Юридические исследования - Польша на путях развития и утверждения капитализма. Конец XVIII - 60-е годы XIX в. Д. Ф. МАРКОВ -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Польша на путях развития и утверждения капитализма. Конец XVIII - 60-е годы XIX в. Д. Ф. МАРКОВ


    В книге показаны перемены в сфере экономики, социальной структуры, культуры, идеологии и политики, происходившие в Польше в процессе создания капиталистического общества и формирования польской нации, прослежены закономерности и особенности этого процесса на польских землях. Комплексный характер монографии обусловил участие в ней специалистов различных областей знаний — историков, литературоведов, лингвистов, искусствоведов. Книга основана на исследованиях советских и польских ученых по отдельным проблемам переходной эпохи в Польше и дает их обобщение.



    АКАДЕМИЯ НАУК СССР

    ИНСТИТУТ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ И БАЛКАНИСТИКИ НАУЧНЫЙ СОВЕТ ПО КОМПЛЕКСНЫМ ПРОБЛЕМАМ СЛАВЯНОВЕДЕНИЯ И БАЛКАНИСТИКИ

    ЦЕНТРАЛЬНАЯ И ЮГО-ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА

    в эпоху перехода от феодализма к капитализму

    ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИИ И КУЛЬТУРЫ

    Редакционный совет серии: Д. Ф. МАРКОВ (председатель), В. Н. ВИНОГРАДОВ, А. С. МЫЛЬНИКОВ (заместители председателя),}Л. А. ОБУШЕНКОВА (ответственный секретарь), Г. Л.АРШ, В. А. ДЬЯКОВ, В. И. ЗЛЫДНЕВ,Т. М. ИСЛАМОВ, Б. Н. ПУТИЛОВ, Л. Н. СМИРНОВ, Б.Ф. СТАХЕЕВ, В. И. ФРЕЙДЗОН

    ПОЛЬША НА ПУТЯХ РАЗВИТИЯ И УТВЕРЖДЕНИЯ КАПИТАЛИЗМА

    Конец XVIII — 60-е годы XIX в.

    ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА 1984

    В книге показаны перемены в сфере экономики, социальной структуры, культуры, идеологии и политики, происходившие в Польше в процессе создания капиталистического общества и формирования польской нации, прослежены закономерности и особенности этого процесса на польских землях. Комплексный характер монографии обусловил участие в ней специалистов различных областей знаний — историков, литературоведов, лингвистов, искусствоведов. Книга основана на исследованиях советских и польских ученых по отдельным проблемам переходной эпохи в Польше и дает их обобщение.

    Редакционная коллегия:

    С. М. ФАЛЬКОВИЧ (ответственный редактор), Л. А. ОБУШЕНКОВА, Б. Ф. СТАХЕЕВ

     ©    Издательство    «Наука»,    1984

    042 (02) —84

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Настоящая книга выходит в серии «Центральная и Юго-Восточная Европа в эпоху перехода от феодализма к капитализму». В рамках серии исследуются проблемы истории и культуры народов региона, связанных между собой тесным переплетением судеб, общностью многих черт исторического развития, сходством некоторых форм проявления общих процессов, проходивших в странах региона.

    Процесс развития и утверждения капитализма был основным, важнейшим процессом, который протекал в Центральной и Юго-Восточной Европе в период со второй половины XVIII в. по 60—70-е годы XIX в. Он знаменовал огромные перемены в жизни народов этого региона. Происходило быстрое количественное и качественное развитие производительных сил, шло накопление капитала. Совершался промышленный переворот, в деревне осуществлялись аграрные преобразования, утверждавшие буржуазную собственность на землю. Расширялась сфера распространения товарно-денежных отношений, росло применение наемного труда. Серьезные сдвиги происходили в социальной структуре: на основе старых феодальных классов и сословий формировались классы и слои нового буржуазного общества, и среди них главные антагонисты капиталистической эпохи — буржуазия и пролетариат. Социально-экономические изменения находили отражение в идеологии и политике, во всех областях культуры. Складывалось самосознание отдельных классов нового общества. Одновременно на базе этих изменений происходило формирование нации нового времени и национального самосознания.

    Связанные между собой процессы перехода от феодализма к капитализму и формирования нации были обусловлены общими историческими закономерностями, но в зависимости от различных локальных условий эти закономерности у отдельных народов проявлялись по-разному, находили выражение в определенных, конкретных формах. Своеобразие процесса перехода от феодализма к капитализму, характерное в целом для той части Европы, где сложились крупные многонациональные государства, дополнялось и подчеркивалось конкретными особенностями развития входивших в них народов.

    В этой сложной картине каждый составной элемент заслуживает внимания, поскольку представляет интерес не только сам по себе, но и в зависимости от того, какое место он занимает в механизме взаимодействия общего и особенного, какое значение имеет его изучение для сравнительно-исторических и типологических выводов. В данной книге проблемы перехода от феодализма к капитализму

    и формирования нации исследуются на материале истории Польши, поскольку здесь ярко проступают как общие для Польши и других стран региона черты развития, так и отличия, обусловленные действием ряда конкретных факторов. Одним из главных было то, что польский народ в этот исторический период не имел собственного государства и оказался разделенным на три части. Так что утверждение капитализма в Польше происходило в условиях расчленения национальной территории, деформации экономических связей, осложнения экономического, социального, культурного развития. Все это ставило перед складывавшейся польской нацией жизненно важные задачи социального и национального плана, причем задача восстановления независимости и объединения Польши выдвигалась на передний план в идеологии. Характерным для общественно-политической жизни поляков становилось сочетание социальных и национальных проблем. Элементы надстройки, связанные с формировавшимся национальным самосознанием, оказывались в этой ситуации особенно важными; определенную направленность приобретали литература и искусство.

    В монографии ставится задача проследить, как в таких условиях, при переплетении различных факторов формировалось капиталистическое общество в Польше, какие изменения базисного и надстроечного характера происходили в это время в стране, как складывалась новая социальная и национальная структура населения польских земель, какое влияние политическая ситуация в Польше оказывала на формирование польской нации и развитие национального самосознания. Осуществление этой задачи предполагает анализ различных аспектов процесса перехода от феодализма к капитализму, рассмотрение их в динамике, с учетом местной специфики отдельных польских земель, определение окончательных итогов этого процесса для Польши в целом, выявление его особенностей и выражающихся через них общих закономерностей, способное дать основу для дальнейших типологических сравнений в рамках всего региона Центральной и Юго-Восточной Европы.

    Создание такого обобщающего труда предпринимается в советской историографии впервые. К тому же в советской исторической литературе недостаточно разработана фактическая сторона истории Польши в период с конца XVIII по 70-е годы XIX в. Это обстоятельство учитывалось редколлегией при определении концепции и структуры монографии. В нее включено развернутое Введение, дающее представление об исторических судьбах польского народа и политической ситуации на польских землях в период их разделов. В двух последующих главах показано развитие экономики и социальной структуры Польши в то время. Отдельные главы рисуют характерные черты национального самосознания польского народа и движущих сил его освободительной борьбы. Рассмотрены национальный язык и культура (литература, изобразительное искусство и архитектура) как факторы формирования нации в конкретных условиях разделов Польши* этим вопросам посвящен блок из четырех глав. Последующие три главы анализируют идеологическую проблематику, причем для исследования в мопографии отобраны наиболее характерные для Польши идеологические проблемы. Такими проблемами представляются соотношение социальных и национальных моментов в польских идеологических программах; восприятие польскими идеологами общественно-политического опыта Запада; связи польской общественной мысли и освободительного движения с русским революционным движением, с передовой общественной мыслью России. При этом акцент делался главным образом на те явления идеологического плана, которые характеризовались тенденцией развития и роста, за которыми оказались будущее и историческая правота. Иными словами, в центр исследования поставлены прогрессивные идеи, передовые течения и силы, но они рассматриваются не обособленно, а в борьбе с реакционными тенденциями и силами.

    Подготовка комплексного, междисциплинарного труда потребовала привлечения специалистов различного профиля — историков, лингвистов, литературоведов, искусствоведов. В разработке проспекта и написании книги участвовал большой коллектив ученых, преимущественно из Института славяноведения и балканистики АН СССР. Одним из авторов концепции настоящей монографии являлся И. С. Миллер. На основе составленного им проспекта JI. А. Обу-шенкова и Т. Ф. Федосова написали Введение. I и II главы написаны JI. А. Обушенковой, III глава — В. А. Дьяковым (при участии С. М. Фалькович), IV глава — Т. Ф. Федосовой, V глава — 3. Н. Стрекаловой (в ней использованы некоторые материалы JI. А. Обушенковой), главу VI написал А. В. Липатов, главу VII —Б. Ф. Стахеев, главу VIII—Л. И. Тананаева. Глава IX написана Н. П. Митиной, О. П. Морозовой и Т. Ф. Федосовой, глава X —

    С. М. Фалькович, глава XI — Б. С. Попковым. Автором настоящего Предисловия является С. М. Фалькович. Ею написано также Заключение (при участии Л. А. Обушенковой).

    Карты к книге выполнены Н. Е. Костыговой. Работу по научно-технической подготовке рукописи вели Н. Е. Костыгова и Г. В. Макарова (последняя участвовала также в составлении проспекта монографии).

    Монография опирается на обширную советскую и польскую историческую литературу, но авторы, отталкиваясь от уже существующих разработок, стараются представить собственную концепцию. Учитывая это обстоятельство, а также тот факт, что книга адресуется не только специалистам, но и более широкому читателю, редколлегия приняла решение не перегружать текст большим научным аппаратом. Необходимые ссылки на литературу и источники вынесены в конец книги по главам. Все пояснения даются в подстрочных примечаниях и отмечены звездочкой.

    ВВЕДЕНИЕ

    Речь Посполитая в середине XVIII в. была крупным многонациональным государством. Она включала в себя наряду с исконно польскими территориями этнически пепольские литовские, белорусские и украинские земли, вошедшие в ее состав после заключения между Польшей и Великим княжеством Литовским Люблинской унии 1569 г. За пределами государства находилась значительная часть этнически польских земель (Силезия и Поморье), ранее отторгнутых пруссаками. В конце 60-х годов XVIII в. все население Польши насчитывало примерно 12 млн. человек1, причем поляки составляли около 53,2%, евреи —10,4%, немцы —около 2%, белорусы, украинцы, литовцы, латыши и др. — около 34,4% 2. Польская прослойка существовала на этнически непольских землях —в Восточной Галиции, Инфлянтах, Белоруссии, на Виленщине, Жмуди, Волыни, в Подолии и т. д.

    Польское население принадлежало к разным исповеданиям. В Великой и Малой Польше, в Мазовии и Куявах поляки в большинстве являлись католиками. Часть населения на востоке страны и непольских территориях Белоруссии и Украины принадлежала к униатской церкви. В Нижней Силезии в конце XVIII в. районы с компактным польскоязычным населением были по преимуществу католическими, в языково-смешанных преобладали протестанты. В Верхней Силезии и в Восточном Поморье поляки в основном исповедовали католичество. Жители Мазур 1 с 1525 г. перешли в протестантство. Таким образом, в ряде польских земель, находившихся за пределами Польского государства (в Поморье, в Нижней и частично в Верхней Силезии), религия угнетенного польского населения была иной, чем у господствующей национальности.

    Вторая половина XVIII в. в истории Речи Посполитой ознаменовалась серьезными переменами в экономическом и политическом плане. Это был период зарождения элементов капиталистического уклада в рамках феодальной формации. Общий хозяйственный подъем, увеличение товарности производства и рост товарно-денежных отношений способствовали расширению внутреннего рынка. Изменения в способе производства послужили толчком к замене старых производственных отношений новыми, буржуазными. К. Маркс писал, что «приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменениями способа произ-ъодства, способа обеспечения своей жизни, — они изменяют все свои общественные отношения»  На польских землях эти преобразования во второй половине XVIII в. только начинались, их тормозило господство феодально-крепостнических отношений.

    Политический строй Польского государства переживал кризис. Всевластие реакционных слоев шляхты и магнатства парализовало королевскую власть и препятствовало проведению реформ, направленных на укрепление страны. Польшу сотрясали социальные конфликты, против произвола помещиков поднимались на борьбу польские, литовские, белорусские и украинские крестьяне. Все это ослабляло ее позиции при конфронтации с соседними феодальноабсолютистскими государствами. Пруссия, избежавшая поражения в Семилетней войне 1756—1763 гг., готовилась к разделу Речи Посполитой.

    С 60-х годов XVIII в. угроза потери национальной независимости поставила перед польским обществом задачу укрепления социально-политического строя Польши. В 1764 г. был проведен ряд реформ, против которых обрушились консервативные элементы шляхетства и внешние силы. Им противостояли сторонники так называемой Барской конфедерации 1768 г., но 0ни не могли стать защитниками национальных интересов, так как также были консервативны в социальном и политическом плане и требовали отмены реформ. Поражение конфедерации, а затем первый раздел Польши в 1772 г. показали необходимость неразрывной связи национально-освободительного движения с борьбой за социальные реформы.

    Программа прогрессивных реформ была выработана деятелями Четырехлетнего сейма (1788—1792) и изложена в конституции 3 мая 1791 г. Конституция упорядочивала систему государственного управления, укрепляла центральную власть, ликвидировала всевластие магнатов и феодальную анархию, лишала политических прав безземельную шляхту, являвшуюся опорой реакционного магнатства. Определенными правами наделялось и мещанство. Первое в Европе «министерство просвещения» — Эдукационная комиссия — развернуло широкую деятельность по организации системы народного образования.

    Сторонники консервативного лагеря (Старошляхетская партия), выражавшие интересы различных групп магнатов, были ярыми противниками любых реформ государственного строя, отстаивали незыблемость феодального общества, в чем находили поддержку у мелкопоместной шляхты. Представители внутренней реакции старались сорвать работу Четырехлетнего сейма, а когда это им не удалось, призвали на помощь иностранные государства и своей вооруженной борьбой в рядах Тарговицкой конфедерации 1792 г. по существу способствовали проведению второго раздела Речи Посполитой в 1793 г. Против реакционной конфедерации и иностранного вмешательства, на защиту национальной независимости и прогрессивных реформ выступили вооруженные отряды патриотов.

    Восстание 1794 г. под руководством Т. Костюшко ставило целью восстановление национальной независимости. Оно внесло дальнейшие

    изменения в программу прогрессивных деятелей, объединенных в Патриотическую партию. Патриотический подъем среди польского крепостного крестьянства, первые крупные победы, одержанные благодаря его активному участию, заставили руководителей восстания приняться за решение крестьянского вопроса. Поланецкий универсал от 7 мая, авторами которого были Т. Костюшко и Г. Кол-лонтай, провозглашал личную свободу крестьян, сокращение барщины, освобождение от нее участников восстания, ответственность помещиков за нарушение крестьянских прав; одновременно крестьян под страхом суровой кары призывали повиноваться панам и начальству. Однако и в такой форме положения универсала вызвали сопротивление помещиков и реализованы не были.

    Прогрессивное значение имели изменения в организаций повстанческой власти. В состав дозоров — низшей административной единицы на местах — назначались лица из любого сословия, включая крестьян. Дозоры разбирали конфликты между помещиками и крестьянами. Большое влияние на дальнейшее развитие национально-освободительного движения оказало и зарождение в 1794 г. радикально-плебейского течения, отражавшего интересы городских низов и живущей в городах деклассированной шляхты, демократической интеллигенции и отчасти крестьянства. Это были члены Якобинского клуба в Варшаве и их сторонники в провинции.

    Таким образом, расстановка патриотических сил и политический облик национального движения от Барской конфедерации 1768 г. до восстания 1794 г. изменились. Движение приобрело социальную направленность, массовый характер, сформировалось радикальное крыло. В состав боеспособных сил повстанцев в 1794 г., кроме частей регулярной армии Речи Посполитой, входили мобилизованные крестьяне и горожане, а также народная милиция, насчитывавшие в общей сложности несколько сотен тысяч человек. Длительность (восстание продолжалось 238 дней), массовость и упорство борьбы свидетельствовали о большом подъеме патриотических чувств и крепнувшем национальном самосознании. Восстание 1794 г. открыло серию национально-освободительных выступлений польского народа, которые происходили на протяжении последующих семи-восьми десятилетий, когда польский вопрос оставался на повестке дня европейской политики.

    Поражение восстания привело к ликвидации самостоятельного польского государства. В результате трех разделов, осуществленных по инициативе прусского короля Фридриха II 2 в 1772, 1793 и 1795 г., Пруссия оккупировала Поморское, Хелминское и Мальбор-ское воеводства, Наднотецкий округ, Великую Польшу, часть воеводств Малой Польши и столицу Варшаву. Пруссия захватила 20% территории Речи Посполитой с исконно польским населением, насчитывавшим около 3 млн. человек. Кроме того, накануне разделов

    в состав Пруссии уже входили польские земли Поморья и Силезии. Австрия захватила малопольские воеводства:    Краковское, Сан-

    домежское и Люблинское, а также часть Вельского, Волынского и Подольского воеводств. Всего она присоединила 18% территории Речи Посполитой с 3 млн. 900 тыс. жителей. В состав Австрийской империи влилось и непольское, в основном украинское население. К России отошли 62 % территории Речи Посполитой с населением около 5 млн. человек, где большинство составляло непольское население — литовское, белорусское и украинское крестьянство.

    * * *

    После 1795 г. государственно-правовое положение земель бывшей Речи Посполитой существенно изменилось: там вводилось абсолютистское правление, были внесены изменения в администрацию и судопроизводство. Польская шляхта потеряла политическую власть. Однако на землях, включенных в состав России, сохранилось сословное самоуправление, господство польских помещиков над крестьянством не было поколеблено.

    Прусские власти, стремясь ослабить рост революционных настроений поляков, ввели на захваченных польских землях централизованную систему управления. Основная часть польской территории составила две провинции (Южная Пруссия и Ново-Восточная Пруссия), во главе которых стоял министр, подчинявшийся непосредственно центральному правительству в Берлине. Провинции были разделены на департаменты, в каждом из которых имелось два органа власти: камера и регентство. Первая осуществляла политические, финансовые и военные функции, вторая — судебные. Во главе более мелких территориально-административных единиц стояли ландраты. В старых прусских провинциях они выбирались имущей шляхтой, в новых, польских — назначались. В 1797 г. на вновь присоединенных территориях было введено прусское законодательство, регулировавшее социальные отношения. Подтверждался сословный принцип деления населения, право собственности на землю признавалось только за шляхтой. Королевские и духовные земли перешли в прусскую казну, часть из них была продана немецким собственникам, что означало продолжение давно проводившегося Пруссией курса, направленного на колонизацию и германизацию польских земель. В Великой Польше, Вармии и на Мазурах еще сохранялось польское начальное обучение, но в Силезии и в части Поморья политика германизации зашла далеко. Для польской шляхты шансы получения образования давала прусская армия. Шляхетских сыновей, особенно из бедных семей, принимали в кадетские корпуса в Слупске и Хелмно, затем переводили в Берлин.

    К Австрии большая часть польских земель была присоединена в 1772 г. Из них образовалось Королевство Галиции и Лодомерии с княжествами Освенцимским и Заторским. Там была введена австрийская администрация: во главе галицийской провинции стоял губернатор, ему подчинялись старосты — управители более мелких административных единиц (обводов). Было подтверждено сословное деление общества, привилегированное положение магнатов и зажиточной шляхты, но и они не имели политических прав. Австрий-ские власти активно вводили свои порядки: возросли налоги, были отобраны в казну королевские и церковные земли, священники подчинены государственному контролю. Увеличились рекрутские наборы, ликвидировались остатки городского самоуправления. В деревне постепенно проводилась реформа, регулировавшая отношения помещиков с крестьянами и несколько облегчавшая положение последних, но до конца она так и не была претворена в жизнь.

    В 1782 г. в целях централизации Тешинская Силезия была объединена с Моравией в составе Моравско-Силезской губернии, что родрывалО: позиции польского населения; Часть малопольских земель (Люблинское воеводство и Подлясье), захваченная в 1795 г.,

    '• г

    Княжество Варшавское

    1 — границы государств; 2 — граница Княжества Варшавского в 1807    г.;

    3 — границы провинций и областей; 4 — Княжество Варшавское после 1809 г.

    получила название Новой Галиции, и на нее была распространена система, действовавшая на остальной части Галиции.

    1795—1815 годы характеризовались сложной политической обстановкой в Европе и еще более сложным переплетением событий на польских землях. В 1797—1801 гг. несколько тысяч патриотически настроенных поляков приняли участие в военных действиях в составе французской армии (польские легионы под командованием Я. Г. Домбровского). В 1806 г. на польских землях поднялось народное восстание против прусских захватчиков. Сформированная на базе легионов и пополненная жителями Великой Польши и Поморья польская армия сражалась против пруссаков во франко-прусской кампании 1806—1807 гг. В результате политических и дипломатических комбинаций европейских держав часть польских земель, очищенных от пруссаков, была в 1807 г. провозглашена новым государством под властью саксонского короля Фридриха Августа в качестве варшавского князя. Княжество Варшавское простиралось от бассейна Варты до нижнего течения Немана. Из освобожденных польских территорий северная часть Поморья была оставлена Пруссии и только Гданьск был признан «вольным городом» с французским гарнизоном. Несколько восточных подляских повятов отошли к России и образовали Белостокский уезд. В 1809 г., после побед над австрийцами, одержанных польскими войсками в Новой Галиции и армией Наполеона под Ваграмом, к Княжеству Варшавскому были присоединены вся Новая Галиция и Замойский обвод. В таком виде Княжество занимало территорию в 142 тыс. кв км и насчитывало 4,3 млн. жителей. По статистическим данным на 1810 г., его население было значительно более компактным в национальном плане, чем в Речи Посполитой: 79% составляли поляки, около —7% евреи, около 6 % — немцы, 8 % — литовцы и белорусы.

    Княжество Варшавское просуществовало до 1814 г. Его территория была определена искусственно, без учета интересов польской экономики, значительная часть польских земель с польским населением осталась за его пределами. Даже в самом названии государства не было слова «польское». Тем не менее факт образования государства с польской администрацией и армией, где служили выходцы из всех польских земель, сыграл немалую роль в распространении и углублении национального самосознания.

    Княжество делилось на 10 департаментов — Варшавский, Калиш-ский, Познанский, Быдгощский, Плоцкий, Ломжинский, Краковский, Радомский, Люблинский и Седлецкий. По конституции 1807 г. во главе государства стоял монарх, обладавший значительной исполнительной властью, а частично судебной и законодательной инициативой. Двухпалатный парламент имел ограниченные компетенции и обсуждал лишь вопросы о налогах, бюджете, гражданских и уголовных законах, монетной системе. Члены сената (верхняя палата) назначались, в сейм (нижняя палата) могли избираться представители не только шляхты, но и зажиточной буржуазии, духовенства, солдаты, имевшие заслуги перед родиной, представители формирующейся интеллигенции. Из-за постоянного отсутствия короля Фридриха Августа фактическим правителем являлся председатель Государственного совета. Были организованы министерства юстиции, внутренних и духовных дел, военное, финансов и казначейства, полиции, а также специальное управление министра-государствен-ного секретаря, который одновременно служил посредником между властями Княжества и монархом. Делами просвещения ведала Эдукационная палата. На вошедшую в состав Княжества часть Поморья (Хелминско-Михаловская земля) были распространены реформы Эдукационной комиссии, там возникли 94 новые польские школы, в том числе 61 сельская 5. Конституция Княжества носила буржуазный характер, в основе ее лежало признание частной соб-

    ственности. По буржуазному принципу было организовано и судопроизводство: суды заседали открыто. Провозглашалось равенство сословий, но евреи были лишены гражданских прав. Поскольку земля и все движимое и недвижимое имущество на ней признавались собственностью помещика, крестьянин, не будучи собственником, не мог пользоваться политическими правами, провозглашенными кодексом Наполеона, и получал лишь личную свободу.

    Поражение Наполеона в войне с Россией, а затем в войне с коалицией европейских государств привело к изменению государственно-территориальной системы в Европе. На Венском конгрессе держав в 1815 г. произошел новый передел польской территории.

    К Пруссии перешли Познанский и Быдгощский департаменты Княжества Варшавского, образовавшие Великое княжество Познанское, и Гданьск. Краков с окрестностями был объявлен республикой, «вольным городом», и получил автономию, контролировавшуюся резидентами Австрии, Пруссии и России. Остальная часть территории Княжества Варшавского составила Королевство Польское, связанное личной унией с Российской империей. По конституции 1815 г. вся полнота исполнительной власти в Королевстве Польском принадлежала царю, являвшемуся одновременно польским королем; законодательная власть должна была осуществляться им вместе с сеймом. Государственный совет — высший правительственный орган Королевства был призван разрабатывать законопроекты, его исполнительным органом являлся Административный совет. Управлял Королевством наместник, назначавшийся королем. Были образованы возглавленные поляками правительственные комиссии-министерства: внутренних дел, финансов и казначейства, юстиции, просвещения и исповеданий и военное. Вводилось новое административное деление. Во главе воеводств (Калишское, Плоцкое, Мазовецкое, Августовское, Люблинское, Радомское, Сандомежское и Краковское) стояли воеводские комиссии. Создавалось польское войско, с польским языком командования, с национальными мундирами. Конституция гарантировала свободу слова, печати, независимость суда, признание польского языка в администрации и суде.

    Решения Венского конгресса определили создание стабильной политической географии польских земель в XIX в.

    * * *

    Политическое положение Королевства Польского, располагавшего по конституции 1815 г. довольно значительными по тогдашним европейским меркам национальными и демократическими свободами, находилось в противоречии с абсолютизмом и национальным гнетом, господствовавшим в царской империи. Первоначально Александр I проводил либеральный курс, подавал полякам надежду на присоединение к Королевству Литвы, Волыни и Подолии. Были открыты Варшавский университет и ряд высших польских учебных заведений. Большинство шляхетского общества с удовлетворением приняло конституцию 1815 г., считая ее отвечающей его сословным интересам и видя в ней базу для дальнейшего развития польской шляхетской государственности. Лояльность шляхты по отношению к трону объяснялась социально-экономической политикой самодержавия, охранявшего устои феодального строя, защищавшего интересы помещиков в их отношениях с крестьянством.

    В обстановке 20-х годов царизм, опасаясь, что революционные события на Западе получат отклик в России, попытался приостановить распространение либеральных настроений и в польском обществе. В Королевстве Польском был закрыт ряд газет, сократилось число польских школ, вводилась цензура, был задержан созыв сейма. Раскрытие связей революционного польского Патриотического общества с декабристами еще более насторожило царские власти. Но принятые ими меры не смогли воспрепятствовать развитию национально-освободительного движения в Королевстве Польском: в ноябре 1830 г. там вспыхнуло восстание.

    Однако руководство движением находилось в руках консервативных слоев общества, стремившихся в основном сохранить то господствующее положение, которое предоставляла им конституция Королевства Польского. Их опасения перед развертыванием массовой революционной борьбы обусловили тактику кунктаторства, переговоров с царизмом и в конечном итоге способствовали поражению восстания в 1831 г.

    Восстание в Королевстве Польском было с энтузиазмом встречено на польских землях под властью Пруссии и Австрии. Молодежь тайно переходила границу для участия в борьбе, в Королевство переправлялись оружие и деньги. Австрия и Пруссия опасались распространения восстания на захваченные ими земли и не желали вступать в конфликт с Россией. Пруссия закрыла свою границу. Австрия, втайне радуясь затруднениям царизма, заботилась лишь о внешнем соблюдении «добрососедских отношений»: официально запретив переход границы и помощь повстанцам, власти смотрели сквозь пальцы на нарушение этих распоряжений.

    Обе державы после 1815 г. в своей политике по отношению к польскому народу были вынуждены считаться с фактом существования автономного Королевства Польского. Стремясь ослабить рост революционных настроений в польском обществе, прусские власти декларировали послабление режима. Великому княжеству Познан-скому было обещано сохранение национальных форм политического быта, создание польской воинской части. Наместником стал родственник прусского короля — польский магнат А. Радзивилл. Но на деле административная власть в Княжестве находилась в руках немецких чиновников. Шляхетские сеймики имели лишь право выбора ландратов; очень узкой компетенцией обладал действовавший с 1827 г. сословный сейм. К концу второго десятилетия XIX в. в берлинских кругах наметился поворот вправо. Наступление на права поляков коснулось в первую очередь школьного образования в Познанском княжестве. Немецкий язык вводился как основной язык преподавания, им должны были владеть учителя народных школ. В 1830 г. были запрещены легально действовавшие общества сельского хозяйства, промышленности и просвещения. Создание польской воинской части стало нереальным. Княжество по существу не получило даже самоуправления. Вместе с тем власти старались привлечь на свою сторону познанскую шляхту в сейме, проводили в жизнь прошляхетскую аграрную политику. Это облегчало им осуществление антипольского курса, позволяло давать отпор оппозиции. Однако в кругах шляхетской молодежи и интеллигенции нарастало национально-патриотическое движение.

    В 1815 г. Поморье вместе с вольным городом Гданьском стало прусской провинцией под именем Западной Пруссии. За жителями Хелминско-Михаловской земли было сохранено право пользоваться польским языком в административных учреждениях, но на Мазурах

    прусские власти начали систематическое наступление на польский язык. Позиции немецкого языка усиливало введение в Пруссии с 1825 г. всеобщего обучения.

    Существование конституции Королевства Польского побудило австрийские власти в 1816 г. дать согласие на деятельность галицийского сословного сейма, тогда же было разрешено учреждение фонда Оссолиньских во Львове, предназначенного для сохранения и сосредоточения польских культурных ценностей. В 1817 г. во Львовском университете, восстановленном в качестве немецкого учебного заведения, была основана кафедра польской литературы. Но высшие административные должности в Галиции занимали немцы либо чехи. Австрийские власти воздействовали на польское население через чиновничий аппарат и судебные органы. По их мнению, крайний централизм развитой политической системы должен был обеспечить полное слияние Галиции с Австрийской монархией.

    Что касается конституции Краковской республики, то на фоне наступившей в Европе феодально-монархической реакции она носила относительно либеральный характер. Однако согласно инструкциям 1815 г. резиденты трех держав пользовались полнотой власти, и государство фактически было полунезависимым.

    * * *

    Подавление восстания 1830—1831 гг. в Королевстве Польском не только послужило поводом для отмены его конституции, но и привело к ухудшению политической ситуации во всех трех частях Польши, к отказу от выполнения решений Венского конгресса.

    После восстания многие его участники эмигрировали из Королевства Польского. Было ликвидировано польское войско, польские солдаты были переведены на службу в русскую армию. С 1833 г. в Королевстве Польском было введено военное положение и гражданские власти подчинены военным властям. Все же некоторые автономные права польских земель сохранялись. В 1832 г. вместо ликвидированной конституции был опубликован Органический статут: территория Королевства включалась в империю, но сохраняла отдельную администрацию, подчиненную назначавшемуся царем Административному совету. Были ликвидированы сейм и часть правительственных комиссий. Однако и Органический статут, обещавший сохранение польских учреждений, не был последовательно проведен в жизнь. В течение 30—40-х годов воеводства были преобразованы в губернии, введены общероссийская монетная система, система мер и весов. Был закрыт Варшавский универститет и образован Варшавский учебный округ, подчиненный министру просвещения в Петербурге. Оказался ликвидированным Государственный совет, был введен российский уголовный кодекс. На финансы Королевства легло бремя высокой контрибуции.

    После поражения восстания 1830—1831 гг. прусское правительство начало активнее проводить курс германизации польских земель. Оно намеревалось онемечить польское население и заселить восточные районы немцами, чтобы накрепко соединить эти земли с остальной монархией. В Силезии и на Мазурах антииольский курс проявлялся прежде всего в германизации школы; более сложные способы применялись в Великой Польше.

    Проводником жесткого курса в Великом княжестве Познаиском в период восстания 1830—1831 гг. являлся его обер-президент немец Э. Флоттвель: он применял суровые наказания к участникам восстания, налагал денежные штрафы; в Княжестве был ликвидирован пост наместника. Флоттвель держал курс на немецкую колонизацию, ослабление роли польской шляхты и католического духовенства. Для этого использовалась трудная экономическая ситуация шляхты, переводившей свои хозяйства на новые методы управления, осуществлялся выкуп земли из польских рук, на что от государства были получены определенные суммы. Эти земли затем перепродавались немецкому юнкерству либо делились среди немецких колонистов. Распродажа земли происходила на условиях, явно выгодных для немецких собственников.

    В 1832 г. прусский король заявил о своем непоколебимом желании рассматривать и впредь Великое княжество Познанское как часть прусской монархии. Целью ряда указов и распоряжений прусских властей в эти годы явилось уничтожение остатков польской самобытности Княжества и последовательное насаждение «начал прусской государственности»: из администрации и суда решительно устранялся польский язык, создавались немецкие или двуязычные учебные заведения. Централизация системы управления обусловила приток немецких чиновников в государственный аппарат, уменьшая тем самым политическое влияние польской шляхты. Флоттвель стремился ограничить влияние католической церкви, и первым шагом к этому была ликвидация 23 монастырей.

    Познанские помещики не помышляли о борьбе с правительством, не противились назначению священников, послушно проводивших германизаторскую политику; они были заинтересованы в мирном осуществлении аграрных реформ, которые прусское правительство проводило на протяжении первой половины XIX в.; отсюда вытекала тактика шляхты — лояльная оппозиция. К тому же в 1840 г. на прусский престол вступил Фридрих Вильгельм IV, пытавшийся привлечь к себе симпатии польской аристократии. Это привело к смягчению на некоторое время германизаторского курса.

    В Галиции обстановка складывалась несколько иначе. Вена смотрела на польский вопрос сквозь призму сложных отношений с царизмом, закрывала глаза на наплыв эмигрантов из Королевства Польского, стремясь шантажировать этим Россию. Но вскоре ситуация изменилась. После восстания 1830—1831 гг. несогласия между членами Священного союза отошли на второй план, и в позиции Австрии наметился поворот, проявившийся в репрессиях по отношению к польской патриотической деятельности. Это отразилось и на судьбе Краковской республики, которая после восстания находилась два месяца под оккупацией союзных войск. Каждое событие могло послужить поводом для ее ликвидации.

    ♦ * *

    Поражение восстания 1830—1831 гг. не означало, что польский народ смирился с потерей независимости и национальным гнетом. Национально-освободительное движение на польских землях продолжало развиваться в 30—40-е годы XIX в., находя выражение в деятельности тайных революционных организаций. В это время существенной особенностью национально-патриотического движения стало наличие многочисленной польской эмиграции в европейских странах. Начало массовой эмиграции было положено поражением восстания 1830—1831 гг., в последующие десятилетия она увеличивалась численно и дифференцировалась в идейно-организационном плане. С начала 30-х годов XIX в. линия раздела между радикальным и консервативным направлениями в польском освободительном движении обозначалась все резче по мере того, как активизировалась деятельность подпольных революционных организаций на польских землях и в движение втягивались различные группы населения.

