно, значительной, а влияние этой организации, как правило, намного превосходило ее численность. Именно по этой причине Маркс, не сближавшийся с существовавшими ранее довольно эфемерными    1

    организациями, энергично взялся за работу в Интерна-    |

    ционале и наметил в «Учредительном манифесте Между-    |

    народного Товарищества Рабочих» общую программу, в которой с небывалой ясностью показал путь прогресса для европейского движения рабочего класса. В своем письме Энгельсу Маркс писал:

    «Я знал, что на этот раз как от Лондона, так и от Парижа были представлены действительные !«еилы», и поэтому решил отступить от своего обычного правила—отказываться от всех подобных приглашений»'.

    К тому времени Маркс и Энгельс жили в Англии уже в течение нескольких лет: Маркс — ib Лондоне, Энгельс— в Манчестере, где его семье принадлежала хлопчатобумажная фабрика. Здесь они изучали условия жизни страны и разрабатывали свою теорию научного социализма. Они старались избегать довольно бесполезной деятельности, которой занимались многие политические иммигранты. Тем не менее своей систематической работой и готовностью оказать помощь там, где она могла быть наиболее полезной, они заслужили уважение участников движения, помогая им углубить понимание теории. Маркс и Энгельс завязали дружеские связи с чартистами и писали в их газетах, особенно в «Норзерн стар» и «Пиплз пейлер», а их «Коммунистический манифест», явившийся вехой в истории социализма, был впервые опубликован в английском переводе Гарни в его газете «Ред рипабликен». Создание Интернационала должно было дать Марксу и Энгельсу более широкое поле деятельности. Одним из главных результатов создания Интернационала явилось то, что учение марксизма, с которым до сего времени были знакомы лишь небольшие группы, должно было стать достоянием рабочих масс всей Западной Европы.

    Секции Интернационала были двух основных типов: профсоюзы, входившие в него как филиальные органи-зацищ и местные политические секции, состоявшие из индивидуальных членов. Английские секции были почти исключительно первого типа, а несколько тред-юнионистских лидеров, в том числе Хоуэлл, Эплгарт, Оджер и Кример, являлись членами Генерального совета Международного Товарищества Рабочих. В течение некоторого времени газета «Бихайв» была полуофициальным органом Интернационала. Однако это еще не означает, что либерально настроенные тред-юнионисты приняли политическую точку зрения Интернационала, предложенную Марксом и гласящую,

    «что освобождение рабочего класса должно быть завоевано самим рабочим классом; что борьба за освобождение рабочего класса означает борьбу не за классовые привилегии и монополии, а за равные права и обязанности и за уничтожение всякого классового господства...» 51

    Они Прежде всего видели в Интернационале удобную машину для установления связей с профсоюзами различных стран и, может быть, главным образом для борьбы против методов, к которым английские предприниматели прибегали в это время все чаще и чаще, а именно против методов ввоза иностранных штрейкбрехеров для подавления стачек. В отчете Генерального совета третьему ежегодному конгрессу Международного Товарищества Рабочих (1867) приводился следующий пример:

    «Во время борьбы корзинщиков Лондона прошлой зимой были получены сведения, что шесть бельгийцев работают под железнодорожными арками в Блу-Энкер-Лейне (Бермондси). Этих рабочих так оберегали от общения с посторонними людьми, как украденную девушку в женском монастыре. При помощи какой-то уловки фламандскому члену Генерального совета удалось поговорить с этими рабочими. Узнав о характере их работы, эти люди забастовали и пожелали вернуться домой. Когда они готовились к посадке, они увидели, что подошел пароход с повой партией людей. С вновь прибывшими немедленно снеслись, и они также отказались от своих договоров и вернулись домой, пообещав сделать все возможное, чтобы предотвратить дальнейшую отправку людей, и выполнили свое обещание»

    Интернационал смог оказать подобную же помощь рабочим, но в гораздо болыцих масштабах, в 1871 году, когда механики Тайнсайда проводили свою успешную забастовку за введение 54-часовой рабочей недели.

    Огромное значение Интернационала состояло в том, что он сблизил крупные организации рабочих, находившихся на разных уровнях политического развития, на базе борьбы за основные демократические и профсоюзные права. В конце концов он потерпел неудачу, потому что в тот период было невозможно преодолеть существовавшие разногласия или привить деятелям английских тред-юнионов независимое классовое мировоззрение. Но несмотря на неудачу, Интернационал заложил необходимую основу для будущих партий рабочего класса.

    Интернационал непосредственно являлся одним из факторов, приведших к огромным успехам в борьбе за политическую демократию. Другими факторами были: усиление активности рабочих в промышленности, необходимость для тред-юнионов вести борьбу за обеспечение и улучшение их легального положения, а также толчок, который дала рабочему движению моральная победа, одержанная в связи с гражданской войной в Америке. Члены Интернационала играли ведущую роль в создании в 1865 году Национальной лиги борьбы за реформу и во всей той борьбе, которая привела в 1867 году к проведению второго Акта об избирательной реформе. Лондонский совет профсоюзов также поддерживал эту борьбу, и в битвах 1865—1867 годов тред-юнионы выступили на политической арене более решительно, чем прежде52. Национальная лига борьбы за

    реформу и примыкавшие к ней организации скоро Йй-шли большое число последователей в Ланкашире, Западном Райдинге, Тайнсайде, Бирмингеме и главным образом в Лондоне, где сильные чартистские традиции пережили самое чартисткую организацию.

    Именно это настойчивое народное требование заставило Росселя и Гладстона внести весной 1866 года билль о реформе, который по своему характеру был гораздо более ограниченным, чем требования, выдвигавшиеся Национальной лигой борьбы за реформу. Когда объединенные усилия тори и правых вигов привели к про-*    валу билля    и тем самым к падению правительства, возмущение в    народе еще более усилилось, чему в значи

    тельной степени способствовал крайне оскорбительный тон нападок на рабочих и на их союзы со стороны вига Роберта Лоу. В Лондоне и провинции произошли огромные митинги и демонстрации. Национальная лига борьбы за реформу    назначила на 23 июля 1866 года в Гайд-парке

    ,    проведение    всеобщего собрания лондонских рабочих.

    Действия министра внутренних дел, запретившего митинг и приказавшего запереть ворота парка, лишь придали массам еще больше решимости. 23 июля около 200 тысяч человек собралось перед запертыми воротами парка, охраняемыми крупными полицейскими силами. Тогда руководители Лиги решили провести митинг на Трафальгарской площади и отправились туда с частью I    толпы. Однако большинство людей было полно решимо

    сти попасть в Гайд-парк и осталось на месте. Они разломали ограду и проникли в парк, где, несмотря на все усилия полиции, провели неофициальные митинги.

    На протяжении всей осени и зимы волнения рабочих не затихали. Тревога властей росла, поскольку появились явные признаки желания английских рабочих-ра-дикалов объединиться с ирландскими фениями а деятельность Интернационала начала вызывать у господствующих классов ужа-с, причем не только в Англии,

    I I    но и во всей Европе. В конце гражданской войны

    в США фении создали мощную организацию в Америке, Ирландии и Англии, которая подготавливала новое

    422


    | _

    1 Фении — ирландские мелкобуржуазные революционеры 50—60-х годов XIX века. — Прим. ред.

    восстание с целью добиться независимости Ирландии. В результате тори, которым удалось нанести поражение правительству в вопросе билля о реформе, были вынуждены под давлением народных масс внести свой собственный билль. В день, назначенный для сообщения содержания билля, огромная процессия двинулась с Трафальгарской площади в Излингтон В ней участвовали тысячи тред-юнионистов. Они шли со знаменами и лозунгами. Впереди на лошадях ехали кузнецы. Среди участников процессии были члены не менее 22 отделений одного лишь профсоюза каменщиков.

    Билль, предложенный тори, был еще более ограниченным, чем билль вигов. Но массы, оказывая сильное давление на парламент, добивались одной уступки за другой, и в конце концов в 1867 году был принят Акт о реформе, оказавшийся значительно более совершенным, чем билль, первоначально предложенный вигами, хотя он предусматривал всего-навсего распространение избирательного права на мелкую буржуазию и наиболее обеспеченную прослойку рабочих. Акт 1867 года был, бесспорно, замечательной победой рабочего класа, продемонстрировавшего свой боевой дух, хотя этот акт не мог удовлетворить традиционных демократических требований, унаследованных рабочими от чартизма.

    Мы сможем лучше разобраться в обстановке, если сравним борьбу 1865—1867 годов с борьбой чартистского десятилетия. Внешне может показаться, что страна вновь переживала дни чартизма. Происходили такие же огромные митинги, демонстрации, в которых участвовали тысячи людей, ощущалась подлинная атмосфера гнева, решительности и боевого духа рабочего класса. А в одном отношении был даже достигнут настоящий прогресс: тред-юнионы участвовали в политической борьбе как целые организации, чего никогда не наблюдалось раньше. Судя по этому прогрессу, можно было бы ожидать, что Национальная лига борьбы за реформу вскоре превратится в мощную партию рабочего класса. Однако к началу 1869 года эта лига прекратила свое существование, не оставив после себя никаких прямых преемников.

    Причина этого и основное различие между событиями рассматриваемого периода и событиями чартистского десятилетия состояли в отсутствии у рабочих в данный период независимого классового мировоззрения. Чартисты понимали, хотя порой и недостаточно ясно, что демократия, за которую они боролись, означает, что рабочие должны быть доминирующей силой в обществе. Руководители Национальной лиги борьбы за реформу в конце 60-х годов отказались от этой идеи, считая, что рабочим следует добиваться большего политического веса в рамках существующего общества. В этом отношении Акт о реформе 1867 года, завершившийся принятием Акта об избирательных правах 1872 года, удовлетворил непосредственные политические цели квалифицированных рабочих, которые все больше превращались в обособленную от остальных рабочих привилегированную группу. .

    Руководители квалифицированных рабочих, такие, как Хоуэлл, Эплгарт, Кример, Оджер и им подобные, были теперь не прочь занять место среди левых деятелей Либеральной партии, которая в свою очередь была готова пойти им на некоторые уступки ради привлечения голосов тех рабочих, которые только что получили избирательное право. Недаром Национальной лиге борьбы за реформу покровительствовали, оказывая ей финансовую поддержку, «прогрессивные» капиталисты, вроде чулочного миллионера Сэмюэля Морли, П. А. Тейлора из Кур-толда и шерстяного магната Титуса Солта. Благодаря их субсидиям эта лига продолжала еще существовать в период выборов 1868 года, способствуя тому, что тысячи голосов рабочих были поданы за либералов, и помогая ряду тред-юнионистских лидеров оспаривать в интересах либералов места в парламенте, которые они иначе не имели бы шансов получить.

    Итак, хотя 1867 год принес рабочим политическую победу, ее плоды были сведены на нет тем, что буржуазные идеи, овладевшие сознанием рабочих лидеров, лишили их возможности проводить независимую классовую политику. Эти же идеи в сильной степени заразили значительные слои организованных рабочих. Вместо того чтобы привести к новым успехам и поднять борьбу рабочих на еще более высокую ступень, эта победа явилась крупным шагом на пути классового сотрудничества. Вслед за 1867 годом, оказавшимся высшей точкой подъема рабочего движения, который, как мы отмечали, начался приблизительно в 1860 году, последовал упадок движения и начали распространяться идеи, получившие название «либерал-лейборизма». Профсоюзные лидеры асе сильнее подпадали под влияние не только буржуазных радикалов, подобных Брайту и Мор ли, но также и таких политиканов, как Гладстон и другие деятели из официального руководства Либеральной партии. Результаты этой политики во всей полноте проявились с наступлением «Великой депрессии», последовавшей после 1874 года.

    Само слово демократия, служившее до этого (времени определением типа общества, к которому стремились «низшие сословия», было вульгаризировано, поскольку теперь его употребляли все классы для характеристики уже существовавшего строя. Значение слова демократия, утратив свое классовое содержание, сузилось и означало теперь только обладание определенными ограниченными политическими правами. Главная польза, которую тред-юнионы стремились теперь извлечь из этих прав, состояла в том, чтобы обеспечить своим организациям признанное и прочное легальное положение.

    Одной из своих ближайших целей тред-юнионы считали пересмотр Закона о хозяине и слуге, ставившего предпринимателя и рабочего в очень неравные условия в случае какого-либо нарушения контракта. Один из ораторов на конференции тред-юнионов, состоявшейся в Лондоне в мае 1864 года, заявил:

    «На практике оказалось, что этот закон является наиболее деспотическим. Рабочих по любому случаю арестовывают без предупреждения и часто бросают в тюрьму, причем их семьи или друзья даже не знают, в чем их обвинили» *.

    Насколько деспотическими являлись этот и ему подобные законы, видно хотя бы из того, что за один только год суды разобрали 10 337 случаев нарушения контрактов. Причем предпринимателей редко привлекали к ответственности, а бели и привлекали, тсЗ присуждали их только к штрафам, но отнюдь не к тюремному заключению. После широкой кампании за отмену антирабочих законов в 1867 году был принят акт, устранявший некоторые из наиболее вопиющих несправедливостей этих законов.

    Распространенное среди тред-юнионистов мнение, что они не должны стоять в стороне от политики, еще более укрепилось благодаря новым событиям, совпавшим по времени с борьбой за парламентскую реформу в 1867 году. Имевший место в начале 1867 года процесс Хорнби против Клоуза показал, что, вопреки общему мнению, в случаях, когда члены тред-юниона или его официальные лица незаконно присваивали фонды тред-юниона, для последнего не существовало никакой законной защиты. Следует помнить, что к этому времени многие тред-юнионы вследствие своей осторожной финансовой политики и старания избегать стачек накопили очень значительные по тем временам суммы. Возникла даже более непосредственная угроза профсоюзной деятельности из-за так называемых «шеффилдских преступлений». У шеффилдских металлистов имелось большое количество мелких союзов и клубов, причем из них лишь единицы придерживались тактики довольно резких прямых действий против штрейкбрехеров и особо непопулярных предпринимателей. На основании нескольких подобных случаев правительство и пресса раздули целую кампанию,'использовав ее как предлог для генеральной атаки на тред-юнионистское движение по всей стране. В феврале 1867 года парламент создал королевскую комиссию по расследованию деятельности рабочего движения.

    «Джунта», Лондонский совет профсоюзов и другие профсоюзные группировки ответили на это созданием комитета, носившего название «Конференция объединенных профсоюзов», с целью ведения защиты и подготовки показаний для королевской комиссии. Многие лидеры тред-юнионов были готовы присоединиться к кампании буржуазной прессы, чтобы заклеймить «шеффилдские преступления». Тем не менее весьма примечательным было то, что присутствовавшие на собрании в Эюсетер-холле выразили самое горячее одобрение профессору Е. С. Бисли, разоблачившему кампанию

    171

    й Печати и обвинявшему в лицемерии господствующий класс. Бисли, председательствовавший в свое время на торжественном собрании, посвященном созданию Интернационала, показал теперь, что те, кто делает вид, будто они поражены «преступлениями» тред-юнионов, на деле являются людьми, которые приветствовали и защищали губернатора Эйра, ответственного за многочисленные зверства во время подавления восстания на Ямайке.

    «Богатому классу этой страны,— говорил Бисли,— предложили выразить свое мнение по поводу преступлений, совершенных богачами на Ямайке, точно так же как наиболее бедным классам предложили теперь выразить свое мнение о преступлениях, совершенных бедняками в Шеффилде. Как же поступили богачи? Устроили ли они собрание в Эксетер-холле и открыто заявили, что они питают отвращение к этому преступлению и что, хотя они стремятся защитить собственность и богатство, они вес же отказываются от таких средств их защиты, которые предпринял генерал Эйр? Так ли они поступили? Нет! Они устраивали в честь его банкеты. Они осыпали его почестями. Они провозгласили его дело своим делом» '.

    Сведения, представленные королевской комиссии, и ее отчет показали, как мало содержалось правды в грязной кампании против тред-юнионов. Тем не менее правительство внесло билль, который наряду с урегулированием правового положения тред-юнионов и гарантированием неприкосновенности их средств создавал очень большие ограничения в отношении пикетирования и другой деятельности, связанной с проведением забастовок. Это вызвало среди рабочих бурные протесты, первым результатом которых было разделение билля на две части и проведение в 1871 году Акта о тред-юнионах, улучшавшего их правовое положение, и Акта о поправках к уголовному законодательству, ограничивавшему пикетирование. Многим профсоюзным лидерам казалось, что положительные стороны первого акта перевешивают недостатки второго. Однако чувство горького раздражения, которое испытывали рядовые члены тред-юнионов, еще более усилилось в связи с целым рядом преследований и арестов рабочих за совершенно нормальную и мирную стачечную деятельность. Рост возмущения рабочих в конце концов привел к тому, что в 1875 году были приняты Акт о заговорах и защите собственности и Акт о предпринимателях и рабочих, которыми устанавливалось более благоприятное, чем прежде, правовое положение тред-юнионов.

    Именно в ходе этой борьбы возник Конгресс тред-юнионов. По традиции официальной датой первого Конгресса тред-юнионов принято считать 1868 год, однако эта дата выбрана совершенно произвольно, так как тогда состоялось лишь одно из нескольких подобных собраний, происходивших в 60-х годах. Инициатива создания национальной профсоюзной координирующей организации исходила не от «джунты», которая была вполне довольна своим прочным положением в Лондонском совете профсоюзов. Это был скорее побочный продукт антагонизма между «джунтой» и более боевой группой северных союзов, стремившихся к сотрудничеству с Джорджем Поттером из газеты «Бихайв». В 1867 году руководимая Поттером Лондонская ассоциация рабочих созвала конференцию, которая, хотя и бойкотировалась «джунтой», явилась широко представительным совещанием. Бойкот подобных конференций продолжался до 1871 года. Затем «джунта» решила принять участие в событиях, которые, казалось, должны были оказать влияние на будущее. Благодаря союзу с Александром Макдональдом из Национального союза горняков и другими правыми лидерами из северных союзов «джунте» удалось избавиться от Поттера. Окрепшая таким образом «джунта» сумела обеспечить себе контроль над тред-юнионами.

    Одним из важных аспектов деятельности Конгресса тред-юнионов являлось создание своего Парламентского комитета, функционировавшего между конгрессами и добивавшегося двух целей: дальнейшего изменения правового положения тред-юнионов и проведения тред-юнионистов в парламент. Именно этот комитет возглавил оппозицию Акту о поправках к уголовному законодательству, а также организовал кампанию, приведшую к успехам в 1875 году. В предшествовавшем году два лидера горняков, Александр Макдональд и Томас Бэрт, стали первыми тред-юнионистами — членами парламента, но они прошли в парламент по списку либералов, а не как независимые представители рабочего класса.

    Связь между лидерами тред-юнионистского движения и либеральной партией становится в эти годы все более тесной. Как мы уже видели, этим лидерам удалось осуществить одну за другой свои политические цели. Теперь, когда было обеспечено правовое положение тред-юнионов и «удовлетворительное» расширение избирательного права, они почувствовали, что добились всех своих главных целей. В эти годы за большим притоком в тред-юнионы новых членов и их возрастающей финансовой мощью скрывалось глубокое вырождение их политики, так как тред-юнионистские лидеры окончательно порывают с воинствующей философией рабочего класса.

    Эти явления раньше всего и наиболее заметно начали проявляться в крупных объединенных тред-юнионах, которые задавали тон в 50-х годах XIX века. Даже придерживавшийся правых взглядов Т. Дж. Даннинг, секретарь профсоюза переплетчиков, писал в 1866 году:

    «Как профсоюз некогда мощное Объединенное общество механиков теперь так же неспособно проводить забастовки, как и общества «Твердые сердца», «Лесные братья» или любое другое крупное общество взаимопомощи... Раньше оно совмещало обе функции, но теперь обладает только одной, а именно функцией общества взаимопомощи, поддерживающего своих членов при безработице или во время их поездок в поисках работы... Объединенное общество механиков перестало существовать как профсоюз» Ч

    Этот паралич профсоюзной деятельности начал даже приводить к тенденции, противоположной объединительному процессу. Так, например, случилось в 1872 году, когда из Объединенного общества механиков вышли модельщики, решившие создать свой собственный цеховой союз.

    Все откровеннее высказывались взгляды, что забастовки устарели и что их непременно следует избегать. Секретарь Объединенного общества механиков Аллен, выступая в 1867 году перед королевской комиссией по расследованию деятельности рабочего движения, заявил:

    «Мы считаем, что все забастовки являются бесполезной тратой денег, и не только для рабочих, но также и для предпринимателей».

    В 1874 году Конгресс тред-юнионов присудил на конкурсе первую премию автору очерка, в котором говорилось:

    «Как правило, забастовки являются крайним средством, и генеральный секретарь чаще осуждает, чем одобряет их проведение. Действительно, предметом гордости большинства секретарей тред-юнионов является то, что они чаще мешали организации забастовок, чем способствовали им. И это тем более похвально, что то одни, то другие отделения постоянно настаивают на проведении забастовок» ’.

    Последняя фраза показывает, что централизация и концентрация власти в главном органе тред-юнионов, являвшиеся в какой-то степени необходимыми в период создания национальных профсоюзов, превратились теперь в страшную помеху для профсоюзного движения. Образовалась огромная пропасть между лидерами и рядовыми членами, и, по мере того как падало значение местных отделений тред-юнионов, приходила в упадок внутрипрофсоюзная демократия.

    По мере того как все реже стали прибегать к такому оружию, как забастовки, возрастало значение арбитража, и многие лидеры тред-юнионов считали это уже само по себе победой. В 1875 году Макдональд говорил:

    «Двадцать пять лет тому назад, когда мы предложили принять принцип арбитража, нас высмеяли как пособников предпринимателей. Но ни одно движение никогда так быстро не распространялось и не пускало такие глубокие корни, как движение, которое мы тогда начали. Посмотрите на блестящее положение дел в Англии и Уэльсе. В Нортумберленде рабочие теперь заседают за одним столом со своими нанимателями... В Дургемшире был создан Совет по арбитражу и примирению; 75 тысяч человек полностью полагаются на решения этого Совета. Такую же позицию занимают и 40 тысяч человек в Йоркшире» ’.

    Наряду с арбитражем существовала практика, при которой заработная плата шахтеров устанавливалась в зависимости от цен на уголь по принципу скользящей шкалы. «Полное доверие» шахтеров было серьезно подорвано в тот самый год, когда в угольной промышленности начался сильный кризис, приведший к снижению ежедневной заработной платы (например, у нортумберлендских шахтеров со средней цифры в 9 шиллингов 1 */2 пенса в 1873 году до 4 шиллингов 4 пенсов в 1880 году).

    Одним из результатов отступления рабочего движения явился выход английских тред-юнионов из Интернационала. Под руководством Маркса Интернационал в конце 60-х годов превратился в подлинного руководителя рабочих в Европе, располагая мощными секциями в ряде стран и двигаясь в направлении создания партий рабочего класса. При таком положении дел люди, подобные Кримеру, Эплгарту и Оджеру, все более и более погрязавшие в «либерально-лейбористских» политических махинациях, не пользовались большими симпатиями. Для них Интернационал являлся главным образом формой страхования от иностранных штрейкбрехеров и выражения традиционного чувства международной солидарности, которое начинало им теперь казаться чем-то устаревшим. Кризис наступил в 1871 году во время Парижской Коммуны. Это первое революционное правительство рабочего класса повсюду вызвало лютую ненависть у капиталистов. Интернационал, решительно выступивший в защиту Коммуны, в полной мере получил свою долю ненависти. Английские тред-юнионистские лидеры увидели, что их обвиняют в поддержке иностранных революционеров и «убийц» в то время, как они, являясь последователями Гладстона и великой либеральной партии, больше всего на свете стремились добиться расположения у господствующих классов. Эти

    I

    лидеры поспешили отмежеваться от Парижской Коммуны и выйти из Интернационала. Интернационал перед лицом такого дезертирства, все возраставших преследований, разгрома его французских секций в результате падения Парижской Коммуны, а также будучи ослаблен изнутри фракционной деятельностью анархистов, оказался не в состоянии продолжать свое существование. Его эффективная деятельность закончилась в 1872 году, хотя официально он продолжал существовать приблизительно до 1876 года.

    Для английского рабочего класса это событие имело пагубные последствия. Впервые за столетие его великие и славные традиции солидарности были нарушены. Никогда раньше не было случая, чтобы английский рабочий класс отказался от поддержки борьбы рабочего класса и иных прогрессивных движений в других странах. Неспособность английского пролетариата проявить свою солидарность теперь, когда в ней ощущалась особая необходимость, показывает яснее, чем что-либо другое, как глубоко зашел в английском рабочем движении процесс разложения.

    Однако следует подчеркнуть, что наряду с этим разложением, начавшимся с тред-юнионистской верхушки и проникшим довольно глубоко в отдельные слои рабочих, на местах продолжал сохраняться сильный боевой дух и имелись некоторые достижения и известные успехи, предвещавшие вовлечение в профсоюзную деятельность также и неквалифицированных рабочих.