    Развитие национально-освободительной борьбы в разных частях Польши было тесно связано с общей обстановкой в тех государствах, куда входили польские земли. В России 30—40-е годы XIX в. стали временем реакции; в Пруссии же и Австрии в середине 40-х годов назревала революционная ситуация. Национально-освободительное движение в австрийской и прусской частях Польши развивалось, таким образом, под влиянием европейской «Весны народов» 1848 г. и в непосредственной связи с ней.

    В 1846 г. готовилось общепольское восстание с центром в Великой Польше, но аресты его организаторов сорвали выступление; лишь в Поморье небольшие группы повстанцев предприняли попытки вооруженной борьбы. Наиболее крупное выступление произошло в Кракове под руководством Э. Дембовского; австрийские войска были вынуждены оставить город, но через 9 дней он был вновь занят австрийскими и прусскими частями. Участники восстания подверглись массовым арестам, а вскоре Краков с прилегающей территорией был включен в состав Австрийской монархии. Наряду с развертыванием национально-освободительной борьбы шло нарастание движения, имевшего антифеодальный характер. Крестьянское выступление началось здесь с разоружения повстанцев-поме-щиков. Стремясь углубить пропасть, отделявшую шляхетских революционеров от крестьянства, австрийские власти распространили легенду, будто крестьяне ждут освобождения от императора, и не предпринимали против них гласных репрессий. В то же время они призывали крестьян к порядку, к отбыванию барщины.

    Известия о революционных событиях 1848 г. в Вене и в Берлине дали сильный толчок польскому национально-освободительному движению. В Великой Польше создавались вооруженные отряды, из которых стала формироваться армия под руководством JI. Мерослав-ского. Но шляхетские патриоты оказались непоследовательны, склонны к компромиссу с правительством. Поражению национально-освободительного выступления способствовала и локализация борьбы в границах Великого княжества Познанского. Что касается Галиции, то там в 1848 г. имели место восстания городских низов в Кракове и Львове. Однако демократы, ослабленные после разгрома 1846 г., не сумели возглавить движение, а польская верхушка стремилась перевести его на мирный путь.

    В ходе революционных событий «Весны народов» трудящимся удалось отвоевать некоторые демократические права и свободы, в том числе и на польских землях. В Пруссии и Австрии возникли конституционные монархии, были решены (хотя и недостаточно последовательно) основные вопросы буржуазно-демократической революции. В частности, в Галиции австрийские власти были вынуждены начать осуществление аграрной реформы 1848 г. Были введены некоторые гражданские свободы, начали выходить и польские издания, создавались польские общества. Австрийские власти пошли на известные уступки польскому языку в судопроизводстве и школе. В 1849 г. губернатором Галиции был назначен поляк В. Залеский, а в 1850 г. им стал лояльный по отношению к Вене магнат А. Голуховский.

    Но уже вскоре после поражения революции 1848 г. Австрия и Пруссия возобновили реакционный курс: демократические и национальные свободы были сведены к минимуму. В Пруссии правящие классы по конституции 1850 г. лишили избирательных прав широкие слои населения, особенно тяжелое положение сложилось для поляков в Великом княжестве Познанском. Администрацию княжества возглавил немец Э. Путткамер, познанский консерватор. В польских землях вводилась крайне реакционная система выборов. В знак протеста против всего этого польские депутаты в прусском ландтаге заявили об отказе от своих депутатских мандатов.

    С начала 1850 г. в Великом княжестве Познанском были закрыты польские газеты, запрещены польские организации, политика германизации захватила не только учреждения, которые заполнялись немецкими чиновниками, но и школу. Иными методами прусские власти рассчитывали онемечить Вармию и Мазуры: стараясь не допустить развития там польской культуры, они в то же время стремились использовать польский язык как орудие германизации поляков, надеясь превратить их в «немцев, говорящих по-польски».

    В Австрии в 50-е годы утвердилась система неоабсолютизма, которая была поколеблена лишь в результате поражения Габсбургов в войне с Италией и Францией в 1858—1859 гг. Политический кризис в империи заставил Вену пойти на смягчение курса и уступки отдельным национальностям. В Пруссии в конце 50-х годов также наступила некоторая либерализация общественной жизни, но уже вскоре, в 1862 г. новый премьер О. Бисмарк вновь сделал поворот вправо.

    В Королевстве Польском уступки не шли слишком далеко: была объявлена амнистия политическим эмигрантам, открылась Медикохирургическая академия в Варшаве, было дано согласие на создание Земледельческого общества. Политика царизма в Польше определялась сложностью ситуации в империи, где назревала револю-ционпая ситуация. В это время окрепли с,няни российских и польских революционеров. Поляки откликнулись на революционный, призыв А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского к совместной борьбе за свободу. Решение крестьянского вопроса стало одной из главных задач буржуазно-демократической революции, это вызвало к жизни крестьянскую реформу 1861 г. в России.

    В 1861—1862 гг. революционный подъем охватил и Королевство-Польское, проявившись в массовых национально-освободительных выступлениях. Широкий демократический блок создал тайную повстанческую организацию, вступившую в союз с русскими революционерами: было заключено соглашение между польским Центральным национальным комитетом в Варшаве и герценовским «Колоколом», который был тесно связан с «Землей и волей» в России. Опасаясь революционного союза, царизм пытался уступками привлечь на свою сторону польские имущие слои: был восстановлен ряд ликвидированных ранее правительственных комиссий, наместником поставлен лояльно настроенный по отношению к царизму польский аристократ А. Велёпольский, были убраны наиболее одиозные русские чиновники. Но общая тактика правительства осталась прежней, разногласия между царскими ставленниками и польским обществом росли, и в январе 1863 г. в Королевстве Польском вспыхнуло восстание, поднявшее на борьбу широчайшие слои населения. В этой борьбе поляков поддержала революционная Россия. В восстании сражались русские, украинцы, белорусы. Укрепление боевого революционного российско-польского союза в эти годы было одним из главных результатов восстания, определивших тенденцию развития революционного сотрудничества русского и польского народов в будущем.

    Непосредственным завоеванием восстания стала крестьянская реформа, которую царизм провел в Королевстве Польском в 1864 г. Восстание нашло отклик на всех польских землях. Прусское правительство преследовало всякие проявления симпатий к повстанцам и заключило с Россией договор о выдаче эмигрантов. В прусской части Польши были произведены массовые аресты за оказание помощи восстанию, суд вынес польским патриотам суровые приговоры. Австрийское правительство, чтобы предупредить распространение вооруженной борьбы на Галицию, ввело там осадное положение. Это отвечало желаниям консервативных галицийских помещиков, боявшихся революции и социальных потрясений.

    Следствием подавления восстания в Королевстве Польском были массовые репрессии. На население легла огромная контрибуция. Царизм признал невозможность возврата к старой системе управления с помощью местной бюрократии и стал на путь полной ликвидации самоуправления Королевства (при этом на него не были распространены российские буржуазные реформы 60-х годов). В течение нескольких лет органы власти в Королевстве были подчинены соответствующим министерствам России. Королевство Польское стало именоваться Привислинским краем, был ликвидирован его герб. С 1874 г. во главе бывшего Королевства вместо наместника стояли генерал-губернаторы, сосредоточивавшие н своих руках административную, военную и полицейскую власть. Польский банк превратился в варшавское отделение Российского государственного банка. Был наложен запрет на обсуждение политических вопросов в прессе, вводилась строжайшая цензура.

    В чиновничьем аппарате остались лишь немногочисленные польские кадры на второстепенных постах, русский язык вводился на всех уровнях управленческого аппарата. Началось наступление царизма на польскую школу. С 1867 г. церковная иерархия в Королевстве Польском перешла под контроль созданной в Петербурге Римско-католической коллегии. Власти вынуждали униатов переходить в православие.

    На западных польских землях после поражения восстания 1863— 4864 гг. активизировались консервативные элементы, сторонники лояльной политики по отношению к захватчикам, но это не помешало началу нового германизаторского похода против польского населения. На судьбе населения этих земель отразился факт объединения Пруссией немецких государств в 1866—1871 гг. милитаристским путем, создания сначала Северогерманского союза, а затем Германской империи. Разгром Франции в 1870 г. усилил Пруссию и позволил ей приступить к активной германизации польских земель. В 1867 г. Великая Польша и Поморье были присоединены к Северогерманскому союзу, невзирая на протесты польских депутатов в берлинском парламенте. В 1871 г. все польские земли, попавшие под власть Пруссии, оказались в составе Германской империи. Вопросы, важные для национальных меньшинств, вошли в компетенцию местного прусского правительства и сейма. Польские депутаты, заседавшие в рейхстаге и прусском сейме, не имели реального влияния.

    О. Бисмарк направил борьбу против высших слоев польского общества — шляхты, интеллигенции, духовенства. Националистическая публицистика в Германии требовала активизировать наступление на польский элемент, указывая, что он усиливается не только в деревне, но и в ремесле и торговле. Германизаторский курс после 1870 г. охватил администрацию, суд, школу и др. Немецкий язык стал обязательным во всех сферах. Постановления 1872—1874 гг. полностью запрещали преподавание на польском языке. Проводилась массовая замена польских названий городов и отдельных районов немецкими; Великое княжество Познанское стало Познанской провинцией. Все это вызывало в 70—80-е годы многочисленные протесты поляков. Не только шляхта и духовенство, но и народные массы стали активно выступать против германизации, тем более, что она сочеталась с религиозными преследованиями. Направленная против католического духовенства кампания культуркампфа настроила враждебно к властям польское крестьянство. Защита веры, языка, культуры формировала национальное самосознание.

    Таким образом, в прусской части Польши два десятилетия, последовавшие за поражением восстания 1863 г., ознаменовались активизацией антипольской политики, усилением национального гнета,

    что накладывало отпечаток на процесс формирования польской нации. В более благоприятных условиях проходило в 60—70-е годы развитие польских земель под властью Австрии. Монархия Габсбургов, преобразованная в 1867 г. на началах дуализма, пошла на уступки польским имущим слоям. Галиция получила фактическую автономию. Польский язык стал официальным в учреждениях, суде, школах. В 1871 г. в венском правительстве был создан пост министра по делам Галиции. Наместниками ее назначались поляки из среды консервативного магнатства. Хотя дуализм усилил зависимость от Вены отдельных земель, входивших в австрийскую часть империи, однако поляки не решились на оппозицию немецкому централизму и на борьбу за широкую автономию. Консервативный лагерь был лоялен, так как сложившаяся система гарантировала польским имущим классам политическое и социально-экономическое господство в Галиции. Вместе с тем галицийская автономия создавала известные условия для развития польской экономики и культуры, для проявлений общественной и политической жизни польского народа.

    * * *

    Развитие польского этноса и политические условия формирования польской нации до конца XVIII в. имели ряд отличительных признаков. Территория расселения поляков была компактной, не разделенной естественными горными или водными преградами. Костяк искойно польских земель в течение веков входил в единое государство. Правда, за пределами Речи Посполитой находился ряд польских территорий, а само государство было многонациональным, но значительная масса населения говорила на одном языке, исповедовала одну религию. Таким образом, несмотря на наличие некоторых моментов, осложнявших закономерный процесс складывания польской нации, основные компоненты и факторы, обеспечивавшие его, были налицо.

    На этот процесс наложила отпечаток новая ситуация, возникшая после ликвидации Речи Посполитой. Различные польские земли попали в разные условия, хотя существовал и важный общий момент: три монархии, в состав которых вошли польские земли, представляли собой абсолютистские государства с централизованным административно-полицейским аппаратом и господством феодально-сословного строя.

    Поскольку польский народ в целом был лишен собственных органов власти, важное значение имели те моменты истории, когда существовали элементы польской автономии (Княжество Варшавское в 1807—1814 гг., Королевство Польское в 1815—1830 гг., Краковская республика 1815—1846 гг., Галиция после 1867 г.). Наличие этих элементов позволяло сохранить преемственность собственной государственности (хотя и в деформированном виде), способствовало развитию жизни народа во всех сферах. Огромное значение имела возможность употребления родного языка в учреждениях, судах, школах, церкви, особенно, если учесть, что польские земли находились в составе государств, где преобладал иной, не польский язык и где зачастую проводилось наступление на польский язык и культуру. Большая положительная роль очагов польской культуры на различных польских землях сказалась на общих результатах демографических изменений этнически польского населения, которые после разделов Польши происходили неравномерно на разных территориях.

    В течение XIX в. польское население выросло более, чем в два раза. Рост наблюдался главным образом на польских землях, вошедших в состав России и Австрии; польский элемент на землях, отошедших к Пруссии, в 1831—1867 гг. сократился. К последней трети XIX в. по-прежнему компактным оставалось польское население в Верхней Силезии и в значительной части Опольской Силезии. В Нижней Силезии граница расселения поляков отодвинулась от Вроцлава к западу, отойдя от левого берега Одры. Сократилось польское население в Южной Вармии и на Мазурах. В Силезии, Гданьском Поморье, частично в Великой Польше усилились немецкие «островки» 3. Однако в целом можно констатировать, что цели ассимиляторской политики властей не были достигнуты, что она, хотя и затрудняла развитие польской нации, но не смогла стать решающим фактором денационализации народа.

    Причина крылась прежде всего в непрерывном сопротивлении, которое польский народ оказывал национальному гнету и которое свидетельствовало о значительно продвинувшемся процессе формирования польской нации. Расчленение государства, имевшего за собой 800-летнюю историю самостоятельного существования, вносило элемент постоянного беспокойства во взаимоотношения между европейскими государствами, а также между польскими территориями и государствами, их подчинившими. Борьба польского народа за родной язык, за автономные права, наконец, за национальную независимость составляла одну из наиболее характерных черт развития польской нации в конце XVIII — 70-х годах XIX в.

    I

    ЭКОНОМИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ПОЛЬШИ в конце XVIII — 60-е годы XIX в.

    Суть экономического развития польских земель за столетие (с третьей четверти XVIII в. до 70-х годов XIX в.) заключалась в превращении феодальных отношений в отношения капиталистические, хотя и обремененные феодальными пережитками. Содержание этого процесса было многоплановым: происходило накопление и развитие производительных сил, вызревали, росли и утверждались капиталистические производственные отношения, отмирали одни феодальные институты и производственные формы и трансформировались другие.

    В это время появились и нашли распространение новые средства производства и виды товарной продукции. Среди средств производства прежде всего следует назвать машины и механизмы, например, станки с механическим приводом и паровые двигатели. Шло переключение на новый вид топлива — каменный уголь. Новым видом сельскохозяйственных культур стали картофель и некоторые другие культуры. Ассортимент товарной продукции расширялся по мере укрепления капиталистических отношений, охватывая продукты питания и корма, шерстяные ткани фабричного производства, сельскохозяйственные орудия, красители и др.

    Экономическая история Польши в этот период являлась историей развития производственных ячеек и структур. Появились новые, капиталистические предприятия — мануфактуры и фабрики. Коренной перестройке подверглись помещичьи фольварки, из феодальных поместий эволюционируя в хозяйства полукапиталистического и капиталистического типа; полунатуральные крестьянские хозяйства постепенно превращались в товарные.

    На месте старых феодальных институтов в большинстве случаев возникали новые. Так, барщина постепенно отмирала, а рента, натуральная и денежная, все больше приобретала черты капиталистической аренды. Полусвободный наемный труд медленно уступал позиции капиталистическому договору о найме. Новые договорные отношения существовали параллельно с отношениями, сочетавшими в себе капиталистический наем с зависимостью полуфеодального типа. Менялся характер рыночных отношений, направление товарных потоков становилось более устойчивым. Государство (в основном в той части польских земель, которые входили в Россию) являлось потребителем многих товаров, преследуя, в частности, цель снабжения армии. В развитии форм наемного труда государство играло положительную роль в тех случаях, когда проводился наем рабочей силы для постройки каналов, дорог и т. п.

    Возникновение новых и отмирание или ликвидация старых средств производства, производственных структур и отношений, форм и институтов свидетельствовали об эволюции экономической жизни польских земель по капиталистическому пути. Уже в конце XVIII в. натуральное производство в чистом виде практически не существовало, но многие его элементы еще сохранялись в мелкотоварном секторе. По мере же развития капиталистических отношений эти элементы исчезали. Основными формами экономической деятельности становились капиталистическое и мелкотоварное производство (крестьянское в деревне, ремесленное в городе). Последнее было как бы массовым фоном капиталистических преобразований в польских землях 4.

    ♦ * *

    Основой экономической жизни польских земель в течение всего рассматриваемого периода оставалось сельское хозяйство. В конце XVIII в. в сельском хозяйстве была занята преобладающая часть населения, а жители деревни составляли еще больший процент от общего числа жителей Польши. Полунатуральное хозяйство продолжало играть в деревне важную роль, большая часть сельскохозяйственной продукции потреблялась крестьянским населением. Продукция сельского хозяйства производилась для удовлетворения потребностей городских жителей, армии, для отправки на внешний рынок. С развитием городов возрастали как объем, так и доля товарной сельскохозяйственной продукции. О ее росте свидетельствовало и увеличение экспорта сельскохозяйственных товаров. Основная ее масса производилась в помещичьих хозяйствах, однако, в конце XVIII в. и крестьянское хозяйство стало приобретать мелкотоварный характер. Роль крестьянских хозяйств в производстве товарной продукции, главным образом для продажи городскому населению, продолжала возрастать до последней четверти XIX в.

    Земледелие занимало доминирующее место в сельском хозяйстве. Зерно долго оставалось его главной товарной продукцией; оно было основным продуктом потребления сельского населения, главным товаром как на внутреннем (рожь), так и на внешнем рынке (пшеница). Однако постепенно оно теряло свои исключительные позиции. С конца XVIII в. появились первые посадки картофеля, который с начала XIX в. стал шире внедряться в крестьянские хозяйства. В конце 60-х годов XIX в. выращивание картофеля стало широким явлением, что с учетом его значения как пищевой, кормовой и технической культуры означало прогресс в развитии товарности сельского хозяйства. В то же время распространение картофелеводства отражало низкий жизненный уровень крестьянского населения, ибо картофель — это «хлеб бедняков».

    Из технических культур в конце XVIII в. довольно широко возделывались лен и конопля. Они шли на изготовление одежды, белья для армии, а также на рынок. В 20-е годы XIX в. посевы льна и конопли сокращались, так как с развитием товарно-денежных отношений в польских землях покупные дешевые хлопчатобумажные ткани вытесняли домотканое льняное полотно. Сахарная свекла как товарная культура получила распространение только с 30-х годов XIX в. Овощеводство развивалось по мере роста потребления городского населения, особенно в пригородных районах.

    Животноводство в крестьянских хозяйствах покрывало потребность прежде всего самих крестьян в таких продуктах, как молоко и шерсть. Крестьяне держали тягловый рабочий скот, иногда продавали его на внутреннем и на внешнем рынках (для Королевства Польского традиционным рынком сбыта волов была Россия).

    В XIX в. в польских землях животноводство развивалось и в помещичьем фольварке, но уже на другой основе, о чем свидетельствовали изменения в самой отраслевой структуре животноводства.

    Племенное коневодство в имениях магнатов бывшей Речи Посполитой пришло в упадок в связи с разорением многих магнатских семей, ликвидацией польской армии, различными реквизициями и контрибуциями. Теперь в хозяйстве помещика тягловый скот использовался для обработки фольварочных земель, разведение молочного скота давало сырье для перерабатывающей промышленности, овцеводство — товарную шерсть. В период существования Княжества Варшавского польские помещики закупали стада в 500 и более овец, тем более что ввоз тонкорунных овец из Саксонии не облагался пошлиной. Наиболее развитым в это время было овцеводство на западе Великой Польши, в Калишском и Быдгощском департаментах и на Люблинщине. В целом развитие овцеводства, в частности разведение тонкорунных овец в Княжестве Варшавском, стояло в непосредственной связи с общеевропейской благоприятной конъюнктурой, вызванной заметным увеличением спроса на шерсть. Это положение изменилось лишь во второй половине XIX в., когда европейская шерсть была вытеснена австралийской. В Королевстве Польском важным фактором развития овцеводства являлся бурный рост текстильной промышленности в 20-е годы XIX в.

    В экономической деятельности помещиков издавна большую роль играл лес, использовавшийся как строительный материал и топливо. Спрос на лес на внутреннем рынке рос в связи с развитием в польских землях горного дела и городов. Внешняя торговля лесом после разделов сократилась. Однако он оставался одной из важнейших товарных статей помещичьего хозяйства, и товарный объем лесопродукции возрастал.

    В XVI—XVIII вв. аграрный строй Речи Посполитой, как и других стран к востоку от Эльбы, характеризовали черты, обусловленные так называемым вторичным закрепощением крестьян. XVIII век принес дальнейшую унификацию уровней развития фольварочно-барщинной системы в этих странах; помещичий фольварк получил новые стимулы к росту в условиях разложения феодализма и расширения товарно-денежных отношений. Фольварочное хозяйство к концу XVIII в. представляло собой крупное товарное хозяйство. В Речи Посполитой существовали две основные модели барщинного фольварка: фольварк, связанный с внешним рынком, мало зависевший от развития национальных городов и промышленности, и фольварк, опиравшийся на внутренний рынок и зависевший от внутренних процессов индустриализации и урбанизации.

    Фольварки первого типа были узко специализированы на производстве зерна. В хозяйствах второго типа развивались как производство зерновой продукции, так и различные отрасли животноводства, что способствовало повышению урожайности. Именно благодаря развитию животноводства фольварки Великой Польши на худшей земле получали более высокие урожаи.

    Как производственная структура фольварк — это прежде всего помещичья запашка. С начала XIX в. фольварочное хозяйство включает в себя и животноводческие помещения. В конце XVIII в., и в особенности в XIX в., в его состав входили также предприятия по переработке зерна — винокуренные и пивоваренные заводы. В XVIII в. и в начале XIX в. фольварки не имели такого важного элемента собственной производственной базы, как тягло и сельскохозяйственный инвентарь. Поэтому мелкокрестьянские хозяйства служили для фольварка источником не только рабочей силы, но также тягла и инвентаря. Помещичий инвентарь и тяглая сила стали использоваться в фольварках на польских землях, отошедших к Пруссии, во втором десятилетии XIX в., в Королевстве Польском — с 20-х годов, в Галиции — еще позднее. В конце XVIII в. техника и технология обработки земли в фольварках и в крестьянских хозяйствах различалась лишь немногим. Жнейки и молотилки с конным приводом, искусственные удобрения раньше всего появились в фольварках прусской части Польши, затем в отдельных имениях Королевства Польского, позже всего в Галиции. В первой четверти XIX в. в Силезии и Поморье стали вводить севооборот, в Королевстве Польском он получил распространение» в 30—40-е годы; в Галиции еще в середине XIX в. преобладало трехполье.

    Двум моделям барщинного фольварка соответствовали две тенденции развития фольварочно-барщинной системы во второй половине XVIII в. Одна из них заключалась в увеличении барщины, введении новых видов барщинных повинностей и связывалась главным образом с развитием фольварочного производства первого типа. Однако развитие «вторичного закрепощения» и рост барщины в конце XVIII в. были локализованы, хотя в целом барщина все еще оставалась главной формой ренты. Другая тенденция была в конечном итоге направлена на разрушение барщинного строя: она находила выражение в изменении пропорции между различными формами феодальной ренты за счет увеличения роли денежного чинша. Реформы по очиншеванию крестьян были проведены в конце XVIII в. в отдельных деревнях Гнезненского архиепископства, в деревнях, принадлежавших г. Познань, в имениях А. Замойского, И. Хрептовича, С. Понятовского, ксендза П. Бжостовского и др. Различное в разных районах соотношение трех видов ренты (барщины, денежного чинша и натуральной, или продуктовой ренты) зависело от степени разложения феодальных отношений. Так, например, в Великой Польше на барщину приходилось 65%, на денежный чинш —25%, а на натуральную ренту — 10%; в Малой Польше — соответственно 80, 10 и 10%, в украинских имениях польских помещиков — 90, 5 и 5 %.

    В результате разделов сильно пострадали магнатские латифундии, а условия развития помещичьих хозяйств оказались тесно связанными с политикой правительств, разделивших Польшу. На польских землях, находившихся в 1795—1807 гг. под властью Пруссии, эти условия были сравнительно благоприятными. Прусские власти поддерживали экспорт зерна через Гданьск и Щецин; рост экспортной торговли стимулировал увеличение цен на землю, а также развитие ипотечного кредита, что способствовало накоплению капитала в фольварке. На польских землях под властью Австрии фольварки попали в тяжелое положение, так как вывоз зерна и леса из Галиции был затрудион появлением на традиционных водных путях государственных границ с таможенными барьерами. Доступ же к рынкам сбыта в Австрийской империи осложнялся конкуренцией венгерского зерна, а также тем, что Галиция от остальной части империи была отделена Карпатами.

    Для развития помещичьего хозяйства Княжества Варшавского большое значение имело получение Гданьском права на вывоз зерна и леса: это отразилось на повышении рыночных цен на зерно, увеличился его экспорт, развивались винокурение и пивоварение, главным образом в Плоцком и Калишском департаментах и на Куявах.

    После 1815 г. во вновь созданном Королевстве Польском помещичьи фольварки оказались обременены ипотечными долгами. В четырех бывших прусских воеводствах, вошедших в состав Королевства Польского, земельный долг составлял в сумме 86,2% стоимости земель, а в четырех бывших австрийских воеводствах — 50%; и лишь 6,4% земель «были свободны от долгов. Правительство Королевства Польского в 1815—1830 гг. много сделало для спасения помещиков от разорения. Сначала был объявлен мораторий, а в 1827—1828 гг. основаны Общество земельного кредита и Польский банк, которые помогали помещикам выплачивать долги и, главное, предоставили крупным землевладельцам ссуды для инвестиций в сельское хозяйство. Таким образом, значительно возросли материальные возможности для перестройки фольварков Королевства Польского на капиталистический лад.

    В Галиции лишь наиболее крупные помещики могли пользоваться услугами Общества земельного кредита и Галицийской сберегательной кассы. На некоторых из польских земель, попавших после 1815 г. под власть Пруссии, средства для капиталистических инвестиций в сельском хозяйстве помещикам предоставляли кредитные земства (Поморье); в Великом княжестве Познанском такое кредитное учреждение было создано в 1821 г. Те польские фольварки, чьи владельцы не смогли переключиться на новые методы хозяйствования, переходили в руки новых собственников, главным образом немцев.

    На протяжении всего периода с конца XVIII в. до 70-х годов XIX в. характер труда в помещичьем фольварке постепенно менялся. В кЬнце XVIII — начале XIX в. преобладал барщинный труд. Еще в 20-е годы XIX в. барщинные крестьяне составляли 51% крестьянского населения Королевства Польского. Уже в этот период фольварк нес в себе двойственные черты: с одной стороны, имело место массовое производство товарной продукции на рынок, с другой — обеспечение этой товарной продукции барщинным трудом. Эволюция заключалась в замене барщины наемным трудом. Вначале это был труд, характерный для периода разложения феодального общества и зарождения капиталистических отношений, когда наем рабочей силы был обусловлен сохранением различных форм полуфеодальной зависимости крестьян от фольварка. Вместо денежной платы за труд безземельный или малоземельный крестьянин получал земельный надел, а иногда еще жилье и небольшую плату.

    Крестьянский двор в Польше Рисунок Ж.-П. Норбяена

    Основные этапы изменений, которые претерпели за столетие отношения фольварка с крестьянством, были обозначены аграрными реформами (1807 г.—в Княжестве Варшавском, 1808—1850 гг.— на польских землях в составе Пруссии, 1848 г.—в Галиции, 1864 г.— в Королевстве Польском). Если в период господства феодально-крепостнических отношений крестьяне были феодальными держателями помещичьей земли, с которой их не могли согнать и за которую они отбывали феодальные повинности (барщину, натуральную или денежную ренту), то реформа 1807 г. закрепила за шляхтой земли на основе буржуазной собственности, что обеспечивало помещикам право сгона крестьян с наделов, сохраняло в разных формах закрепление крестьян за помещиками. Осуществление реформы содействовало усилению концентрации земли в руках шляхты. В 1810 г. из общей площади используемых земель 54% приходилось на фольва-рочные земли, 2% — на церковные и 44%— на крестьянские.

    Введение в Княжестве Варшавском буржуазного по своей сущности кодекса Наполеона (основные положения которого повторила конституция 1815 г. Королевства Польского) и, в частности, отмена личной зависимости крестьян, разумеется, еще не означали замену феодальных отношений буржуазными. Однако произошли принципиальные изменения в организации фольварка, который основывался теперь на частной капиталистической собственности, свободной или почти свободной от каких-либо прав на нее крестьян. Фольварк использовал труд крестьян, юридически являвшихся лично свободными, хотя преобладающее большинство крестьянства, лишенное земли, фактически было лишь относительно свободным. И, наконец, фольварк целиком базировался на товарном производстве, рассчитанном на внешний или внутренний рынок. Изменился тип арендных отношений. После 1807 г. аренда являлась передачей на срок капиталистической собственности, она перестала быть феодальным крестьянским держанием. В результате в течение последующих десятилетий, вплоть до крестьянской реформы 1864 г., для фольва-рочного хозяйства в Королевстве Польском были характерны расширение запашки, участившийся сгон крестьян с наделов при сохранении полуфеодальных форм их прикрепления к земле, развитие процесса очиншевания крестьян. К середине XIX в. в Королевстве применение наемного труда достигло широкого распространения. С 1827 по 1859 г. число батраков возросло в 2,4 раза, в казенных имениях чиншевики составляли уже 90% всех крестьян. К 1860 г. были очиншеваны все крестьяне в майоратных имениях. С 1862 г. началось обязательное очиншевание остальных крестьян.

    Крестьяне на польских землях, входивших в состав Пруссии, также получили личную свободу в 1807 г. В 1811 г. в Силезии и Поморье начались так называемые регуляции — ликвидация барщины и приобретение крестьянами земли в собственность. Начавшиеся в Европе войны приостановили действие закона о регуляциях, а в 1816 г. королевский декрет ужесточил условия проведения реформы: чтобы выкупить повинности и стать владельцем земли крестьянин должен был отдать помещику одну треть либо половину обрабатываемого им участка. Регуляции подлежали только крупные крестьянские хозяйства, в среднем не менее 25 моргов (6,3 га), использовавшие тяглую силу; таким образом, большинство мелких польских крестьянских хозяйств в Верхней Силезии под действие реформы не подпадали. В 1821 г. было издано постановление о выкупе повинностей, которое касалось некоторых категорий земледельцев, формально не являвшихся в прошлом крепостными крестьянами — арендаторов с правом вечной аренды, земледельцев-мещан и т. п. Осуществление реформы растянулось на несколько десятилетий.

    По закону 1823 г. в Великом княжестве Познанском регуляции подлежали как хозяйства, использовавшие тяглую силу, так и те, размеры которых требовали ее использования. Что касается арендаторов с правом вечной аренды, то правом выкупа повинностей они в Княжестве Познанском пользовались редко: здесь преобладали малоземельные крестьянские хозяйства, которые не имели возможности освободиться от уплаты за аренду путем отказа от части земельного надела и потому продолжали уплачивать чинш.

    Проведение регуляций способствовало концентрации фольвароч-ных земель. В Поморье крестьяне отдали фольваркам 75 тыс. моргов, в Княжестве Познанском — 215 тыс. моргов земли. По мере

    реализации реформы юнкоры (среди них и некоторые крупные польские землевладельцы) переходили к капиталистическому способу ведения хозяйства — использованию наемного труда и применению новейшей техники. Условия проведения регуляций вели к росту числа безземельных и малоземельных крестьян, поставлявших наемную силу для фольварков. Особенности проведения аграрной реформы в Прусском государстве привели к ликвидации сервитутов, что еще более ускорило процесс разорения малоземельных крестьянских хозяйств. Одновременно исчезала и чересполосица.

    Согласно реформам австрийского правительства в конце XVIII в. галицийские крестьяне получили личную свободу. Однако длительное сохранение барщины в Галиции являлось признаком отсталости аграрных отношений и консервировало эту отсталость. Здесь слабо развивался процесс концентрации фольварочных земель, хотя основная часть земли находилась в руках помещиков. Из 224 деревень, входивших в Краковскую республику, 100 были государственными или церковными, а остальные являлись собственностью землевладельцев. В 1816 г. Специальная крестьянская комиссия начала очиншевание крестьян государственных и церковных имений, часть этих земель подверглась парцелляции. Всего за время существования Краковской республики было очиншевано 40% крестьянских хозяйств. Под давлением крестьян отменили барщину и некоторые помещики, но земли в собственность крестьянство не получило.

    В Галиции барщина была ликвидирована весной 1848 г. императорским патентом, вырванным мощным революционным выступлением трудящихся Габсбургской монархии. Обстановка, в которой родилась реформа, объясняет сравнительно широкую сферу ее применения: под указ подпадали все крестьяне-земледельцы, они получали в собственность свои наделы. Отменялись все прежние повинности крестьянства в пользу помещиков, но источником компенсации, которую последним выплачивало государство, были сборы, поступавшие от налогоплательщиков, т. е. и от крестьян; выплата компенсации производилась в течение 30 лет. До конца XIX в. в руках помещиков оставалось право пропинации. В 1858 г. была определена судебная процедура по урегулированию крестьянских прав на сервитуты, однако к тому времени крестьяне уже лишились многих прежних прав и льгот; в итоге .к 70-м годам XIX в. крупные землевладельцы сохранили за собой 43% возделываемых земель и 90% лесов. По сравнению с крестьянами польских земель в составе Пруссии больший процент галицийских крестьян получил землю в собственность, но размер участков был явно недостаточен. Свыше 2/з крестьян стали владельцами наделов менее 10 моргов (5,7 га). Дальнейшему обезземеливанию крестьян способствовали дробления участков между членами многодетных семей.

    В Тешинской Силезии, где действовало общеавстрийское аграрное законодательство, крестьянская реформа была проведена осенью 1848 г. Там крестьяне также получили землю в собственность, барщина и все повинности были отменены. Зато налоги, составлявшие

    2 Заказ № 3116 источник выплаты возмещения помещикам, равнялись “/з стоимости ликвидированных повинностей.