    Продолжительная агитация за 9-часовой рабочий день среди механиков вылилась в 1871 году в пятимесячную забастовку, закончившуюся полной победой рабочих, добившихся осуществления своих требований: 9-часовой рабочий день был введен почти на всех предприятиях этой отрасли промышленности. Следует отметить, что забастовкой руководило не Объединенное общество механиков, а Лига борьбы за 9-часовой рабочий день, в которую входили как члены, так и нечлены профсоюзов. Затем последовало сокращение продолжительности рабочего дня во многих отраслях строительной промышленности.

    В начале 1872 года Джозеф Арч создал в Уорвикшире Национальный союз сельскохозяйственных рабочих, 12 Л. Л. Мортон и Дж. Тэйт    177 влияние которого так быстро распространялось по стране, что к концу того же года в нем насчитывалось почти 100 тысяч членов. Одновременно еще около 50 тысяч сельскохозяйственных рабочих, входивших в ряд мелких слабоорганизованных союзов, объединились, создав Федеральный союз сельскохозяйственных рабочих. При значительной поддержке со стороны многих советов профсоюзов, а также отдельных союзов сельскохозяйственным рабочим удалось добиться увеличения заработной платы в большинстве районов страны, однако в 1874 году Национальный союз сельскохозяйственных рабочих потерпел тяжелое поражение во время локаута в Восточной Англии и восточном Мидленде. Распыленный и индивидуальный характер сельскохозяйственных работ облегчал властям преследования, и они проводились с исключительной жестокостью. К концу 70-х годов этот союз почти .прекратил свое существование, но новые надежды и уверенность в своих силах, которые он вселил в сельскохозяйственных рабочих, никогда не были полностью уничтожены.

    Едва ли меньшей эксплуатации, чем батраки, подвергались неквалифицированные рабочие в городах, например лондонские рабочие газовой промышленности, создавшие в 1872 году союз, который провел забастовку, сопровождавшуюся арестами и преследованиями ее участников за «нарушение контракта» или за «противозаконную конспирацию». Приговоры к тюремному заключению от одного до пяти лет вызвали резкий протест лондонских рабочих. В результате удалось добиться уменьшения сроков заключения. Этот эпизод сыграл важную роль в кампании против Акта о поправках к уголовному законодательству.

    Благодаря этим и многим другим местным битвам в тред-юнионы вступили тысячи новых членов. Если в 1871 году в Конгресс тред-юнионов входило 375 тысяч членов, то в 1874 году их уже было 1 191 тысяча. Отчасти это увеличение объясняется присоединением к Конгрессу тред-юнионов союзов, которые раньше в него не входили, но, как бы то ни было, наблюдался огромный приток новых членов. Наступление в 1874 году «Великой депрессии» — длительного периода застоя в торговле и падения цен — показало ограниченность этих видимых успехов и неспособноСть тред-юнионов, находившихся под либеральным руководством, работать в трудных условиях, к которым они не были подготовлены вследствие своего мировоззрения. Предприниматели — сначала в угольной и железоделательной промышленности — потребовали резкого снижения заработной платы, и профсоюзы оказались бессильными этому противостоять. Массовая безработица вскоре истощила денежные ресурсы мощных союзов, вынужденных выплачивать пособия по безработице. Число членов тред-юнионов быстро уменьшалось, и тред-юнионистские лидеры, хватавшиеся за любую возможность выторговать самые незначительные уступки в условиях расширяющейся капиталистической экономики, теперь не смогли предложить рабочим ничего позитивного. Как мы увидим ниже, потребовалось еще одно десятилетие для появления нового типа профсоюзного движения, основанного на проведении более ясной и более независимой политики.

    ЭПОХА ИМПЕРИАЛИЗМА

    1. Переход к империализму

    Последняя четверть XIX — начало XX столетия является рубежом в истории Англии и ее рабочего движения. Действительно, происшедшие в этот период перемены имели историческое значение, которое можно сопоставить лишь со значением промышленной революции, хотя по характеру они очень различны. В более ранний период полный молодой энергии промышленный капитализм, вступая на путь невиданного по своим масштабам и темпам развития, оказывал влияние не только на технику производства, но также и на общественные отношения, на классовую структуру общества, на идеи и образ жизни людей. «Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений» *,— провозгласил в 1848 году «Коммунистический манифест». «Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех предшествовавших» 53.

    В рассматриваемый нами период капитализм вступал в фазу своей зрелости, в которой обнаруживались симптомы его неминуемого загнивания. Английская мировая промышленная монополия, которая обусловила более раннее развитие событий в стране в XIX столетии, подходила теперь к концу, и на смену ей приходила новая монополия — монополия в империи и сферах влияния. В самой

    стране промышленная структура также менялась в связи с появлением, особенно в начале XX века, гигантских трестов и синдикатов и ростом господства финансового капитала.

    Формы, которые рабочее движение приняло в середине XX века, обусловлены именно этими тесно связанными между собой изменениями. По мере развития крупной промышленности происходил численный рост рабочего класса, сопровождавшийся сплочением его рядов. В результате рабочий класс в это время начал опять возвращаться к массовой производственной и политической организации и к мечтам о социалистическом обществе. Наступление эпохи империализма отсрочило гибель капитализма, а также придало новые жизненные силы «рабочей аристократии», которая отождествляла свои интересы с интересами капиталистов. Невозможно правильно понять развитие рабочего класса и его идей в этот период без учета связи финансового капитала с империалистической эксплуатацией. Настоящая глава, рассматривающая некоторые основные черты нового периода капитализма и их влияние на рабочий класс, является введением к периоду, о котором говорится во второй части данной книги (1875—1920).

    В последних десятилетиях XIX века период бесспорного экономического превосходства Англии приближался к концу и она встречала все больше препятствий на мировых рынках. Вся мировая экономика начинала принимать форму, характерную для XX века, основой которой был ускоренный темп развития техники одновременно во многих странах, в результате чего весь мир оказался втянутым в политическую и экономическую орбиту конкурирующих капиталистических государств.

    Современники этих новых явлений, даже если они и не понимали их характера и последствий, к которым они могли привести, во всяком случае, сознавали масштабы и темпы их развития и были потрясены и встревожены всем происходящим. Американский экономист Д. А. Уэллс во введении к своей книге «Современные экономические изменения» (1890) очень хорошо суммировал основные черты этих новых явлений. Экономические изменения, происшедшие в последней четверти XIX столетия, говорил он, были «безусловно, более важными и разнообразными, чем в любой предыдущий соответствующий период в мировой истории. Никогда раньше не наблюдалось такого бурного экономического развития в столь короткий промежуток времени; однако наряду с этим начались беспрерывные потрясения и беспорядки: падение цен, уменьшение прибылей и процентов на капитал, разорение капитала в связи с новыми изобретениями, ожесточенная конкуренция, международные противоречия и волнения рабочих». Эти перемены, продолжал Уэллс, возможно, приведут к дальнейшим потрясениям, которые многим кажутся «полными опасностей», угрожающими «всей теперешней организации общества и даже прочности самой цивилизации». Другими словами, сами победы капитализма, как господствующей мировой экономической системы, явились источником событий, которые приводили капиталистов в ужас.

    В течение 1873—1896 годов английская промышленность начала остро ощущать последствия прекращения ее монополии на мировых рынках. Германия и США с невиданной быстротой создавали основы своей тяжелой промышленности и индустриализировали всю свою экономику. Другие страны, хотя и в меньшей степени, следовали их примеру. Все крупные промышленники, желая сохранить цены на внутреннем рынке и иметь возможность выгодно помещать свои капиталы, были заняты поисками заграничных рынков сбыта. В это время английская промышленность начинает испытывать ожесточенную конкуренцию со стороны других стран, причем не только на внешних рынках, которые прежде считались исключительно полем ее деятельности, но даже в известной степени на своем внутреннем рынке.

    Наблюдалось падение цен; рынки стали переполняться товарами, а размеры прибылей — сокращаться. Происходили жестокие кризисы, особенно в тяжелой промышленности и в тех отраслях производства, которые работали на экспорт. Периоды депрессии становились более продолжительными и более серьезными, а бумы — короткими и не достигавшими такой силы, как в предшествовавший период. Бизнесмены чувствовали, правда, как правило, довольно смутно, что надвигается нечто новое, и в основном из-за их постоянного нытья этот период получил название «Великой депрессии». Бизнесмены, безусловно, действовали, сообразуясь с побудительными импульсами той системы, частью которой они являлись, и меры, принимаемые ими для того, чтобы справиться с новыми затруднениями,— снижение цен, уменьшение издержек производства, снижение заработной платы и усиление конкуренции,— лишь вернее приводили к последствиям, которых они опасались.

    В этот период одна отрасль английской экономики переживала настоящую и продолжительную депрессйю, от которой она так никогда полностью и не оправилась: речь идет о сельском хозяйстве, отличавшемся самыми развитыми во всем мире капиталистическими отношениями. После 25 лет процветания и расширения производства сельское хозяйство Англии столкнулось с сильной конкуренцией со стороны новых аграрных районов. Развитие железных дорог и пароходного сообщения снизило транспортные расходы; вследствие этого на английский внутренний рынок наряду с продукцией английского фермера доставлялось много продуктов из тех мест, где они стоили дешево,— особенно из Америки, Австралии и Новой Зеландии. К тому же продолжение политики свободной торговли, проводившейся вследствие особых соображений и интересов, означало, что фермера ничто не ограждает от происходившего катастрофического падения цен. Доходы фермеров и рента сокращались. Увеличивался приток сельскохозяйственных рабочих в города. В дальнейшем Англия ввозила из-за границы все больше зерна, а также мяса и молочных продуктов, необходимых для растущего городского населения. Этот процесс привел к тому, что благосостояние и влияние земледельческих классов продолжало уменьшаться.

    Капитализм в мировом масштабе вступал тогда в стадию империализма, который, по определению Ленина, является высшей стадией капитализма, или, иначе, умирающим капитализмом54. «1860-ые и 1870-ые годы — высшая, предельная ступень развития свободной конкуренции. Монополии лишь едва заметные зародыши» 55. После кризиса 1873 года наступил период развития картелей, но они еще являлись исключением. После подъема в конце столетия и кризиса 1900—1903 годов «картели становятся одной из основ всей хозяйственной жизни. Капитализм превратился в империализм» 56.

    Однако следует иметь в виду, что Ленин занимался общим анализом этой новой стадии капитализма и ее определением в целом, а не анализом преимущественно английского капитализма. Давая определение империализма, Ленин просил не забывать, что все определения вооб^це имеют условное и относительное значение и что поэтому они «никогда не могут охватить всесторонних связей явления в его полном развитии» Это означает, что, подходя к исследованию английского империализма, имеющего свои специфические особенности, не следует шаблонно применять пять основных признаков, которые составляют ленинское определение империализма. Эти признаки следующие:

    «1) концентрация производства и капитала, дошедшая до такой высокой ступени развития, что она создала монополии, играющие решающую роль в хозяйственной жизни; 2) слияние банкового капитала с промышленным и создание, на базе этого «финансового капитала», финансовой олигархии; 3) вывоз капитала, в отличие от вывоза товаров, приобретает особо важное значение; 4) образуются международные монополистические союзы капиталистов, делящие мир, и 5) закончен территориальный раздел земли крупнейшими капиталистическими державами» 57.

    Нужно отметить, что первые три признака отличаются от двух последних тем, что они связаны с изменениями в структуре капитализма в метрополиях, с изменениями, которые заставили эти страны начать экономическое проникновение в другие районы и приступить к их политическому подчинению,— что уже относится к области последних двух признаков, имеющих общее значение. Именно поэтому при рассмотрении вопросов, касающихся экономического развития Англии и ее мирового положения, особенное внимание следует уделить первым трем признакам империализма.

    Хотя все три первых признака с возрастающей отчетливостью проявлялись в развитии Англии в течение рассматриваемого периода, все же наиболее характерным для нее, по сравнению с другими развитыми капиталистическими странами (особенно на более ранней стадии этого переходного периода), является третий признак — вывоз капитала, значение которого все более возрастало.

    Это было результатом предшествовавшего развития капиталистической Англии. Вплоть до 1914 года Англия продолжала занимать особое и в некотором отношении господствующее положение в мировом хозяйстве, что было вызвано более ранним, по сравнению с другими странами, развитием ее промышленности, ее господством на море, тем, что она унаследовала от периода наибольшего расцвета торгового капитала в XVII—XVIII веках громадную колониальную империю, а также тем обстоятельством, что лондонский Сити превратился в величайший международный банковский и финансовый центр. Англия являлась крупнейшим покупателем на мировых рынках, и ее зрелость как капиталистической страны означала, что английская буржуазия располагала огромными резервами капитала внутри страны и за границей, получая баснословные ежегодные доходы от эксплуатации рабочих метрополии и трудящихся колоний.

    В период «Великой депрессии» Англия, перестав задавать тон в области промышленного развития, искала выхода в дальнейшем расширении своих имперских владений и в приобретении новых заморских районов для помещения своих капиталов.

    Более интенсивная эксплуатация колоний, особенно Индии, захват новых территорий, таких, как Египет и Южная Африка, установление новых сфер влияния в других странах, например в Китае, наряду с концентрацией финансовой мощи дали английскому капитализму возможность наиболее выгодно использовать свое положение на мировом рынке. Благодаря этой политике Англия получила преимущества в контроле над ценными источниками сырья и продовольственным снабжением, а также превосходные рынки для сбыта продукции своей промышленности. Увеличение капиталовложений внутри страны наряду с дальнейшим повышением производительности труда и понижением издержек производства должно было бы привести к понижению нормы прибыли и к еще большему насыщению рынков товарами. В действительности этого не произошло: такие результаты были бы несовместимы с сохранением капитализма и власти правящих классов. Неизбежным результатом исторического развития английского капитализма явился империализм. Вызвав к жизни

    IS5

    новые колоссальные проблемы, империализм в то же время предупредил появление ряда других проблем и фактически спас английский капитализм от гибели. С конца 90-х годов прошлого века переход к империализму стал весьма ощутимым и дал свои результаты. На протяжении приблизительно десятилетия перед войной 1914 года — это десятилетие иногда называют «бабьим летом» английского капитализма — было несколько бумов, которые возродили в капиталистах их пошатнувшуюся самоуверенность.

    Огромные преимущества, которыми, как мы видели, обладали английские капиталисты в начальный период эпохи империализма, помогают объяснить наличие довольно «либеральных» черт в английской экономике и политическом развитии внутри страны (в противоположность колониям) по сравнению с развитием империализма в странах континентальной Европы или в США.

    Мировое положение Англии и ее огромные богатства давали возможность английским правящим классам проводить политику маневрирования и уступок в отличие от* более опасной и в конечном счете более дорогостоящей политики открытых репрессий, хотя, как мы увидим ниже, последние тоже применялись. Первоначальные преимущества и своеобразное развитие английского империализма также помогают объяснить, почему Англия сохраняла свободную торговлю в течение длительного времени после окончания ее неоспоримого промышленного превосходства и после того, как ее империалистические конкуренты ввели протекционистские тарифы. Благодаря грандиозному размеру ее импортно-экспортной торговли, международных финансовых и страховых сделок, огромному торговому флоту, а также колоссальным доходам от процентов на капитал, от дивидендов, прибылей и комиссионных свободная торговля все еще была настоятельной необходимостью для английских капиталистов, но только до тех пор, пока их ведущая роль в международном банковском деле, капиталовложениях и торговле не претерпела существенных изменений. Правда, начиная с 80-х годов XIX века мнения английских капиталистов по этому вопросу разделились, однако более влиятельная часть их все еще была уверена, вплоть до периода, наступившего после войны 1914—1918 годов, что протекционистская политика сулит им скорее убытки, нежели выгоды. В конце

    концов в 20-х годах нашего столетия эта псевдолибераль-ная политика была отброшена без колебаний.

    Однако процветание, наступившее для английского капитализма в период его «бабьего лета», окончилось. В первом десятилетии XX века было два экономических кризиса, и накануне первой мировой войны налицо были все признаки приближения нового, еще более жестокого кризиса. Национальная экономика находилась в рассматриваемое время в слишком большой зависимости от получения доходов из колоний: заграничные капиталовложения, которые начиная с середины 70-х годов возрастали почти исключительно за счет непрерывного реинвестирования получаемой прибыли, увеличивались теперь с невиданной быстротой, что в значительной степени объяснялось благоприятными условиями, вызванными бумами того периода. К 1914 году английский капитализм располагал за границей активами на сумму 4 миллиарда фунтов стерлингов, приносившими среднегодовой доход в размере 200 миллионов фунтов. С другой стороны, промышленность, от которой в конечном счете зависело благосостояние английского народа, находилась в запущенном состоянии. Многие отрасли экономики носили паразитический характер или же пребывали в состоянии застоя, в то время как другие отрасли продолжали быстро развиваться.

    Далее, раздел мира между капиталистическими государствами был завершен. Начиналась фаза передела мира, которой предшествовал период растущей международной напряженности и гонки вооружений. Империализм принес с собой растущее бремя расходов на армию и флот, отсутствие роста реальной заработной платы, а также смерть и разрушения в результате мировой войны.

    Обращаясь к первым двум признакам ленинского определения империализма—росту монополий и финансового капитала,— мы замечаем в экономическом развитии Англии явную «отсталость» в этих областях, особенно по сравнению с Германией и США, из экономики которых Ленин почерпнул большинство Примеров при характеристике империализма. Имеющиеся источники по экономике Англии показывают, что, хотя в некоторых ее отраслях и наблюдались тенденция значительной концентрации производства и политика твердых цен, в большинстве отраслей промышленности преобладающими оставались отношения свободной конкуренции. Это «отставание» в основном объясняется особыми чертами экономического развития Англии, которые уже были нами рассмотрены, а именно ее приоритетом в индустриализации и ее фактическим господством в области международных финансов и торговли.

    Тот факт, что многие отрасли английской промышленности существовали очень давно, являлся фактором, затруднявшим образование монополистических объединений: английская промышленность в течение длительного времени развивалась в условиях свободной конкуренции, прежде чем развитие техники привело к высокой степени концентрации и централизации производства. Таким образом, в более старых отраслях промышленности было много мелких и средних фирм и процесс поглощения их более сильными и крупными развивался медленно. Владельцы этих фирм сохраняли еще в очень сильной степени «индивидуалистический» образ мышления.

    Взять, к примеру, текстильную промышленность: хотя здесь и происходил известный процесс слияния предприятий и хотя в 90-х годах прошлого столетия здесь образовался ряд монополистических объединений высшего типа, для этой отрасли производства в целом характерным явлением по-прежнему была свободная конкуренция. То же самое наблюдалось и в чугунолитейной и сталелитейной промышленности, которая, несмотря на появление здесь небольшого числа гигантов, в целом все еще носила на себе печать своего времени: крупные монополистические предприятия встречались редко, и соглашения об установлении твердых цен были непрочными. Для каменноугольной промышленности была характерна архаическая распыленность управления; хотя и здесь также существовало небольшое число гигантов, однако ни один из них не мог сравниться с немецким Рейнско-Вестфальским каменноугольным синдикатом; эта отрасль промышленности не попала под контроль стальных магнатов.

    Сохранение свободной торговли, возникшей из ориентации английской экономики на другие страны, означало возможность конкуренции на (внутреннем рынке, что в свою очередь препятствовало созданию монополий и заключению соглашений о твердых ценах или приводило к тому, что они оказывались непрочными. Лишь немногие отрасли промышленности получали большую часть сырья за счет внутренних ресурсов. Поэтому возможность создания монополий на основе овладения источниками сырья и образования трестов типа «Стандард ойл» ограничивалась второстепенными сферами производства.

    Важность экспортной торговли для многих отраслей английской промышленности также замедляла процесс концентрации производства. Это отчасти объясняется тем, что экспортом многих товаров занимались крупные торговые дома, а не фабриканты. Торговцы предпочитали иметь дело с большим числом мелких фирм, так как особый характер многих заграничных рынков не поощрял слияния мелких предприятий в более крупные, выпускавшие стандартную продукцию.

    Несмотря на то, что в силу этих и других причин синдикаты и монополии развивались в Англии относительно медленно, тем не менее они все же существовали. В некоторых отраслях промышленности они упрочились и быстро росли в период, предшествовавший первой мировой войне. Это в первую очередь касалось некоторых новых производств или тех отраслей, где было произведено переоснащение оборудования, а также таких областей хозяйства, как транспорт, коммунальные предприятия, военная промышленность, судостроение и связанные с ними отрасли тяжелой промышленности, в которых требовалась огромная затрата капитала. Но даже в тех случаях, когда не было условий для полной или хотя бы частичной монополизации, этот период характерен возникновением крупных предприятий, развивавшихся по-новому и часто по немецкому и американскому образцам; это относится к различным областям: к розничной торговле, производству химикалий, каучука, табака, какао, мыла и электрических товаров. Во многих производствах с разным успехом предпринимались попытки договориться об установлении твердых цен, о разделе рынков между предпринимателями, а также более тесном сотрудничестве, близком к фактическому слиянию. Но если на какой-то стадии производства и достигались успехи в этом отношении, то это приводило к наступательно-оборонительным действиям между конкурирующими объединениями на другой стадии. С другой стороны, если на какой-то стадии и создавался какой-нибудь ринг или пул, то в его интересах было сохранять такое положение, чтобы'фирмы, с которыми он был связан торговыми операциями (купли-продажи), вели бы между собой конкурентную борьбу; поэтому он всеми силами стремился помешать их объединению.

    Далее, наличие монополий в некоторых ключевых областях экономики приводило к ограничению свободной конкуренции также и в других отраслях. Мелкая сошка, субподрядчики и надомники, в таких крупных центрах, как Лондон или Бирмингем, часто только номинально считались независимыми. «Сохранившиеся еще в большом числе мелкие ремесленники — паяльщик, имеющий случайный заработок, или мастеровой какой-либо другой профессии, шеффилдский точильщик или мелкий литейщик по меди Бирмингема, портной, работающий на дому, и столяр-краснодеревщик — все они попали теперь в несравненно большую зависимость от крупных фирм и подрядчиков, которые пользуются их работой и часто оказывают им кредит» Трактирщики в свою очередь испытывали растущую зависимость от пивоваров, а лавочники, занимавшиеся розничной торговлей,— от владельцев фасовочных фабрик. Крупному капиталу, во всяком случае при определенных условиях, было выгодно поддерживать существование множества конкурирующих сателлитов, ибо это давало ему возможность присваивать часть их растущей прибыли, которая в противном случае могла быть использована мелкими фирмами для расширения своего производства и избавления от зависимого положения.

    Итак, общая картина роста монополий в Англии очень сложна. До 1914 года крупные концерны, несомненно, начинали играть в Англии ту «решающую роль в хозяйственной жизни» 58, о которой говорил Ленин; однако эта их роль проявлялась далеко не во всех областях и имела относительно меньшее значение, чем в экономике конкурирующих с ней империалистических стран. Темп этого роста был сильно ускорен войной 1914—1918 годов. Это объясняется тем, что колоссальная потребность в вооружении, снаряжении и других материалах предоставила огромные возможности для крупных концернов, позволив им благодаря методам массового производства вступить на путь длительного бурного развития. Росту монополий в сильной мере способствовало слияние предприятий и погло-

    Щение крупными объединениями более мелкий конкурентов. Ярким примером роста гигантских концернов являлся их рост в машиностроении, которое давно уже развивалось и приобретало все большее значение в промышленности: между 1913 и 1921 годами акционерный и ссудный капитал компании «Виккерс» увеличился с 9 500 ООО фунтов стерлингов до 31 миллиона, а капитал группы «Виккерс» вырос с 20 миллионов до 53 миллионов фунтов стерлингов. В 1919 году правительственный комитет, в списках которого числилось 93 монополистических союза (картели, синдикаты и объединения), отмечал возрастающую тенденцию к созданию торговых объединений и союзов с целью ограничения конкуренции. Послевоенные годы дали много ярких примеров проявления этой тенденции на железнодорожном транспорте, в каменноугольной, хлопчатобумажной, автомобильной, пищевой и текстильной отраслях промышленности. Темп и характер развития техники и производственных сооружений были весьма различными в разных отраслях промышленности, вследствие чего трудно сделать всеобъемлющие и удовлетворительные выводы. Но все же можно сказать, что на протяжении всего данного периода машинная техника приобретала все большее значение в трех основных областях.

    Во-первых, она проникла в те многочисленные отрасли, где преобладали мелкое производство и работа на дому, как-то: изготовление обуви, пошивка одежды, производство мебели, переплетное и печатное дело.

    Во-вторых, она развивалась, хотя довольно медленно, в тех отраслях промышленности, где уже давно применялись машины (штамповка и прессование при обработке меди и машинная формовка в чугунолитейном деле). Отличительной чертой в этой области является быстрый рост машиностроения и замедление роста текстильной промышленности, которая была основой капиталистической экономики в первой половине XIX века.