    33


    Крестьянская реформа в Королевстве Польском была провозглашена в марте 1864 г. во время национально-освободительного восстания польского народа. Это обстоятельство, и особенно факт опубликования повстанческим правительством революционного аграрного декрета, наложили на царскую реформу свой отпечаток: подобно реформе 1848 г. на польских землях под властью Австрии она отличалась большей радикальностью и последовательностью, чем аграрные законы прусского правительства. Крестьяне получили в собственность все земли, которые они обрабатывали. Так же, как и в Галиции, крестьяне Королевства Польского должны были уплачивать помещикам возмещение в форме земельного налога, который взимался вплоть до I мировой войны. Землю, в весьма небольших размерах, получили малоземельные (хозяйства площадью до трех моргов) и частично безземельные крестьяне. В итоге образовалось больше крестьянских хозяйств, чем было до реформы. Вопрос о сервитутах в 1864 г. разрешен не был, борьба крестьян за сервитуты продолжалась еще долгое время.

    Аграрные реформы были важными вехами в процессе капиталистического преобразования польской деревни, отношения внутри которой изменялись от модели фольварк-барщинные крестьяне к модели фольварк-наемные рабочие с различной степенью зависимости. Эволюция фольварка во всех польских землях явилась конкретным проявлением процесса первоначального накопления капитала в деревне: концентрации земли в помещичьих руках, обезземеливания крестьянства, накопления прибавочной стоимости. Для хозяйства фольварков большое значение имело несельскохозяйственное производство: различные виды переработки зерна и хлеботорговля в районах зернового хозяйства; переработка шерсти в районах, где развивалось овцеводство; эксплуатация природных ресурсов в районах, богатых полезными ископаемыми. Источником экономического могущества помещиков на всех польских землях была и эксплуатация лесных богатств.

    Крестьянские хозяйства также прошли путь качественных изменений за период с конца XVIII в. до 70-х годов XIX в. Они стали владельцами значительной части сельскохозяйственных земель на польских территориях, причем средний размер хозяйства составлял 6—10 га обрабатываемой земли. Эволюция крестьянской собственности шла в двух направлениях: с одной стороны, устанавливалась собственность крестьянина на землю, наследственная и долгосрочная аренда, с другой стороны, происходил процесс обезземеливания крестьян. Численность самостоятельных крестьянских хозяйств сокращалась, но немногие оставшиеся хозяйства были крепкими, экономически независимыми товарными хозяйствами капиталистического типа.

    Последняя треть XVIII в.— 60-е годы XIX в. были периодом развития связей крестьянского хозяйства с рынком, перехода от полунатурального к мелкотоварному хозяйству, от обеспечения неотложных нужд в продовольствии и одежде к производству части продуктов на местный, а иногда и на отдаленный рынок (с экономической точки зрения от этого типа крестьянского хозяйства мало отличалось мелкошляхетское хозяйство). Однако в целом в течение всего периода, в том числе и после проведения аграрных реформ, товарность крестьянского сельскохозяйственного производства 'оставалась сравнительно низкой. Деревню отличали невысокий уровень товарного потребления и однообразие ассортимента продаваемых и покупаемых товаров, она не стала емким рынком сбыта для фабричной продукции. Наделение мелкими участками земли значительного числа безземельных, многодетность относительно зажиточных крестьянских семей закрепляли потребительский характер крестьянских хозяйств, способствовали сохранению мелкотоварного производства и многих черт натурального хозяйства, задерживая процесс капиталистического развития сельского хозяйства. Эти явления во многом были характерны для «прусского» пути развития капитализма в деревне, консервировавшего феодальные пережитки и отсталость.

    ♦ * ♦

    В Речи Посполитой традиционно существовали горнорудное, металлургическое, соляное и текстильное производство.

    Центр горнорудного и металлургического производства располагался в Краковском и Сандомежском воеводствах. Старопольский горнометаллургический округ был богат запасами руд и дерева, в окрестностях Домбровы Гурничей имелись залежи руд и угля. В Величке и Бохне добывали соль. Разработки меди велись в Медной Гуре под Кельце. Наибольшего развития горнорудная и угольная промышленность достигла в Верхней Силезии.

    В текстильном производстве ведущими были две отрасли — полотняная и суконная. Сукноделие было главной отраслью великопольской промышленности: в начале 90-х годов в Великой Польше вырабатывалось около 70% суконной продукции страны. Суконное и полотняное производство давали в Великой Польше источник существования каждой 8—9-ой семье. В Силезии в середине XVIII в. было развито полотняное производство, в Нижней Силезии начали изготавливать хлопчатобумажные ткани.

    Первые, типично магнатские мануфактуры возникли еще в 20-х годах XVIII в. Они специализировались, как правило, на производстве полуфабрикатов или предметов роскоши. Магнатские предприятия почти не приносили дохода и сохранялись недолго. Более жизнеспособными были появившиеся в 80—90-е годы королевские мануфактуры и предприятия, основанные мещанством. Металлообрабатывающая промышленность, удовлетворявшая потребности армии и широких кругов населения (военное производство, изготовление сельскохозяйственных орудий), находилась в руках королевской фамилии. Наиболее крупной обрабатывающей мануфактурой являлись королевские «железные» предприятия. Добыча руды и металлургический процесс, как правило, сочетались в рамках одного производства, при каждом руднике имелись домна или плавильная печь, техника производства была в основном отсталой, орудия — довольно примитивными (кирка, лопата, лом, ворот). Энергетической базой являлся древесный уголь, каменный уголь стали использовать в Силезии лишь с" 1796 г. К руднику и домне обычно приписывались лесные участки и деревни, и большинство предприятий сохраняло характер типичной феодальной мануфактуры, опиравшейся на подневольный труд приписных крестьян.

    Магнатские мануфактуры работали главным образом на сырье собственного производства, значительная часть их продукции шла не на рынок, а для собственного потребления владельца (оружие, утварь, ткани, кожевенные и ювелирные изделия). Мещанские мануфактуры основывались в крупных городах — Варшаве, Кракове, Познани. Они работали лучше помещичьих, и часть из них пережила падение Речи Посполитой. Некоторые магнатские и мещанские мануфактуры приобретали капиталистические черты, так как в них использовался наемный труд. К тому же мещанские мануфактуры работали на покупном сырье и производили товарную продукцию.

    На польских землях существовала как централизованная, так и рассеянная мануфактура, но последняя была более распространенной формой. В частности, в текстильном производстве преобладали рассеянные мануфактуры и ремесленные мастерские. В конце XVIII в. в суконном производстве Великой Польши в рамках централизованных мануфактур работало едва 4—5% станков, около 40% станков принадлежало рассеянным мануфактурам.

    Разделы Польши привели к тому, что различные ее части оказались в неравном положении как с точки зрения уровня промышленного развития, так и относительно распределения ресурсов промышленного производства. В польских землях, подпавших под власть Пруссии, наиболее развитой в промышленном отношении была Силезия. Прусские законы первого десятилетия XIX в., предоставившие юнкерам свободу в области промышленной деятельности, отменившие обязательную принадлежность к цехам и цеховую регламентацию ремесленного производства, сняли формальные препятствия для проникновения в промышленные и ремесленные предприятия механических усовершенствований.

    Это сказалось и на горной и металлургической промышленности Верхней Силезии, где раньше всего совершился промышленный переворот. Еще в конце XVIII в. в верхнесилезской каменноугольной промышленности стали применять паровую машину для откачки воды из шахт, что позволило начать разработку более глубоких пластов. В 1790 г. в окрестностях Забже была открыта первая каменноугольная шахта, а затем в Хожуве — вторая. В Силезии развивались и цветная металлургия, производство цинка. Первое цинковое предприятие в Веселой появилось в 1808 г., первые попытки пудлингования относятся к 1828 г. К середине XIX в. модернизация производства охватила большинство предприятий. За первую половину XIX в. число каменноугольных шахт увеличилось почти в три раза, а добыча каменного угля — в семь раз, производство железа возросло шестикратно. Число предприятий по производству цинка в этот же период увеличилось болео чем в 20 раз. Выплавка силезского цинка в середине XIX в. увеличилась в три раза и составляла около 75% прусского и 40% мирового производства.

    В 1862 г. в Верхней Силезии появились первые в Прусском государстве мартеновские печи, усовершенствованные затем по системе Томаса. Это означало огромный технический прогресс. Быстро развивавшаяся железоделательная и каменноугольная промышленность локализировалась в районе Катовице, Забже, Гливице и Крулевской Гуты. Полная механизация верхнесилезской промышленности произошла во второй половине XIX в. Производимая продукция шла на рынок, предприятия были очагами капиталистического по характеру производства. В Нижней Силезии промышленность развивалась менее высокими темпами. Угледобыча в Валбжихском бассейне прогрессировала медленно из-за отсутствия спроса на уголь и трудности его транспортировки.

    После захвата Силезии прусское правительство и немецкие юнкеры забрали шахты, рудники и доменные печи в свои руки. В XIX в. немецкие аристократы, владевшие польскими землями, богатыми каменным углем и железной рудой, оловом и цинком, открывали на них шахты и закладывали фабрики. Миллионные состояния князей Гогенлоэ, графов Хенкель фон Доннерсмарк, Хох-бергов, Баллестремов, Плессов, Ратиборов, предпринимателей Винклера, Годули и пр. вырастали из эксплуатации недр польской земли и польских рабочих. В Верхнесилезском каменноугольном бассейне классовое деление с самого начала совпадало с национальным.

    Текстильное производство в Нижней Силезии в первой половине XIX в. постепенно приходило в упадок. Сукноделие было локализовано в окрестностях Вроцлава и Еленя-Гуры, льняное и хлопчатобумажное производство — в предгорьях Судет. Преобладающей формой текстильного производства оставалась рассеянная мануфактура; им занимались разоренные крестьяне-халупники. Переработка льна опиралась на систему скупки, переработка шерсти и хлопка — на надомничество. Ткач зависел от купца, доставлявшего пряжу и забиравшего готовый товар. Примитивное производство не выдерживало конкуренции фабричного, главным образом английского. К тому же после 1795 г. Силезия лишилась традиционных рынков сбыта в центральных польских землях и в России, будучи отрезана от них таможенным барьером. В результате всего этого ремесленное производство тканей в Нижней Силезии по мере промышленного развития провинции сокращалось. Ремесленники попадали в подчинение мануфактур и фабрик.

    В еще более плачевном состоянии оказалось текстильное производство в Великой Польше, успешно развивавшееся до начала XIX р В 20-е годы XIX в. началась массовая эмиграция великопольскиг ткачей в Королевство Польское в связи с создавшейся там благоприятной конъюнктурой. Число ткацких станков в Великом княжестве Познанском сократилось почти в три раза. Ремесло перешло на обслуживание узкого местного рынка, а сам район превратился в сельскохозяйственный. Лишь 8 городов, в том числе Познань, насчитывали более 5 тыс. жителей; это были небольшие административные и торгово-ремесленные центры. И хотя буржуазпо-поме-щичьи круги Великой Польши предпринимали активные усилия с целью пропаганды польского ремесла и торговли, технология ремесленного производства оставалась неизменной в течение всей первой половины XIX в. В швейном производстве машина была применена лишь в 1859 г., в обувном — в 1861 г. Половина ремесленников не пользовалась наемной силой. Единственным крупным промышленным предприятием в Великой Польше была фабрика сельскохозяйственных орудий, основанная в 1846 г. в Познани X. Цегельским.

    В Поморье в начале XIX в. определенных успехов достигло производство, связанное с переработкой сельскохозяйственных продуктов; особенное развитие оно получило после 1830 г. В районах Гданьска и Щецина располагались крупные винокурни, сахароварни, маслобойни, мельницы. Это были предприятия, работавшие в системе фольварка. Фабричное же производство связывалось с главными портовыми городами и с немецким капиталом. В 1837 г. в Эльблонге была построена верфь Шихау, в Щецине в 1841 г. начата постройка портовых судов, в 1851 г. основана первая в Прусском государстве верфь «Вулкан» для сооружения железных судов. Существовали также предприятия, принадлежавшие польскому капиталу, например, верфь и фабрика «Одринские предприятия». С момента возникновения поморские верфи были чисто капиталистическими предприятиями, эксплуатировавшими наемных рабочих. По соседству с большими судоверфями располагались как немецкие, так и польские мелкие вспомогательные мастерские.

    В городах Поморья развивалась и перерабатывающая промышленность: основывались мукомольные, пивоваренные, сахароваренные, крахмальные и винокуренные предприятия, причем, с 1842 г. в винокурении использовались паровые машины. Возникло несколько цементных фабрик; в Кошалине работала бумажная фабрика, в Сянове — спичечная. Ткацкое ремесло и здесь не выдержало конкуренции с промышленностью западных германских государств. Вплоть до середины XIX в. как пищевая, так и текстильная промышленность в Поморье оставалась на мануфактурной стадии.

    В целом экономика польских земель под прусским господством получила некоторые стимулы развития от включения в более обширную экономическую систему: возник широкий спрос на сырье (металл, уголь, зерно), появились возможности дополнительного притока капитала, освоения и внедрения новшеств технического характера. Но экономический прогресс Силезии, Поморья и Великой Польши вел к обогащению крупной буржуазии и крупных землевладельцев преимущественно немецкого происхождения.

    В польских землях Речи Посполитой, оказавшихся под властью Австрии, не было крупных промышленных центров, кроме Старопольского угольного бассейна и соляных шахт в Величке и Бохне. Венское правительство мало заботило хозяйственное развитие Галиции. Во время войн с Наполеоном польские земли служили для

    Австрии поставщиком рекрутов и источником сбора налогов. Гали-, ция в результате оставалась самой отсталой в экономическом отношении из всех польских территорий.

    До 1809 г. угольные шахты принадлежали Габсбургской монархии, потом перешли в частные руки. Горнодобывающее и металлург гическое производство было связано главным образом с фольварком. Для землевладельцев добыча и переработка полезных ископаемых стала источником немалых доходов, но подобные предприятия сохраняли характер типичных феодальных мануфактур, основанных на крепостном труде, и лишенных перспектив развития. В 1822 г. в Галиции существовало 40 таких небольших железоделательных фабрик, перерабатывавших низкопробную руду, но и их число постоянно сокращалось. Выплавкой железа и кузнечным производством на железной руде, поставлявшейся из Венгрии, занимались в Стрыйском обводе; в 1841 г. там насчитывалось 18 крупных печей и 14 кузниц. Это были мануфактуры и ремесленные предприятия, работавшие на наемном труде, принадлежавшие городским предпринимателям из мещан. Несколько большие размеры приобрели горное дело и металлургия после 1830 г.: увеличились добыча угля и производство чугунного литья в Хшановском бассейне. Во второй половине XIX в. в результате установления железнодорожной связи с Австрией и возросшего в связи с этим наплыва металлоизделий из Чехии и Моравии, в Галиции наметился резкий кризис в металлургии. Прежние позиции сохраняло только производство по добыче каменного угля, а в середине века началась разработка перспективных нефтяных месторождений (Дрогобыч). Уже вскоре в нефтяной промышленности стали применяться паровые машины.

    Наиболее развитой отраслью промышленного производства в Галиции была переработка продуктов сельского хозяйства. Винокурни, сахароварни, табачные и другие перерабатывающие предприятия находились в основном в руках помещиков и часто базировались на крепостном труде. Большую роль играло сельское ремесло и крестьянские промыслы, главным образом в Вадовицком, Сондецком и Ясельском обводах. Традиционными здесь были кустарная выделка кож, производство керамической посуды и деревянной утвари, изготовление сит, плетение корзин и пр. Таким образом, «промышленность» Галиции до середины XIX в. состояла из помещичьих мануфактур, мелкого ремесла, рассеянных мануфактур и кустарных промыслов; даже в 80-х годах среди лиц, занятых в «промышленном» производстве, преобладали мелкие ремесленники, которым трудно было конкурировать с чешскими и австрийскими производителями. По уровню промышленного развития Галиция стояла на одном из последних мест в Австрийской империи. В середине века там едва насчитывалось два десятка паровых машин.

    Иначе обстояло дело с развитием горнометаллургических округов под Краковом и в Тешинской Силезии. Горнометаллургическая промышленность Краковской республики основывалась на добыче каменного угля и гальманина, необходимого в цинковом производстве. В 1817 г. в Серши была впервые применена паровая машина, после 1831 г. были введены другие технические усовершенствования, подготовившие превращение мануфактурных предприятий в фабрики. Вместе с тем в «вольном городе» Кракове существовало широкое ремесленное производство, цеховая организация сохранялась (с некоторыми изменениями) со времен средневековья.

    Тешинская Силезия во второй половине XIX в. стала одним из наиболее развитых промышленных округов империи Габсбургов. Вельские шерстяные фабрики вырабатывали сукно высокого качества, пользовавшееся спросом в различных районах Австрийской империи и на Балканах. Спрос на угол£ Карвинского бассейна стимулировал расширение и модернизацию шахт. В 1835 г. была применена первая паровая машина в угольной шахте в Домброве, а после 1839 г. были расширены добыча и использование коксующегося каменного угля. К концу XIX в. в промышленности Тешинской Силезии было занято 40% населения. Ее фабрики и шахты стали центром притяжения для иммигрантов из Галиции. К этому времени здесь уже утратило значение надомное льняное ткачество, и лишь в некоторых районах (Конякув, Висла) сохранилось искусство плетения кружев и народной вышивки, продукция которого шла на рынок.

    Период существования Княжества Варшавского в целом не был благоприятным для промышленного развития входивших в его состав польских земель. Сказывались разрушительные последствия войн, тяжелым бременем лежали на населении военные поборы, политика континентальной блокады Англии тормозила развитие промышленности и торговли. Военная конъюнктура была выгодной только для производства сукна, которое шло на обмундирование армии.

    После образования Королевства Польского на этих землях создались условия для быстрого роста польской промышленности: существенный скачок произошел в 1815—1830 гг. Среди факторов, способствовавших этому, прежде всего следует отметить политику стимулирования развития отечественной промышленности и торговли, проводившуюся польским правительством в годы автономии Королевства Польского, и наличие обширного российского (и отчасти китайского) рынка сбыта промышленных товаров.

    Первым шагом в деле развития и поддержки промышленности и ремесла были меры по привлечению в Королевство Польское квалифицированных специалистов из-за границы. С 1816 г. иммигрантам предоставлялись различные материальные льготы на местах, в частности выдавались денежные субсидии. Специалисты главным образом направлялись в те районы, которые намечалось превратить в промышленные центры. Приезжали мастера текстильного дела — ткачи, прядильщики и сукноделы, реже ремесленники других специальностей из Саксонии, Силезии, Чехии и Великой Польши, пополнявшие многочисленную группу мелких производителей. Одновременно со специалистами прибывали и неквалифицированные рабочие, преимущественно из польских земель, вошедших в состав Пруссии. Они составляли источник наемной рабочей силы для раз-

    Фабрика в Калите Литография М. Фаянса

    вивавшейся текстильной промышленности. Общая численность иммигрантов определялась приблизительно цифрами от 30 тыс. до 250 тыс. человек.

    Курс на стимулирование развития промышленности Королевства Польского включал ликвидацию цеховых регламентаций, государственное финансирование промышленного производства и помощь предпринимателям в организации сбыта готовой продукции. Наряду с этим власть активно поддерживала свободных ремесленников, не входивших в цехи. Усилия правительства были направлены на развитие двух отраслей промышленности — текстильной и горнорудной.

    Необходимость ускоренного развития текстильной промышленности диктовалась тем, что основные центры текстильного производства оказались за таможенной границей Королевства Польского, на польских землях, захваченных Пруссией. Для финансирования текстильных предприятий был создан специальный промышленный фонд, располагавший значительными по тем временам средствами, в среднем по 850 тыс. злотых ежегодно. Ссуды предоставлялись преимущественно тем предпринимателям, которые основывали крупные мануфактуры и фабрики. Используя финансовые рычаги, государство воздействовало как на увеличение продукции, расширение ассортимента и улучшение качества товаров, так и на распространение передовых форм организации производства. Правительство субсидировало покупку за границей современного оборудования, его экономическая политика способствовала таким образом техническому Прогрессутекстильной промышленности. Государственные закупки на нужды армии расширили рынок суконного производства. Правительственные субсидии содействовали организации сбыта# шерсти. Таможенно-тарифная политика была также нацелена на поддержку промышленности Королевства Польского. Созданный в 1828 г. в Варшаве Польский банк приступил к финансированию предпринимательской деятельности и промышленного развития.

    В 1815—1830 гг. в текстильной промышленности наблюдался переход от мелкотоварного производства к мануфактурам и первым фабрикам. Основной ее отраслью была шерстяная промышленность, главным образом сукноделие. Его продукция шла как на внутренний рынок (армейское сукно и грубое сукно для крестьянской одежды), так и на внешний: польское сукно беспошлинно вывозилось в русские губернии и в Китай. Центрами развития шерстяной отрасли стали Мазовецкое и Калишское воеводства, которые в конце XVIII — начале XIX в. обеспечивали шерстью текстильную промышленность Великой Польши. Шерстяное производство было здесь создано заново уже на капиталистической основе. Вместо 100 ткацких станков, работавших на этой территории в 1812 г., к 1830 г. их появилось более 5 тыс. Возникли крупные шерстяные мануфактуры и фабрики Б. Реппапа, В. Мая и В. Пшехадзкого в Калише, Харрера в Серадзе, ковровая фабрика на Сольце в Варшаве и др.

    Широкого льняного производства наладить не удалось, несмотря на то что полотняные промыслы были традиционно распространены в Люблинском, Августовском, Мазовецком и Калишском воеводствах. Немалую роль в этом сыграл тот факт, что при обеспечении армии полотном преимущество отдавалось более высококачественным полотняным тканям из Саксонии. Позднее решающую роль в судьбе местной полотняной промышленности сыграла конкуренция более дешевых хлопчатобумажных тканей.

    Хлопчатобумажное производство являлось самой молодой отраслью польской текстильной промышленности. Первая хлопчатобумажная фабрика была построена под Варшавой в 1820 г. Несмотря на отсутствие государственной поддержки (царское правительство, охраняя интересы русских предпринимателей, запретило ввоз в российские губернии польских хлопчатобумажных тканей и изделий), потребность внутреннего рынка в дешевых ткацях была столь велика, что хлопчатобумажная промышленность развивалась очень быстрыми темпами. С 1825 по 1830 г. производство хлопчатобумажных тканей увеличилось почти в 5 раз. В Мазовецком воеводстве начали оформляться центры хлопчатобумажного производства в Лодзи, Здуньской Воле, Згеже и ряде других городов.

    Создание текстильной промышленности в Королевстве Польском положило начало развитию капиталистического фабричного производства. Все ее отрасли развивались на базе наемного труда. Однако мелкотоварное ремесленное производство продолжало оставаться важнейшим элементом производствеппой структуры.

    Крупной отраслью промышленности в Королевстве Польском было горное дело, которое преимущественно взяло в свои руки государство (частная аренда и использование иностранного капитала ц горнодобывающей промышленности были запрещены). Правительство приняло меры для расширения рынков сбыта внутри страны: в 1816 г. был разрешен беспошлинный провоз изделий польских металлургических предприятий в Россию при одновременном запрете на экспорт за границу руды. 1816—1830 годы стали периодом технического переоборудования горной и металлургической промышленности: начали применять паровые машины, механизировались отдельные процессы добычи и производства, появились первые фабрики; зарождалась каменноугольная промышленность. В результате переоборудования горнопромышленного комплекса Старопольского бассейна возникли новые крупные комплексы железорудных предприятий по рекам Каменной, Чарной и Бобжице. Был разработан проект возрождения Олькушских рудников по добыче оловянных руд и серебра. В цинковой металлургии раньше всего стали применять каменный уголь вместо древесного; добыча каменного угля увеличилась более, чем в 20 раз. На государственных горнометаллургических предприятиях использовался полупринудительный труд членов Горного корпуса, набиравшихся из крестьян приписанных к рудникам и шахтам деревень, а также частично труд наемных рабочих.

    20-е годы XIX в. явились качественным этапом в развитии промышленности Королевства Польского. Появились первые машиностроительные фабрики, на которых создавалось оборудование для текстильных, горнорудных, металлургических и машиностроительных предприятий (фабрика в Вял огоне под Кельце, фабрики братьев Эванс и Лильпопа в Варшаве, В. Олехновского в Новосиль-це и др.). Прогресс был столь быстрым, что к .концу 20-х годов продукция польских металлообрабатывающих и машиностроительных фабрик могла выдерживать конкуренцию на внешних рынках. Этот период стал временем развития и для таких отраслей пищевой промышленности, как винокурение и сахароварение, а также положил начало химической промышленности Королевства Польского.

    Поражение восстания в 1831 г. не смогло серьезно затормозить рост промышленности в Королевстве, хотя ликвидация государственной поддержки и установление таможенных барьеров на границе-с российскими губерниями повлияли на его темпы и отраслевую' структуру промышленности. Из-за отмены выгодных для Королевен-ьа таможенных тарифов значительно пострадало производство* шерсти. Многие сукноделы из Згежа и Александрува перебрались в Белостокский округ, т. е. за пределы таможенной границы, куда были переведены даже мануфактуры. Часть ремесленников и предпринимателей сумела перейти на производство тонкого высококачественного сукна, которое выдерживало конкуренцию русских пзде-лий и даже при наличии высокого таможенного тарифа приносило прибыль на российском рынке; часть переключилась на изготовление хлопчатобумажных тканей. Хлопчатобумажная промышленность, изделия которой шли на внутренний рынок Королевства Польского, утвердилась на первом месте в текстильном производстве. Центром хлопчатобумажного производства стала Лодзь.

    К середине XIX в. в технологии текстильного производства произошли большие перемены, связанные с механизацией различных процессов. Преобладающей формой в этой отрасли были мануфактуры и фабрики (предприятия Шайблера и Гейера, ГроЛгана, Фрай-монда и Лисла в Лодзи, Шлёссера в Озоркуве, Ульриха и Ноймана в Турке, Круши в Пабяницах, Хилла и Кунце в Здуньска-Воле). Капиталистическая хлопчатобумажная мануфактура, применяя новейшие технические достижения, около середины века превратилась в механизированную фабрику. Механизирован был весь технологический процесс сначала в прядении (1840 г.), а после 1864 г. в ткачестве. С самого начала хлопчатобумажное производство носило капиталистический характер: на хлопчатобумажных фабриках трудились вольнонаемные рабочие, изделия этой отрасли шли исключительно на рынок. Владельцы хлопчатобумажных фабрик иногда уступали часть функций фабричного производства мелким предпринимателям. Последние и без того зависели от оптовых торговцев сырьем и в любом случае находились на периферии крупного товарного производства хлопчатобумажных тканей. Что касается льняной промышленности, то она еще долго сохраняла характер домашнего ремесла. Крупная фабрика вблизи Варшавы была заложена Ф. Жираром (поселок получил название Жирардув). И лишь в 60— 70-х годах жирардовское предприятие превратилось в крупную современную полотняную фабрику.

    В 30—40-х годах Варшава по-прежнему оставалась центром металлообрабатывающей и машиностроительной промышленности. На варшавских предприятиях этой отрасли быстрыми темпами шел процесс механизации производства. В начале 60-х годов варшавская металлообрабатывающая промышленность находилась на стадии перехода к фабричному производству.

    Горное дело и металлургия Королевства Польского в 1833 г. перешли в ведение Польского банка. Под его контролем была завершена модернизация предприятий Старопольского горнометаллургического бассейна, но и переоборудованный железоделательный комбинат применял отсталую технологию (он работал на древесном угле и водной энергии). В Домбровском бассейне сооружались новые предприятия, оснащенные по-современному. В 1833—1843 гг. на средства Польского банка была построена Гута Банкова в Домброве, являвшаяся по тем временам одним из наиболее передовых предприятий в Европе, и фабрика в Нивке. Металлургические предприятия строили и частные лица. Передача горного дела и металлургии в казну в 1843 г. имела следствием прекращение инвестиций Польского банка. Развитие же государственной горнометаллургической промышленности тормозили полуфеодальные методы эксплуатации безземельных барщинных крестьян казенных имений и рабочих яз Горного корпуса.

    Государственное горное дело и металлургия, хотя и поддерживались долгое время крупными инвестициями казны, по размерам производства уступали частным предприятиям, производившим почти 3Д чугуна и 2/з кованого и вальцованного железа. Частные предприятия, хозяевами которых были крупные землевладельцы, концентрировались между Панками и Бендзином и между Опочио и Островцем. Здесь применялась устаревшая технология и техника, лишь на немногих из предприятий имелись паровые машины, но эксплуатировали они труд вольнонаемных рабочих. В начале 50-х годов предприниматели стали испытывать трудности в сбыте продукции. Королевство Польское и Россия не могли обеспечить устойчивого рынка для продукции горнометаллургического производства.

    В целом ко второй половине XIX в. картина развития промышленности и ремесла в Королевстве Польском представлялась весьма пестрой. Государственные горнодобывающие и металлургические мануфактуры, основанные на полуфеодальных методах эксплуатации, сосуществовали здесь рядом с помещичьими мануфактурами, базировавшимися на применении как наемной рабочей силы, так и труда зависимых от них крестьян, а также чисто капиталистическими фабриками и мануфактурами, утверждавшимися в металлообрабатывающей, машиностроительной и текстильной промышленности. Картину дополняло засилье мелкого ремесленного и кустарного производства, лишь небольшая часть которого была охвачена рассеянной мануфактурой капиталистического типа.

    Переходный характер производственных структур был характерен для промышленности и ремесла не только Королевства Польского, но и для польских земель, принадлежавших Пруссии и Австрии. Отличие заключалось в том, что ни в прусской, ни в австрийской части не было государственных предприятий, основанных на подневольном приписном труде. В Галиции помещичьи мануфактуры до середины XIX в. сохраняли полуфеодальный характер, так как опирались на труд феодально-зависимых крестьян. Капиталистические мануфактуры, основанные на наемном труде, получили широкое распространение только в городах Королевства Польского и на польских землях под властью Пруссии, главным образом в текстильной и металлообрабатывающей промышленности. Пищевая промышленность все еще в значительной степени была связана с полуфеодальным-полукапиталистическим хозяйством в фольварке. Мелкотоварное производство ремесленного характера продолжало играть важную роль на внутреннем рынке во всех трех частях Польши. Специфику отдельных районов (не только разделенных государственными границами) определяли темпы роста и развития производства и ремесла, применения наемного труда, рыночных отношений и соотношения отсталых и передовых производственных форм.

    Наиболее общими чертами промышленного развития всех польских земель были: абсолютный рост промышленности п ремесла

    (количества предприятий и числа занятых в производство); развитие новых отраслей производства; утверждение капиталистического характера развития с явной тенденцией отмирания старых производственных форм; увеличение числа предприятий, применявших наемный труд, выпускавших продукцию на внутренний рынок; осуществление промышленного переворота; сохранение полуфеодальных отношений в части промышленных предприятий, связанное с зависимым состоянием крестьян; наличие многочисленных мелких ремесленных промыслов, городского и крестьянского; сосуществование в промышленности различных форм производственных структур.

    Это означало, что яа период с конца XVIII в. по 70-е годы XIX в. все три части разделенной Польши продвинулись, хотя и в разной степени, по пути построения капиталистической промышленности и что, с другой стороны, их промышленное развитие было недостаточным. Оно во многом тормозилось сходными внутренними факторами, определявшимися устойчивостью феодальных отношений и институтов. Важное значение имел и внешний фактор (разделы Польши и политика осуществивших их держав), оказывавший двоякое — как тормозящее, так и стимулирующее воздействие на промышленное развитие польских земель.

    * * *

    Широкая транспортная сеть — одно из основных условий роста капитализма, ускорения капиталистической концентрации производительных сил, обеспечения мобильности рабочей силы. От направления новых шоссейных, и особенно железных дорог, зависела устойчивость торгово-экономических связей между различными районами, что было особенно важно в условиях раздробленности польских земель.

    Раньше всего, с конца XVIII —начала XIX в., произошло упорядочение сети сухопутной и водной коммуникаций на польских землях под прусской властью. Во всех польских провинциях Прусского государства были проложены мощеные дороги, что в тогдашних условиях являлось значительным прогрессом. В Силезии еще с конца XVTI1 в. существовали Клодницкий и Мальчицкий каналы,, соединявшие Верхнесилезский бассейн с Валбжихским через Одру. После 1815 г. был отстроен Быдгощский канал, в 1817 г. начаты работы в целях регуляции судоходства по Одре, после 1830 г.— работы по благоустройству берегов нижнего течения Вислы. С 1825 г. в Щецинском заливе появились первые пароходы.

    Польские земли иод прусским господством занимали первое место среди других польских территорий по протяженности железнодорожного пути и темпам железнодорожного строительства. Первая в Польше железная дорога была построена в 1842 г. на линии: Вроцлав—Олава (в Силезии). Главная силезская железнодорожная: магистраль Берлин—Мысловице к 1880 г. имела ответвления во* многие промышленные и торговые центры провинции. В Великой Польше локальные линии лучами расходились от Познани. Три

    важные магистрали, протянувшиеся через польские земли, соединяли Берлин с Крулевцем. Однако прокладка железнодорожных линии в основном преследовала политико-стратегические цели. Правительство предпочитало пролагать магистрали, идущие в южном направлении; они соединяли Поморье с Силезией через Великое княжество Позианское. Удобное железнодорожное сообщение этих территорий с Королевством Польским отсутствовало, в частности Познань не имела непосредственного сообщения с Варшавой.

    Состояние коммуникаций в Галйции с конца XVIII в. претерпело незначительные изменения и оставалось плохим. Постройка железных дорог началась там позднее, чем в других польских землях. Краков лишь в 1855 г. был соединен с Веной. В 1861 г. вступила в строй линия Краков—Львов, в последующие годы продолженная до границ с Россией и Румынией. Затем через Карпаты были проложены четыре линии, соединившие Галицию с Венгрией и имевшие в основном военно-стратегическое значение. Эти железные дороги были построены на средства акционерных компаний, где преобладал австрийский капитал, несмотря на то что президентами являлись польские аристократы во главе с Л. Сапегой. В 80-е годы была проложена государственная железнодорожная магистраль вдоль подножья Карпат (Живец—Кросно—Станиславув).

    В Королевстве Польском в 1815—1830 гг. проблемой реорганизации транспортной сети занимались польские власти, поэтому учитывались прежде всего интересы отечественной экономики и торговли. Были улучшены водные пути сообщения — очищены русла судоходных рек Вислы, Пилицы, Ниды, Нарева, Буга, Бзуры и Каменной. В 20-е годы приступили к постройке Августовского канала, завершившейся в 1839 г. и осуществившей связь Королевства Польского с Балтийским морем через Неман. В 1829 г. Польский банк предоставил заем на постройку в пятилегний срок основных трактов мощеных дорог — Краковского, Люблинского, Волынско-Силезского, Гданьского, Устьлугского и фабричного (из Варшавы через Лович—Згеж—Лодзь—Серадз на Калиш). Шли интенсивные работы и по обновлению старых дорог. В результате этой деятельности наладилось регулярное сообщение м:ежду промышленными центрами, остальными сельскими местностями и речными портами.