    В-третьих, машинная техника, безусловно, господствовала в новых отраслях промышленности, для которых — именно потому, что они были новыми,— было характерно более систематическое внедрение достижений науки в производство; к этим отраслям относилось изготовление велосипедов, автомобилей, самолетов, производство каучука, химических продуктов, электроэнергии и электроустановок, вооружения и ряда предметов массового по-требленйя, таких, как табак, мыло и нитки. Как мы уже отмечали, именно в этой, третьей области производства рост монополий был особенно быстрым.

    Возрастало также значение финансового капитала, о котором говорится во втором ленинском признаке империализма. В рассматриваемый период банковский капитал впервые в истории Англии начал приобретать контроль над промышленностью. Уже с начала XIX века наблюдается концентрация банковского капитала. Концентрация международной финансовой мощи в крупных банкирских домах лондонского Сити, таких, как банкирские дома Бэ-ринга или Ротшильда, фактически обусловила имперскую и международную роль Англии в прошлом веке и вплоть до 1914 года.

    Дельцы Сити интересовались главным образом помещением своих капиталов за границей, краткосрочным кредитом, правительственным финансированием, инвестированием капитала в железные дороги и предприятия общественного пользования. Финансирование самой английской промышленности, по крайней мере до последних десятилетий XIX века, в большой степени проходило не через финансовые и банковские учреждения, сосредоточенные в Лондоне. Это в основном было личным делом богатых промышленных семей, их друзей и знакомых. И так было до тех пор, пока возросший размер и сложность основных промышленных сооружений не потребовали больших издержек, пока риск, которому подвергалось благосостояние предпринимателей, не достиг действительно широких размеров и пока не отпали все ограничения в использовании денежных средств населения с небольшой ответственностью для вкладчика.

    Начиная с 80—90-х годов в промышленности появилась новая форма организации предприятий — акционерные общества, благодаря которым финансисты и страховые компании Сити могли получать все возраставшую прибыль. Более того, эта форма организации предприятий была в высшей степени приспособлена к крупному размеру и монополистическому характеру быстро развивавшихся отраслей промышленности и могла быть использована для слияния и поглощения предприятий.

    Таким образом, произошло более тесное переплетение верхних слоев банковского капитала с промышленным, результатом чего явилось усиление мощи финансового капитала. Но в Англии эта черта развивалась медленнее, чем в других империалистических странах. До 1914 года английские промышленники пользовались ссудным капиталом и обращались за финансовой помощью к системе банковского кредита очень неохотно, лишь в случае острой необходимости. Эта новая черта, имевшая исключительно важное значение, уже начала проявляться в английском капитализме, хотя господствующую роль она приобрела лишь в годы кризиса между двумя мировыми войнами.

    Таким образом, все три отличительных признака империализма, применимые к метрополиям, развивались и в Англии, хотя и не такими темпами, как в других странах. Рост империализма исключительно сильно влиял на весь мир: раздел мира между великими капиталистическими державами и международными монополистическими союзами был закончен.

    Государства, в которых монополии достигли более высокой ступени развития, чем в Англии, начинали вследствие своего характера все сильнее конкурировать и вступать в столкновение с Англией из-за контроля над мировыми рынками, обладания колониями и контроля в области капиталовложений. Англии как империалистической державе становилось все труднее сохранять мировое превосходство, и после первой мировой войны, которая возникла вследствие этих конфликтов, Соединенные Штаты стали наиболее могущественным капиталистическим государством.

    Наступление эпохи империализма сопровождалось ростом революционного движения среди рабочих и крестьян колониальных стран, особенно в 1905—1906 и 1917— 1921 годах.

    2. Социальные последствия империализма

    В этот период развивающийся империализм оказывал возрастающее влияние на эволюцию общественных отношений в Англии. В последние десятилетия XIX века та часть буржуазии — которая, будучи сторонницей идей либерализма, свободной торговли и свободного предпринимательства и имея в качестве своего подчиненного союзника верхушку рабочего класса, поставила перед собой историческую задачу создания в Англии либерально-капиталистической демократии — переживала период своего 13 А. Л. Мортон н Дж. Тэйт    193 расцвета. Весь прогресс Движения за реформы, который имел место начиная с 1832 года (огромное расширение избирательного права; уничтожение монополии аристократии в области гражданской службы, высшего образования, вооруженных сил и церкви; привитие обычно политически активной части рабочего класса либеральных идей, основанных на признании правильности капиталистического пути развития и неуклонного прогресса при капитализме), свидетельствовал об успехах этой части буржуазии. Но происходящие экономические и социальные изменения уже подрывали ее позиции, и как раз в тот самый момент, когда она находилась на вершине своего торжества. Власть в стране стала переходить к крупным дельцам и финансистам. И та часть капиталистов, которая не признавала реальной обстановки, все больше оказывалась изолированной.

    В политическом отношении изменения, происходившие в правящем классе, нашли выражение в расколе либеральной партии, окончательный распад которой был ускорен войной 1914—1918 годов, и в превращении консервативной партии в единственную партию правящего класса, постепенно привлекавшую в свои ряды одну группу либералов за другой. Консервативная партия претерпевала изменения, поскольку старая аристократия, по которой сильно ударила депрессия в сельском хозяйстве, стремилась объединиться с финансистами и крупными дельцами, с которыми у нее было больше общих интересов, чем с представителями средней промышленной и торговой буржуазии. В то же время консерваторы приспосабливались к более широкому избирательному праву и при помощи демагогии и восхваления империализма завоевывали поддержку среди мелкой буржуазии и рабочего класса.

    Господствующие классы, пытаясь оправдать политику захвата и проникновения в заморские районы, которая имела теперь для них жизненно важное значение, а также добиться одобрения народом этой политики, старались развивать идеологию империализма. Научные теории, такие, как дарвинизм, извращались на потребу империалистов, а история Англии переписывалась заново в соответствии с их желаниями. Поэты-песенники, журналисты, ученые, духовенство, писатели принимали участие в восхвалении империализма. Все средства были брошены на то, чтобы представить его в качестве Нового английского учения. Однако идеалистические фразы, такие, как «бремя белого человека», «цивилизаторская миссия», «руководство отсталыми народами в достижении ими самоуправления», явно не вязались с такими откровенными признаниями, как, например, заявление Джозефа Чемберлена, сделанное в 1895 году, о том, что колонии — это «поместья», которые следует развивать путем «разумного вложения английских денег», или заявление лорда Лагар-да, сделанное в 1893 году, о том, что «драка за Африку» была вызвана «растущим торговым соперничеством, которое заставило цивилизованные народы осознать жизненную необходимость захвата последних незанятых областей в интересах промышленного предпринимательства и экспансии».

    Правящие классы надеялись, что империализм сгладит классовые противоречия, внушив народным массам веру в общность их интересов с интересами правящих классов в деле эксплуатации владений империи, а также превратив колонии в «отдушины» для «избыточного» населения метрополии и для сбыта товаров, что должно было бы привести к постоянной занятости в стране. Сесиль Родс заявил в 1895 году, что, после того как он посетил одно из собраний безработных в лондонском Ист-Энде и послушал там «дикие речи, которые были сплошным криком: хлеба, хлеба, хлеба!», он убедился более, чем прежде, в важности империализма для решения «социальной проблемы». «Империя,— сказал он,— есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами».

    Таким образом, империализм как экономическая политика и система идей стал в этот период неотъемлемой частью английской социальной, структуры, оказывая на нее всестороннее влияние. Старая либерально-радикальная антиимпериалистическая политика, являвшаяся в XIX веке традиционной политикой промышленной буржуазии и ее союзников из рабочего класса, прекратила свое существование не сразу, а ослабевала постепенно, будучи вынужденной защищаться. Последняя, действительно серьезная кампания либералов против войны и империалистической политики происходила во время англобурской войны 1899—1902 годов, когда выступления «джингоистов» привели к тому, что несколько групп про-

    Трёссивного направления сплотились с целью оказания отпора.

    Теперь только решительный и политически сознательный рабочий класс мог вести борьбу против империалистической политики. Эта новая антиимпериалистическая политика развивалась начиная с 80-х годов, но вплоть до последней стадии войны 1914—1918 годов не существовало массового политического движения против войны и империализма, и, как мы увидим ниже, даже социалисты не были свободны от воздействия империалистической идеологии. По выступлению Пита Каррена, боевого деятеля Независимой рабочей партии, на конгрессе II Интернационала в 1900 году можно судить о том, какой поток империалистической пропаганды обрушился на рабочих, и о том, какое противодействие ей оказывалось.

    «В настоящее время в Англии,— говорил Каррен,— усиленно пытаются убедить членов тред-юнионов, что колониальная политика проводится в их интересах, поскольку она создает новые рынки и тем самым увеличивает возможности занятости, а также повышает заработную плату. Но английских тред-юнионистов не обмануть такими прекрасными словами. Они отвечают: «До тех пор пока в Англии есть дети, которые ходят голодными в школу, до тех пор пока есть рабочие, которые ходят в лохмотьях и умирают под забором, английские рабочие не заинтересованы в экспорте в колонии товаров, которые они производят. И если джингоисты радуются тому, что Англия превратилась в великую державу, в которой никогда не заходит солнце, то я говорю, что в Англии имеются тысячи домов, для которых солнце никогда не восходит» *.

    В то же время в других классах и слоях общества происходили значительные изменения, в известной мере способствовавшие распространению империалистических идей.

    Во-первых, увеличилось число мелких рантье, вкладывавших свой капитал в акции. Эти «рабы» финансовых сводок, ставших частью ежедневной газетной информации, отождествляли свои интересы с интересами финансистов и руководителей фирм, в руках которых была сосредоточена подлинная власть. По большей части они также вкладывали свои капиталы за границей, что делало их кровно заинтересованными в судьбах империализма.

    Во-вторых, как мы отмечали, многие из мелких предпринимателей, субподрядчиков, сезонных строителей и т. п. уже потеряли или теряли свою независимость. Они старались группироваться вокруг крупных предприятий и попадали во все большую зависимость от синдикатов и крупных фирм, которые занимали господствующее положение в экономике страны.

    В-третьих, расширение и усложнение экономической структуры значительно увеличивали прослойку служащих, специалистов и служебный персонал контор. Все эти люди представляли собой большую часть тех слоев общества, которые мы вольно называем «средними классами», хотя некоторая часть их во всяком-случае являлась всего лишь служащими-пролетариями. Промышленность, торговля и финансовое дело нуждались во все большем объеме канцелярской работы и в более сложной системе управления. Армия клерков, бухгалтеров, продавцов, агентов, управляющих, мастеров непрерывно возрастала; в эту армию вливалось все большее число женщин, служивших, как правило, младшими клерками и работавших в распределительной сети. Многие из числа этих людей начинали верить, что чистые руки и белые воротнички ставят их выше рабочих; другие, однако, принимали активное участие в рабочем движении.

    Наконец, экономические и социальные перемены, о которых мы уже говорили, сильно повлияли также на состав, положение и взгляды рабочего класса. Развитие механизации и растущий размер предприятий вели к сплочению рабочих и ломали барьеры внутри рабочего класса. Увеличение числа членов профсоюзов с менее чем миллиона человек в начале рассматриваемого периода до 8 миллионов в конце его [то есть в 1920 году.—Ред.] является красноречивым показателем этого процесса. Размер предприятий непрерывно увеличивался, особенно в новых отраслях промышленности, что вело к большей концентрации рабочих: на новых заводах работали по нескольку сот и даже тысяч рабочих. Это резко отличало новые предприятия от небольших мастерских, которые даже после наступления века массового производства продолжали оставаться типичной формой организации производства для многих отраслей промышленности. Вторым результатом механизации являлось то, что предприятия стремились к большему объединению, а это делало условия работы на них более однородными.

    Механизация «придала производственному процессу смешанный характер, превратила его в деятельность наполовину механического, наполовину людского комплекса». Разделение труда достигло «такой степени сложности, какой ранее никогда не наблюдалось»; становилось все более необходимым, чтобы деятельность работника подчинялась ритму машины. Это нашло свое отражение в растущей роли капитала как принудительной и дисциплинирующей силы Во многих областях производства оставалось все меньше возможностей для применения труда рабочих-универсалов, приобретавших свой опыт в процессе длительного обучения. На заводах росла категория рабочих, получивших позднее название «полуквалифицированных», которые в отличие от высококвалифицированных рабочих обслуживали машины. Таким образом, новые тенденции в производстве делали различные слои рабочего класса более схожими между собой в области мастерства, заработной платы и положения, хотя рабочая аристократия испытала на себе полное влияние механизации только после 1914 года. До этого времени в фабричном производстве все еще в большой мере сохранялась старая основа для существования рабочей аристократии, а именно несовершенство самих машин, хотя в рассматриваемый период эта основа непрерывно подрывалась. Этому же в известной степени способствовало то обстоятельство, что внедрение машин вызывало потребность в новых профессиях. Вообще же в фабричной промышленности перед 1914 годом происходило «численное уменьшение самых низкооплачиваемых групп рабочих и увеличение числа групп с несколько большей оплатой» 59.

    В обрабатывающей промышленности продолжалось расширение производства, хотя занятость рабочих в этой отрасли росла менее быстро, чем занятость работников на транспорте, в торговой сети, в коммунальном хозяйстве и т. п., так что большая и, возможно, все увеличивающаяся часть рабочего класса не была занята в фабричной промышленности, а продолжала работать на мелких предприятиях и в условиях доиндустриального периода. По крайней мере отчасти такой характер занятости объяснялся неравенством в распределении доходов и паразитическим характером английского империализма.

    Из всех отраслей промышленности быстрее всего развивались, как это видно из данных по занятости рабочей силы, горное дело, строительство, машиностроение и судостроение. В горном деле и строительстве технический прогресс был медленным, и рост производства здесь происходил за счет увеличения числа рабочих. В машиностроении, судостроении и в отраслях, выпускающих готовые изделия, наряду со значительным техническим прогрессом наблюдался также большой рост занятости рабочих. После «Великой депрессии» в этих отраслях неоднократно происходили бумы. С другой стороны, в чугунолитейной и сталелитейной промышленности численность рабочих росла в меньшей пропорции, чем-рост всего рабочего класса.

    Что касается занятости рабочих в отраслях, не связанных с производством, то ее рост был особенно заметным на транспорте всех -видов: на железных дорогах, в доках, на городском пассажирском транспорте и в торговом флоте. В Лондоне и других крупных портах и городах обитало огромное количество неквалифицированных рабочих, причем очень часто многие из них имели лишь случайный заработок. Это были выходцы из деревень, в которых в середине XIX века проживало около четверти всего населения страны., а к концу столетия — менее десятой части.

    Можно сказать, что в рассматриваемый период рабочий класс был разделен на три более или менее отчетливые категории. Здесь мы кратко остановимся на происходивших внутри этих категорий изменениях, которые явились следствием более крупных событий, описанных нами выше в общих чертах.

    В первую категорию входила рабочая аристократия, представлявшая собой верхний слой рабочего класса; по численности она составляла примерно 15 процентов всех рабочих. Эта категория рабочих получала сравнительно высокую заработную плату и имела постоянную работу.

    В 40—80-е годы численность этого слоя равнялась приблизительно числу членов тред-юнионов.

    Затем шла большая группа рабочих, составлявшая по численности несколько менее половины всего рабочего класса. К ней относились рабочие средней квалификации, высокооплачиваемая группа чернорабочих и все возраставшее число «полуквалифицированных» рабочих, появившихся с ростом механизации.

    Третью категорию составляли так называемые «неквалифицированные» рабочие, занятые в различных отраслях промышленности, и рабочие наиболее тяжелых профессий. Самым существенным в истории этого периода было полное драматизма развитие профсоюзной организации в третьей категории рабочих, распространившейся затем на вторую и первую категории, а также столкновение в области идей, целей и организационной структуры между воинственным «новым юнионизмом» и консервативным «старым юнионизмом» высококвалифицированных рабочих.

    Начиная с 40-х годов XIX века рабочая аристократия окрепла в результате роста производств, требующих большого количества квалифицированных людей, таких, как машиностроение, строительство и печатание, в то время как в текстильной промышленности все большее применение женского труда начиная с 80-х годов обеспечило особое и господствующее положение высококвалифицированным рабочим-мужчинам. Во второй половине XIX века центр тяжести переместился от старых производств, существовавших до начала индустриального периода, к металлообрабатывающей промышленности и в меньшей степени — к хлопчатобумажной. Данные о заработной плате за 1906 год (которые не включают добычу каменного угля) показывают, что отраслями промышленности с наиболее значительной прослойкой рабочей аристократии (20 процентов и более) являлись: чугунолитейная и сталелитейная промышленность, машиностроение, производство паровых машин, судостроение, различные отрасли металлообрабатывающей промышленности, хлопчатобумажная промышленность, строительство, производство мебели, печатное дело и трикотажное производство.

    Отношение этих рабочих, а следовательно, и их профсоюзов к социальным вопросам было крайне консервативным. Они отлично сознавали, что занимают особое положение в обществе, и путем проведения чрезвычайно умеренной политики стремились добиться того, чтобы предприниматели продолжали признавать за ними их привилегированное положение, как это, по-видимому, имело место в 70-х годах. Об этом говорит высказывание Роберта Найта — генерального секретаря Общества котельщиков и судостроителей, который, выступая в 90-х годах перед королевской комиссией по вопросам труда, заявил, что между членами его союза и Тайнсайдским рабочим союзом не было бы расхождения интересов, «если бы только,— как говорил Найт,— нам удалось заставить чернорабочих знать свое место... Лудильщик является механиком, и само собой разумеется, что его помощник должен подчиняться и делать то, что ему скажет механик». Найт признавал, что лудильщик занимает в известной степени положение нанимателя по отношению к своему помощнику и что, подобно тому, как между квалифицированным рабочим и нанимателем существует расхождение интересов, так и между неквалифицированным и квалифицированным рабочим имеет Место соответствующее различие интересов. Найт говорил, что никогда еще не было случая, чтобы человек ходатайствовал о принятии его в члены общества, не отбыв срока ученичества. «Я не думаю,— заявлял он,— что для человека одного класса было бы желательным перейти в другой класс» *.

    Другой пример, взятый из хлопчатобумажной промышленности, также является хорошей иллюстрацией взаимоотношений между рабочей аристократией и остальными рабочими. Джеймс Моудсли, такой же, как и Найт, приверженец старой школы (кстати, тори по политической принадлежности), выступая в той же комиссии, заявил, что прядильщик должен обучить своей профессии по крайней мере трех присучальщиков, хотя работать прядильщиком сможет лишь один из них.

    «У нанимателей прекрасный выбор,— говорил Моудсли,— и они отбирают гигантов... по работоспособности для прядильной работы... Лучшие из оставшихся, вернее, многие из них, поступают на различную работу: некоторые идут чернорабочими в литейные, некоторые становятся лоточниками, другие — грузчиками, часть идет в каменноугольную промышленность, а также на другие производства. И, наконец, некоторая часть остается прису-чалыциками всю свою жизнь и лишь иногда, в случае болезни прядильщиков, заменяет их» *.

    Таким образом, благодаря своему особому положению и своим стремлениям рабочая аристократия по-прежнему была благодатной почвой для политики классового сотрудничества. Ланкаширские прядильщики хлопка и тайнсайд-ские судостроители вкладывали свои сбережения в те отрасли промышленности, в которых они работали; то же делали и их тред-юнионы. Проекты выпуска недорогих, «приносящих дополнительный доход акций», покупка домов через строительные общества и усиленная пропаганда (по линии просветительства и через прессу) за желательность участия в возможном дележе по крайней мере небольшой части благ, получаемых империалистами,— все это благоприятствовало развитию идей, к которым рабочая аристократия уже склонялась.

    «Великая депрессия» больно ударила по рабочей аристократии. Она привела к сильной безработице, увеличила нерегулярность занятости рабочих во многих отраслях промышленности. Предприниматели не замедлили извлечь выгоду из изменившихся условий на рынке рабочей силы: они постарались удлинить рабочий день и усилить эксплуатацию.

    Найт в годовом отчете профсоюза котельщиков за 1886 год писал:

    «В каждом центре судостроения можно увидеть тысячи безработных, тщетно пытающихся получить работу хоть на один день. Лишения, которые пришлось перенести им, их женам и детям, невозможно описать. Среди них свирепствуют болезни, а изможденные и исхудалые лица сотен людей рассказывают историю страданий и лишений, которые ни один оптимист не смог ни приукрасить, ни скрыть» 60.

    В том же году Моудсли говорил на Международном профсоюзном конгрессе в Париже:

    «Заработная плата упала, и имеется большое число безработных... Льняные фабрики закрывались одна за другой... Плохо обстояли дела во всей строительной промышленности... Чугунолитейное производство испытывало трудности. Треть судостроителей не имела работы... Депрессия, охватившая крупные ведущие отрасли промышленности, давала себя чувствовать почти повсюду»

    Яркий пример падения спроса на рабочую силу содержится в показании, данном Р. Дэвисом, из Национального союза продавцов, в начале 90-х годов королевской комиссии по вопросам труда (протоколы комиссии, группа «Ц», вопрос 31/122):

    «Конкуренция из-за места среди продавцов, типичная, впрочем, для любой другой категории рабочих, так велика, что часто люди, не имея работы в течение одной-двух недель, готовы поступить на работу за любую плату, лишь бы заработать на скудную пищу для себя, своей жены и семьи».

    Положение союзов пошатнулось, а иногда наступал и полный крах из-за крупных расходов, связанных с выдачей пособий по безработице, которые им приходилось выплачивать в условиях частых кризисов. Так, во время депрессии 1879 года в Объединенном обществе механиков

    13.3 процента его членов не имело работы; в Лондонском обществе наборщиков — 14,3; в Обществе чугунолитейщиков — 22,3; в Обществе котельщиков и судостроителей —

    20.4 процента.

    С другой стороны, непрерывное падение цен, наблюдавшееся в последние десятилетия прошлого столетия, принесло реальные выгоды тем рабочим, которым удалось удержаться на работе. К тому же увеличившаяся после 1840 года разница в уровне заработной платы сохранялась по крайней мере до войны 1914 года; и рабочий, получавший высокую заработную плату, скажем 40 шиллингов в неделю, выигрывал от каждого снижения цен на товары намного больше чем вдвое по сравнению с рабочим, зарабатывавшим 20 шиллингов. Именно верхушка рабочего класса пользовалась такими предметами машинной продукции, являвшимися наполовину предметами роскоши, как часы, мебель, книги, велосипеды, которые больше всего упали в цене.

    В этом кроется одна из важных причин, почему старый тред-юнионизм выдержал «Великую депрессию», которая в такой огромной степени истощила его фонды и показала, что его идеи не могут служить руководством для всего рабочего класса на новой исторической фазе. И вплоть до войны 1914 года развитие империализма, которое, как мы видели, придало новые силы и принесло новые барыши английскому капитализму, способствовало также сохранению условий, порождающих рабочую аристократию. Предприниматели таких отраслей промышленности, как машиностроение и судостроение, воспользовались создавшимися условиями для расширения своего производства, а благосостояние высших классов способствовало росту мелких обслуживающих профессий. Только после войны тенденции, возникшие в рассматриваемый период, действительно привели к резкому ослаблению позиций рабочей аристократии.

    Но еще до войны эти тенденции оказывали заметное влияние на позиции и социальное положение рабочей аристократии, одной из отличительных черт которой в XIX веке было ее обеспеченное положение в обществе, безусловно уступавшее положению предпринимателей, но аналогичное положению лавочников, мелких хозяев и мастеров. В этом причина того, почему рабочая аристократия сохраняла либерально-радикальные взгляды в политике и не способна была создать независимую партию рабочего класса. Однако с ростом крупной промышленности, как уже отмечалось выше, начала расти новая прослойка управленческих работников и рабочих «белого воротничка», которая все больше отличалась от квалифицированных рабочих и начала вытеснять последних с занимаемых ими привилегированных позиций. Это было важным фактором, зародившим у квалифицированных рабочих мысль о проведении независимой политики рабочего класса.

    Отношение квалифицированной рабочей аристократии к остальной части рабочего класса также менялось. С 70-х годов XIX века начала исчезать система субподрядов, при которой квалифицированный рабочий, принимаясь за работу, получал от работодателя определенную сумму и из нее в свою очередь выплачивал заработную

    Плату своим помощникам. Нетрудно заметить, что отмирание этой системы ослабляло связь между рабочей аристократией и предпринимателями. Эта система была заменена системой сдельной работы, которая, сохранив разницу в уровне заработной платы, уничтожила прежний барьер, благодаря которому рабочая аристократия чуть ли не выделилась в самостоятельный класс. Все возраставшее применение машин-автоматов, увеличившее возможность использования труда полуквалифицированных рабочих, также подрывало особое положение квалифицированных рабочих.