    Направленпе транспортной сети в Королевстве Польском определялось интересами польских предпринимателей и купцов, торговавших изделиями польской промышленности, а также владельцев крупных товарных фольварков, продававших зерно и шерсть. В 1848 г. возникло акционерное общество парового судоходства, получившее от правительства кредит и привилегии на перевозку товаров и пассажиров по Висле и ее притокам. Общество состояло из представителей польской аристократии и крупной буржуазии; капитал крупных землевладельцев объединялся с банкирским и торговым.

    : 1835—1883 гг.—время постройки основной сети железнодорожных линий в Королевстве Польском; всего было проложено семь коммуникационных артерий. Первые планы постройки железной дороги зародились в конце 1834 г. в финансовых сферах, связанных с Польским банком; возникло польское Общество постройки Варшавско-Венской железной дороги. В 1848 г. был пущен в ход участок дороги от Варшавы до Нивки с ответвлением от Скерневице до Ло-вича, он соединил Варшаву с основным центром тяжелой промышленности — Силезско-Домбровским бассейном. В этом же направлении, к верхнесилезским и остравским залежам железа и каменного угля вели железнодорожные линии из Берлина (через Вроцлав до Катовице) и Вены (до Богумина). В 1848 г. на пограничной станции Щакова пересеклись линии Берлин—Краков и Варшава—Вена, в это же время открылась линия Познань—Щецин.

    В 1862 г. вступили в строй варшавско-быдгощская железнодорожная линия (от Ловича до прусской границы в Александруве) и Варшавско-Петербургская железная дорога, проходившая но территории Королевства Польского от Варшавы до Кузницы Белостокской. В 1865 г. была построена фабрично-лодзинская линия от Колюшек до Лодзи. Варшавско-Тереспольская железная дорога, открытая в 1867 г., непосредственно связала Королевство Польское с Украиной и центральными районами России. Надвислинская железнодорожная линия (1877 г.) шла от Дорогуска на границе Королевства и собственно России через Хелм—Люблин—Варшаву—Млаву до прусской границы с ответвлением от Демблина до Лукува и от Нового Двура до Модлина. И, наконец, ивангородская линия соединяла Демблин с Домбровой Гурпичей через Кельце; она имела ответвление: Колюшки— Бзин—Островец—Бодзехув.

    В общей сложности в Королевстве Польском были построены по три крупных коммуникационных линии на обоих берегах Вислы. Около половины грузов на линиях левобережной части составлял каменный уголь. С самого начала выявился транзитный характер Варшавско-Тереспольской железной дороги в направлении восток-запад и обратно. Здесь преобладали промышленные товары, покрывавшие потребность российского и восточного рынков, а также экспортируемые в Королевство Польское и далее на запад сырье, сельскохозяйственные продукты, скот.

    Железные дороги явились фактором, ускорившим процессы капиталистической концентрации. Спрос на металл для постройки железных дорог стимулировал развитие Домбровского бассейна. Детальное изучение структуры ввоза и вывоза на варшавских железных дорогах свидетельствует о том, что в период от начала их функционирования до конца 1870 г. промышленная продукция фабрик Варшавского района, а также западных губерний Королевства Польского удовлетворяла прежде всего потребности внутреннего рынка, а затем и спрос общероссийского рынка.

    Несмотря на довольно широко развитое железнодорожное строительство, существовавшая железнодорожная сеть не могла полностью удовлетворить нужды промышленности. С прусской частью Польши Варшава соединялась только в четырех пунктах (Сосновец, Алек-сандрув, Млава, Граево), с австрийской — в одном (Граница). Венская, быдгощская и лодзинская линии имели узкую колею, как на Западе, остальные — широкую, по российскому образцу. Отсутствие единого стандарта затрудняло перевозки внутри Королевства Польского.

    Железнодорожное строительство во всех польских землях явилось одним из факторов, обеспечивавших условия их капиталистического развития. Железнодорожное сообщение ускоряло специализацию районов, облегчало доставку сырья и готовой продукции в отдаленные районы. Расширение железнодорожной сети одновременно служило и показателем уровня капиталистического развития отдельных польских земель и Польши в целом.

    * * *

    Внутренняя торговля в Речи Посполитой во второй половине XVIII в. значительно оживилась. На усиление внутренних торговых связей влияли рост экономико-политической роли Варшавы, развитие великопольского суконного производства и железоделательной промышленности Старопольского бассейна. Внутренние торговые обороты неизменно увеличивались. В Варшаву шли товары со всех концов страны, в том числе из Малой и Великой Польши. Изделия варшавских мануфактур и товары ее торговых фирм расходились по стране, равно как и продукция металлургической и соляной промышленности Краковского воеводства. Сукно из Великой Польши поступало на рынки других польских земель, а также за границу. В Краков великопольское сукно доставляли представители вроцлавских торговых домов. Особенно тесные торговые связи существовала между Силезией и землями центральной Польши.

    Положительную роль в налаживании торговых контактов и оживлении торговли играли улучшение и прокладка новых дорог и каналов, организация почтовой связи между областями, упорядочение банковско-кредитного дела. С 1764 г. в Польше действовала единая система мер и весов, в основу которой легли варшавские единицы меры и веса. В 1766 г. были отменены внутренние таможенные сборы и плата за право участия в торгах и ярмарках.

    Таким образом, накануне падения Речи Посполитой создались предпосылки для складывания общепольского рынка, и процесс этот уже начался. Разделы Полыни нарушили традиционно установившиеся торгово-экономические связи между отдельными польскими областями. В первые годы результаты этого были наиболее* чувствительными для галицийских городов и местечек, которые после 1772 г. оказались отрезанными от остальной польской территории. В 1784 г. галицийские земли были включены в австрийскую таможенную систему. Исключение составляли Броды, сохранившие таможенную автономию. Польские провинции Прусского государства вначале продолжали поддерживать связи с другими польскими землями, но потом эти отношения также были затруднены. В результате разделов внутренняя торговля локализовалась на территориях, ограниченных новыми государственно-правовыми барьерами.

    После разделов особое место в торговле польских земель занял Краков. Польские купцы из Королевства Польского и украинских земель приобретали здесь товары; через Краков шел торговый тран-яит из Королевства и Австрию и Пруссию, осуществлялась контрабанда прусских товаров в Королевство Польское и Галицию. С включением в австрийскую таможенную систему в 1846 г. Краков утратил свою посредническую роль в торговом обмене польских земель. В 1846 г. потеряла значение и транзитная торговля, в которой главную позицию занимал Вроцлав.

    В начале XIX в. внутренняя торговля на всех польских территориях была развита слабо. Наиболее распространенной формой ее организации являлись местные торги и ярмарки. Поставлявшиеся на них товары часто превышали потребности внутреннего рынка. Основной причиной узости рынка было сохранение полунатурального характера крестьянских хозяйств, слабое проникновение капиталистических отношений в деревню, особенно в Галиции и Королевстве Польском. Медленное развитие капиталистических отношений непосредственно определяло узость внутреннего рынка, а это последнее в свою очередь не стимулировало ускорения темпов капиталистического производства. Сравнительно высокой покупательной способностью обладала небольшая часть населения (примерно 10%) в первые годы существования Королевства Польского. Определенную роль играл и сложившийся стереотип жизненного уклада и потребностей представителей различных социальных групп. Существование местных торгов обусловливалось общим уровнем развития экономики и экономическим положением отдельных территорий в тот период. Отсутствие проезжих дорог иногда полностью отрезало друг от друга даже соседние районы. Крестьяне и ремесленники из окрестных сел могли добираться со своими товарами лишь до ближайших местечек и городов. Товары на таких ярмарках не отличались особым разнообразием, но вполне удовлетворяли невзыскательные потребности населения.

    В 1816 г. в Великом княжестве Познанском действовали 719 городских и 37 сельских ярмарок. На следующий год прусские власти отменили сельские ярмарки, а в городах разрешалась организация не более четырех ярмарок в год. В Королевстве Польском местные торги и ярмарки также пользовались большой популярностью. В Лодзи, например, в 20-е годы XIX в. было 12 ярмарочных дней в году, на ярмарки собиралось до 3 тыс. человек. Некоторые городки в конце XVIII —начале XIX в. жили за счет ремесла и торговли. Так, например, в Добре в 1817 г. проживало 10 мелких торговцев, 14 сапожников, 48 портных, 12 скорняков и много других ремесленников, в Серадзе — 24 сапожника, 12 портных и 15 купцов, в Вольбуже —34 сапожника. Такие пункты нередко становились центрами обмена для соседних деревень и местечек.

    Более широкий региональный характер имели специализированные ярмарки, главным образом по продаже шерсти и скота. По мере развития текстильной промышленности их роль росла. В Королевстве Польском особое значение они приобрели в 20-е годы, когда началось бурное строительство текстильных предприятий. С 1822 г. в Варшаве ежегодно устраивался главный, Свентояньский ярмарочный торг по продаже шерсти (с 24 июня на 10 дней); на ярмарке в Ловиче продавали сукно. В 1837 г. ярмарки по продаже шерсти были учреждены в Познани для Великого княжества Познанского и во Львове для Галиции. Специализированные ярмарки устраивались в зависимости от узкого профиля сельскохозяйственного производства района. Так, во Влодаве Подляского воеводства существовали еженедельные торги и несколько ежегодных ярмарок по продаже волов, в Енджеюве Краковского воеводства — ярмарки по продаже породистых лошадей; в Ченстохове, Прашке, Калише и Загуруве — торги по продаже свиней. Имели значение контрактовые (оптовые) ярмарки, особенно во Львове и Кракове, на которых заключались разнообразные торговые сделки.

    Развитию внутреннего обмена способствовало упорядочение денежной системы. Некоторое время после разделов на польских землях в составе Австрии и Пруссии имела хождение польская монета. Постепенно была проведена ее унификация с монетой господствующих стран. Королевство Польское долгое время сохраняло свою денежную систему, лишь в 1842 г. в оборот были введены российские* рубли.

    По мере развития промышленности и торговли в связи с поступательным ходом капитализма отмирала цеховая система, для получения права постоянной торговли достаточно было выкупить патент. На территории Великого княжества Познанского и Поморья торговля ограничивалась обслуживанием развивавшегося сельскохозяйственного производства и ремесла. По инициативе К. Марцинковского в Познани была создана помещичья акционерная компания, которая начала постройку Польского базара, или отеля, с польскими! магазинами и ремесленными мастерскими; он был открыт в 1841 г:. Там же в 1845 г. была основана биржа по продаже зерна, шерсттг и барды. Эти мероприятия оказали поддержку польским торговцам в их конкурентной борьбе с немецкими.

    Торговля поморских городов (Гданьска и Эльблонга) пострадала от наполеоновских войн и континентальной блокады. В галицийской торговле наиболее отрицательные последствия разделов сказались-на необходимости менять северную ориентацию на южную; вместо' традиционных связей с остальными польскими землями надо было* создавать новые в рамках Габсбургской империи. Будучи аграрной областью, Галиция более всего страдала от трудностей в переориентации экспорта зерна, который ранее направлялся по Висле па север. В течение всего периода разделов галицийские земли участвовали в общеавстрийском торговом обороте в качестве сырьевого придатка империи. Вывоз из Галиции сырья дополнялся ввозом ремесленно-промышленных изделий из других, более развитых частей государства Габсбургов. В связи с экономической отсталостью Галиции такое положение не изменила даже постройка на ее территории железных дорог.

    В Королевстве Польском в 1815—1830 гг. вопросами внутренней торговли занимались министерства внутренних дел и финансов. О состоянии торговых дел и мерах по их упорядочению шла речь на заседаниях правительственных комиссий и городских муниципалитетов. Предполагалось организовать профессиональное обучение лиц, запятых в торговле: в 1825 г. было принято решение об организации в Варшаве высших торгово-экономических курсов. Налаживая торговлю и оказывая поддержку купцам, правительство одновременно удовлетворяло интересы той части крупных землевладельцев, которые переводили свои хозяйства на новые рельсы, превращали их в товарные хозяйства капиталистического типа.

    Большую помощь купцам и мелким городским торговцам оказала деятельность властей Королевства по упорядочению торгового дела. Была введена унифицированная система новопольских мер и весов. В 1817 г. в Варшаве открылась первая торговая биржа, содержавшаяся на средства местных купцов. Печатались биржевые бюллетени, в операциях принимали участие десятки маклеров. На бирже учитывались векселя польских, российских и заграничных купцов. Закладные листы Общества земельного кредита имели хождение на бирже наравне с польскими и русскими казначейскими билетами и облигациями.

    Польские власти проявили также заботу об организации купечества. По указу 1817 г. купцы объединялись в масштабе одного торода или нескольких небольших городков. Во всех городах, где насчитывалось не менее 10 купцов, были созданы купеческие общества для ведения заграничной торговли. Польскими товарами имели право торговать все без исключения, импортные товары могли продавать только члены купеческих обществ. Крупные купцы («фирмовые», или «ремисовые») не платили патентный налог. После 1828 г. они получили возможность пользоваться кредитом Польского банка. В 1818 г. был основан торговый трибунал для разбора тяжб по торговым делам, его члены выбирались из варшавских купцов и промышленников. В Варшаве и Радоме были созданы купеческие клубы (ресурсы), в которых собирались представители торгово-промышленного мира для обсуждения деловых вопросов.

    В первые годы существования Королевства Польского особое место в организации внутренних операций занимали так называемые Варшавские международные ярмарки. Они устраивались два раза в год и, по мысли министра внутренних дел, призваны были заменить Лейпцигскую ярмарку, на которой раньше реализовывалась большая часть польских товаров. Вначале иностранные купцы освобождались от уплаты пошлин за товары, затем были уравнены по условиям участия с польскими. Обороты местных купцов на варшавских ярмарках увеличивались из года в год.

    Оживлению внутренней торговли способствовали общий экономический подъем в Королевстве Польском, рост городского населения и увеличение покупательной способности горожан. Немалое значение имели и такие меры правительства, как поддержка мелких производителей, улучшение средств связи и пр. Особенно это стало заметно после открытия Польского банка. Банк выдавал, например, сукноделам кредит на покупку шерсти на Свентояньской ярмарке, а оставшуюся непроданной шерсть покупал для создания запасов дешевого товара; кроме того, банк организовал покупку шерсти ;нбпосродствошю у производителей на местах. Результаты деятельности Польского банка сказались немедленно: товарооборот па Свеитояпъской ярмарке за один год (с 1828 по 1829 г.) увеличился •с 7 тыс. до 12,5 тыс. ц шерсти.

    Все эти меры хотя и содействовали сравнительно большому оживлению внутренней торговли, не могли привести к коренному перелому. В аграрной стране с численным преобладанием полунатуральных барщинных крестьянских хозяйств до проведения аграрной реформы не могло быть и речи о развитой внутренней торговле. В торговле сельскохозяйственными товарами решающую роль играл -экспорт. Доля промышленных товаров на внутреннем рынке, особенно но мере роста хлопчатобумажного производства, была значительно больше и по некоторым статьям превышала процент участия соответствующих товаров во внешнеторговых оборотах.

    В Королевстве Польском постепенно начали складываться новые торгово-экономические связи взамен утраченных связей между польскими землями бывшей Речи Посполитой. Варшава по-прежнему •оставалась торговым центром, связывавшим все воеводства; как и раньше, большим спросом пользовалась продукция ее металлообрабатывающих предприятий. Покупательная способность варшавян была намного выше, чем у жителей других районов Королевства Польского. Даже хлопчатобумажные ткани легче было продать в Варшаве, чем в каком-либо ином промышленном центре. Из Августовского воеводства в столицу привозили на продажу льняное полотно, сермяжное сукно, зерно и шерсть, из Подляского воеводства — полотно, шерсть, пряжу, зерно, из Сандомежского — зерно, железо, кожи, фаянсовые изделия, из Краковского — зерно, кожи, из Плоцкого — зерно, скот, из Калишского — тонкое полотно. Что же касается непосредственно торговых связей между самими этими воеводствами, то они были спорадическими.

    В 30—60-е годы XIX в. в связи с развитием и совершенствованием форм промышленности (и в первую очередь — быстрым ростом хлопчатобумажного производства), более глубоким проникновением капиталистических элементов в сельское хозяйство внутренняя торговля Королевства Польского получила дальнейшее развитие. Коренным образом преобразила торговлю прокладка железных дорог, объединивших промышленные и сельскохозяйственные области в масштабе всего Королевства Польского. В пореформенный период, после 1864 г. определяющим фактором в расширении внутренней торговли стало утверждение капитализма. Так как капиталистическая система требовала современного кредита, появились банки нового типа — общества акционерного капитала. В 1870 г. Торговый банк в Варшаве заложил Л. Кроненберг, к участию были привлечены капиталы крупных землевладельцев. Банк посредничал в продаже зерна и сахара, принимал также участие в промышленных инвестициях. В 70-е годы был основан торговый банк в Лодзи, обслуживавший текстильное производство и экспорт текстильной продукции в Россию. Возник также Дисконтный банк.

    Торговля и кредит находились в руках крупной буржуазии, преимущественно еврейского (в Варшаве) или немецкого (в Лодзи) происхождения, но связанной с Королевством Польским уже в течение двух поколений. В состав акционерных обществ также входили немецкие и французские капиталисты, привлекались в них и отдельные польские аристократы.

    * * *

    В конце XVIII в. главными торговыми партнерами Речи Поспо-литой были ее соседи — Пруссия, Австрия и Россия. Англия и немецкие государства являлись основными рынками сбыта польского зерна. Товары в Англию направлялись через Гданьск и отчасти Щецин. До разделов Польши польские товары составляли 34% годового импорта Англии, ввозившей в Польшу колониальные товары, наиболее дефицитным из которых был сахар; из Пруссии в Речь Посполитую ввозились многие виды промышленных изделий. С Пруссией и Австрией торговый обмен велся сухопутным и речным путями. Гданьск и Вроцлав являлись главными пунктами снабжения польских торговцев заграничными товарами. Польские купцы постоянно участвовали в Лейпцигской ярмарке. С Россией осуществлялась оживленная торговля скотом и зерном. Кроме того, польские земли играли роль транзитного пути, по которому шел торговый обмен западноевропейских государств с Россией и Китаем.

    Уже первый раздел Речи Посполитой тяжело сказался на /ее внешней торговле. С 1775 г. были введены высокие таможенные тарифы на прусской границе, с 1784 —на австрийской. В начале XIX в. почти вся исторически сложившаяся в Европе система торговых отношений разрушилась. Сначала наполеоновские войны воспрепятствовали свободному общению купцов из воюющих стран; в результате лесоторговля из рук польских и русских купцов перешла к англичанам. Затем польские земли, вошедшие в состав Княжества Варшавского, были включены в систему наполеоновской континентальной блокады Англии, что основательно подорвало польскую торговлю: польские земли лишились английского хлебного рынка; с другой стороны, на них хлынули сельскохозяйственные товары из Франции и Саксонии.

    По решению Венского конгресса 1815 г. всем частям бывшей Речи Посполитой, включенным в состав трех государств, должна была быть предоставлена возможность свободной торговли при установлении минимальных пошлин. Предполагалось введение максимально низкого тарифа при оплате транзитного провоза польских товаров через прусско-австрийскую границу и включение Королевства Польского в систему российских таможенных границ.

    По существу, ликвидация польского национального государства и разделы его между соседними державами означали конец польской внешней торговли как таковой: теперь польские земли становились участниками общих внешнеторговых оборотов соответственно Пруссии, Австрии или России. При этом обмен между польскими территориями, входившими в разные государства, переходил из ка-тогории внутренней торговли в категорию торговли впошной. О собственно польской внешней торговле в общепринятом значении итого понятия можно было говорить лишь применительно к Королевству Польскому в период его автономии и к Краковской республике в годы ее существования.

    В 1816—1819 гг. внешняя торговля Королевства Польского осуществлялась на основе принципа фритредерства (свободной торговли). Были созданы благоприятные условия для транзитной торговли через польскую территорию от границ Австрии и Пруссии в Одессу. В центре забот правительства Королевства находились Варшавские международные ярмарки, поэтому ряд мероприятий но упорядочению таможенно-тарифной системы учитывал интересы иностранных купцов, которых приезжало на ярмарку до двухсот человек. Во время Варшавских ярмарок царило большое оживление, однако, несмотря на их успех, внешнеторговый баланс Королевства Польского оставался пассивным. Принципы свободной торговли противоречили его интересам, ибо тормозили развитие национальной промышленности, закрепляли положение Королевства в качестве сырьевой базы более развитых соседей — Пруссии и Австрии.

    С 1820 г. вступили в действие торговые конвенции между Россией, Пруссией и Австрией, составленные на основе Венского трактата 1815 г. Россию и Королевство Польское объединила таможенная уния, отмена таможенной границы между ними открывала российский рынок для польских промышленных товаров. Таможенные тарифы на границе Королевства с Австрией и Пруссией несли на себе печать политики протекционизма в отношении промышленности Российской империи, в том числе и Королевства Польского; затруднялся ввоз из-за рубежа железа, несколько ограничивались ярмарочные привилегии иностранных купцов и пр.

    Провозглашенное Венским трактатом таможенное единство польских земель было нереальным в условиях включения их в состав трех различных государств. На внешних рынках товары из Королевства Польского сталкивались с невыгодной для них конкуренцией более развитых в промышленном отношении стран. В то же время польский рынок ничем не был защищен от наплыва их промышленных изделий. С польским зерном на внешнем рынке конкурировало более дешевое русское. В торговом обороте Королевства Польского первое место по импорту и экспорту товаров занимала Пруссия, затем шли Россия, Австрия и Краков. Но в целом в 1820—1821 гг. внешнеторговый баланс Королевства оставался пассивным. С 1823 г. в истории его внешней торговли начался новый, протекционистский этап. Экспорт пз Королевства объявлялся свободным, ввозные же пошлины устанавливались на все товары; льготы вводились только на импорт из Кракова. Таможенная пошлина на товары из России была скорее символической, зато и плата за ввоз из Королевства Польского в российские губернии многих промышленных товаров, в том числе шерстяных изделий, являлась минимальной; запрет налагался только на ввоз в Россию хлопчатобумажных изделий.

    Транзит польских товаров в Китай вообще освобождался от таможенного обложения.

    Переход России к политике протекционизма привел ее к таможенным войнам с Пруссией (1823—1825) и Австрией (1824—1828). Товарооборот Королевства Польского с этими странами сократился. Он продолжал сокращаться и позже, несмотря на некоторое снижение таможенных тарифов, так как сохранился основной, протекционистский курс политики трех держав, разделивших Польшу. В результате изменения соотношения в торговом обороте Королевства Польского возросла роль России. Импорт из России и экспорт в нее за 11 лет увеличились до 49% общего среднегодового торгового оборота Королевства с тремя державами. Значительно увеличился экспорт текстильной продукции, металла и металлоизделий, продуктов питания. В 1826 г. впервые торговый баланс Королевства Польского с Россией стал активным.

    После поражения восстания 1830—1831 гг. на границе Королевства Польского с Россией был установлен высокий таможенный тариф на польские товары. В результате увеличился ввоз товаров из России в Королевство и сократился польский экспорт на восток. Сужение российского рынка повлекло за собой частичное свертывание польской шерстяной промышленности, ее место заняла хлопчатобумажная. С 1839 г. наступила стабилизация польско-российских торговых отношений, но все же, несмотря на ликвидацию в 1851 г. таможенных барьеров на границе Королевства Польского с Россией,, товарообмен с ней увеличивался медленно. Роль Королевства в торговле России возросла после Крымской войны, когда, приобретая: товары на Западе, русские купцы вынуждены были доставлять их сухопутным путем через польскую территорию.

    В это время увеличился экспорт сельскохозяйственных товаров из Королевства Польского в Пруссию. Поднялись цены на польское зерно во Франкфурте, Щецине, Гданьске и Лейпциге. Экспорт в Пруссию рос в течение 1851—1862 гг. Тем не менее общий внешнеторговый баланс Королевства Польского в канун восстания 1863 г. был пассивным. Однако в дальнейшем проведение крестьянской реформы 1864 г., осуществление промышленного переворота, переход к либеральной торговой политике, постройка сети железных дорог стали серьезным стимулом развития внешней торговли. В 70-е годы XIX в. валовый объем внешнеторговых оборотов Королевства Польского увеличился более, чем в 10 раз.

    Таким образом, в Королевстве возможности для развития внешней торговли реализовывались, хотя медленно и не без трудностей. Что касается «вольного города Кракова», то его внешнеторговая деятельность была прервана в 1846 г. с ликвидацией Краковской республики, ее территория была включена в австрийскую таможенную зону. В результате оказались нарушены торгово-экономические связи Кракова с прилегающими районами Королевства Польского, краковские ремесленники лишились основного рынка сбыта своей продукции. Отмена свободной беспошлинной торговли с Краковом и через Краков явилась ударом и по силезской промышленности.

    ♦ * *

    В эпоху перехода польских земель от феодализма к капитализму имели место важнейшие социально-экономические перемены. Польские земли прошли период первоначального накопления, совершилась промышленная революция в основных отраслях производства, были проведены аграрные реформы, сделавшие крестьян лично свободными собственниками земли. Это были стержневые процессы, закономерные для страны, идущей к утверждению капитализма, и подготовившие его. Во второй половине XIX в. во всех трех частях разделенной Польши, несмотря на локальные особенности, упрочилась капиталистическая система. Существовала неравномерность в темпах капиталистического развития, в его влиянии на национальную экономику и социальную структуру; общий его ход был замедлен. Большинство польских территорий сохранили чисто сельский и сельскохозяйственный характер. Только в некоторых районах, как, например, в Силезии, промышленность приобретала важное значение. К 70-м годам XIX в. Польша пришла как аграрная страна со слабой промышленностью. В каждой из трех ее частей победа капиталистических отношений влекла за собой формирование товарного рынка рабочей силы, ускоряла оборот товаров и денег, втягивала в товарно-денежные отношения широкие слои населения. Однако не везде на польских землях расширение капиталистических отношений означало рост польской экономики. В ряде областей развитие промышленности и сельского хозяйства вело к усилению иностранного, прежде всего немецкого капитала. Все эти черты, характеризовавшие общий процесс капиталистической эволюции в Польше, определялись конкретными условиями, в которых он происходил.

    На развитие капитализма в польских землях наложила отпечаток отсталость экономики Речи Посполитой в XVIII в. Экономический прогресс конца века не завершился коренным изменением ситуации, тем более что потеря независимости и разделы государства стали наиболее важным фактором, оказывавшим постоянное воздействие на процесс капиталистического преобразования Польши. В результате разделов и перекройки польской территории были разорваны прежние многовековые экономические связи между отдельными польскими землями. Включение их в новые хозяйственные системы, необходимость установления новых связей и приспособления к условиям новых экономических структур с самого начала поставили польскую экономику в неравные условия по сравнению с экономикой держав, в состав которых вошли польские территории. Уровень экономики этих государств и характер их хозяйственных систем оказывали воздействие на темпы развития капитализма в польских землях, которое часто принимало однобокий характер, особенно в первое время после разделов. Оно зависело от экономической политики Пруссии, России и Австрии, стремившихся не учитывать или мало учитывать интересы польских территорий при формировании систем шоссейных и железных дорог, определении таможенной и внешнеторговойполитики и т. п.

    Ни утренний рынок, первые признаки формировании которого наблюдались в Речи Посполитой в конце XVIII в., не мог сложиться как общенациональный из-за государственно-территориальной разобщенности польских земель. Трудность обеспечения новых рынков в новых хозяйственных системах и инерция старых хозяйственных связей обусловили особую важность внешних рынков для польской экономики. По мере роста капитализма в Польше вопрос о рынках приобретал все большую остроту.

    Польские земли были разделены державами, чей социально-экономический облик имел много сходных черт. Это в первую очередь сказалось на том, что развитие сельского хозяйства польских земель в составе Пруссии, Австрии и России шло аналогичными путями, в основе которых лежал так называемый прусский путь развития капитализма. Однако время проведения аграрных реформ в различных частях Польши было различным, капиталистическое изменение деревни в послереформенные годы также имело специфику в каждой из этих частей, определявшуюся национальной политикой государств, захвативших польские земли.

    В 60—80-е годы XVIII в. правительство Речи Посполитой осуществляло курс поддержки государственной и частной промышленности, стимулировало развитие экономики страны. Разделы прервали эту деятельность и в целом задержали рост промышленности и ход промышленного переворота на различных польских землях. Но в период автономии Королевства Польского (1815—1830) местные польские органы власти получили возможность проведения политики широкой государственной поддержки польской промышленности. Протекционистская таможенная система как проявление этой политики содействовала промышленному росту, во многом обусловив очень высокие его темпы в 20-е годы XIX в. Государственная поддержка национальной экономики в Королевстве Польском в этот период явилась одной из характерных черт капитализма в польских землях.

    Влияние некоторых факторов, связанных с разделами, было далеко не однозначным. Быстрому росту промышленности Силезииг сравнительно развитой уже на конец XVIII в., способствовало включение ее в состав Пруссии, имевшей более развитую промышленность, чем Австрия и Россия. Вместе с тем конкуренция немецкой буржуазии тормозила рост польской промышленности в Силезии. Промышленность Королевства Польского получила стимул к росту, лишь избавившись от конкуренции более развитых земель, отошедших к Пруссии. При этом Королевство оказалось одной из наиболее развитых областей Российской империи и могло использовать в интересах своей промышленности обширный российский рынок. Промышленность Галиции, которая входила в состав Австрийской империи, росла сравнительно медленными темпами, а венское правительство всячески задерживало ее рост, ограждая промышленность основных имперских территорий от конкуренции.

    В целом экономическое развитие польских земель в XIX в.г несмотря на воздействие факторов, связанных с их вхождением в состав трех различных империй, происходило довольно синхронно и направлялось но общему пути. Зто единство основных процессов экономического развития (при некоторой региональной специфике его форм и темпов) позволяет рассматривать экономическую историю трех частей Польши в неразрывной связи.

    С точки зрения общеевропейского исторического опыта второй половины XIX в. все эти процессы в польских землях были очень медленными. Но сопоставление их динамики с динамикой аналогичных процессов, происходивших в Польше в XVI и XVII в., дает картину быстрых изменений. Серьезные сдвиги прослеживаются и в отдельных экономических сферах даже за такие краткие периоды, как полтора—два десятилетия (например, рост текстильнойлтромыш-ленности в Королевстве Польском в 20-е годы XIX в.). Сравнение темпов экономического развития польских территорий за столетие с темпами развития экономики держав, разделивших Речь Посполи-тую, свидетельствует лишь о незначительной разнице в скорости аналогичных процессов.

    II

    ИЗМЕНЕНИЯ В СТРУКТУРЕ ПОЛЬСКОГО ОБЩЕСТВА в конце XVIII — 60-е годы XIX в.

    (Складывание классов и социальных групп буржуазного общества)

    Общество Речи Посполитой в конце XVIII в. включало три основных сословия: шляхту, мещанство и крестьянство. Два последних сословия были податными. Духовенство отдельным сословием не являлось. За пределами сословий находились некоторые немногочисленные группы. Сословная структура основывалась на принципах, определявшихся законом наследственной принадлежности каждого индивидуума к определенной социальной группе, совокупностью присущих ей прав и обязанностей и формально-правовых барьеров, отделявших одно сословие от другого. Структура сословного феодального общества была замкнутой. Социальная мобильность ограничивалась формально-юридическими нормами. Изменение сословной принадлежности было возможно только в исключительных случаях как награда или наказание для отдельной личности.

    Ликвидация межсословных барьеров в обществе положила начало образованию на польских землях характерной для капиталистической системы открытой общественной структуры, не ограничивающей социальной мобильности. Отдельные явления, колебавшие принцип сословной обособленности в Речи Посполитой, относятся к концу XVIII в. (сравнительно широкий масштаб нобилитаций и др.). Однако первый основательный удар по сословному строю был нанесен введением в 1807 г. на значительной части польских зомоль гражданского кодекса Наполеона, который объявил принцип собственности решающим в общественной жизни, предоставив возможности для социального продвижения обладателям собственности независимо от сословной принадлежности. Важнейшее значение* для разрушения сословной системы имела отмена феодальной собственности на землю, осуществленная в разных частях Польши в разное время.

    Фактическому размыванию социальных барьеров в XIX в. способствовал ряд политических и экономических факторов, в том-числе общественное движение, вызванное падением Речи Посполитой и ее разделами, а затем наполеоновскими войнами, оживление* пространственной мобильности населения польских земель в связи с изменениями экономической и политической конъюнктуры. Так,, например, в первой четверти XIX в. коренное население Королевства Польского пополнилось пришлым — солдатами наполеоновской армии, эмигрантами, поселенцами разных профессий, использовавшими благоприятные условия, созданные для специалистов в Королевстве в период его автономии. Радикально изменились направления миграций: если раньше из густо населенных районов переселялись в так называемые дикие поля, то в первые десятилетия XIX в. происходила типичная для капиталистической эпохи миграция ив-слабо населенных в густо населенные районы, одним из проявлений чего стала урбанизация.

    На фоне общей экономической отсталости польских земель процесс роста социальной мобильности их населения в переходный от феодализма к капитализму период протекал сравнительно медленно. Социальную эволюцию тормозили упроченная веками существования сословная структура и сложившаяся под ее влиянием социальная психология. Этот последний фактор наиболее сильно проявлялся в условиях Королевства Польского, где в социально-психологической сфере долго сохранялись моральные ценности уже изжившей себя феодально-сословной структуры, наследием которой являлись шляхетская монополия на власть, земельную собственность и общественный престиж, а также полное бесправие зависимых крестьян, мещанского сословия и правовая дискриминация евреев.

    В процессе смешения сословий и формирования новой структуры общества важную роль играли города, и в первую очередь — Варшава. Во второй половине XVIII в., когда она была столицей Речи Посполитой, и позже, до поражения восстания 1830—1831 гг. в Королевстве Польском, она являлась центром притяжения для представителей различных слоев польского населения. Сюда приезжали аристократы и богатые помещики, занимавшие высокие должности в органах управления, обедневшие шляхтичи, искавшие вакансий на государственной службе. Молодежь стремилась в польскую армию, командование которой находилось в Варшаве. Широко разветвленная варшавская промышленность также притягивала и поглощала пришлое население. Образованные слои жителей Королевства Польского, и прежде всего варшавян, стали средой, которая сплачивала поляков из других частей Польши. В Варшаве раньше проявились перемены в социальной психологии: источником престижа в обществе все чаще становился не только шляхетский герб, по и образование, общественные заслуги, имущественное положение. Такие представления постепенно распространялись из Варшавы и на провинцию.