    В рассматриваемый период удельный вес старой рабочей аристократии по отношению ко ©сему рабочему классу уменьшался в результате больших изменений в технике и в распределении рабочей силы, о чем мы уже упоминали. Особенно заметным в этом отношении был рост занятости, во-первых, в тех отраслях хозяйства, где рабочая аристократия не играла большой роли (к ним относились горное дело, транспорт, коммунальные услуги, а также производство готовой одежды и обуви, химикалий, пищевых продуктов, напитков и табака); во-вторых, на предприятиях, применявших труд полуквалифицированных рабочих, например на расширяющихся машиностроительных заводах Мидленда, и, в-третьих, в совершенно новых производствах, таких, как электротехника и машинная формовка. Эти изменения повлияли прежде всего на два нижних слоя рабочего класса.

    Вслед за рабочей аристократией шел многочисленный средний слой, охватывающий приблизительно половину всех рабочих. К этому слою относились прежде всего рабочие средней квалификации, которых рабочая аристократия считала стоящими ниже себя. Это были рабочие, о которых секретарь Профессионального общества ювелиров X. Аллен в своих показаниях королевской комиссии по вопросам о престарелых бедняках в 1895 году говорил, что они «очень добросовестны и стараются выполнять работу хорошо, однако из-за недостатка образования, а возможно, некоторого недостатка морального духа и мужества» они «не равноценны первому классу рабочих». Далее, средний слой включал в себя растущее число полуквалифицированных рабочих, трудившихся в механизированных отраслях промышленности, а также хорошо оплачиваемых чернорабочих — людей со специальными навыкаМи и обладавших Известной физической силой, занятых на тех работах, которые обычно относились к разряду неквалифицированных.

    Различие между этим слоем и рабочей аристократией постепенно уничтожалось. Средний слой рабочих также пользовался, хотя в значительно меньшей степени, выгодами от падения цен в конце XIX столетия. Фактически одной из основных тенденций в этот период было увеличение контингента рабочих, которых можно было отнести к рабочей аристократии, теперь значительно разжиженной и охватывавшей все верхние слои рабочих.

    Остальная часть рабочего класса, насчитывавшая около 40 процентов всех рабочих, состояла из «неквалифицированных» рабочих: докеров, рабочих газового производства, сельскохозяйственных рабочих, строителей, железнодорожников, судостроителей и разнорабочих, а также большого количества горняков.

    В период расцвета «объединенного» тред-юнионизма существовало мнение, что большинство этих групп рабочих неспособно к организации. Однако среди огромной массы рабочих, занятых во многих отраслях промышленности, и прежде всего на шахтах, железных дорогах, в доках и газовом производстве, росли сплоченность и понимание общности своих интересов. После того как в конце 80-х годов было положено начало созданию союзов среди неквалифицированных рабочих, дело организации профсоюзов пошло вперед быстрым темпом. В конце XIX столетия эти ключевые отрасли промышленности пополнялись рабочей силой за счет сильного притока людей из деревни. Однако безработица и нерегулярность занятости в этих отраслях производства (так же как и в других отраслях, где трудились неквалифицированные рабочие) были, возможно, еще большими, чем в отраслях, связанных с применением квалифицированного труда. При отсутствии пособия из кассы взаимопомощи единственными источниками существования для неквалифицированных рабочих часто были ломбард, одалживание денег, благотворительность или попрошайничество. Подсчитано, что две трети этой части рабочих, главным образом под старость, становились нищими. Имеется огромное количество сведений, полученных от авторитетных современников, о том, в каких ужасных условиях находилось около 40 процентов рабочих. Чарльз Бут после

    тщательного обследования Лондона в конце 8б-х — начале 90-х годов пришел к выводу, что треть его населения находилась на грани страшной бедности или того хуже. В эту категорию попадало около двух третей населения метрополии. Лидер либералов Генри Кэмпбелл-Баннерман отмечал в 1903 году: «Примерно 30 процентов населения нашей страны недоедает, находится на грани нищеты... живет в постоянной бедности». Экономист Лео К. Мани в своей книге «Богатство и нищета», опубликованной в 1905 году, говорил о «лишениях большинства и роскошной жизни меньшинства населения», которые привели к «появлению в жизни нашей нации двух полюсов», «на одном из которых 13 миллионов человек находится на грани голода и морально деградирует вследствие бедности и невзгод». Официальное расследование обнаружило ту же самую картину. А существование «потогонной системы», ставшей в начале XX века достоянием гласности, свидетельствовало о том, что наиболее отвратительные стороны индустриализации в полной мере сохранились на окраинах больших городов.

    Мощное сопротивление, оказанное этой, третьей категорией рабочих (которыми руководили решительные социалисты) , и создание ими начиная с конца 80-х годов «новых» тред-юнионов знаменовало начало новой эпохи в истории рабочего движения. Решимость этих рабочих бороться и их стремление к увеличению численности своих организаций передались также старым союзам, которые теперь сильно выросли и окрепли. С этого времени в рядах тред-юнионистского движения насчитывались уже не сотни тысяч, а миллионы членов. Вскоре этому движению предстояло стать одним из главных факторов на политической арене.

    Однако, как мы уже отмечали, у «старых» тред-юнионов по-прежнему имелась мощная база, и эпоха империализма вдохнула в них новую жизнь. В течение десятилетий они монополизировали профсоюзное движение в стране и благодаря своему длительному организационному опыту успешно проводили свою политику, основанную на желании добиться расположения со стороны буржуазии, на. использовании классовых компромиссов вместо классовой борьбы, на вере во всемогущество капитализма. В условиях огромного роста профсоюзного движения и тех успехов, которых ему удалось добиться, лидеры «старой» профсоюзной школы имели возможность утвердить свое влияние

    не -только среди растущей верхушки рабочего класса, но также и среди недавно организованных неквалифицированных рабочих. Предприниматели и политиканы быстро ухватились за возможности, которые им представлялись в связи с таким настроением умов.

    Засвидетельствовано было несколько случаев прямого подкупа профсоюзных лидеров ', однако практически гораздо большее значение имело то, что профсоюзные лидеры восприняли идеологию господствующего класса. Ленин считал их поведение характерной особенностью эпохи империализма.

    «Понятно, что из такой гигантской сверхприбыли... можно подкупать рабочих вождей и верхнюю прослойку рабочей аристократии. Ее и подкупают капиталисты «передовых» стран — подкупают тысячами способов, прямых и косвенных, открытых и прикрытых.

    Этот слой обуржуазившихся рабочих или «рабочей аристократии», вполне мещанских по образу жизни, по размерам заработков, по всему своему миросозерцанию, есть... главная социальная (не военная)опора буржуазии. Ибо это настоящие агенты буржуазии в рабочем движении, рабочие приказчики класса капиталистов...» 61 Дальновидные предприниматели понимали, что в том случае, если профсоюзное руководство будет им послушно, тред-юнионы могут стать полезным инструментом во взаимоотношениях между трудом и капиталом. Так, У. Нокс, секретарь Национальной ассоциации предпринимателей-строителей, которая представляла организацию крупных подрядчиков, заявил королевской комиссии по вопросам труда, что он объясняет уменьшение числа трудовых конфликтов тем обстоятельством, что как рабочие, так и предприниматели достигли лучшей организации. Он признал, что «легче улаживать дела с представителями союзов, чем со множеством каких попало людей» (Протоколы королевской комиссии по вопросам труда, группа «Ц», вопрос 19/129—31).

    Тенденция «улаживать дела с представителями союзов» развивалась параллельное ростом числа постоянных платных служащих тред-юнионов. В 1850 году этих служащих вообще не существовало, а в 1892 году их численность составляла уже 600—700 человек и продолжала расти. Такой служащий, мировоззрение которого основывалось на безоговорочном принятии капитализма, стремился стать специалистом своего дела, интересующимся скорее различными техническими деталями и второстепенными проблемами в той отрасли промышленности, с которой он был связан, а не тем, чтобы более глубоко изучать основные интересы и политику рабочего класса в целом. Яркий пример такого образа мыслей являли собой служащие профсоюза хлопчатобумажников, которые часто готовы были служить в той же должности организациям предпринимателей, если только им там предлагали более высокое жалованье.

    «Их главной обязанностью, независимо от того, работали ли они на предпринимателей или на рабочих, было обеспечивать единообразие в применении коллективных договоров на предприятиях. Доказано, что подобный служащий, к примеру калькулятор или бухгалтер-эксперт, не имеющий своего личного мнения или симпатий, может служить с одинаковым усердием любому клиенту. Такое положение вызывало недовольство, и некоторые лица утверждали, что эти служащие доверяли «слишком слепо суждениям предпринимателей» '.

    Влияние, которое оказывалрсь на служащих тред-юнионов, и изменение их позиций вследствие этого хорошо описаны в докладе, составленном-одним «мыслящим ремесленником», на которого ссылаются супруги Вебб:

    «Постепенно из памяти ремесленника исчезают живые воспоминания о прежних лишениях и зависимом положении. Он все больше и больше начинает считать все жалобы неоправданными и беспричинными. Это изменение мышления может повлечь за собой еще более обидные перемены. В наши дни перед служащим крупного тред-юниона заискивает буржуазия. Ее представители приглашают его к себе обедать, и он восхищается благоустройством их домов, прекрасными коврами, беспечностью их жизни и роскошью обстановки. Постепенно его собственный образ жизни меняется, и между ним и членами его союза начинаются разногласия... Он приписывает этот разрыв отношений влиянию клики недовольных или, возможно, диким взглядам более молодого поколения. Они считают его заносчивым и самодовольным, чрезмерно осторожным и даже равнодушным к профсоюзным делам» '.

    1 S. and В. Webb, op. cit., p. 479

    14 А. Л. Мортон II Дж. Тэйт


    Поскольку такие служащие могли легко вступать в конфликт с членами своих союзов, в капиталистических кругах, и особенно среди либералов, было широко распространено мнение, что этих служащих следует привлекать на свою сторону и использовать в своих интересах. Об этом наглядно свидетельствует назначение двух тред-юнионистов — Томаса Берта, из профсоюза горняков, и Бродхерста, из профсоюза каменщиков,— помощниками министров в либеральном кабинете, сформированном в 1886 году.

    Другой характерной фигурой этого периода был Джон Бернетт, мятежный руководитель движения механиков в 1871 году за 9-часовой рабочий день, который в 1886 году стал служащим департамента труда министерства торговли.

    «Из воинственно настроенного кузнеца, участника забастовки за 9-часовой рабочий день, когда он в условиях отсутствия какой-либо организации и денежных средств призывал мужчин и женщин бросить вызов могуществу Армстронга, Бернетт во время избирательной кампании [1886 года.— Ред.] превратился в сторонника Гладстона и либеральной партии; он стал апологетом таких тред-юнионов, которые занимались лишь взаимопомощью, заявляя, что «нет более серьезного средства защиты от социальной революции». Он сделался сторонником совещаний за одним сколом «с зеленым сукном», на которых бы выявлялась идентичность взглядов спорящих сторон. Он не постеснялся, несмотря на свое прошлое, занять пост помощника министра торговли )в кабинете либералов»

    Но даже это не было пределом честолюбия тред-юнионистских лидеров: в 1906 году Джон Бернс, некогда революционно настроенный социалист, один из руководителей исторической забастовки лондонских докеров в 1889 году, стал министром в кабинете либералов.

    В то же время обе крупные партии правящего класса пытались завоевать поддержку со стороны рабочих или по крайней мере добиться их покорности, подкупив их незначительными реформами. Радикал-империалист, промышленник Джозеф Чемберлен развивал теорию «выкупа» — плату за послушание рабочего класса и даже осмелился использовать при этом слово «социализм». Он говорил: «Каждый милостивый законодательный акт, с помощью которого общество старалось выполнить свои обязательства, есть социализм, и ничего плохого для социализма в этом нет». Эта теория была усовершенствована и развита лидером либералов Ллойд Джорджем в период необыкновенной воинственности тред-юнионов, предшествовавший войне 1914 года.

    Таким образом, рассматриваемый период (был периодом сложных и глубоких экономических и социальных изменений, которые оказали сильное влияние на рабочий класс. В 70-х и 80-х годах прошлого столетия необыкновенная по своим размерам английская экономика начала содрогаться под мощными ударами иностранной конкуренции, однако последующая замена промышленной монополии империалистической, монополией на время упрочила положение английского капитализма. Правда, это упрочение было лишь временным и вся тяжесть последовавшей реорганизации легла на рабочих. Противоречия

    1 J. В. J е f f е г у s, The Story of the Engineers, 1946

    pp. 110—111.

    В то время подобные тенденции развивались во всей Европе: антимарксистская пропаганда Бернштейна среди немецких социал-демократов; защита Мильераном и Жоресом социалистов, вошедших в правительство капиталистов во Франции; появление «экономизма» (направления, предоставлявшего заниматься политикой либералам) в России. Все эти тенденции начали проявляться в 1898—1900 годах были на время забыты, но не разрешены: период, началом которого была «Великая депрессия», закончился кровопролитием во время мировой войны и первым по счету опустошительным кризисом в межвоенные годы. Но, в то время как старое общество испытывало неустойчивость и раздиралось противоречиями, усиливалась концентрация рабочих. Рабочий класс становился все более сплоченным, сильным и сознательным, а это должно было привести его к конфликту с теми немногочисленными, но влиятельными группами, политика которых заключалась в распространении и культивировании капиталистических идей среди рабочих. Несмотря на угрозы и лесть правящего класса, несмотря на поток империалистической пропаганды, несмотря на пассивность и даже открытую продажность старого профсоюзного руководства, новые идеи социализма получали среди рабочих все большее распространение, а их боевой дух возрастал по мере того, как рабочий класс Англии переходил от эпохи борьбы за проведение независимой политики к эпохе борьбы за власть.

    ВОЗРОЖДЕНИЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ДВИЖЕНИЯ

    1. От радикализма к социализму

    К 1875 году только люди старше сорока пяти лет могли сохранить юношеские воспоминания о великих днях чартизма и только люди старше пятидесяти пяти лет — помнить о Великом национальном объединенном союзе профессий Роберта Оуэна. Казалось, что социализм в Англии почти исчез. Спустя десятилетие положение изменилось. У угнетенных масс, которые начали организовываться и проводить забастовки, снова возродились надежды. Даже определенная часть рабочей аристократии начала освобождаться от либеральных иллюзий о неуклонном прогрессе при капитализме. Радикальные клубы рабочих стали настаивать, чтобы правительство предприняло действия в защиту жизненного уровня рабочих. Но что было еще более важным, начало появляться новое поколение английских социалистических руководителей: марксизм вдохновлял как Социал-демократическую федерацию, которая неуклонно и самоотверженно проводила свою пропаганду, так и блестящее учение Уильяма Морриса и титаническую работу, которую проводил Том Манн по созданию массового профсоюзного движения. Возродившееся стремление к политическому рабочему движению, самостоятельному как по своим идеям, так и по организации и целям, было отличительной чертой тех больших перемен, которые через несколько лет начали ассоциироваться с именем Кейр Гарди. Английский рабочий класс был похож на действовавшего вслепую великана, начинающего сбрасывать с глаз темную повязку.

    В 70-х и 80-х годах, когда все слои общества пришли в движение и когда основные принципы этого общества были поставлены под сомнение, вокруг целого ряда острых проблем — как, например, по вопросу о расширении

    демократии, по ирландскому вопросу, о проблемах империализма, по земельному и социальному вопросам,— возникших в связи с «Великой депрессией», разгорались острые споры, порой принимавшие характер широких массовых кампаний.

    Инициаторами этих кампаний, придававшими им решительность, являлись рабочие-радикалы, организованные в местные клубы и ассоциации, которые до того времени поддерживали либеральную партию, но теперь стали намного опережать в своем развитии руководство этой партии. В самом деле, 80-е годы и начало 90-х годов можно охарактеризовать как период, во время которого эти радикалы пытались превратить либеральную партию в подлинно народную партию. Однако им на опыте приходилось убеждаться, что этого достичь невозможно. В то же время стремление рабочих выражать свое мнение через своих представителей логически привело к идее создания независимой организации рабочих и проведения ими самостоятельной политики. В дальнейшем эта идея находила все больше сторонников. Газета «Рейнольдс ньюс», рассуждая о причинах падения кабинета Гладстона, писала 16 марта 1875 года:

    «Рабочие должны прежде всего иметь своих собственных представителей—своих собственных людей, людей своего круга,— которые будут держаться в стороне от интриг обеих партий [то есть либеральной и консервативной.— Дж. Г.]. Рабочий класс сделал очень много для м-ра Гладстона во время выборов 1868 года, а как его вознаградили? Людьми воспользовались, их обманули, предали, так как интересы рабочих никого никогда не интересовали, кроме разве случая, когда м-р Лоу придумывал, как бы ввести налог на спички, или когда м-р Брус раздумывал над тем, как бы ему не слишком смягчить совершенно несправедливый приговор, вынесенный рабочим газового производства. М-р Гладстон использовал свое огромное парламентское большинство для увеличения прибылей буржуазии и сохранения привилегий высших классов».

    Передовая часть рабочих начинала все яснее сознавать классовое значение либерализма. В начале 80-х годов XIX века эта часть рабочих приступила к созданию социалистических организаций.

    Упорство политически сознательных рабочих явилось главным фактором, определявшим эволюцию либеральной партии, в которой развивались два главных направления — радикальное и республиканское. Руководителями одного из них [а именно республиканского.— Ред.], о котором мы уже упоминали в предыдущей главе, были Джозеф Чемберлен (крупный промышленник из Мид-ленда, являвшийся одно время мэром Бирмингема, а в 1876 году ставший депутатом парламента от этого города) и сэр Чарльз Дилк (член парламента от Челси с 1868 по 1886 год). Представители этого направления стремились при помощи политики социальной реформы и эффективного политического аппарата создать надежную опору для промышленников, входивших в либеральную партию. Однако руководители этого направления связывали осуществление социальной реформы с укреплением империализма и резко возражали против ирландского гомруля, являвшегося одним из главных спорных вопросов того периода, из-за которого Чемберлен порвал в 1887 году с Гладстоном, решив создать либерально-юнионистскую партию. Образование этой партии явилось первым шагом на пути сближения Чемберлена с консерваторами, к которым он впоследствии примкнул.

    Другим направлением в либеральной партии руководил Чарльз Бредло — радикал и пропагандист атеизма, прославившийся грандиозной кампанией, проведенной им совместно с Анни Безант, против законов о богохульстве и других ограничений печати. Его Национальное мирское общество, из рядов которого вышло немало выдающихся социалистических руководителей, стало известным центром прогрессивной политики. В 80-х годах позиции Бредло как лидера прогрессивного радикализма еще более усилились в результате его шестилетней борьбы за предоставление ему места в палате общин. Дело в том, что Бредло, будучи избран в парламент от Нортгемптона в 1880 году, отказался, как атеист, принести присягу, за что был лишен депутатского мандата. Однако при перебаллотировках он неизменно добивался успеха, причем с каждым разом за него подавалось все большее число голосов, пока, наконец, он не занял своего места без принесения присяги. Будучи закоренелым противником социализма, Бредло тем не менее позже, когда были предприняты попытки подавить социалистическую пропаганду, принимал активное участие в борьбе за свободу слова.

    Сила этих радикальных течений внутри либерализма отражала тот факт, что идея установления в стране полной политической демократии глубоко укоренилась в массах рабочих и мелкой буржуазии. Эта идея, являясь одним из основных принципов чартизма, никогда не умирала в мвссах. Именно она вдохновляла грандиозную битву за второй билль о реформе, происходившую в 60-х годах. В народе усиливалось недовольство ограниченным характером уступок, предоставленных Актом 1867 года, согласно которому избирательное право распространялось только на городских ремесленников, но не предоставлялось ни более бедным слоям городских рабочих, ни шахтерам, ни сельскохозяйственным рабочим. Часть этих последних групп рабочих добилась избирательного права по третьему акту о реформе, принятому правительством либералов ,в 1884 году, в результате чего число лиц, имеющих право голоса (за исключением Ирландии), возросло с 3 миллионов до прйблизитель-но 5 миллионов человек *.

    С конца 70-х годов прошлого века борьба за свободу Ирландии стала одной из центральных проблем всей английской политики. Этому способствовал целый ряд причин: кризис в сельском хозяйстве, который был чрезвычайно глубоким и охватил большую часть сельского населения; крепкий, дисциплинированный блок ирландских депутатов, заседавших в Вестминстере и игравших важную роль в английской политике; роль английских помещиков, имевших свои поместья в Ирландии, но не живших там (эти помещикц составляли значительную часть партии тори). С другой стороны, существовала сильная традиционная симпатия между ирландскими революционерами, руководимыми Майклом Дэвиттом и его Ирландской земельной лигой, и политически сознательными анг-

    1 Спустя более двадцати пяти лет, в 1911 году, из населения в 40 миллионов человек, проживавших на той же территории, только 7 200 тысяч человек имели право голоса (в 1955 году на 51 миллион жителей приходилось свыше 34 миллионов избирателей), лийскими рабочими. В то время как правительство либералов занимало по ирландскому вопросу выжидательною позицию или даже пыталось подавить революционное движение в Ирландии, английские рабочие-радикалы совместно с ирландскими рабочими, жившими в Англии, устраивали демонстрации,■требуя предоставления свободы Ирландии. Со своей стороны Дэвитт боролся как за социальные требования, так и за национальное освобождение своей страны. В 1890 году он основал Ирландскую демократическую рабочую федерацию, выступавшую за сотрудничество между ирландскими и английскими рабочими. Джордж Ленсбери из Поплара *, один из пионеров социалистического движения периода его возрождения, а позже — лидер лейбористской партии, был одним из тех, кто начал свою политическую карьеру как участник кампаний радикалов за свободу Ирландии.

    В самом деле, покорение и эксплуатация других народов (а именно это, как мы видели, становилось теперь основной чертой английской политики и экономики) оскорбляли самые сильные и* наиболее устойчивые принципы английской демократической традиции: радикалы всегда рассматривали империализм как политику грабежа, проводимую тори в своих интересах.

    В середине 70-х годов организации рабочего класса и радикалов возглавили борьбу, представлявшую собой мощный взрыв народного возмущения против махинаций тори за границей и подготовки войны на Балканах. Это возмущение можно сравнить лишь с гневом, охватившим английский народ в 60-х годах XIX века, благодаря которому удалось предотвратить вмешательство Англии в гражданскую войну в Америке.

    В 1876 году болгары, чья страна являлась провинцией Турецкой империи, восстали против своих угнетателей. Русские пришли им на помощь. Общественное мнение Англии было возмущено ужасными зверствами, совершавшимися турецкими войсками, но коисервативкоенра-вительство Дизраэли, стремившееся к усилению своего влияния и территориальным приобретениям на Ближнем и Среднем Востоке, готово было втянуть страну в войну на стороне турок. Однако политика правительства встретила осуждение со стороны широких масс населения.

    Начало кампании против войны было положено собранием, состоявшимся в помещении Рабочего клуба и института на Хэггерстон-Роуд (Хэкни62). Собрание было организовано Лондонским комитетом, созданным в связи с рассматриваемыми событиями. Председателем его был Томас Моттершед 63 из Лиги рабочего представительства. Вслед за тем последовали подобные же собрания во многих провинциальных центрах страны. И только после этого внушительного выражения общественного мнения Гладстон, несмотря на то, что он был сильно озабочен положением на Балканах, опубликовал свою знаменитую брошюру «Ужасы в Болгарии», в которой резко осуждал поведение турок. 40 тысяч экземпляров этой брошюры были распроданы в первые четыре дня. Несколько позже группа лиц — в числе которых были радикалы, а также люди, не принимавшие до этого времени активного участия в политической деятельности, такие, например, как Уильям Моррис,— создала Ассоциацию по Восточному вопросу с целью противодействовать намерению правительства, как сказал Моррис, «втянуть нас в позорную и несправедливую войну».

    В мае 1877 года Моррис в обращении «К рабочим Англии» писал: «Кто вовлекает нас в войну? Жадные биржевые дельцы; праздные офицеры армии и флота (бедняги!); зубоскалы из клубов, истощившие свои запасы острот; безрассудные люди, поставляющие волнующие военные новости к роскошному завтраку тех, кому война не причиняет бед; и, наконец, почетное место среди них занимает торийское «охвостье», которое мы, глупцы, тяготившиеся спокойствием, благоразумием и справедливостью, избрали на последних выборах, чтобы оно представляло нас. Стыд и позор нам, если мы вступим под таким руководством в несправедливую войну против народа, который не является нашим врагом, против Европы, против свободы, против человеческого естества, вопреки надеждам всего мира». Моррис написал также песню, которую распевали тысячи участников антивоенной кампании на митингах, созываемых Ассоциацией по Восточному вопросу. Она называлась «Проснитесь, лондонские парни!» и оканчивалась словами:

    Доколь мы будем бремя несть,

    Твердя, что сладок труд,

    Брести вслепую вдаль и честь j;

    Топить, забыв про стыд? g)

    Проснитесь, парни! Близок час,

    Бежит от солнца ночь;