    ♦ 5 *

    Накануне разделов Речи Посполитой крестьяне составляли около 75% ее населения; преобладающая их масса (около 65%) жила на шляхетских землях, остальные — на церковных и королевских. За право феодального держания надела земли, принадлежавшей/ помещику, крестьянин отрабатывал барщину (в целом по стране во второй половине XVIII в. 85—90% составляли барщинные крестьяне) или платил денежную ренту (чинш) *.

    Вид ренты определяли место крестьянина в сословной иерархии и права на пользование землей. Хотя в принципе господствовало наследственное пользование, большие права были у чиншевых крестьян, и в первую очередь —у так называемых окупников (или олендров), т. е. чиншевых крестьян, выкупивших наследственные права на землю и ставших земельными собственниками. Чиншевая рента, как правило, обеспечивала лучшие условия труда в собственном хозяйстве, возможности расширения его площади путем аренды дополнительных участков, большую стабильность быта и производства. На чинш чаще переводили крестьян в королевских, а также в магнатских и церковных имениях. Больше всего чинш был распространен в Поморье и Великой Польше: в последней жило около 30% чиншевиков, а 10—15% крестьян составляли олендры, чьи отношения с помещиками регулировались контрактами. В Малой Польше, где очиншевание иногда принимало форму «найма за барщину», т. е. выхода барщинных крестьян на заработки вплоть до ухода на сезонные работы в другие воеводства, чиншевыми отношениями в конце XVIII в. было охвачено около 20% крестьян. Чиншевые деревни образовывались нередко на пустошах, где селили главным образом беглых крепостных. Покидая участок, такой чиншевик: должен был найти себе замену.

    Крестьянские хозяйства различались по размерам обрабатываемой земли. Наиболее зажиточную группу составляли так называемые полнорольные кметы, имевшие наделы по 15—20 га. Кроме своего феодального держания, они часто брали у помещиков или у других крестьян дополнительные участки земли в аренду. В крупных магнатских и епископских имениях таких кметов было больше, чем на землях помещиков. Крестьяне, владевшие меньшими участками земли, назывались поллановыми * и четвертьлановыми кмета ми и относились к категории среднего крестьянства. Малоземельные крестьяне, получавшие от помещика для обработки небольшой участок земли, огород, жилье или просто жилой угол и за это отраба-тмшшние барщину, носили название загродпиков, халуипиков и поморников. Эту категорию пополняли разорившиеся кметы.

    В последние десятилетия XVIII в. в Речи Посполитой наблюдалась уже значительная имущественная дифференциация крестьянства, особенно на севере и западе. Рост богатых хозяйств чнншс-виков сопровождался увеличением числа безземельных крестьян. Обезземеливание крестьянства началось еще в XVII в. и привело прежде всего к сокращению среднего размера крестьянского хозяйства. В дальнейшем, в конце XVIII в. в польских землях увеличилось число свободных как от прикрепления к земле, так и от самой земли — так называемых вольных, или гулящих людей, которых помещики использовали для работы в фольварках по найму. Накануне разделов в крестьянском землевладении появились заметные региональные различия. В целом по Речи Посполитой на 100 крестьянских хозяйств приходилось 20 хозяйств, владевших не менее 7—8 га земли, 62 малоземельных и 16 безземельных. Наибольшее количество мелких хозяйств было характерно для Малой Польши (около 70%); в Гданьском Поморье, Великой Польше и Мазовии с Подлясьем их было около 35%. Безземельные крестьяне в Великой Польше составляли 25%, в то время как в Мазовии и Под-лясье — только 9%, в Малой Польше — 18%.

    Процесс расслоения и обезземеливания крестьянства задерживали крепостное право, слабость внутреннего рынка и ограниченная возможность крестьян распоряжаться своей землей. Имущественное неравенство в этой время еще очень редко имело черты капиталистического расслоения, которому присуще размывание средних слоев: об этом говорит тот факт, что группа средних крестьян в конце XVIII в. даже увеличивается. Однако рост числа безземельных крестьян создавал основу для дальнейшего расслоения деревни. "Усилившаяся мобильность крестьян являлась следствием новых лроцессов (очиншевания, обезземеливания и др.) и свидетельствовала об активном втягивании крестьян в товарно-денежные отношения, о развитии сельского ремесла и торговли. Так, крестьяне Малой Польши выступали в качестве торговых посредников между отдаленными деревнями и Краковом; были созданы крупные крестьянские предприятия для постройки речных судов, используя которые крестьяне-торговцы могли из Малой Польши попадать в Варшаву и Гданьск. Сухопутным транспортом, на повозках, они проникали в разные концы Речи Посполитой и в Силезию.

    После разделов Речи Посполитой основной характер процессов, происходивших в среде крестьянства, не изменился, но протекали они в своеобразных условиях, сложившихся в каждой из трех частей Польши.

    Проведенные в конце XVIII в. в Австрийской монархии реформы Иосифа II затронули и захваченные ею польские земли. С 1782 г. ‘была ограничена личная зависимость крестьян, разрешались добровольные браки, крестьянские дети получили возможность уходить в город; крестьянин мог покинуть надел, оставив вместо себя другого держателя земли, а безземельные и окупники — свободно.

    Ограничивался и размер феодальных повинностей. Тем не менее в Галиции в первой половине XIX в. положение крестьян изменялось крайне медленно. По-прежнему преобладала барщина, крестьяне страдали от малоземелья (более крупные участки в 10—15 га имели преимущественно немецкие колонисты, поселившиеся на бывших государственных и церковных землях). Малоземельные и безземельные крестьяне не могли в аграрной стране найти применение своим силам в промышленности. Аграрная («урбариальная») реформат проведенная австрийским правительством в Галиции и Тешинской: Силезии, была вызвана революционной обстановкой 1848 г. в империи. Крестьяне получили в собственность обрабатывавшиеся ими наделы, преимущественно небольшие (государственные земли, находившиеся во временной аренде у крестьян, передаче в собственность, не подлежали); реформа не коснулась безземельных крестьян^ Увеличение налогов фактически означало взимание с галицийских крестьян компенсации помещикам за землю. Все это вело к росту крестьянского малоземелья и безземелья, усиливало невероятную бедность галицийских крестьян, задерживая превращение крестьянских хозяйств в товарные хозяйства капиталистического типа. Тормозящими факторами были сугубо аграрный характер Галиции*, крайне узкий внутренний рынок, отсутствие выхода к портам Балтийского моря.

    На польских землях под властью Пруссии положение крестьян в различных провинциях было неодинаковым. В Верхней Силезшг барщина доходила до 6 дней в неделю, многочисленный слой составляли там загродники. В Нижней Силезии крестьянин должен был: являться на работу в фольварке по первому требованию, но барщина была меньше, и сравнительно большую группу крестьян составляли чиншевики. Значительное развитие чиншевые отношения получили в Западном Поморье, где размер барщины определялся помещиком произвольно. В Королевской Пруссии барщина обычно достигала 4 дней в неделю. Лучше было положение крестьян в Вармии' и на Мазурах, где значительную часть составляли так называемые хелминские крестьяне, которые имели наследственное право ш* землю и платили небольшой денежный чинш. В прусской части Польши все крестьяне делились на наследственных, передававших' земли детям по своему выбору, и ненаследственных, чьи наделы между детьми распределял помещик и кого можно было перевести на другой участок и даже согнать с земли. Категория наследственных арендаторов увеличивалась за счет притока немецких колонистов, получавших преимущественно в бывших государственных доменах в «вечную аренду» по 3 лана земли, а позже — меньшие' участки. Всего в начале XIX в. на польских землях, захваченных Пруссией, поселилось 4,5—6 тыс. немецких колонистов, в том числе* 3,5 тыс. в Ново-Восточной Пруссии.

    Крестьяне польских земель в составе Пруссии до 1807 г. не* имели личной свободы. Она пришла к ним с конституцией Княжества Варшавского, что дало толчок к усиленной подвижности сельского населения: загродники, полрольники и даже более зажиточные;

    крестьяне оставляли свои земельные участки, уходили на поленыо •сезонные работы, вступали в армию, иногда переселялись в города. По декрету 1810 г. для переселения крестьянина стало требоваться получение им свидетельства от помещика и войта; в 1812 г. эту процедуру усложнило введение в деревне «книг народонаселения», из которых крестьянин должен был выписаться при отъезде.

    Эдикт 1807 г. не только отменял крепостную зависимость и сословные привилегии, но и предоставлял крестьянам право па выкуп земли. Это означало начало аграрной реформы на польских эемлях, захваченных во время разделов Пруссией. С 1808 г. начались регуляции в государственных, а с 1811 г.—в частных имениях. Наследственный крестьянин, становясь собственником своего надела, должен был отдать в возмещение помещику третью часть находившейся в его пользовании земли, ненаследственный — половину; по договоренности возмещение выплачивалось либо одноразово деньгами, либо в фермг денежной или зерновой ренты. Регуляции не подлежали арендованные помещичьи земли и небольшие хозяйства фольварочных работников, отбывавших только пешую барщину.

    После ликвидации Княжества Варшавского и возвращения части его территорий под власть Пруссии условия для проведения здесь аграрной реформы стали менее благоприятными. В 1816 г. число крестьянских хозяйств, которым полагалось получить землю в собственность, было сокращено. Особо оговаривались условия наделения землей загродников в Верхней Силезии, они несколько раз ужесточались, и в конечном итоге загродники земли в собственность не получили. В Великом княжестве Познанском, включенном в состав Прусского государства в 1815 г., аграрный закон был издан в 1823 г.: передача земли в собственность распространялась на хозяйства, отрабатывавшие тяглую барщину; при добровольной регуляции допускалось сохранение барщины в течение 24 лет и барщинной •отработки крестьян за пользование сервитутными угодьями.

    В дальнейшем прусское правительство несколько раз в законодательном порядке ограничивало категории крестьянских хозяйств, подлежавших аграрной реформе, и лишь революция 1848 г. ускорила ■ее завершение. В 1848—1850 гг. были изданы декреты, закреплявшие землю в полную собственность за крестьянами, исключая работавших в фольварке и тех, кто взял земли в краткосрочную аренду; /выкуп на землю был установлен главным образом в форме денежной ренты. Но реализация реформы шла крайне медленно: определение крестьянских повинностей было закончено только к 1858 г., а выплата выкупа затянулась до 1865 г. В результате регуляций крестьяне польских земель под властью Пруссии потеряли в среднем V* обрабатывавшихся ими ранее земель, в том числе в Великой Польше — 7в часть. Мелкая крестьянская собственность почти исчезла, зато экономически консолидировалось богатое крестьянство. В Великой Польше хозяйства кметов (в среднем по 81 моргу) составляли 81,4% от общего числа крестьянских хозяйств, а малоземельные хозяйства (в среднем по 17 моргов) —18,6%. Значительно возросло число коморников, дворовой челяди и сельского пролетариата — безземельных выробников.

    Если в Галиции право на пользование крестьян землей гарантировали урбарии, а в Пруссии крестьяне получали это право в ходе реализации реформы, то в Королевстве Польском дело обстояло иначе. В состав Королевства входили земли, где Кодекс Наполеона провозгласил личную свободу крестьян, но лежавший в его основе принцип буржуазной собственности лишал большую часть крестьян права пользования теми наделами, которые они раньше обрабатывали на основе феодального держания; земли эти стали полной собственностью помещика, который мог теперь согнать крестьянина с надела. Что касается крестьян государственных имений, то они в 20-х годах в большинстве случаев получали хозяйства на основе вечночиншевой аренды. В 1825 г. сейм отменил статью кодекса Наполеона, предусматривавшую выкуп вечных чиншей, крестьяне уже не могли стать полными собственниками земли. Указ 1846 г. ограничил право помещиков распоряжаться крестьянскими наделами, но на практике это привело к расширению фольварочных земель, так как помещики стали опасаться ущемления своих прав в будущем. В 1858 г. правительство издало указ о заключении вечночиншевых договоров, по которому барщинные и чиншевые крестьяне могли рассчитывать на вечное пользование землей за выкуп ее на добровольных началах. Однако этим положением сумело воспользоваться незначительное число крестьян. Лишь указ 1862 г. об очиншевании крестьян фактически отменил постановление 1825 г.

    Таким образом, в Королевстве Польском до начала 60-х годов процесс превращения крестьян в капиталистических собственников земли шел медленно. Самой многочисленной категорией крестьян оставались барщинные. На противоположном полюсе находились вечночиншевые крестьяне — владельцы своих хозяйств. Между этими двумя категориями крестьян существовало множество промежуточных. Процесс постепенной эволюции приводил к укреплению экономической мощи чиншевиков, к расширению товарности крестьянских хозяйств вообще и к увеличению числа безземельных и малоземельных крестьян.

    В 1846 г. хозяйства чиншевиков составляли */з всех крестьянских хозяйств. К концу 50-х годов общая площадь этих хозяйств (в среднем 17,8 моргов) была больше, чем барщинных (14,8), а чиншевые поселения (осады) были менее густо заселены. Среди чиншевиков росло число привилегированных по своему имущественному положению кузнецов, корчмарей, мельников, которые превращались зачастую в деревенскую буржуазию. К разряду мелких предпринимателей уже можно было отнести винокуров и овчаров, а менее зажиточные крестьяне становились дегтярниками, поташниками и пр. В результате проведения чиншевых реформ чиншевика-ми с вечной и многолетней арендой стала почти половина крестьян Королевства Польского. Незначительно, но все-таки увеличилось число крестьян-собственников в частных имениях (в 1859 г.—5180 человек). Хотя на материальном положении крестьянина сказыва-

    3 Заказ Jsft 3116 лись такие факторы, как многосемейность, наличие сервитутпых угодий, плодородие почвы, уровень культуры сельскохозяйственного производства, размер ренты, рыночные контакты и пр., основным показателем его зажиточности являлся размер крестьянского хозяйства. Наиболее богатые крестьяне рекрутировались главным образом из чипшевиков, имевших большие хозяйства. В 1859 г. хозяйства площадью до 3 моргов составляли 6%; площадью 3—12 моргов — 32%; площадью 12—21 морг —35%; свыше 21 морга —27%.

    65


    В связи с общим подъемом уровня производства и сельскохозяйственной культуры в Королевстве Польском к середине XIX в. кре-. стьяне все глубже втягивались в товарное производство. Деньги проникали в деревню путем реализации продукции крестьянских хозяйств, в форме оплаты за наемный труд в фольварках и за работу в несельскохозяйственной сфере, за побочный крестьянский промысел, ремесленные поделки, перевозки и т. д. Реализацией на рынке зерна, коней, овец и т. д. все чаще стали заниматься и небогатые крестьяне.

    Наиболее заметный процесс расслоения деревни наблюдался в северо-западных, а также в отдельных южных (Сандомежский) и северо-восточных повятах (особенно Мариампольский повят Августовской губерний). Самым ярким показателем расслоения был неуклонный рост числа полностью безземельных выробников и таких категорий, как загродники, челядники, коморники. Выробникит фактически свободные от земли и от каких-либо обязательств в связи с нею, становились представителями сельских и городских полупролетариев и пролетариев.

    Аграрная реформа в Королевстве Польском была проведена позже, чем в других польских землях, в марте 1864 г., т. е. уже после провозглашения аграрного декрета польским повстанческим правительством. Это обстоятельство наложило на царскую реформу свой отпечаток, подобно тому как революционные события 1848 г. отразились на крестьянской реформе в Галиции. Крестьяне Королевства Польского получили в собственность все земли, которые обрабатывали, за что должны были выплачивать земельный налог, служивший, как и в Галиции, источником возмещения помещикам. Землей были наделены также 35% безземельных крестьянских хозяйств, в результате чего возникло много мелких хозяйств, которые не могли существовать без дополнительных заработков. В 1872 г. хозяйства менее 1,7 га (3 морга) составляли 21,8 % от общего числя хозяйства от 1,7 до 8,4 га — 40,6%, свыше 8,4 га — 37,6%.

    Таким образом, в послереформенной деревне Королевства Польского образовалась сравнительно сильная группа среднего крестьянства. В прусской части Польши преобладали зажиточные крестьяне, в Галиции сохранилась многочисленная прослойка малоземельных. Устойчивая тенденция увеличения численности безземельных крестьян, пополнявших ряды сельскохозяйственного и промышленного пролетариата, наметилась на всех польских землях. Сроки и способы проведения реформы в различных частях Польши отразились на темпах капиталистической перестройки крестьянских хо-зийстн. Наиболее интенсивно шел процесс капиталистического расслоения крестьянства па польских землях, захваченных Пруссией, медленнее всего — в Галиции.

    ♦ * *

    Шляхта была привилегированным сословием Речи Посполитой и во второй половине XVIII в. составляла высокий процент населения (в среднем — около 10%, в том числе в Великой Польше — около 3%, в Мазовии и Подлясье — более 10%). В имущественном отношении сословие делилось на несколько категорий: земельную аристократию (магнатство), богатую землевладельческую шляхту, среднюю, фольварковую шляхту (земяньство), мелкую (чёнстковую и загоновую) шляхту. В конце XVIII в. основной принцип шляхетской идеологии, декларировавший равенство внутри всего сословия, был фикцией, так как ему противоречили и резко выраженное имущественное неравенство, и различие в политических правах его членов, и фактическое отсутствие единой бытовой культуры.

    В общей массе шляхетства землевладельцы составляли меньшинство. После первого раздела Речи Посполитой их насчитывалось более 300 тыс., а мелкой шляхты, владевшей нередко лишь частью деревни либо вовсе безземельной,— более 400 тыс. Магнаты с имениями в несколько сот деревень жили в основном в восточных районах Речи Посполитой, в том числе на этнически непольских землях. В Великой Польше таких крупных земельных собственников не было; там, чтобы считаться магнатом, достаточно было иметь несколько десятков деревень. В этой части Польши преобладала средняя шляхта — владельцы одного-двух фольварков, сами управлявшие хозяйством. В их руках сосредоточивалось около 90% деревень, и они вели с магнатами борьбу за политическое влияние.

    Мелкие шляхтичи, имевшие, как правило, небольшой фольварк с несколькими барщинными крестьянами, часто сами обрабатывали землю, иногда нанимая крестьян, так как своих крепостных не хватало. Такие шляхетские владения были разбросаны по всей территории Речи Посполитой; меньше их было в Великой Польше, больше — в Мазовии и Подлясье. Самыми неимущими представителями шляхетского сословия являлись мелкие шляхтичи, собственным трудом обрабатывавшие землю. Этот слой также был наиболее многочисленным в Мазовии и Подлясье и почти отсутствовал в Великой Польше. Сыновья таких шляхтичей часто занимались мелкой торговлей, пополняли ряды низшего духовенства, нанимались на частную службу, т. е. переходили в раздел неземлевладельческой шляхты.

    Последняя в целом не представляла собой однородную массу. Она включала в себя и зажиточную часть, представители которой под залог капитала брали в аренду помещичьи фольварки; некоторые занимались спекуляцией, ростовщичеством, нередко совмещая это со службой в учреждениях или в армии. Более бедная часть неземлевладельческой шляхты брала в аренду отдельные участки, в том числе у крестьян. Кое-кто к старости выслуживал у магнатов небольшие пенсии, по большинство бедствовало и отличалось от крестьян лишь обладанием призрачными гражданскими и политическими правами. Многочисленной была шляхта, служившая в частных имениях. Однако для структурных изменений в шляхетском сословии в конце XVIII в. характерным являлся упадок традиционного типа магнатской клиентелы, основу которой составляли мелкая служилая шляхта и шляхетская голытьба. Часть из них выполняла административные должности в имениях, но переход ряда шляхетских и духовных имений к чиншевому хозяйству упразднял эти должности. Чувствительным ударом для мелких шляхтичей явились также ликвидация частных магнатских войск и закон Четырехлетнего сейма о сеймиках, лишивший мелкую шляхту права участвовать в общественных делах. К изменениям социального статуса шляхетства вело и снятие с представителей шляхты запрета на занятия ремеслом и торговлей (с 1775 г.).

    Постепенно все больше шляхтичей переселялось в города. Но если наиболее богатые слои городской шляхты пополняли ряды высших чиновников, адвокатов, представителей свободных профессий, то самые бедные шляхтичи нанимались в сторожа и прислугу, а иногда становились бродягами. И в деревне, и в городе «благородных» шляхетских занятий (в сельском хозяйстве, армии, суде, церкви и государственном управлении) не хватало. Поэтому явления деградации представителей шляхетства наблюдались чаще, чем их переход на более высокую ступень иерархической лестницы.

    Тем не менее внешне шляхетское сословие оставалось еще монолитным, и принадлежность к нему по-прежнему казалась привлекательной. Одним из свидетельств этого являлся массовый характер нобилитаций в период Четырехлетнего сейма, когда в дворянства были возведены более 400 человек, т. е. примерно столько же, сколько за все годы с начала XVIII в. Почти половину из них составляли традиционные претенденты на шляхетство — военные, остальную часть — чиновники, юристы и значительная группа представителей молодой буржуазии.

    Разделы Речи Посполитой отразились на судьбах шляхетского сословия. Магнаты, владевшие землей в двух или трех частях разделенной страны, имели право оставить за собой владения, находившиеся в пределах одного государства, а остальные владения должны были продать. Правительства стран, разделивших Польшу, взяли в собственность большинство государственных и церковных имений, а земли, конфискованные у участников восстания 1794 г., были розданы отечественным крупным землевладельцам. Шляхта лишилась своего независимого правового положения. Администрация и суд в провинциях и повятах перешли в руки непольских чиновников. В Пруссии шляхта потеряла право личной неприкосновенности; австрийское правительство также отменило гарантии личной свободы шляхтичей и неприкосновенности их имущества, привилегию освобождения их от налогов. Особенно возмущало шляхту то, что правительственный аппарат государств, разделивших Польшу, вмешивался в отношения между помещиками и крестьянами.

    Однако эта политика трех держав не могла быть радикальной. Пруссия, Австрия и Россия сами являлись феодально-сословными монархиями, поэтому и на польских землях поддерживали феодальные отношения и сословную структуру. В Южной и Ново-Восточной Пруссии сохранились шляхетская земельная монополия и исключительное право шляхты на занятие офицерских должностей, а также было подтверждено запрещение шляхтичам заниматься городскими профессиями и жениться на нешляхтянках (эти постановления не коснулись бесфольварковой и безземельной шляхты). Наиболее богатые магнатские семьи были допущены в круг австрийской и прусской аристократии. Большинство семей польских графов и баронов получили свои титулы в Вене или Берлине именно в первое десятилетие после падения Речи Посполитой.

    И все же в целом в результате разделов позиция магнатства, лишенного политической власти, собственных армий и пенсий, была в известной мере ослаблена. Многие магнатские деревни и фольварки пошли на уплату долгов, другие были раздроблены и перешли в руки мелких владельцев. После ликвидации политического строя Речи Посполитой шляхетская беднота уже не могла служить орудием магнатов и богатой шляхты в политической игре и потому потеряла их поддержку. Конфискации и переход королевских имений в руки правительства лишили средств к жизни многих мелких шляхетских арендаторов. Сравнительно наибольшую устойчивость проявила в этот период зажиточная средняя шляхта.

    Таким образом, польская шляхта была лишена своих прав, но сохранилась как сословие. Ее живучесть проявилась и в том, что буржуазную по своей сути конституцию 1807 г. шляхта Княжества Варшавского сумела приспособить к своим интересам. Она заняла господствующие позиции в государственном аппарате, представителям богатых помещичьих семей присваивались французские титулы, шляхетской молодежи, как более образованной, был открыт путь к гражданской и военной карьере. Преобладание богатых землевладельцев в общественной и чиновничьей иерархии сохранялось и в годы автономии Королевства Польского (1815—1830). Были подтверждены старые прусские и австрийские титулы и присвоены новые. Наследственная преемственность шляхетского герба, фамилии, а порой и родового поместья оставалась нерушимой до 1830 г., а число пожалований в дворяне за заслуги в области интеллектуальной, политической или хозяйственной деятельности было весьма незначительно. Хотя в этот период* в среду шляхетской элиты проникали, несмотря на свое нешляхетское происхождение, отдельные государственные деятели (например, мещанин С. Сташиц), ученые, заслуженные полководцы наполеоновской армии и др., это не только не взрывало элиту изнутри, но содействовало ее определенной консолидации.

    Положение изменилось после поражения восстания 1830— 1831 гг. В 1836 г. в Королевстве Польском был издан указ о дворянстве, целью которого являлось создание нового, связанного с царизмом дворянского сословия. Наследственное дворянство (шляхетство) надо было узаконить: для этого требовалось документальное подтверждение того факта, что кто-либо из предков по мужской линии до 1775 г. имел хотя бы Одну деревню на правах собственности или до 1795 г. был депутатом в сейме, сенатором, государственным деятелем, кавалером польского ордена. В то же время дворянство можно было получить за заслуги перед царем или государством, за выслугу на гражданском или военном поприще. Польская шляхта сохранила некоторые привилегии (в несении военной службы, получении среднего и высшего образования и др.), но потеряла монополию на владение землей, налоговые льготы, освобождение от воинской повинности. К 1861 г., когда было завершено рассмотрение вопросов о подтверждении шляхетства, сословных прав оказалось лишено около бывшей потомственной шляхты.

    В отношениях между людьми, в хозяйственной, религиозной жизни, всюду, где правительственные постановления можно было не учитывать, формальное подтверждение шляхетства роли не играло, но сами шляхтичи, особенно мелкопоместные, даже утратив право на шляхетство, придавали своему гербу большое значение. Аристократические титулы сохранили свой престиж и обаяние в глазах современников, хотя представители родового шляхетства, в том числе эмигранты (например, князь А. Чарторыский) не всегда старались формально его узаконить. Гербовые чиновники, юристы, врачи, служившие в городе, тянулись к помещичьим имениям, гордились дружбой с родовитым поместным шляхетством. Стиль жизни в по-' мещичьем имении долго оставался предметом подражания для шляхтичей, живших в губернских городах, но связанных с помещиками родственными узами или профессиональными интересами (например, адвокаты или нотариусы). Шляхтичи, служившие в административных учреждениях, на железных дорогах и промышленных предприятиях, а также представители свободных профессий имели возможность украсить свой герб такими ценностями, как имущество, образование, профессия, талант, но и для них связь с помещичьими семьями оставалась по-прежнему притягательной. Даже представители мелкой шляхты, для которых получение среднего образования я должности в городе означало большой успех, старались не вступать в близкие контакты с горожанами нешляхетского происхождения, отгораживались от них своим шляхетством. Это было тем более парадоксально, что часть мелкой шляхты, например, на юго-востоке Королевства, отличалась консерватизмом и была в культурном отношении отсталой.

    Структура шляхетского населения в деревне Королевства Польского оставалась стабильной до середины 60-х годов6. В сельской жизни сословные барьеры дольше сохраняли свою значимость. В городе, развивавшемся более быстрыми темпами по капиталистическому пути, из старого сословия быстрее формировались новые социальные слои и группы. В целом сословные барьеры в Королевство Польском были менее крепкими, чем в Галиции, где шляхта после Венского конгресса сохранила свои ведущие экономические и общественные позиции. Восстановленный в 1817 г. сословный сейм имел аристократически-помещичьий характер. Правда, фактической властью он не обладал: управление Галицией осуществляла австрийская бюрократия. Но у галицийских помещичье-аристо-кратических кругов, как и в Королевстве Польском, остались прежний престиж и руководящее влияние в обществе, а в 60—70-е годы им удалось захватить и власть на местах, коща венское правительство пошло на предоставление Галиции автономии.

    После Венского конгресса в Великом княжестве Познанском' польская шляхта получила ограниченные права местного самоуправления. Поражение восстания 1830—1831 гг. отразилось на этих и без того скромных правах: была ликвидирована должность польского наместника в Великом княжестве Познанском, сеймики лишались права выбора ландратов, управлявших провинциями, в деревне помещик потерял функции судьи и войта. Проведение аграрной реформы в Пруссии рано лишило шляхту польских земель монопольной собственности на землю, содействовало более быстрому процессу распада шляхетского сословия. Крупные землевладельцы сохраняли в своих руках ведущие экономические позиции, но, выступая организаторами капиталистического сельскохозяйственного производства, они становились уже представителями класса нового буржуазного общества.

    Таким образом, во всех трех частях разделенной Польши происходил общий, исторически закономерный процесс эволюции феодального шляхетского сословия, постепенное превращение его составных элементов в классы и слои буржуазного общества. Часть землевладельческой богатой шляхты в результате накопления капитала и расширения товарного производства на основе наемного труда переходила на позиции земельных капиталистов, сохраняя при этом социальный престиж и общественное влияние. Неземлевладельческая служилая часть шляхетства пополнила ряды чиновничества и интеллигенции. Разорившиеся представители шляхетства вливались в состав формировавшихся городской мелкой и средней буржуазии и частично пролетариата. В конце 50—60-х годов XIX в„ эти изменения стали характерным признаком жизни Польши, но ь различных ее частях процесс проходил с разной степенью интенсивности в зависимости от сроков проведения аграрной реформы, уровня экономического развития конкретной территории и государства,, в которое она входила, от экономического и социального законодательства этих государств и т. п.

    * * *

    К мещанскому сословию в Речи Посполитой относились городские жители, на которых распространялось действие городского права и которые имели постоянные источники дохода. Восновном эта

    были купцы и ремесленники; городская беднота, как и еврейское население, оставалась за рамками сословия. Перемены в правовом положении мещанства во 2-й половине XVIII в. были обусловлены процессом экономического развития и сравнительно быстрой урбанизацией Речи Посполитой и связаны с реформами Четырехлетпего сейма.

    В XVIII в. к городам формально причислялось примерно 1500 пунктов, но около 90% их были аграрными местечками, насчитывавшими от нескольких десятков до тысячи человек населения, по преимуществу сельскохозяйственного. Города и местечки размещались неравномерно. Наиболее урбанизированными были Великая Польша и Королевская Пруссия, в меньшей степени — западная часть Малой Польши, Мазовии; слабее всего города были развиты на литовских и белорусских землях, входивших в состав Речи Посполитой. Во второй половине XVIII в. возросла численность городского населения, города все больше становились центрами ремесла и торговли, в них стали возникать мануфактуры, купеческие фирмы и банки. Эти процессы наиболее интенсивно протекали в городах Великой Польши, где в канун второго раздела мещане составляли 27% населения. Точную численность мещанства Речи Посполитой трудно установить, так как статистикой учитывалось и сельскохозяйственное население городов, в том числе барщинное, а также горожане — евреи, составлявшие 2/з городских жителей. В 1790 г. 16% населения Речи Посполитой жило в городах, а без еврейского населения — 6 %.

    Вплоть до 1807 г. городские жители пользовались определенными преимуществами, которые были расширены законами Четырехлетнего сейма и конституцией 3 мая 1791 г. Жители королевских и частных городов (включенных с согласия их владельцев в разряд так называемых свободных) имели право свободного передвижения и выбора профессии, распоряжения своим имуществом, полной собственности на землю. Мещане получили доступ почти ко всем духовным званиям, офицерским, административным и судебным должностям, что увеличило их социальную мобильность. Тому же способствовало и начатое еще в 60-е годы XVIII в. создание административного аппарата.

    Дальнейшая эволюция мещанства была связана с развитием капиталистических отношений и вступлением в силу буржуазного по своей сути законодательства, основой которого послужил Кодекс Наполеона, введенный в 1807 г. в Княжестве Варшавском. Формирование новых классов и социальных слоев, и в первую очередь буржуазии, происходило на базе как мещанского, так и шляхетского сословий и вело к появлению в Польше представителей капиталистического земледелия и промышленности. В этом процессе участвовал не только польский, но и инонациональный элемент. В прусской, а в известной степени и в русской частях Польши таким элементом были немцы; специфику Королевства Польского составляла значительная роль, которую сыграло в складывании новой социальной структуры еврейское население: в его среде также происходил процесс капиталистической дифференциации, рождавшей, с одной стороны, класс буржуазии, а с другой,— наемных рабочих.

    * * *

    Представители торгово-ростовщического и в меньшей мере промышленного капитала появились уже в последние десятилетия существования Речи Посполитой. Это были составлявшие костяк городской элиты крупные купцы, банкиры, владельцы мануфактур в Варшаве, Познани и нескольких других крупных городах, совладельцы смешанных шляхетско-мещанских компаний — Компании шерстяных мануфактур (1767), Общества отечественной полотняной фабрики (1787), Фабрики по выработке отечественных кож в Великой Польше.

    В общей сложности к представителям класса буржуазии в Польше конца XVIII в. можно отнести около 50 человек. Правда, чаще всего их деятельность была кратковременной.

    Шляхта в это время участвовала главным образом в оптовой торговле. Купцы же и банкиры (Ф. Кабрыт, М. Лышкевичт Я. Д. Хейцлер, Б. Финке и др.) имели широкие и разнообразные деловые интересы. Типичной фигурой был посредник между иностранными торговыми фирмами и польской шляхтой П. Теппер-стар-ший, который имел в Варшаве большой склад различных импортных товаров: он вел транзитную торговлю, предоставлял кредит купцам, магнатам, государственной казне, королю, вложил средства в полотняную фабрику в Ловиче-, в Компанию шерстяных мануфактур, арендовал табачную монополию и лотерею.

    В 1793 г. после второго раздела наиболее крупные торгово-бцн-ковские фирмы разорились. Недолговечными оказались также фирмы, возникшие в период Княжества Варшавского; не были они и такими крупными, как в Речи Посполитой. Обстановка того времени благоприятствовала зарождению и деятельности торгово-промышленных организаций, обслуживавших армию. На военных поставках быстро обогащались и купцы, и фабриканты, хотя многие из них быстро сходили со сцены. В Княжестве Варшавском впервые появились нотариально оформленные фирмы (фирмовые компании) под именем основателя или одного из основателей. В состав распорядителей фирмы могли входить как лица, вложившие весь свой капитал, так и лица с ограниченными правами, зависящими от величины вклада. Эти новые институты нашли свое продолжение и в Королевстве Польском.

    Однако в целом разделы и затем наполеоновские войны пагубно сказались на судьбах почти всех крупных банкиров и предпринимателей. В итоге формировавшаяся в XIX в. буржуазия не вела своего начала из предшествовавшей эпохи, не имела опоры в фамильных традициях. Другой характерной чертой формировавшейся на польских землях буржуазии было то, что в значительной части она складывалась из элементов непольского происхождения.

    В прусской части Польши этому способствовала законодательная и административная деятельность властей. Кредитная политика прусского поавительства в Силезии и Поморье предоставляла преимущества немецким предпринимателям в восстановлении их предприятий и имений, понесших убытки во время наполеоновских войн. Это привело к тому, что в 20-е годы XIX в. многие польские имения на Мазурах и в Гданьском Поморье были проданы немцам. С другой •стороны, крупные польские землевладельцы превращались в капита-листов-предпринимателей, и этот процесс часто сопровождался их онемечиванием.

    В Познани польские помещики активно участвовали в создании акционерных обществ. Польская буржуазия Великого княжества Познанского по преимуществу относилась к разряду средней; крупные предприниматели в основном имелись в Верхней Силезии, хотя и здесь преобладала буржуазия немецкого происхождения. Законы 4851 г. и последующих лет отменяли вмешательство государства в добычу полезных ископаемых в силезских частных имениях. Это «способствовало дальнейшему обогащению землевладельцев-капита-листов.

    Крупными буржуазными предпринимателями становились и собственники галицийских земель, богатых полезными ископаемыми. В целом же польская буржуазия Галиции была представлена главным образом мелкой и частично средней буржуазией. В Тешинской Силезии преобладала крупная немецкая буржуазия.

    В Королевстве Польском был издан ряд законодательных актов, регулировавших деятельность купцов и промышленников. Декрет наместника (1816) касался деятельности хозяев мануфактур и ремесленных мастерских и облегчал свободное предпринимательство. Буржуазные предприниматели Королевства, особенно в первые годы «го существования, формировались из купцов-скупщиков изделий надомных рабочих, из владельцев складов хлопчатобумажной пряжи. Даже если в предприниматели выбивались хозяева ремесленных мастерских, то они, как правило, проходили через организацию надомной работы. Так, в частности, начинали свою карьеру капиталисты в наиболее развитых текстильных районах — Калишском и Лод-зинском.

    Среди промышленников Люблина были поляки шляхетского происхождения. В 1860 г. примерно на 25 представителей люблинской промышленной буржуазии 10 вели свое начало из интеллигенции или помещиков. Известны шляхтичи-землевладельцы Королевства Польского, выступавшие в середине XIX в. одновременно в качест-ъе предпринимателей (К. Лубеньский, связанный с торговой и промышленной деятельностью Польского банка, С. Злотницкий — один из организаторов текстильного производства и купец и др.).

    Среди промышленной буржуазии Королевства Польского в отличие от России вовсе не было выходцев из городских низов или крестьянской среды. Сравнительно небольшая часть происходила из ремесленников, в основном богатых мастеров. Наибольшие возможности для развития предпринимательства имело варшавское ремесло благодаря наличию обширного рынка сбыта. Так, из 109 более известных варшавских мануфактур, существовавших в 1849—1852 гг.г 167 образовались из ремесленных мастерских, а 42 сразу возникли

    как крупные предприятия. В Лодзинском районе крупные ремесленные мастерские или мануфактуры создавались немецкими колонистами.

    В первой половине XIX в. средняя буржуазия в Королевстве Польском являлась сравнительно немногочисленной. Мелким предпринимателям было трудно расширить дело без дополнительной помощи, правительство же отдавало предпочтение и оказывало финансовую поддержку крупным капиталистам.

    В частности, использовался один из старых и надежных источников обогащения — откупа и государственные подряды. До 1830 г. большую прибыль приносили заказы на снабжение армии. Крупнейшим военным поставщиком была фирма Неймарков: за поставки сукна и полотна в 1816 г. она получила 232 тыс. злотых, в 1830 г.— 354 тыс. злотых; представители этой фирмы вкладывали капитал в промышленные предприятия и землю. Правительство предоставила П. Штейнкеллеру монополию на продажу соли, К. Эпштейн был откупщиком таможенных сборов; на откуп сдавалась постройка Варшавской цитадели, Августовского канала и другие подрядные строительные работы. Доходы от откупов и монопольной торговли были очень велики. Так, например, когда Эвансы являлись единственными в Варшаве крупными торговцами, продававшими английские железные изделия, их прибыли достигали 500—600%. Значительные суммы составляли государственные субсидии крупным капиталистам для основания фабрик, оснащенных современным оборудованием. В частности, фабрикант Май из государственной казны получил ссуду в 72 тыс. злотых, Вендиш —в 168 тыс.; на средства казны построил фабрику Ланге. Захерт выплачивал заем Польскому банку и течение 30 лет, а некоторые задолженности вообще погашало государство.

    Правительство оказывало поддержку английским, немецким и еврейским капиталистам, пользовавшимся привилегиями наравне с польскими буржуа. Хотя некоторые ограничения для евреев были сняты лишь в 1862 г., отдельные представители еврейской богатой прослойки и раньше получали разрешения на расширение предпринимательской деятельности, на покупку земли в собственность 7. Такая политика правительства способствовала складыванию интернационального капитала, единого класса крупной буржуазии, который постепенно укреплял свои позиции. Если в первой половина XIX в. в Королевстве Польском буржуа нередко получал доходы и с фабрики, и от торговли, и от ростовщических операций, не рискуй вкладывать весь свой капитал в одно предприятие, то во второй половине XIX в. в деятельности крупной буржуазии стала намечаться специализация.

    * * *

    Позднее развитие капиталистических отношений на польских землях, длительное сохранение барщинных отношений в Королевстве Польском и Галиции, затянувшаяся реализация аграрной реформы в прусской части Польши, наконец, общая экономическая отсталость польских земель (за исключением Силезии) обусловили наличие многочисленного слоя мелкой буржуазии. Представителями Мелкой буржуазии в городе являлись ремесленники, кустари, мелкие Торговцы, лотошники, а в деревне — крестьяне, ведшие самостоятельное товарное хозяйство и ориентировавшиеся на рынок, сельские ремесленники и кустари, сами сбывавшие изделия своего труда, мелкие сельские торговцы. Хозяйства крестьян, становившихся собственниками земли по мере реализации аграрной реформы, сравнительно редко переходили в разряд зажиточных, и сельская средняя буржуазия, особенно в первой половине XIX в., была немногочисленной. Крестьяне, избежавшие обезземеливания и разорения, пополняли ряды сельской мелкой буржуазии. Этот процесс капиталистической эволюции крестьянства раньше всего начался на польских землях под властью Пруссии. Его массовое развитие в Галиции и в Королевстве Польском относится уже к пореформенному периоду.

    В прусской части Польши польские ремесленники и мелкие торговцы наталкивались на сильную конкуренцию немцев, пользовавшихся поддержкой правительства. В городах Великого княжества Познанского среди купечества преобладали немцы, поляки были в основном мелкими ремесленниками. Лишь в середине века усилилась польская прослойка в среде зажиточного мещанства, в том числе мастеров и торговцев. Положение последних улучшили реформы городского самоуправления в 30—40-е годы, в частности, горожане были освобождены от подушной подати и феодальных сборов с товарной продукции в пользу владельцев городов. В Западном Поморье города в известной степени сохраняли польский облик. В Гданьском Поморье, Вармии и на Мазурах польский элемент с годами ослабевал. Представители крупной и средней буржуазии были по преимуществу немцами, а польские ремесленники и мелкие предприниматели все чаще вытеснялись немецкими. Лишь часть мелкой буржуазии промышленно развитой Силезии представляли поляки.

    На польских землях в составе Австрийской империи феодальные ограничения деятельности мелких предпринимателей и торговцев сохранялись до середины XIX в. Материальное положение представителей мелкой буржуазии было тяжелым: многие ремесленники и торговцы еле сводили концы с концами. Несколько лучше обстояло дело в Краковской республике, где товары местных мастеров находили сбыт.

    В Королевстве Польском еще в 30—40-е годы мелкие предприятия занимали преобладающие позиции. Положение ремесленников и мелких предпринимателей было нестабильным, зависимым от частых колебаний экономической и политической конъюнктуры. Специальный сбор с товарной продукции в пользу владельца города был отменен только в 1846 г. Среди городских ремесленников и торговцев в Королевстве Польском большинство составляли евреи, в массе



    Социальные типы в Польше в конце XVIII — начале XIX в.

    а — шляхтич, рисунок Г. Вакулевича; 6 — шляхтенка; в — горожанка: г — крестьянка-. Рисинки Ж.-П. Норблена

    своей более бедные и притесняемые; они вливались в ряды мелкой буржуазии города 8.

    Во всех трех частях Польши многочисленных представителей мелкой городской буржуазии отличала подвижность в территориальном и социальном плане. В поисках лучших условий труда и реализации готовой продукции они легко меняли место жительства. Их ряды пополнялись за счет выходцев из деревни, выробников, обезземеленных крестьян. Изменение в социальном статусе для них чаще всего означало потерю самостоятельных позиций, переход в ряды пролетариата. Наиболее быстро этот процесс происходил в Силезии, а также в северо-западных воеводствах Королевства Польского.

    * * *

    Чиновничество, как социальный слой, появилось на польских землях в конце XVIII в. Зарождение национальной бюрократии берет свои истоки со времен последних лет существования Речи Посполитой. Лица, выполнявшие определенные функции в государственном аппарате и различных институтах, делились на чиновников в полном смысле этого слова (т. е. лиц, денежное вознаграждение за службу которых являлось источником их существования) и тех, для кого выполнение служебных функций (даже и оплаченное) рассматривалось в первую очередь, с точки зрения престижа, как участие в государственной и общественной деятельности (плата за службу не шла в сравнение с другими источниками их доходов).

    Это деление в основном сохранялось в Княжестве Варшавском и даже после создания Королевства Польского, хотя, естественно, произошли большие изменения как в системе государственно-административных органов и общественных институтов, так и в персональном составе польских должностных лиц. Неизменным оставался и факт концентрации большинства государственных и общественных учреждений в Варшаве, которая стала, таким образом, местом сосредоточения основной массы польского чиновничества. В канун восстания 1830 г. группа варшавской «общественной и частной администрации» (по употреблявшейся тогда в источниках терминологии) составляла 4290 человек на 8587 государственных чиновников всего Королевства Польского. Численность служащих в государственных учреждениях постоянно возрастала по мере открытия новых учреждений — Общества земельного кредита, Польского банка, управлений железными дорогами, сберегательных касс и т. п. Расширялся объем работ служащих на частных предприятиях, в акционерных обществах и различных общественных благотворительных организациях, почтовых и таможенных ведомствах и т. п.

    По своему положению в обществе и материальной обеспеченности чиновничество было неоднородным слоем: разница между жалованьем представителя должностной верхушки и оплатой труда рядового чиновника была велика, равно как несоизмерим был их об-щоствеиный престиж. Нерхушку чиновничества, как правило, составляли лица шляхетского происхождения (в большинстве случаев подтвержденного герольдией), имевшие высшее или среднее образование. Так, например, из 82 представителей главной дирекции Общества земельного кредита, выбиравшихся на один или несколько сроков, только три человека не подтвердили своего шляхетского происхождения. Среднее звено чиновников состояло в большинстве своем из лиц, получивших образование. В частности, в 1845 г. на 138 штатных чиновников того же Общества земельного кредита приходилось 6 человек с высшим образованием, 23 — со средним, 52 — с низшим, 25 — с неоконченным низшим, 13 — с домашним образованием. По социальному происхождению средние чиновники этого учреждения являлись в основном выходцами из шляхты (44,9% подтвердили шляхетство, 21% не подтвердили) и в меньшей степени из мещан (7,2%); 2,9% вели происхождение из семей чиновников, т. е. были чиновниками во втором поколении.

    Это соотношение менялось вместе с ростом самого слоя чиновничества. Чиновники многоотраслевой правительственной администрации, судебного аппарата составляли в Королевстве Польском в 20-е годы XIX в. около 3 тыс. человек, а в канун восстания 1863 г.—5,5 тыс.; агрономы и администраторы в крупных помещичьих имениях — соответственно 800 и 1500 человек, служащие на частных предприятиях в промышленности, торговле и банках — 1000 и 2500 человек. В низших звеньях администрации увеличивался процент выходцев из мещанства.

    В Княжестве Варшавском и в Королевстве Польском в период его автономии чиновники государственного аппарата и местных органов власти широко участвовали в промышленной деятельности, строительстве дорог и общественных зданий, в работе по просвещению. После 1831 г. ситуация изменилась. Хотя численно слой государственных чиновников увеличился, но по мере ограничения самостоятельности Королевства Польского выполнение чиновничьих функций переставало означать участие в организации управления государством, все более переходившего под полный контроль русской бюрократии.

    В Краковской республике, пользовавшейся административной автономией, также сформировался слой чиновников польского происхождения. Его костяк составляли выходцы из шляхетского сословия. Образовательный уровень краковского чиновничества был сравнительно высоким.

    На польских землях под властью Австрии развитие этого слоя тормозили феодальные пережитки в политическом устройстве провинции, фактическое сосредоточение административных функций в руках австрийской бюрократии. В таких учреждениях, как управление железных дорог, также превалировал инонациональный элемент. Кадры чиновников польского происхождения значительно выросли в период борьбы за галицийскую автономию и в годы автономии. К 1871 г. на государственной службе в Галиции находилось 9700 чиновников-поляков. Из них высшие чиновники наместничества, председатели краевого суда, директора полиции, почт, финансовых ведомств и пр. насчитывали 38 человек. Чиновники среднего звена — референты наместничества, старосты, комиссары, служащие судебного аппарата, крупные чиновники финансового ведомства и т. п.— составляли примерно 550 человек. Остальные относились к низшей категории чиновничества. Среди высших чиновников выходцев из шляхетского сословия было 50—60%, среди низших —30%.

    Таким образом, в Галиции и Королевстве Польском к 70-м годам XIX в. сформировался значительный слой польского чиновничества, причем его отличительной особенностью явилось преобладание (особенно в Галиции) лиц, имевших шляхетскую родословную. В противоположность Королевству Польскому и Галиции на польских землях под властью Пруссии значительную долю чиновников составляли немцы; поляки, главным образом онемеченные, редко занимали административные должности.

    Чиновничество, особенно его высшие и средние слои, представляло собой специфическую составную часть более широкого слоя — интеллигенции. Как элемент складывающегося нового общества польская интеллигенция стала формироваться с конца XVIII в.: ее первые представители (ученые, учителя, юристы, врачи, землемеры и т. п.) были выходцами из шляхетства и мещанства. Тогда же возникла творческая интеллигенция — писатели, публицисты, журналисты, актеры, художники, архитекторы, т. е. представители так называемых свободных профессий, для .которых занятие творчеством составляло основной или один из основных источников существования. В зарождении этого слоя важную роль сыграла целенаправленная культурная политика польского короля Станислава Августа и деятелей Четырехлетнего сейма, а также отдельных меценатов. В частности, большое значение имели создание Эдукацион-ной комиссии, проведение реформ школьного образования, реконструкции городов и пр. Образование первого в Речи Посполитой военного учебного заведения — Рыцарской школы — положило начало формированию национальных офицерских кадров.

    После ликвидации Речи Посполитой представители интеллигенции видели в развитии просвещения и науки путь к сохранению польской национальности. В этом плане символичным было создание в 1800 г. в оккупированной прусскими войсками Варшаве Общества друзей науки — очага деятельности польских ученых и художественной интеллигенции. Членами Общества стали поляки из трех частей расчлененной Польши, выходцы из разных сословий. С течением времени его состав демократизировался, увеличивался процент тех, для кого умственный труд составлял единственный источник существования.

    С 1815 г. территория Княжества Варшавского, ставшая одним из первых центров сосредоточения польской интеллигенции, вошла в состав Королевства Польского. Здесь, а также в Краковской республике создались наиболее благоприятные условия для развития кадров научной интеллигенции. Ягеллонский и Варшавский университеты, Общество друзей науки, различные профессиональные школы — все эти научные и учебные заведения стимулировали развитие научной мысли, воспитывали новые поколения ученых. На землях бывшей Речи Посполитой, вошедших в состав Австрии, очагом польской научной и культурной жизни был Львов, а после* 1846 г. под власть Габсбургов попал и краковский центр просвещения. В Великой Польше, Поморье и Силезии столь крупных центров польской культуры не было. Представители формирующейся польской интеллигенции в Великом княжестве Познанском сосредоточивались в городах с преобладанием польского населения либо* там, где имелись католические гимназии или учреждения с польским языком — в Познани, Острове, Тшемешно, Гнезно и Среме.

    В целом в XIX в. интеллигенция в Польше росла численно и повышала свой престиж в обществе. Все большим весом пользовались писатели, журналисты, издатели, а также музыканты, актеры, художники и пр. Архитекторы и инженеры находили применение своим силам по мере развития промышленного и железнодорожного строительства в Королевстве Польском и отчасти в Галиции. Важный отряд интеллигенции во всех трех частях Польши составляло-учительство. В Галиции после получения ею автономии и расширения сети польских средних школ возросло число польских учителей. В Королевстве Польском к 70-м годам XIX в. польская прослойка в. учительской среде несколько сократилась (1500 учителей в 1815— 1820 гг. и 1200 —в 1860—1862 гг.). Польские учителя в Верхней Силезии и Поморье с 20-х годов XIX в. также подвергались дискриминации, в Нижней Силезии их почти не было. Начальные школы в Поморье находились в ведении низшего духовенства, обучавшего крестьян на родном языке. Спецификой этой части Польши было то, что духовенство (протестантское на Мазурах и в Нижней Силезии и католическое в Вармии, Верхней Силезии и Кашубском районе) осуществляло здесь функции интеллигенции в качестве просветителей и духовных руководителей народа.

    В условиях германизации польских земель, захваченных Пруссией, и в частности Познанщины, католическое духовенство в деревне выступало в роли учителей, врачей и вообще единственно грамотных людей. Его представители имели более высокий уровень образования и вели более светский образ жизни, чем их собратья в Королевстве Польском и Галиции, они были теснее связаны с местным населением. Это особенно относилось к низшему духовенству, отличавшемуся большим демократизмом во Есех частях Польши. Порой по образу жизни и достатку сельский ксендз приближался к крестьянину. По мере своих возможностей духовенство Королевства Польского и Галиции также занималось просвещением населения. Позиции католического клира в Галиции укрепились в годы ее автономии, а в Королевстве Польском после подавления восстания 1863—1864 гг., напротив, сильно пошатнулись. Духовная академия, бывшая в течение длительного периода единственным высшим церковным учебным заведением Королевства, в 1866 г. была закрыта, усилилось наблюдение за деятельностью ксендзов. Наступление на польское католическое и протестантское духовенство осуществлялось и в прусской части Польши, особенно в 30—80-е годы XIX в.

    Представители духовенства лишь в силу специфических условий на польских землях выполняли отдельные функции интеллигенции и внешне как бы составляли ее своеобразную разновидность. В действительности же духовенство представляло собой феодальный общественный слой, который, как и всюду в Европе, переходил в формировавшееся капиталистическое общество, не претерпевая радикальных социальных изменений. В противоположность духовенству интеллигенция складывалась в качестве прослойки нового буржуазного общества. Как социальный слой она была открытой структурой, в состав которой вливались представители всех сословий. В разных частях Польши источники формирования польской интеллигенции были различны. В Королевстве Польском интеллигенция вела свое происхождение от мещан и шляхты, после восстания 1863 г. наплыв выходцев из шляхетского сословия увеличился. В Галиции интеллигенция шляхетского происхождения составляла большинство. В Великом княжестве Познанском в профессиях, занятия которыми требовали окончания высшей школы, преобладали сыновья шляхты и работников умственного труда; лишь среди католических священников и учителей начальных школ 70% приходилось на сыновей мещан и крестьян. В Поморье немногочисленные представители интеллигенции в значительной степени были выходцами из среды мелкого мещанства, а также из шляхты. Генетическая связь со шляхтой наложила отпечаток и на облик польской интеллигенции в целом.

    По-разному развивались отдельные категории интеллигенции, неодинаковые перспективы карьеры открывались перед представителями различных профессий. Представители свободных профессий имели более широкие возможности (в получении образования и в приложении сил) в Королевстве Польском и Галиции. То же самое относилось и к чиновничеству. Условия существования польских учителей во второй половине XIX в. ухудшились всюду, кроме Галиции. Что касается военной интеллигенции, то как отдельный социальный слой, имевший национальную сферу приложения сил, польское офицерство существовало только в Княжестве Варшавском и в Королевстве Польском до 1831 г. После ликвидации польской армии в Королевстве польские офицеры служили в инонациональных армиях, их численность резко сократилась.

    Не только польское офицерство, служившее в армиях Пруссии, Австрии, России и других государств, или польское чиновничество, состоявшее в аппарате держав, разделивших Польшу, но и вся польская интеллигенция в целом соприкасалась с соответствующим инонациональным элементом, прежде всего русским, немецким, еврейским. В состав еврейской интеллигенции в Королевстве Польском входили главным образом врачи, учителя, артисты, публицисты, книготорговцы и издатели. От интеллигенции польского происхождения она отличалась отсутствием в ней многочисленного чиновничьего слоя, так как евреи не принимались на государственную службу. Немецкая интеллигенция на польских землях под властью Пруссии — чипов лики, учителя, представители свободных профессий*, инженеры и т. д.— являлись привилегированным и достаточно изолированным слоем. В значительно меньшей степени эта изоляция наблюдалась в отношениях русской и польской интеллигенции в Королевстве Польском, а также австрийской и польской — в Галиции. Существовали и моменты особенно тесного контакта и взаимодействия польской интеллигенции с немецкой в условиях революционного подъема 1848 г. в Австрии и Пруссии и с русской во время восстания 1863—1864 гг.

    ♦ * *

    Формирование рабочего класса на польских землях шло главным образом за счет слоев польских и инонациональных ремесленников, городского плебса, крестьян, части деклассированной шляхты. В последние десятилетия XVIII в. на мещанских и частично королевских мануфактурах Варшавы, текстильных и металлургических предприятиях Силезии уже трудились наемные рабочие. На местных мануфактурах в Торуне и Гданьске работало много внецеховых ремесленников и выробников. Резервом рабочей силы служили «лишние люди» и беднота. Среди городского населения наметилось расслоение, особенно в Силезии, где, по данным 1787 г., такие беднейшие слои населения, как слуги, выробники и цеховые ученики, составляли 42%; во Вроцлаве только на выробников приходилось 49% жителей. Расслоение среди великопольских ткачей привело к массовому переселению разорившихся ремесленников в конце XVIII — начале XIX в. в центральные польские земли. В Галиции в этот период цеховые производственные отношения оставались без изменения, наемный труд не получил заметного распространения.

    Главными факторами, определявшими в XIX в. направление и темпы процесса преобразования пролетаризованных масс сельского и городского населения в рабочий класс, были особенности развития промышленных центров, а также различия в темпах реализации аграрной реформы, в степени расслоения и обезземеливания крестьян.

    В горнометаллургической промышленности Верхней Силезии одним из основных источников притока наемной рабочей силы было окрестное крестьянство, лишенное земли в ходе проведения аграрной реформы. Сюда же стекались крестьяне из Галиции и Королевства Польского. Это обусловило национальный польский характер формировавшегося рабочего класса Силезии. Быстрые темпы развития промышленности, ранний переход к фабричному производству определили значительный рост численности пролетариата: 9 тыс. рабочих в 1837 г. и 20 тыс. в 1847 г.

    Вольнонаемный труд обычно связывался с более высоким уровнем профессиональной подготовки рабочих. Примером служила гор-иометаллургическая промышленность Тешинской Силезии, где преобладал свободный наем. На горнометаллургических предприятиях в Краковской республике наряду с трудом вольнонаемных рабочих использовался менее производительный принудительный труд заключенных, а также барщинных крестьян. Незначительные изменения в структуре складывавшегося рабочего класса наблюдались здесь с 40—50-х годов в связи с увеличением процента использования наемной рабочей силы на частных шахтах и промышленных предприятиях.

    Горнометаллургические предприятия Королевства Польского (Старопольский и Домбровский бассейны) находились в окружении барщинных деревень. Приток рабочей силы на эти предприятия шел за счет барщинных крестьян, a формы найма нередко были полупринудительными. Частные шахты, расположенные на землях помещиков, как правило, использовали труд крестьян в качестве барщины, и лишь на транспортные работы их нанимали за плату. Иногда, наоборот, работы по перевозке шли в счет барщины, работа же на шахтах оплачивалась по договору. В конце 40-х годов были внесены существенные изменения в характер использования труда барщинных крестьян на частных горнометаллургических предприятиях: число обязательных барщинных дней в шахтах Домбровского угольного бассейна сокращалось, работы по добыче и перевозке угля и железной руды подлежали оплате.

    На государственных горнометаллургических предприятиях этого района в первой половине XIX в. наряду с барщинными крестьянами из так называемых горных имений, расположенных на государственных землях, работали рабочие Горного корпуса (созданного в 1817 г.), рекруты и сезонные рабочие по найму. В Горный корпус рабочие набирались из крестьян окрестных деревень, приписанных к рудникам и шахтам; жители местечек — сыновья ремесленников и торговцев вступали в него редко. В середине века социальное происхождение рабочих Горного корпуса изменилось: в 1864 г. почти половину их в Домбровском бассейне составляли рабочие, не имевшие собственного жилья и земли; увеличился также процент потомственных рабочих (во втором поколении): в 1826—1840 гг. они составляли 6%, в 1859—1870 гг.—29%. Что касается рабочих 'Старопольского бассейна, то они в значительной степени рекрутировались из малоземельного сельского населения.

    Применение барщинного труда резко сократилось в 50-е годы, когда большинство горных имений были очиншеваны. Работавшие по найму крестьяне окрестных деревень начали приобретать квалификацию, на них распространилась часть льгот, которыми пользовались рабочие Горного корпуса (медицинская помощь и пенсии). Стараясь обеспечить за предприятиями постоянную наемную силу, власти создавали «горные колонии», в которых рабочие наделялись землей в порядке компенсации за низкие заработки.

    Число рабочих в горнометаллургических округах Королевства Польского колебалось в зависимости от времени года и экономической конъюнктуры. На государственных предприятиях в 1824 г. работало более 3000 человек, в 1842 г.— 6700, в кризисные 1848— 1855 гг.—более 2000, в 1865 г.—3500. В частном секторе этой отрасли в 1845 г. было занято 3620 рабочих, в 1849 г.— 3500 рабочих.

    В текстильной промышленности, где мелкие производители зависели от владельца крупного предприятия или от купца-оптовика по продаже пряжи, который часто применял форму надомного промысла, рабочий класс образовывался из бывших самостоятельных производителей — как правило квалифицированных рядовых ремесленников, а также цеховых и нецеховых мастеров и членов их семей. Так, в верхнесилезском центре ткачества в предгорьях Судет формирование рабочего класса сопровождалось кризисом суконного и льняного производства, вызванным трудностями сбыта: разорившиеся ремесленники вливались в ряды рабочих. Во Вроцлаве рост числа рабочих был связан с развитием мануфактур и фабрик, куда поступали работать выходцы из разорившихся ремесленников, городской бедноты и крестьяне окрестных деревень. Другим слоем, из которого на польских землях рекрутировался рабочий класс в текстильном производстве, являлась домашняя прислуга. Это было характерно для тех мест, где отсутствовали крупные промышленные предприятия, в частности для галицийских городов и таких городов в Королевстве Польском, как Радом, Кельце, Августув, для мелких местечек.

    Своеобразным путем формировался рабочий класс текстильных предприятий Королевства Польского в возникших в 20-е годы XIX в. промышленных округах Калишского и Мазовецкого воеводств. В его составе были исключительно наемные рабочие, источником рекру-тации которых являлись внутренние и внешние миграции, расслоение мелкой промышленности, надомные промыслы.

    Промышленные города и местечки рождались в результате колонизационной политики правительства и частных землевладельцев. Создававшиеся промышленные города и местечки — Лодзь, Згеж, Гостынин, Домбе (государственная собственность), Озоркув, Тома-шув, Здуньска-Воля, Александрув, Константинув (частная собственность) в значительной степени заселялись колонистами из Саксонии, Пруссии, Чехии и других мест. Кадры текстилыциков-поляков поставляли городские и сельские ремесленники: первых разоряла и превращала в квалифицированных рабочих конкуренция механизированных и централизированных хлопчатобумажных мануфактур; вторые попадали на капиталистические предприятия через надомные промыслы, которые все больше забирал в свои руки крупный капитал. Так, в 1852 г. для пабяницких фабрикантов и подрядчиков работало 455 крестьянских ткачей из окрестных деревень, в 1865 — 1078 ткачей.

    Расслоение деревни обеспечивало постоянный приток крестьянства в города и промышленность. После крестьянской реформы 1864 г. в Королевстве Польском этот процесс усилился. В противоположность разорявшимся ремесленникам и деревенским надомникам безземельные и малоземельные крестьяне, не занимавшиеся надомным промыслом, представляли для промышленности источник неквалифицированной рабочей силы. Перебравшись в промышленный центр, они не сразу превращались в фабричных рабочих, а сначала нанимались в услужение либо на временную подсобную работу в ремесленной мастерской или на предприятии; на фабрику такой крестьянин попадал иногда во втором, а то и в третьем поколении. Другой, также не прямой путь крестьянина на фабрику лежал через временный приработок в период, свободный от полевых работ; этим путем приобщались к наемной работе в городе не только малоземельные, но и зажиточные крестьяне. Часто в промышленность шла молодежь из зажиточных крестьянских семей, пополняя ряды неквалифицированных рабочих. Так, например, в Лод-зинском промышленном округе неквалифицированные рабочие редко были выходцами из городов. Значительная часть тамошних пролетариев вела происхождение из мелкого мещанства, а среди квалифицированных рабочих выходцы из городских центров преобладали (в 1864 г. в Лодзи они составляли 79% квалифицированных рабочих, в Пабяницах — 66%, в Томашуве — 58%).

    В крупных городах со старыми ремесленными и торговыми традициями характер формирования рабочего класса имел свои особенности. Типичной в этом отношении была Варшава с многоотраслевым характером промышленности, источником пополнения рабочей силы для которой являлась городская беднота, расслаивающаяся масса ремесленников, обнищавшая шляхта. Если в Лодзинском округе все ремесленники были текстильщиками и, разоряясь, становились квалифицированными рабочими текстильного производства, то в Варшаве аналогичный процесс был характерен только для металлистов; ремесленники других профессий часто не находили работы по специальности. В 1826—1827 гг. в многоотраслевой варшавской промышленности было занято около 3500 рабочих, в начале 60-х годов — около 7 тыс. рабочих. Примерно 35% общего числа рабочих приходилось на металлообрабатывающую промышленность.

    В середине XIX в. промышленный пролетариат сформировался также в Западном Поморье (в основном в Щецине), выделившись из среды мелкого мещанства. Квалифицированные рабочие были сосредоточены в Эльблонге, Гданьске, Торуне, на металлургических предприятиях, судоверфях и доках; неквалифицированная рабочая сила использовалась на предприятиях, производящих сахар, крахмал, на кирпичных и стеклодувных заводах, на лесопилках, организовывавшихся при фольварках. Во Вроцлаве в 1843 г. насчитывалось всего около 20 тыс. рабочих (вместе со слугами и подмастерьями). Росли ряды рабочих в Бжеге, Глогуве, Легнице и Шпротаве. Что касается Галиции, то здесь рост кадров рабочего класса по-прежнему задерживался из-за преобладания мелких ремесленных предприятий, находившихся на стадии постоянного прозябания. В Кракове, например, в 1834 г. было более 3500 мастеров, lU которых составляли портные и сапожники, еле сводившие концы с концами. Слабое развитие промышленности было решающим фактором, поэтому даже осуществление аграрной реформы 1848 г. не могло внести радикальных изменений в темпы развития галицийского рабочего класса.

    Постройка железных дорог на польских землях с 40-х годов XIX в. стимулировала увеличение численности рабочих кадров. В Западном Поморье, например, на постройке шоссейных и желеэ-пых дорог п 1858 г. работало почти 52 тыс. рабочих, и то время как число фабричных рабочих по достигало 27 тыс. Такой же быстрый рост рабочего класса наблюдался в связи с созданием новых сухопутных и речных транспортных артерий и на других польских землях под властью Пруссии, особенно в Силезии. Прокладка железнодорожной колеи, создание мастерских, обслуживавших железные дороги, способствовали росту кадров высококвалифицированных рабочих.

    Переход к фабричному производству ускорил формирование крупнопромышленного пролетариата. Разрушалась связь рабочих с деревней, начинался процесс социальной консолидации нового класса. Верхнесилезский пролетариат, фабричные рабочие Варшавы, Лодзинского округа, Тешинской Силезии и прибалтийских городов Поморья уже к началу 60-х годов представляли значительную социальную силу как количественно, так и с точки зрения концентрации. В 1870 г. только в Королевстве Польском насчитывалось до 80 тыс. рабочих, занятых в крупной промышленности, причем они сосредоточивались в центральной и северо-западной части Королевства. В большей мере сохранялись разобщенность и связь с деревней у рабочих Галиции, Великой Польши, сельскохозяйственных районов Поморья, восточных повятов Королевства Польского. Еще не оформились в класс пролетариата рабочие горнометаллургических предприятий Краковского, Старопольского и Домбровского бассейнов. Процесс формирования польского рабочего класса в 60-е годы XIX в. не был окончательно завершен.

    * * *

    Во второй половине XVIII в.— 70-х годах XIX в. главной тенденцией социального развития польского народа, как и развития ряда других народов Центральной и Юго-Восточной Европы в это время, было складывание буржуазной общественной структуры, капиталистическая эволюция основных классов феодального общества — помещиков и крестьянства, формирование новых антагонистических классов — буржуазии и пролетариата, новых социальных прослоек.

    На этот процесс наложили отпечаток исторические судьбы Польши, своеобразие ее социально-экономического облика и политического строя в средние века. Прежде всего, они обусловили особое положение в Польше шляхты, длительное сохранение ею своих позиций в обществе уже в период перехода от феодализма к капитализму, слабость польской буржуазии и тяготение ее к шляхетским кругам, равно как и генетическую связь с ними польской интеллигенции. Для социального развития Польши были характерны бесправность и забитость крестьянских масс, замедленность темпов превращения крестьянства в класс капиталистических мелких собственников; это в свою очередь влияло на темпы формирования рабочего класса. Важным фактором являлась внешнеполитическая ситуация польских земель после разделов Речи Посполитой: на процессе складывания в Польше новой общественной структуры в значительной мере сказывались политический режим в государствах,

    разделивших польскую территорию, их экономическое и социальное законодательство.

    Польские земли в составе Австрии, России и Пруссии разнились степенью полноты социальной структуры польского населения. Если в Королевстве Польском, Галиции и Великом княжестве Познанском структура феодального общества была полной, т. е. в наличии имелся господствующий класс — шляхетство, то на некоторых польских землях под властью Пруссии дело обстояло иначе. В Вармии и на Мазурах польских помещиков не было, в других частях Поморья их число резко сокращалось из-за германизаторской политики прусского правительства. К середине XIX в. они составляли 50% ог общего числа крупных землевладельцев. В Верхней Силезии польская шляхта почти полностью была вытеснена немецкой или онемечена.

    Развитие капиталистических отношений в Польше не сняло вопроса о деформации польского общества: деформированным оказывалось и складывавшееся новое общество, что было связано, в частности, с проводившейся в ряде польских земель национальной политикой властей. Так, в Верхней Силезии во второй половине XIX в. польская буржуазия полностью отсутствовала. В Великом княжестве Познанском и в Поморье не сложилось крупной промышленной национальной буржуазии; польской по происхождению была по преимуществу мелкая и лишь в незначительной части средняя буржуазия.

    Особенности социального развития и, в частности, степень полноты социальной структуры во многом определяли социальную и национальную активность различных слоев и классов населения польских земель. Для крестьянства во всех частях Польши на первом плане стояли классовые противоречия с помещиками, но его также затрагивал национальный и религиозный гнет, прежде всего* на землях, захваченных Пруссией.

    Наличие острого классового антагонизма было решающим и для имущей шляхты: ради обеспечения социальных интересов она (прежде всего ее верхушка, состоявшая из земельной аристократии и магнатов) готова была пожертвовать национальными интересами; однако мечта вернуть себе полное политическое господство волновала п эти круги. Зажиточная средняя шляхта была меньше подвержена настроениям соглашательства по отношению к иноземной власти,, особенно на польских землях в составе Пруссии, где ей приходилось постоянно сталкиваться с немецкой бюрократией. Обедневшие слои шляхты полностью связывали свои социальные интересы и надежды на будущее с восстановлением независимого Польского государства.

    Слабая польская буржуазия ориентировалась на шляхту в выработке своих политических позиций. В целом же в буржуазных кругах Королевства Польского до начала 60-х годов XIX в. господствовали проправительственные настроения, чему способствовал проводившийся властями курс поддержки промышленности и торговли; сказывалось и непольское происхождение части буржуазии Королевства, а в некоторых местах (как, например, в Лодзи) полное преобладание инонациональной буржуазии. Слой мелкой городской буржуазии подвергался постоянному размыванию и в силу своего неустойчивого положения занимал революционные и патриотические позиции. К городским низам примыкал пополнявшийся за их счет рабочий класс, не выступавший еще как самостоятельная сила.

    Польская интеллигенция находилась преимущественно в сфере влияния шляхты, в первую очередь в Королевстве Польском, Галиции, Великом княжестве Познанском. Положение представителей интеллигенции в целом и ее отдельных отрядов было различным в различных польских землях, но общим являлось стремление добиться лучших условий для применения своих профессиональных знаний, достижения карьеры и т. п. Это толкало польскую интеллигенцию к борьбе за демократизацию, ликвидацию социальных и национальных ограничений, развитие всех сторон национальной жизни вплоть до восстановления национальной самостоятельности. Там, где интеллигенция смогла удовлетворить свои интересы, она переходила на позиции лоялизма в отношении властей и даже становилась консервативной силой. Это проявилось на примере польского чиновничества в Галиции после утверждения ее автономии.

    Оплотом консерватизма и лоялизма в Галиции являлось также католическое духовенство, особенно высшее и среднее его звенья. Верхушка клира во всех трех частях Польши была настроена соглашательски, низшее же духовенство (католическое и протестантское) поддерживало в массах традиции национального духа, пропагандировало польскую культуру.

    В целом пестрота социальной картины в период перехода польских земель от феодализма к капитализму обусловила сложность классовой и национальной борьбы в Польше, отразилась на идеологическом и политическом развитии польского народа, на формировании польской нации и национального самосознания.

    III

    ДВИЖУЩИЕ СИЛЫ ОСВОБОДИТЕЛЬНОЙ БОРЬБЫ ПОЛЬСКОГО НАРОДА (1794—1864)

    Переплетение процесса превращения феодального общества в капиталистическое с процессом формирования нации отражало общеисторическую закономерность, но в Польше она пролагала себе дорогу в конкретных условиях раздела польских земель между тремя державами и установления на них иноземного владычества. Это обстоятельство оказало глубокое воздействие на оба процесса и в конечном итоге обусловило особенности польского освободительного движения. Оно в решающей степени определило соотношение между двумя слагающими освободительного движения — социальной (т. е. антифеодальной) и национальной. Освободительная борьба польского народа чаще всего принимала форму национальных выступлений, но иод этой оболочкой всегда скрывались сословно-классовые противоречия.

    С конца XVIII в. на протяжении столетия, а особенно до 1848 г. в польских землях под властью Австрии и Пруссии и до 18G4 г. в Королевстве Польском, самое существенное воздействие на польское освободительное движение оказывала позиция крестьян: их антифеодальные стремления влияли как на программу и тактику движения, так и на действия тех, кто его подавлял. Участие темных, забитых и в большинстве своем не обладавших политическим сознанием крестьян в национально-освободительном движении становилось сколько-нибудь массовым лишь в моменты его наивысшего подъема, а в число руководителей движения они попадали весьма редко. Однако сам по себе крестьянский вопрос играл важную роль в освободительной борьбе польского народа, а после восстания 1830—1831 гг. стал основным стержнем тех идейно-политических дискуссий, с которыми в немалой мере был связан социальный облик польских патриотических конспиративных организаций и состав участников подготовлявшихся ими вооруженных выступлений.

    Социальная позиция представителей дифференцировавшейся шляхты накладывала отпечаток на их отношение к национально-освободительному движению: среди зажиточной шляхты были сторонники соглашения с иноземными властями во имя сохранения своих социальных привилегий, защиты против антифеодальной борьбы крестьянства. Однако значительная часть шляхетства выступала за восстановление независимой Польши. Поэтому оно стала активной силой освободительного движения, а социальные преимущества, которыми это сословие пользовалось на протяжении веков (образованность, престиж в обществе), обеспечили его представителям руководящее положение в движении.

    Высшее и среднее духовенство по своему происхождению и материальным интересам было связано со шляхтой, а низшее (особенно со второй четверти XIX в.) — с крестьянством, что существенно влияло на их общественно-политические позиции. Защита интересов католической церкви прямо сталкивала польское духовенство с политикой чужеземной власти. Поскольку религия находилась в тесной связи с национальным самосознанием, значительная прослойка духовенства в Польше закономерно стала активной силой национально-освободительного движения, причем социальные мотивы имели для нее меньшее значение, чем для других слоев общества, что содействовало возникновению в ее среде настроений классового соли-даризма. В критические моменты большинство служителей культа делало выбор в пользу шляхты, и лишь некоторые разделяли позиции крестьянства и других трудовых слоев.

    Социальные интересы пестрых общественных групп, входивших в категорию городских низов, были противоречивы, но в целом антифеодальные тенденции быстро нарастали вместе с притоком в города деклассированной части шляхты и крестьянства. Это обстоя-

    Присяга Т. Костюгико на Рыночной площади в Кракове Художник Ф. Смугяевич

    тельство наряду с ростом национального самосознания городских низов обусловливало их роль в складывании движущих сил освободительной борьбы польского народа.

    Материальные интересы формировавшейся польской интеллигенции имели преимущественно антифеодальную направленность, но на ее мировоззрение сильное влияние оказала шляхетская идеология. Успешно ассимилируя инонациональные элементы, польская интеллигенция развивалась прежде всего на национальной основе и стала одним из главных носителей национального самосознания польского народа. В условиях слабости польской буржуазии, превратившейся в самостоятельную политическую силу лишь в последние десятилетия XIX в., она самим ходом событий выдвинулась к руководству освободительным движением в Польше, осуществляя его совместно с определенной частью шляхты.

    Приведенная социологическая схема дает лишь самую общую характеристику общественных сил, действовавших в польском освободительном движении. Конкретная расстановка сил определялась каждый раз сложившимися в данный момоит историческими условиями. Для анализа и оценки конкретных явлений и событий имеет значение прежде всего то, что с конца XVIII в. до 70-х годов XIX и. структура польского общества, состав и жизненные интересы отдел ь-ных социальных слоев и групп претерпевали серьезные измененияг связанные с постепенной сменой феодально-крепостнического строя правопорядком, в той или иной мере соответствовавшим нуждам капиталистического развития. На освободительное движение влияли перемены во внутренней и международной обстановке, а также региональные проблемы социального и национального характера. Каждый из этих факторов неодинаково воздействовал на позицию различных классов и сословий и даже их отдельных составных частей.

    Крупнейшим проявлением освободительной борьбы польского на рода явилось восстание 1794 г. под руководством Костющко. До этого в Польше также происходили выступления против существовавшей государственной власти, но по своему основному социальному содержанию они представляли собой либо стихийные крестьянские волнения, направленные против крепостнического гнета в чистом: виде (восстание К. Наперсного в 1657 г.) или в соединении его с национальным гнетом (освободительная борьба украинского и белорусского народов в середине XVII в.), либо внутрисословйые столкновения соперничавших групп магнатов и шляхты, в которых присутствовал и национальный аспект.

    Иной облик имело восстание 1794 г.: принципиальное отличие заключалось в активной поддержке его крестьянскими отрядами ко-синеров, обеспечивших победу армии Костюшко под Рацлавицами, а также ремесленниками, которые сыграли решающую роль в захвате повстанцами Варшавы и Вильно. Цифровые данные о социальном составе повстанцев 1794 г. отсутствуют, однако ясно, что не только шляхетские слои, но и трудящееся население страны было важной движущей силой борьбы. Ведущее положение в целом занимала зажиточная и средняя шляхта; среди наиболее радикальной части повстанческого руководства — польских якобинцев преобладали представители формировавшейся польской интеллигенции. Варшавскими ремесленниками командовал сапожный мастер Я. Ки-линьский; крестьянская среда в этот период еще не выдвинула собственного лидера: интересы крестьян выражал один из польских якобинцев — Ф. Гожковский.

    Восстание 1794 г. на многие десятилетия вперед выявило основную расстановку сил в польском освободительном движении. Его исторический опыт доказал принадлежность к нации крестьянства, проливавшего кровь в борьбе за ее независимое существование. Однако восстание вскрыло заложенные в нем не только центростремительные, но и центробежные тенденции, подтвердив, что фундаментальным противоречием той эпохи являлась борьба между крестьянами и помещиками. Часть шляхты была так напугана проявлением общественной активности крестьянства, что взаимодействию с ним в национально-освободительной борьбе предпочла согла-шенио с и модемной властью. Поскольку правительства держав, разделивших Польшу, поддерживали устои феодально-крепостнического строя, возникли объективные предпосылки, с одной стороны, дли магнатско-шляхетского лоялизма по отношению к австрийским, прусским и русским властям, а с другой — для превращения выступлений крестьян из антипомещичьих в антиправительственные. Особенно важным было возникновение основы для постепенного сближения между социальной струей освободительного движения ir его национальной струей, сближения, шедшего параллельно с формированием нации и национального самосознания.

    Восстание 1794 г. показало, какое огромное значение для развития сил польского национально-освободительного движения имели периоды открытой вооруженной борьбы: они способствовали расширению социальной базы движения. Как в 1794 г., так и на последующих этапах расширение шло главным образом за счет шляхты и крестьянства, причем для шляхты дополнительные стимулы участия в освободительной борьбе возникали прежде всего в национальной сфере, а для крестьянства — в социальной. Общественно-политический подъем возбуждал надежды разных слоев общества на удовлетворение их интересов путем революционной борьбы, содействовал распространению идей национального единства и классово-го солидаризма. В периоды спада движения на первый план выдвигались приглушенные до этого социальные противоречия, и численность участников движения, готовых продолжать борьбу, существенно уменьшалась.

    Так менялась картина и после восстания Костюшко. Значительное число активных его участников (почти исключительно шляхетского происхождения) оказалось в эмиграции, прежде всего в легионах Я. Г. Домбровского. Внутри страны общественно-политическую активность проявляла бедная и неимущая шляхта, мелкие чиновники и частные служащие, учителя, врачи и т. п.; к ним примыкала часть мещанства. На этой социальной основе возникали конспиративные организации, как правило, с малым числом членов и недолговечные. Некоторые из них выдвигали преимущественно просветительские задачи, другие провозглашали необходимость восстания, но откладывали его начало на неопределенный срок. Целью восстания должно было стать создание объединенной независимой Польши. Но при этом вопрос о социальных реформах отодвигался на второй план и если поднимался, то робко и лишь немногочисленной радикальной частью интеллигенции, мещанства и мелкой шляхты. Это свидетельствовало о неумении извлечь уроки из опыта восстания Костюшко, ставило под сомнение способность поместной шляхты к руководству борьбой за независимость.

    Такая суммарная характеристика в той или иной мере относится к обществам филаретов и филоматов, тайному обществу «Панта Койна» и другим конспиративным организациям первой четверти XIX в. Идейно-политические позиции, связанные с убеждением в том, что главной силой и гегемоном движения может быть только* шляхта, с идеями классового мира между помещиком и крестьянином и общенациональной солидарности всех социальных слоен под главенством «благородного сословия», были типичны для всего периода между двумя восстаниями польского народа в 1794 и 1830— 1831 гг.— периода господства шляхетской идеологии в ее «классической» форме. К этим позициям были близки руководители патриотических групп, начавших восстание в Королевстве Польском в ноябре 1830 г. Как деятели кружка конспираторов во главе с JI. Набеляком и С. Гощиньским, так и члены руководимого П. Высоцким тайного общества в школе подхорунжих, явившиеся инициаторами вооруженного выступления в Варшаве, по своему социальному происхождению не отличались от участников более ранних шляхетских конспиративных организаций. По мере развития событий в восстание вовлекались более широкие слои польского общества. Рост числа повстанцев за счет трудящихся слоев населения (крестьянства и городских низов) толкал к переходу на сторону восстания представителей имущей шляхты. Однако это не содействовало подъему освободительного движения, а напротив, становилось препятствием для его развития.

    Основную массу среди тех, кто с оружием в руках боролся в восстании, составляли военнослужащие польской армии. Статистические данные, касающиеся этой категории участников борьбы, хотя и не являются исчерпывающими, но представляют значительный интерес для определения социального облика повстанцев. Так. в списке 511 участников восстания, которые после его поражения оказались в Гданьске и оттуда на пароходах были вывезены во Францию и Англию, из 480 человек, на которых имеются сведения, 149 значатся рядовыми, 48 — унтер-офицерами, 6 — офицерами (учет по воинским званиям указывает, что к началу восстания они были военнослужащими польской армии). Среди остальных преобладали студенты—198 человек (41,3%), затем шли чиновники, частные служащие и представители интеллигенции — 48 человек (10%); кроме этого, в списке названы 11 мещан (2,3%), 1 купеи (0,2%), 17 помещиков (3,5%) и 2 представителя духовенства (0,4%) 4. Хотя формально в источнике не фигурирует крестьянство, но очевидно, что большинство рядовых, внесенных в список, являлись выходцами из этого сословия, тогда как все офицеры и большая часть унтер-офицерства по своему происхождению принадлежали к шляхте.

    Анализ статистических сведений о повстанцах 1830—1831 гг. показывает связь между социальным составом участников восстания и тем фактом, что в целом оно не ставило задач преобразования польского общества. Социальный и политический консерватизм отличал позицию ряда руководящих деятелей восстания, происходивших преимущественно из знатных и богатых шляхетских семей. Оказавшись втянутыми в восстание, они опирались главным образом на польские военные формирования и некоторые административные институты Королевства Польского, а не на патриотический порыв широких масс. Такое сочетание консервативных целей и революционного способа действий дало Ф. Энгельсу основания харак-

    Взятие Арсенала в Варшаве в 1830 г. Худощнцк М. Залеский

    торизовать восстание 1830—1831 гг. как «консервативную революцию» 2. Эпитет «консервативная» не означал, что К. Маркс и Ф. Энгельс не заметили наличия антифеодальной струи в польском освободительном движении и не оценили деятельности его демократического крыла. Но эта часть повстанческого лагеря «была слишком малочисленна, слишком нерешительна в выборе форм борьбы, слишком легко поддавалась обманчивым расчетам на успех освободительной борьбы под руководством так называемых „высших сфер44 •общества [...] Левое крыло повстанцев оказалось неспособным использовать патриотизм плебейских масс в городах, не смогло привести в движение огромные революционные силы сельских тружеников» 3.

    Эти особенности давали о себе знать и после поражения восстания. Состоявшаяся в 1833 г. неудачная попытка возобновить вооруженную борьбу в Королевстве Польском (экспедиция Ю. Заливско-го) по своим политическим целям и социальному составу участников экспедиции напоминала движение 1830—1831 гг. Мелкая и средняя шляхта Королевства являлись теми социальными слоями, •с которыми в первую очередь старались установить связи посланцы польской эмиграции во Франции — повстанческие «эмиссары». На эти же слои они опирались в Галиции, которая стала основной базой формировавшихся партизанских отрядов. Помещики сравнительно легко шли на материальную помощь (иногда довольно значительную) вооруженным группам, но от присоединения к ним неизменно уклонялись, лишь изредка содействуя вступлению в них служащих своих имений. Мелкая и неимущая шляхта, жившая на собственный заработок, была более легкой на подъем, но и она пополнила вооруженные группы лишь немногочисленными своими представителями. Из материалов царских военных судов известно 39 прошедших через них участников вооруженной борьбы, в том числе 13 крестьян, 8 мещан, 1 «вольный человек», 5 помещиков и 12 представителей мелкой и неимущей шляхты. Из 125 человек, привлекавшихся к суду за содействие «эмиссарам», к крестьянскому •сословию относились 17, к мещанам — 14, неимущей шляхте — 25, духовенству — 7, а 62 были помещиками или принадлежали к помещичьим семьям. Эти цифры, хотя и неполные, указывают на явный перевес помещиков среди лиц, содействовавших освободительной борьбе (около 50%) и на очень небольшой их удельный вес (около 13%) среди тех, кто был взят с оружием в руках; они выявляют также значительно большее участие трудящихся слоев населения в активных формах борьбы (55%) и относительно слабое их участие в ее пассивных формах (25%) 4.

    После экспедиции Заливского на протяжении почти трех десятилетий основной формой освободительного движения в Королевстве Польском была деятельность конспиративных организаций. В 30— 40-х годах крупнейшими из них являлись: Содружество польского народа («свентокшижцы»), действовавшее главным образом в Варшаве в 1836—1838 гг.; варшавско-люблинская организация 1839— 1843 гг., созданная Г. Гзовским, В. Венцкоьским, А. Карпиньским, а возглавлявшийся фактически О. Дембовским; довольно разветвленная организация 11. Сцегенного, базировавшаяся в 1840—1844 гг. прежде всего в районе Люблин—Радом—Кельце; охватывавшая значительную часть Королевства Организация 1848 года, которая действовала с 1847 г. по 1850 г. Социальный состав этих организаций был сравнительно однородным.

    В варшавском Содружестве польского народа были представлены мещане и шляхта, причем выходцы из шляхты составляли 5/в общего числа участников. Из 62 лиц, привлекавшихся к следствию в связи с раскрытием организации, род занятий установлен для 49 человек. Среди них преобладали апликанты (не получавшие жалования кандидаты на занятие самых низших чиновничьих должностей в государственных учреждениях) и мелкие чиновники, далее шли учащиеся (гимназисты старших классов и студенты); вместе эти две категории насчитывали 40 человек, т. е. более 80%. В организации, которой руководил Э. Дембовский, каждый шестой был выходцем из мещан, а остальные являлись шляхтичами, из которых одна треть не имела признанных властями документов об их «благородном» происхождении. Апликанты и чиновники занимали здесь еще более преобладающее положение (55%), за ними следовали учащиеся (около 9%). В общей сложности по двум названным организациям род занятий установлен для 123 человек, из них 68 были апликантами и мелкими чиновниками (55%), 21 —учащимися (17%), 21 — учителями, врачами и представителями свободных профессий (17%), 7 — помещиками (около 6%), 6 — ремесленниками и торговцами (около 5 %).

    Среди привлекавшихся к следствию по делу организации Сцегенного примерно половина (45 человек) принадлежала к крестьянам, не считая самого Сцегенного, родившегося в крестьянской семье, но ставшего ксендзом, и его брата Кароля, с трудом выбившегося в землемеры. Кроме того, в организации насчитывалось 11 мещан, 35 выходцев из шляхты (в том числе 18 человек, не утвержденных герольдией). По роду занятий большинство составляли мелкие чиновники и апликанты, учителя, частные служащие, гимназисты, студенты; к меньшинству относились два помещичьих сына, несколько арендаторов имений и ремесленников. Таким образом, и в организации Сцегенного ведущее положение занимали апликанты, мелкие чиновники и учащаяся молодежь, связанная по происхождению с неимущей шляхтой либо с мещанами. Этот в сущности единый социальный слой испытывал нужду и лишения. Не были исключением и участники Организации 1848 года, которых, по данным судебно-следственных материалов, насчитывалось около 200 человек. Из 180 лиц, род занятий которых установлен, около 40% падало на низших чиновников (53 человека) и апликантов (18 человек), живших исключительно своим трудом; среди них были выпускники Московского и Петербургского университетов, учившиеся там на правительственную субсидию. К той же социальной группе примыкали учителя, врачи, фармацевты, частные служащие и представители свободных профессий, насчитывав-

    4 Заказ Н 3116 шие 24 человека (около 13%). Далее шли представители духовенства (14 человек, или 8%) и учащаяся молодежь, в том числе семинаристы (9 человек, или 5%). Около 12% (21 человек) составляли помещики и арендаторы имений, около 2% — торговцы и мелкие предприниматели. Крестьян в организации не было, но зато на ремесленников и рабочих приходилось 19% (35 человек, в том числе литографы, портные, мясники и т. д.) 5.

    97


    Цифровые данные не оставляют сомнений в том, что на протяжении 30—40-х годов XIX в. состав конспиративных организаций в Королевстве Польском демократизировался. Это подтверждается не столько наличием в них крестьянско-ремесленной прослойки, сколько преобладанием апликантов, мелкого чиновничества, представителей интеллигенции, которые хотя и происходили преимущественно из шляхты, но в социально-экономическом плане имели очень мало общего с этим сословием. По своему материальному положению, перспективам на будущее, а со временем и по образу жизни выходцы из шляхты сближались с выходцами из мещан и крестьянства, образуя постоянно растущий и весьма динамичный отряд горячих противников существующего строя. Некоторые из них видели выход в возвращении к прежним шляхетским вольностям, но большинство связывало надежды с ликвидацией феодально-крепостнических порядков.

    Аналогичные изменения в социальном составе участников национально-освободительного движения происходили на польских землях под властью Австрии и Пруссии. О том, что во всех трех частях разделенной Польши на разных этапах освободительной борьбы проявлялось сходство в социальном облике ее движущих сил, свидетельствовало уже восстание Костюшко, в значительной мере затронувшее Галицию: возникшая во Львове Централизация выражала общую характерную позицию польской шляхты, выступавшей за национальную независимость страны, но против изменений ее социального строя. Восстание 1830—1831 гг., нашедшее широкий отклик во всех польских землях, подтвердило однотипность социального облика повстанцев независимо от их регионального происхождения. Характерно, что галицийские шляхетские круги одобряли борьбу в Королевстве Польском, но для конкретного участия в ней направлялись в первую очередь подмастерья, мелкие чиновники, учащиеся и гораздо реже — представители имущей шляхты.

    Сходство социального состава конспиративных организаций, действовавших в различных частях Польши на протяжении 30—40-х годов XIX в., также находит подтверждение на галицийской почве. Здесь, как и в Королевстве Польском, конспирация явилась политической школой для образованной части городского населения, генетически связанного, с одной стороны, с мещанством, а с другой — со шляхтой. В тайных организациях Кракова и Львова (Союз двадцати одного, Безымянный союз, Союз друзей народа, Содружество польского народа, Всеобщая Конфедерация польской нации, Молодая Сарматия и др.) в 30-е годы шел процесс идейно-политического размежевания между формировавшимися в среде мещанства и сту-денчоской молодежи сторонниками радикальных буржуазно-демократических преобразований и либералыю-шляхетскими элементами, защищавшими позиции классового эгоизма и солидаризма. В результате к 40-м годам заметно снизился процент участия имущей шляхты в конспиративном движении в Галиции, учащаяся молодежь из этого круга стала более умеренной; зато городские низы превратились в активную и надежную опору радикалов.

    Подобное размежевание в это время имело место и в прусской части Польши. Само название возникшего в 1841—1842 гг. в Познани Союза плебеев говорило о социальном составе его членов: ремесленников, подмастерьев, челядников, крестьян возглавил представитель радикальной интеллигенции В. Стефаньский. В отделениях Союза в Верхней Силезии участниками конспирации были рабочие-ткачи и безработные. Союз плебеев и другие организации (например, Союз вярусов, состоявший из учащейся молодежи, ремесленников, торговых практикантов и т. п.) выступали за осуществление социальной справедливости и завоевание независимости Польши путем общепольского вооруженного восстания. Имущие же слои познанской шляхты и буржуазии создали организацию умереннолиберального характера (Комитет Либельта), а консервативная помещичья верхушка вообще боролась против конспираторов, выдала их властям и тем самым сорвала вооруженное выступление на польских землях под властью Пруссии, которое должно было стать частью общепольского восстания 1846 г.

    Центральным моментом освободительной борьбы польского народа в 1846 г. явилось Краковское восстание, в которое самую активную роль играло мещанство, и в первую очередь городские низы (ремесленники, подмастерья, выробники). Социальным составом движущих сил восстания был обусловлен социальный радикализм программы повстанческого правительства, учитывавшей интересы крестьянства и трудящихся города. Аграрный манифест, провозгласивший отмену феодальных повинностей крестьян и наделение их землей, определил значение Краковской революции как начала нового этапа в польском освободительном движении.

    Это было результатом деятельности разночинных демократических кругов, формирования революционно-демократического крыла движения. Ярчайшим представителем его являлся Э. Дембовский — выходец из шляхты. Он сотрудничал со Стефаньским и с радикальными деятелями Королевства Польского, поддерживал идею общепольского восстания, а возможность ее осуществления связывал с вовлечением в борьбу крестьянских и плебейских масс. Совместно с Ю. Госляром, который сам происходил из низов, Э. Дембовский вел среди крестьян Галиции революционную пропаганду и одновременно настаивал на радикализации программы вспыхнувшего здесь в 1846 г. национально-освободительного восстания. Но революционно-демократическому меньшинству в повстанческом лагере противостояло большинство, по-прежнему связывавшее завоевание независимости Польши с надеждой на шляхту. Последняя, однако, далеко не вся была проникнута повстанческим духом, и одной из главных причин являлась боязнь начинать восстание в условиях социальной напряженности в галицийской деревне. Эта напряженность пылилась в острый социальный конфликт — «галицийскую резню»: крестьяне, не доверявшие панам, выступили против шляхетских повстанцев, в том числе и против тех, кто стремился объединить социальный и национальный потоки освободительной борьбы.

    Хотя крестьянское движение выдвинуло своего вождя Я. Шелю, оно оставалось стихийным, руководствовалось слепой ненавистью к шляхте в целом, было подвержено влиянию веры в доброго монарха, которую искусно подогревали австрийские власти. Тем не менее антифеодальное выступление 1846 г. в Галиции имело большое значение, так как получило отклик среди крестьян других польских земель. «Галицийская резня» дала толчок дальнейшему размежеванию внутри польского освободительного движения. Тот факт, что столкновение двух его потоков в 1846 г. привело к подавлению каждого из них, убеждал в необходимости их слияния, и это убеждение стало основой для завершения формирования революционно-демократического течения. С другой стороны, грозная тень галицийской трагедии вела к консолидации лагеря имущих слоев польского общества, к сближению либерального и консервативного течений. Это нашло отражение в событиях освободительной борьбы польского народа в период европейских революций 1848 г.

    В Галиции в это время руководство движением захватили крупные землевладельцы и купеческий патрициат, которые стремились ограничиться пассивными формами борьбы и добиться осуществления национальных и социальных требований мирными средствами. Они опасались нового выступления крестьян. Элемент беспокойства вносила и огромная активность городских низов — мелких торговцев, ремесленников, подмастерьев, других представителей рабочего люда. Именно эти социальные слои были движущей силой восстаний в Кракове и Львове в 1848 г., они оказывали постоянное давление на шляхетско-буржуазное руководство.

    Еще больший масштаб приобрело участие этих слоев в освободительной борьбе, развернувшейся в 1848 г. на польских землях, захваченных Пруссией. Познанский Союз плебеев вел подготовку к вооруженному выступлению против всех угнетателей Польши. Демократическая часть участников движения соединяла требования национальной независимости и социальной справедливости. Демократы, в том числе представители крестьян и ремесленников, входили в Центральный национальный комитет в Познани и толкали его к взятию власти в свои руки. В провинциальных национальных комитетах, созданных в городах Великого княжества Познанского, социальный состав членов был следующий: 376 купцов и ремесленников, 123 помещика, 65 крестьян, 49 ксендзов, 43 арендатора, 35 чиновников, 26 учителей, 24 официалиста (служащих в помещичьих имениях), 18 человек, принадлежавших к свободным профессиям. В комитетах некоторых городов (например, в Курнике и Бнине) ремесленники составляли подавляющее большинство. Активную роль в городах играли также учащаяся молодежь и рабочие.

    Патриотическую позицию в движении 1848 г. занимало великоноль-ское крестьянство. В результате давно проводившейся на этих землях аграрной реформы создалась обстановка, при которой недовольство крестьянства оказалось направленным в первую очередь против прусской власти, антифеодальных же выступлений здесь почти не было. Масса крестьян, особенно малоземельных и безземельных (коморников, выробников, челядииков и т. п.) шла в повстанческую армию Мерославского, составив в ней большинство (затем следовали студенты и чиновники). Эта категория крестьян, а также подмастерья и интеллигенция преобладали среди павших во время сражения с прусскими войсками при Ксёнже. Крестьянские косинеры обеспечили победу повстанцев при Милославе и Соколово. После роспуска армии Мерославского крестьяне сами создавали отряды, но лишь отдельные демократические деятели пытались поддержать их и возглавить.

    Слабость демократов не позволила им противостоять влиянию шляхты, которая перехватила руководство в Центральном национальном комитете. Имущие слои присоединились к движению неохотно и лишь тогда, когда произошла революция в Берлине: они боялись, что без их контроля активность масс может привести к революции и в Великой Польше. Помня о «галицийской резне», великопольские помещики выдвигали солидаристский лозунг «единства польского народа», а патриотическая позиция крестьян вынуждала их тоже быть «патриотами». Но участвуя в движении, они сделали все, чтобы ограничить его социальный и территориальный масштаб, урезать национальные и социальные требования. Переговоры с прусскими властями, постоянные компромиссы, обусловленные давлением шляхетско-патрицианской верхушки, привели к поражению восстания в Великом княжестве Познанском.

    Опыт 1848 года в Великой Польше еще раз показал, что участие в движении не совпадает с понятием о движущих силах борьбы. Подтверждением этого была и деятельность шляхты в Поморье, которая также захватила руководство движением и постаралась сузить его социальную базу (национальный комитет не обращался ни к крестьянам, ни к ремесленникам). Обстановка здесь осложнялась еще и тем, что основным являлся социальный конфликт между крупными землевладельцами и безземельными крестьянами. Наиболее ярко социальные противоречия в 1848 г. проявились в Силезии; при этом имущим слоям польского общества противостояли наряду с безземельными рабочие и безработные.

    Таким образом, анализ движущих сил освободительных выступлений польского народа 1846 и 1848 г. подтверждает вывод о том, что во всех трех частях Польши шел процесс демократизации освободительного движения. Он выражался в общем увеличении удельного веса крестьянско-мещанской прослойки внутри конспиративных организаций, в возникновении самостоятельных крестьянских и ремесленных организаций, в масштабности и активности участия социальных низов в массовых выступлениях революционного и мирного характера (вооруженные восстания, манифестации, подписание адресов и петиций и т. п.), в растущем обособлении их от политики имущей верхушки, а с другой стороны — во все большем отходе имущих слоев от освободительной борьбы, в потере шляхтой преобладающего положения в движении, в углублении различия между принадлежностью к движению и принадлежностью к движущим силам борьбы.

    Общность процесса и однотипность социального облика освободительного движения в разных частях Польши не означает идентичности соответствующих социально-политических характеристик. Более или менее существенная специфика в этой области определялась своеобразием социально-экономических и политических условий в различных польских землях, и прежде всего — глубиной, последовательностью, сроками проведения осуществленных в каждой из них буржуазных преобразований, начиная от введения кодекса Наполеона в Княжестве Варшавском и кончая проведением аграрно-крестьянских реформ. В целом сравнение трех частей разделенной Польши показывает, что на польских землях под властью Австрии и Пруссии крестьянско-мещанский элемент в освободительном движении был, как правило, если не более значительным количественно, то более активным и влиятельным.

    Общая тенденция демократизации социальных сил польского освободительного движения проявилась на следующем этапе его развития, связанном с восстанием 1863 г. в Королевстве Польском. Важнейшим из требовавших решения социальных вопросов здесь оставалась аграрно-крестьянская проблема, причем в ликвидации барщины и иных феодальных тягот были заинтересованы не только крестьяне, но и занимавшиеся сельским хозяйством жители маленьких городов. К этому времени значительная часть шляхты деклассировалась и влилась в иные социальные группы — буржуазию, интеллигенцию, рабочий класс, крестьянство; в середине XIX в. только 5 тыс. шляхетских семей Королевства Польского являлись помещичьими. Что касается относительно слабой польской буржуазии, то политические амбиции ее верхушки ограничивались стремлением к разделу власти с имущей шляхтой. Последнюю поддерживало высшее католическое духовенство, большинство же ксендзов, вышедших из мелкого мещанства или разорившейся шляхты, было настроено патриотично, но не революционно. Росла роль интеллигенции в общественно-политической жизни, но хотя ее шляхетское крыло отличалось по своим взглядам от помещиков, так же как мещанское — от буржуазии, установление контактов с народными массами города и деревни, интересы которых она хотела представлять, давалось ей с трудом.

    Такая расстановка сил обусловила возникновение трех основных политических течений, оказавших влияние на генезис и ход восстания. На крайнем правом фланге находились магнатско-шляхетские группы, которые шли на сотрудничество с царизмом и вместе с ним боролись против восстания. Внутри повстанческого лагеря действовали партии «красных» и «белых», существенно расходившиеся в понимании целей и методов освободительной борьбы: составляв-

    шая ядро партии «белых» имущая шляхта желала независимости, но в то же время боялась социальных потрясений и радикальной аграрной реформы, а потому боялась вооруженной борьбы и надеялась получить независимость путем соглашения с царизмом или при помощи западных держав; что касается деклассированной шляхетской интеллигенции и городского плебса, т. е. главной движущей силы партии «красных», стремившихся к демократизации общественного строя, к установлению социальной справедливости, то они рассчитывали добиться независимости революционным путем и не доверяли имущей шляхте. В этой ситуации решающей становилась позиция крестьянства, у которого классовые антифеодальные интересы выступали на первый план. Нужно было укрепить национальное самосознание крестьян, перетянуть их на сторону борьбы за независимость Польши, дать в собственность землю, но это противоречило интересам помещиков из лагеря «белых»; «красные» же по-прежнему считали имущую шляхту нужной восстанию и потому постоянно оглядывались на нее.

    По мере роста противоречий в польском обществе и усиления массового движения в борьбу вовлекались новые социальные слои. Отсутствие статистического материала не позволяет воссоздать социальный облик двух основных партий повстанческого лагеря и проследить изменении, происходившие в их составе в 1861 — 1862 гг. Одиако статистический анализ сведений, касающихся тех участников восстания 1803 г., которые попали в руки властей, создает достаточно прочную базу для более широких обобщений0, в том числе помогает представить социальный состав значительных региональных и иных групп повстанцев 9. В целом статистические подсчеты репрессированных военным судом включают свыше 20 тыс. участников вооруженной борьбы и сотрудничавших с ними лиц. Из них 30,85% повстанцев были крестьянами и 17,31% — мещанами 10; дворяне (36,42%), шляхтичи (10,21%), а также духовные лица составляли вместе примерно такой же процент, как податные сословия. Что касается 7,5 тыс. «соучастников», то среди них было крестьян 21,88%, мещан —9,4%, дворян — 53,08%, шляхтичей — 5,35%.

    Таким образом, движущие силы восстания складывались из малоземельных и безземельных крестьян, рабочих, ремесленников и мелкобуржуазных элементов города и деревни, из представителей неимущей и малоземельной шляхты и шляхетской интеллигенции. При этом процент участия в восстании податных сословий уменьшался по мере удаления от западных границ Королевства Польского и приближения к территории Литвы, Белоруссии и Украины. Социально-политический облик той немногочисленной группы участников восстания 1863 г., которая занимала в нем руководящее положение, менялся в ходе событий, но в общем он оставался шляхетско-интеллигентским, крестьяне же и мещане практически не были представлены в руководстве. Тот факт, что сплотившаяся в лагере «белых» имущая шляхта, буржуазия и более обеспеченная интеллигенция, присоединившись к восстанию, сумели в короткий срок захватить руководство движением, навязать восстанию свой политический курс, оказал самое серьезное воздействие на его общий ход и в конечном итоге решил его судьбу, перечеркнув шансы на вовлечение в борьбу с царизмом массы крестьянства.

    ♦ * *

    Опыт польского освободительного движения во время вооруженной борьбы 1794, 1830—1831, 1846, 1848, 1863—1864 гг. и в периоды между восстаниями показывает, что понятия «состав участников движения» и «движущие силы освободительной борьбы» тесно связаны друг с другом, но не идентичны. Практически на всех этапах освободительного движения в нем участвовали и такие социальные слои, которые не активизировали, а тормозили революционную борьбу. Ото относилось к имущей шляхте, представлявшей в большинстве своем лишь национальную струю движения; она либо довольно скоро отходила от него, боясь возможных революционных преобразований, либо оставалась, но лишь для того, чтобы изнутри противодействовать революции. Наиболее устойчивой и постоянной составной частью движения являлись представители ряда прослоек, возникав-щих при разложении феодальных сословий под воздействием развития капитализма, прежде всего представители интеллигенции. Крестьянство всегда было так или иначе представлено в движении, но антифеодальная направленность его жизненных интересов усиливала внутренние противоречия и отпугивала зажиточную шляхту, а в известной степени и неустойчивую часть шляхетско-интеллигентского ядра движения.

    В период с конца XVIII до 60-х годов XIX в. общей тенденцией являлась демократизация польского освободительного движения, выражавшаяся, с одной стороны, в активизации трудящихся слоев населения, с другой — в постепенном уменьшении удельного веса и руководящей роли имущей шляхты. Это в общем соответствовало усилению социального и ослаблению национального аспекта в движении.

    Своеобразие движущих сил освободительной борьбы польского народа определялось, во-первых, относительно замедленным темпом общественного развития, во-вторых, существенными особенностями социальной структуры общества, с одной стороны, и этнонациональ-ной структуры населения, с другой. Последнее было типичным для всего восточноевропейского региона, где в рамках многонациональных государств шло формирование наций с разными политическими интересами, а новая, единая для всего государства социальная структура складывалась в значительной мере из разнонационального «строительного материала». Влияние, которое данное обстоятельство оказывало на характер освободительной борьбы народов, обусловило определенное типологическое сходство национально-освободительных движений в Польше, Венгрии, Хорватии и (в несколько меньшей степени) в Румынии в плане их социального облика.

    В середине 60-х годов XIX в. в польском освободительном движении закончилась эпоха крупных национальных восстаний. Несмотря на огромные усилия, польскому народу не удалось добиться восстановления независимости. Но серьезные социальные сдвиги, происшедшие в 1848—1864 гг. и связанные с окончательным падением феодально-крепостнических отношений в польской деревне, привели к формированию нового класса капиталистических мелких собственников — крестьян, со временем превратившегося в важный резерв продолжавшейся национально-освободительной борьбы польского народа. Однако победа в ней оказалась возможной только тогда, когда национально-освободительное движение стало союзником пролетарской борьбы, когда его возглавил рабочий класс Польши.

    IV СТАНОВЛЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ И КЛАССЫ ПОЛЬСКОГО ОБЩЕСТВА

    Национальное самосознание — категория историческая, его элементы начинают формироваться еще в глубине веков на базе этнического самосознания племенной общности (основывающейся на общности территории, языка, элементов материальной и духовной культуры). По мере развития общества и образования государства этническое самосознание обогащается идеями принадлежности к одному государству, верности королю, династии, религии. Понятие «отечества» как династически-государственной связи формируется прежде всего у господствующего класса, для низов же более важной остается племенная общность. Среди новых элементов этнического самосознания особое место начинает занимать чувство исторически длительной связи, подкрепленное наличием собственной истории с культом национальных героев. Высшей ступенью этнического самосознания, формирующегося с развитием капитализма, является развитое, зрелое национальное самосознание, т. е. самосознание идеологического и политического типа.

    Становление национальной общности и национального самосознания — процессы взаимосвязанные и взаимообусловленные. Развитие капитализма ведет к разрушению феодальных преград, втягивая в возникающую общенациональную экономику самые широкие социальные слои, а борьба буржуазных сил против феодализма утверждает новые лозунги и идейные ценности, объединяющие элементы новой социальной структуры. Создается национальная общность «свободных и равных» перед законом людей. Формирующееся национальное самосознание приобретает относительную самостоятельность, становится одним из решающих условий существования и развития нации — человеческой общности, опирающейся не только на объективные (экономика, территория и т. д.), но и на субъективные связи. Складывающаяся буржуазная нация формулирует свои стремления в категории собственного независимого государства.

    На польских землях процесс формирования нации и национального самосознания происходил в условиях, когда возникла угроза ликвидации Речи Посполитой и раздробления ее территории, ставшая затем свершившимся фактом. Не удивительно поэтому, что применительно к Польше идея национального государства, имманентная формирующейся современной нации, выразилась в лозунге защиты, а затем восстановления государственной независимости. При этом важную особенность составляло существование восьмисотлетней традиции польской государственности и сохранение этнически польского господствующего класса — шляхты, которая являлась носителем элементов национального самосознания и идеи независимости Польши.

    Государственность была одним из основных факторов интеграции польских племен, а в дальнейшем этот фактор наряду со складывавшимся языковым и культурным единством играл важную роль в народообразующем процессе. Возникнув в X в. перед лицом германской угрозьГ славянским племенам, раннефеодальное государство Пястов создало базу и территориальные рамки для формирования польской народности. Оно не только обеспечило объективные политические основы самостоятельного существования и единства польских племен, но способствовало также укреплению в сознании и самого понятия польской государственности. В XIII в., в период феодальной раздробленности, когда объединительные функции в основном падали на элементы языковой и культурной общности, идею государственности поддерживало сохранение института королевской власти — носителя старых традиций и общей церковной организации; осталась также зафиксированная в хрониках и в устных преданиях память о великих предках, о давней славе и могуществе польского королевства. Возникшее впоследствии государственное образование — Речь Посполитая сложилось как многонациональное, что было характерным для региона Центральной и Восточной Европы. Государственные границы Речи Посполитой не совпадали с этническими, но среди живших в ней разных народностей польская занимала господствующее положение.

    Тенденцией развития самосознания феодальной народности было перерастание в зрелое национальное самосознание; темпы его вызревания, распространения вширь и вглубь тесно связывались с социальной стратификацией. В отличие от Западной Европы, в Польше вместо сильной центральной власти, опиравшейся не только на дворянство, но и на третье сословие, укрепилась диктатура одного сословия — шляхты. Под влиянием шляхетской идеологии этнически-национальное самосознание эволюционировало в направлении утверждения идеи польской шляхетской нации, т. е. такой общности, в которой не было места ни крестьянству, ни горожанам 11. В первой половине XVIII в. самосознание такого типа было присуще привилегированным слоям — имущей шляхте, духовенству, верхушке буржуазии и части формировавшейся интеллигенции.

    Период Просвещении стал временем огромного скачка и развитии национального самосознании, а начавшиеся разделы Полыни, поставившие ее иод угрозу полной утраты самостоятельности, чрезвычайно ускорили процесс его созревания. Для этой :шохи характерно распространение национальных идей среди более широких слоев населения. Большую роль в этом плане сыграли реформы второй половины XVIII в., направленные на укрепление общественно-политического строя Речи Посполитой.

    Военная реформа формировала понятие национальной армии, создававшейся на основе всеобщего рекрутского набора и выступавшей со своими знаменами, в мундирах национальных цветов, под командой польских офицеров. Церемонии принятия солдатами присяги, учения, марши, введение военного дела в школах особенно влияли на население, привыкшее к войскам иноземных наемников, защищавших короля, или к частным армиям, содержавшимся крупными магнатами. Впервые создавалось представление об армии как о защитнице страны; профессия солдата становилась престижной, связанной со служением родине.

    Патриотическому воспитанию широких слоев общества способствовала и реформа в области просвещения, которая вводила во всех школах обучение на польском языке по единым программам и учебникам, преследуя тем самым цель подготовки национальных кадров для государства. Административная реформа, создававшая независимые от магнатов органы центральной власти, также стимулировала эмансипацию масс города и деревни, утверждая национально-государственное самосознание. Такое же влияние оказывали усилившаяся мобильность и миграции населения польских земель (сезонные работы, поездки купцов, выезды на учебу). Одновременно росло число издававшихся книг, журналов, газет, они наполнялись новым содержанием, затрагивавшим национальные вопросы; на сценах театров появились персонажи из народа. Поднимался общий уровень культуры.

    К концу XVIII в. возникли новые дефиниции польской нации. Передовая шляхетская и мещанская публицистика 70—90-х годов подвергла критике теорию превосходства шляхетского сословия. Обсуждая вопросы, связанные с определением понятий «нация», «отечество», «патриотизм», утверждая идеи единства сословий, высказываясь против отождествления «нации» со шляхтой, прогрессивные публицисты конца XVIII в. положили начало (теоретически) разрушению сословных барьеров в сознании польского общества. На практике же само социально-экономическое развитие Польши закономерно вело к появлению представлений о существовании всесословных общегосударственных интересов, к постановке вопроса о включении в «польскую нацию» не только шляхты, но и других •сословий, в первую очередь — мещанства. Формировалось понимание нации как общности свободных и имущих слоев общества, а у представителей радикального течения — понятие нации-народа, включавшей все сословия. Все больше людей независимо от сословной принадлежности отождествляли себя с нацией, ощущали себя гражданами польского государства, связанными общим прошлым и настоящим. Увеличилось число тех, кто мыслил категориями всего государства, а не только сословия, города, деревни.

    Сознание шляхты медленно освобождалось от сословной ограниченности: основой его у среднего шляхтича еще долго оставалась теория шляхетской нации. Но в просвещенных шляхетских кругах все больше начинали цениться не только происхождение, но и богатство, общественные заслуги, образование как ценности, дающие права и вес в обществе. Центром формирования национального самосознания становился город как средоточие лично свободного населения, и прежде всего нарождающейся буржуазии и интеллигенции. Поскольку польская буржуазия в силу особенностей складывавшейся в Польше социальной структуры была немногочисленной и слабой, она не могла стать активной силой в процессе развития национального самосознания, и особо ответственная роль в этом выпала на долю польской интеллигенции. Именно из ее среды выходили идеологи, несшие национальные идеи в массы народа. Так как интеллигенция формировалась из различных сословных элементов — не только шляхетских, но и связанных с социальными низами, нередко деятельность ее представителей способствовала углублению национального самосознания, обогащая национальные программы социальным, демократическим содержанием.

    Для Польши характерен был значительный разрыв между уровнем национального самосознания у имущих классов и у низших слоев общества, особенно у крестьян. Крестьянство являлось носителем национального языка, народной культуры, традиционных обычаев, и это в известной степени формировало у него ощущение принадлежности к определенному этносу. Но в сознании крестьян национальные моменты тесно переплетались с социальными и носили подчиненный характер именно в силу специфики социальных условий Польши. Крепостной, неграмотный, забитый, целиком отданный во власть своего помещика польский крестьянин стоял на низшей ступени общественной лестницы, что создавало глубокую пропасть между ним и остальным миром. Хотя язык и религия соединяли крестьянина с паном, он четко представлял себе свою противоположность шляхетскому сословию, относящемуся как бы и к иной этнической группе. Будучи резко обособленным от государства, крестьянство не разделяло национально-государственной идеи. Поэтому большая часть крестьян не восприняла разделов как национального бедствия, а национально-освободительную борьбу, которую возглавила шляхта, рассматривала только как дело помещиков. Таким образом, в условиях стабильности феодальной системы национальное самосознание крестьянства находилось на первичной стадии развития и было неразрывно связано с сословным и религиозным. Конфессиональная окраска крестьянского самосознания способствовала национальной конфронтации в тех районах, где помещики принадлежали к иной, чем у крестьян, религии.

    Неравномерность развития национального самосознания у отдельных классов и слоев польского общества дополнялась различи-ими, которые характеризовали этот процесс на разных польских землях. Так, население Силезии, давно отошедшей от польской короны, слабее проявляло себя в национальном отношении. Распространение национального самосознания среди поляков Поморья и Силезии осложнялось наличием неполной социальной структуры, оторванностью многих областей от центральных польских земель, усиленной немецкой колонизацией и германизацией этих польских земель. Опыт польских территорий, подвергшихся денационализации, предрекал печальное будущее полякам и обострял их национальные чувства в период ликвидации польского государства, длившийся ряд лет. После разделов политика чужеземной власти вела к тому, что на окраинных этнически-польских землях сельское население постепенно утрачивало польский характер. Денационализировалась часть мелкой шляхты и интеллигенции, вставшей на службу этой власти; что же касается аристократии, то ей вообще были свойственны космополитические тенденции. В то же время политика национального гнета, которую проводили разделившие Польшу державы, вызывала отпор и стимулировала рост национального самосознания польского народа.

    Разделы не прервали процессов развития капитализма на польских землях и складывания польской нации, но обусловили их специфику, затруднив формирование ряда черт, характеризующих нацию (в частности, было нарушено единство экономической жизни всех польских земель). Однако сохранялось языковое и территориально-этническое единство, у илилась роль развивавшихся национально-культурных факторов, что способствовало формированию нации. В результате после разделов процесс формирования польской нации и национального самосознания поляков происходил в особых условиях — без собственной государственности, но в борьбе за ее восстановление. Фактор национально-освободительного движения по своему значению для развития польского национального самосознания стоял на одном из первых мест: он чрезвычайно ускорял активизацию масс, укреплял их сознательное стремление к национальной общности.

    Именно проявления национально-освободительной борьбы в конце XVIII в. свидетельствовали о росте к моменту разделов национального самосознания более широких слоев. Выступления варшавского плебса в защиту конституции в 1792 г., активная позиция плебеа (Варшава, Краков, Вильно), солдат и крестьян-ополченцев во время восстания Костюшко говорили о национальных чувствах социальных низов. Позже легионы Я. Г. Домбровского стали школой национального и демократического воспитания 30 тыс. польских солдат и офицеров со всех концов бывшей Речи Посполитой Крестьянин или ремесленник, вырванный из привычного, сравнительно замкнутого окружения, столкнулся с новыми для него представлениями о нации и национальной свободе, узнал, что сражается за общую родину — Польшу. В легионах каждый солдат ощущал на себе воздействие демократических принципов организации армии, любой отличившийся в боях мог стать, и иногда становился, офицером.

    Шляхетская молодежь тоже не только на чужом, в частности, французском примере знакомилась с такими понятиями, как демократия, гражданский долг, уважение национальных прав.

    Следующим этапом развития национальных польских воинских формирований было создание армии Княжества Варшавского, через которую прошло 200 тыс. поляков2. Важным моментом явилось развитие в Княжестве национальной культуры, науки, просвещения. Но главное заключалось в самом факте существования государственного образования, которое в глазах современников продолжало традицию польской государственности. В этом плане особую роль сыграло создание на Венском конгрессе 1815 г. Королевства Польского и Краковской республики.

    Все формы польских государственных образований, возникших после разделов, содержали традиционно-польские элементы государственности, Независимо от того, являлись ли они протекторатом или автономным образованием, выступала функция государства, связующего социальные группы в национальную общность. В условиях сложностей переходного периода и угрозы денационализации это способствовало усилению национального самосознания. Наличие собственного, хотя и урезанного, не вполне самостоятельного государства предполагало создание польской армии, польского государственного аппарата и судопроизводства, польской администрации и бюрократии, польской прессы, что открывало известные, хотя и небольшие возможности для продвижения ободпнмпсй шляхте, интеллигенции и даже крестьянам.

    Среди атрибутов польской государственности, важных для становления патриотических чувств, особое место занимала национальная школа как фактор развития нации и ее самосознания. Рост национального самосознания находил также проявление в содействии развитию польской экономики и культуры, языка и просвещения, в сознательном укреплении национальных традиций. Все польские государственные образования, создававшиеся после разделов, ставили задачу формирования сознания народа в национальном духе и вели 'соответствующую культурно-просветительную политику. Но первоочередное значение культурно-языковой фактор приобретал там, где отсутствовали всякие элементы польской государственности и острее ощущалась угроза денационализации. Огромную роль играли наличие чувства польской этнической принадлежности у жителей Силезии и Поморья, защита ими родного языка, сохранение польской начальной школы. В борьбе за польский язык, культуру, обычаи участвовали не только представители национальной интеллигенции этих земель, проводившие просветительскую деятельность, но также крестьянство и жители городов. Отпор германизации и рост национального самосознания стимулировались тем, что плебс, часть мелкого и среднего мещанства Верхней Силезии сталкивались с экономически более сильным немецким населением в борьбе за источники существования; что же касается зарождавшегося силезского рабочего класса, то он с самого начала испытывал классовый и национальный гнет.

    В условиях потери независимости понятия «нация», «национальность» как категории мышления стали центральными в польской общественной жизни. Но в начале XIX в. в польском обществе понимание «национальности» было еще очень различно. Для одних критерием являлись языковые различия, другие клали в основу комплекс юридических норм эпохи феодализма либо старых обычаев. Так, в первом десятилетии XIX в. появилась концепция, целью которой было сохранение сложившихся представлений о «национальности». Однако происходивший в это время процесс обогащения господствовавшей в польском обществе шляхетской культуры элементами культуры народной находил отражение в насыщении национальными и демократическими мотивами публицистики, художественной литературы, искусства, философии, истории. Особое значение приобрела созданная Лелевелем концепция истории Польши — истории народа, а не традиционной истории королей и князей. К 40-м годам идеологи революционного демократизма выработали свою концепцию «национальности», наиболее полно сформулированную Э. Дембовским. Она развивала элементы, встречавшиеся еще в конце XVIII в. во взглядах представителей радикального течения эпохи Просвещения. Здесь содержание понятия «нации» определялось как совокупность явлений национальной культуры, исторически изменяющейся во времени и, самое главное, интегрально связанной с общественно-политической жизнью польского народа.

    Политика держан, разделивших Польшу, и существовавших в разное время польских государственных образований вела к социальным и политическим изменениям на польских землях. Направление этих изменений диктовалось общими закономерностями социально-экономического развития, а результатом их было формирование буржуазного общества и соответствующее изменение общественного сознания. Процесс «обуржуазивания» мышления шел медленно (особенно в Галиции), но все же на протяжении 40—70-х годов XIX в. происходила определенная переоценка ценностей, в том числе в кругах землевладельческой шляхты и шляхетской интеллигенции.

    Социальный прогресс тесно связывался с национальной свободой, и эту взаимозависимость осознавали все более широкие слои в Польше. Развитие социального и национального самосознания польского народа шло, таким образом, взаимосвязанно. В то же время активный процесс социального расслоения и формирования классового самосознания определял уровень национального самосознания различных слоев польского общества. Патриотическими настроениями в большей степени были охвачены средняя капитализировавшаяся шляхта, интеллигенция, и особенно мелкопоместная и деклассированная шляхта, по экономическому положению близкая к крестьянству, но резко отличавшаяся от него более высоким национальным самосознанием. Что касается имущей верхушки, то страх перед крестьянским движением, с одной стороны, и перед денационализаторской политикой властей, с другой, толкали ее к отказу от борьбы за независимость, что в известной мере как раз и способствовало ее денационализации. Характерно, однако, что, отказавшись от борьбы за национальную независимость, эти слои сохранили идею объединения нации в границах 1772 г., восходившую к шляхетско-магнатской традиции Речи Посполитой. Здесь проходила линия слияния социального и национального самосознания польских помещиков, привыкших к эксплуатации литовских, украинских и белорусских крестьян, национальной обособленности которых они не признавали. Стереотип такого мышления был очень устойчивым, его преодоление стало возможным лишь в связи с утверждением буржуазно-демократического мировоззрения.

    В развитии буржуазно-демократической мысли, в углублении и демократизации национальных идей огромная роль принадлежала прогрессивному лагерю в польской политической эмиграции, сложившейся после восстания 1830—1831 гг., а также представителям радикальной демократии, действовавшим на польских землях. Свидетельством становления зрелого самосознания явился сам факт выделения буржуазно-демократического течения из общего национально-патриотического лагеря после восстания 1830—1831 гг. В 30— 40-х годах польская эмиграция и революционеры в стране активна формировали идеи развитого национального самосознания, буржуазно-демократическую идеологию, соединявшую национальные вопросы с социальными, выдвигавшую на первое место решение крестьянского вопроса, которое способствовало бы расширению круга борцов за национальное освобождение. Особенно последовательно отстаивало интересы крестьян левое крыло буржуазной демократии — революционные демократы, провозглашавшие идею народной революции, стремившиеся к возрождению Польши в качестве демократической республики и при условии признания за народами Литвы, Белоруссии и Украины права на самоопределение. Однако большинство демократического лагеря составляли революционеры, чье национальное сознание было отягощено грузом шляхетских традиций и предрассудков и чей патриотизм соединялся не с радикальным решением социальных проблем, а с классовым солидаризмом.

    Это и определило судьбу национально-освободительной борьбы поляков в 30—60-е годы — в период буржуазно-демократических революций, отмеченный на польских землях цепью национально-освободительных восстаний. Как форма национально-освободительного движения, характерная для польской истории, вооруженные восстания оказывали серьезное влияние на формирование национального самосознания в плане охвата более широких масс и углубления уже существовавших национально-социальных идей. Именно во время восстаний национальное самосознание находило яркое проявление, прежде всего, в соединении национальных моментов с социальными. Идея борьбы за общее польское дело подключала широкие круги польского населения к обсуждению национальной проблематики, чему содействовала и повстанческая пресса. И хотя ни одно из восстаний не охватывало всей польской территории и очаг каждого из них находился в одной из частей Польши, все они приобретали общепольский характер, так как пробуждали национальные чувства на всех польских землях, получали оттуда помощь и поддержку, привлекали их жителей под свои знамена. Это имело громадное значение для распространения национального самосознания среди населения тех польских территорий, которые сильнее подверглись денационализации. Так, национальное пробуждение поляков Гданьского Поморья началось под воздействием восстания 1830— 1831 гг., особенно в связи с влиянием интернированных в Пруссии повстанцев. Восстание 1848 г. дало новый толчок распространению национальных идей, возникновению организаций радикального направления. В восстании 1863—1864 гг. поляки из Поморья сражались под знаменем «красных».

    Борьба польского повстанческого войска и само ощущение наличия у формирующейся нации собственной реальной вооруженной силы способствовали становлению и укреплению в широких массах национального самосознания. Пребывание в повстанческих отрядах помогало более глубокому восприятию национальной идеи и воспитанию гражданских чувств, что было особенно важно применительно к крестьянам. Если в период разложения феодализма усиление социальной борьбы в деревне отодвигало на второй план национальные аспекты в сознании крестьян, то национально-освободительные восстания с их социальными программами давали толчок национальной активности крестьянства. Но эту активность одновременно сдерживало то, что руководящая роль в восстаниях принадлежала шляхте, и повстанческие аграрные программы несли на себе печать социальной ограниченности. Зависимость хода национально-освободительной борьбы от этого сложного фактора подтверждается всей ее историей. Крестьяне приняли участие в восстании Костюшко, но тот факт, что изданный им Поланецкий универсал не был проведен в жизнь, в значительной степени снизил активность крестьянских масс. Восстание 1830—1831 гг. вызвало подъем национальных чувств и отзвук во всех польских землях, но в конечном счете потерпело поражение из-за ограниченности своей социальной программы. Отказ от постановки аграрного вопроса привел к тому, что многие из крестьян дезертировали из польской армии. В то ще время были факты массового притока в 1830 г. крестьян в отряды, руководители которых обещали крестьянству землю.

    Отношение крестьян к национальной борьбе зависело не только от выдвижения аграрной программы, но и от степени активности осуществления ее повстанческой властью. В 1846 г. в Западной Галиции крестьяне громили помещичьи усадьбы за то, что шляхта не желала сама решать земельный вопрос и якобы препятствовала в этом австрийскому правительству. В тех же районах, где революционеры вели пропаганду, соединявшую национальные лозунги с аграрными, т. е. с лозунгами наделения крестьян землей, крестьянство включалось в национально-освободительную борьбу. Примером может служить Хохоловское восстание в Подгалье в 1846 г. Активность крестьянских масс в восстании 1848 г. в Познанщине, где наделение землей в собственность в отношении определенных групп крестьян проводилось еще с начала века, была обусловлена именно разрешением аграрной проблемы. Оно способствовало становлению национального самосознания.    _

    К моменту восстания 1863—1864 гг. в Королевстве Польском антифеодальное движение крестьян поднялось на необычайную высоту, и их участие в национально-освободительной борьбе могло стать залогом ее успеха. В 1863 г. аграрные декреты повстанческого национального правительства объявили о передаче в собственность крестьянам находившейся в их пользовании земли, но они не были последовательно проведены в жизнь. Тем не менее крестьяне нередко поддерживали восстание, создавая даже отдельные отряды. Однако в целом крестьян было трудно убедить в том* что сбросить панское ярмо можно, ведя борьбу против чужого правительства, а не против самих панов. К тому же крестьянин разделял монархистские иллюзии и видел в правительстве своего защитника от произвола помещиков. Этому способствовало то обстоятельство, что польское национально-освободительное движение толкало правительства держав, разделивших Польшу, к более последовательному, чем обещала патриотическая шляхта, решению крестьянского вопроса.

    Для развития национального самосознания крестьянства было, таким образом, небезразлично, от кого исходила инициатива преобразования аграрных отношений. Но независимо от этого сами аграрные реформы, в разное время осуществленные властями в каждой из трех частей Польши, служили фактором такого развитии. Они являлись важной вехой в длительном процессе становления зрелого национального самосознания у крестьян. Выход свободного земельного собственника на складывавшийся капиталистический рынок знаменовал конец вековой изоляции крестьянства, он означал серьезный шаг крестьянина к пониманию национального единства и патриотизма. Крестьянские хозяйства активно включались в обмен, и тем самым была восполнена экономическая связь, необходимая для образования нации и формирования национального самосознания. В результате реформ в польской деревне в первое время несколько притупилась острота классовой борьбы, и национальные моменты в сознании крестьянства заняли более важное место.

    * * *

    В период перехода польских земель от феодализма к капитализму шел процесс формирования национального самосознания польского народа. В основе этого процесса лежала социально-экономическая эволюция, и ее замедленный характер отражался на развитии национального самосознания: трудящиеся классы не полностью втягивались в его орбиту. Важную роль в этом играли факты раздела Польши, утраты поляками государственной самостоятельности, отсутствия у складывавшейся польской нации некоторых важных признаков, в первую очередь единства экономической жизни всех польских земель.

    Тем большее значение для становления национального самосознания приобретало сохранение таких существенных признаков нации, как наличие у поляков компактной в этническом отношении территории и языковое единство. Из этнически-языковой общности, общности традиций и обычаев возникала общность культуры, которая являлась одним из главных факторов развития польского национального самосознания. Среди других факторов первостепенное место занимали традиции польской государственности, а также существовавшие в период разделов формы и элементы национальной государственности с присущими ей институтами (армия, административный аппарат, школа и др.)* Неоднозначную роль играла церковь в Польше: верхушка церковной иерархии, выражавшая интересы господствующих классов, нередко шла на компромисс с властями, в то время как часть низшего духовенства занимала патриотическую позицию, вела борьбу за национальный язык и культуру, способствуя тем самым росту национального самосознания народа, особенно на тех польских землях, которые в течение веков подвергались германизации. Укреплению сознания национального единства благоприятствовали, с одной стороны, такой сугубо личный момент, как сохранение родственных и дружеских связей между поляками в различных частях разделенной Польши, а с другой — имеющий международное звучание факт постановки польского вопроса на арене европейской политики, т. е. признания польской нации другими народами и государствами.

    Рост национального самосознании ноликов был связан с их сопротивлением национальному гнету, причем особое значение в этом плане имела характерная для польского национально-освободительного движения форма вооруженных восстаний. Степень участия в борьбе различных социальных групп являлась показателем уровня их национального самосознания, которое развивалось в тесной связи с самосознанием классовым. По мере углубления социальных программ национально-освободительных восстаний возрастала национальная активность крестьянства, но главным препятствием на пути развития этих процессов выступали классовый эгоизм и ограниченность шляхты, возглавлявшей патриотическую борьбу.

    К середине 60-х годов XIX в. революционные и демократические возможности шляхетского освободительного движения оказались исчерпанными. Оно не смогло решить ни аграрного, ни национального вопроса, хотя способствовало тому, что правительства держав, разделивших Польшу, были вынуждены провести аграрнокрестьянские реформы, создавшие условия для становления национального самосознания у широких слоев польского населения. Но это означало не завершение процесса, а еще более тесное переплетение его с процессом развития классового самосознания в период окончательного оформления классовой структуры буржуазного общества. К этому времени имущие классы отказались от активной национальной борьбы, и на первый план выступили трудящиеся классы. Возросло национальное самосознание крестьянства; пролетариат, который с самого зарождения ощутил на себе двойной — социальный и национальный гнет, встал на путь осмысления себя как гегемона общедемократической, в том числе национально-освободительной борьбы. Тем самым нерешенный в период шляхетского освободительного движения вопрос о независимом польском государстве, в идее которого находит выражение зрелое национальное самосознание, становился в порядок дня пролетарской борьбы и мог быть решен уже на новом, пролетарском этапе освободительного движения.

    V

    РАЗВИТИЕ ПОЛЬСКОГО ЯЗЫКА В ПЕРИОД ФОРМИРОВАНИЯ НАЦИИ

    Последняя треть XVIII в. ознаменовалась началом нового периода в истории польского литературного языка. Он определялся как внутриязыковыми изменениями (стабилизация фонетики, словоизменения, правописания), так и в первую очередь изменениями социального, политического, общекультурного характера, связанными с начавшимся процессом перехода польских земель от феодализма к капитализму и влиявшими на функционирование и развитие языка. Новую языковую ситуацию создавали глубокие реформаторские преобразования эпохи Просвещения н экономике, политике,, культуре, особенно в области просвещения и литературы.

    Польский литературный язык достиг расцвета еще в XVI в., и потому перед формирующейся польской нацией не стояла задача создания собственного литературного языка, как это было в то время у некоторых народов Центральной и Юго-Восточной Европы (например, у сербов или словаков). Тем не менее формирующаяся нация нуждалась в обновленном и обогащенном литературном языке, который отвечал бы требованиям эпохи, нуждалась в языке, который носил бы общенациональный характер. Этого комплекса проблем не снимало наличие даже очень значительных литературно-письменных традиций польского языка. Проблема национального языка делалась таким образом важнейшим вопросом национальной культуры. Языковые вопросы были в центре внимания польского общества. Эпоха Просвещения несла с собой пробуждение национального и языкового сознания, и языковой вопрос стал частью идеологической программы просветителей, которых волновало развитие национального языка, они глубоко осознали его значение в жизни общества, роль его в демократизации культуры и распространении народного образования.

    Предтечей и одним из первых глашатаев нового отношения к языку был С. Конарский, стремившийся утвердить четкий и ясный стиль, добиться более простых средств выражения. Тем самым он положил начало новому периоду в истории языка и стиля. А. К. Чарторыский, Я. Снядецкий, Г. Коллонтай, С. К. Потоцкий и многие другие передовые мыслители и деятели Просвещения призывали совершенствовать польский язык, стремились пробудить интерес к нему, поскольку считали, что распространять просвещение в Польше можно только на родном языке. Я. Снядецкий подчеркивал, что «язык есть показатель той ступени, которой достиг народ в цивилизации и просвещении». Он пропагандировал идею демократизации языка: «Чтобы науки принесли пользу народу, нужно язык науки, насколько это возможно, приблизить к обиходному языку и не спешить придумывать новые слова, а искать среди тех, что уже существуют» 4. С. К. Потоцкий писал: «Язык есть не только свидетельство, но и мера ума и гения народа. Ибо совершенство мыслей требует совершенства выражения» 2. Осмысление роли польского языка в обществе привело к созданию программы активной деятельности, направленной на улучшение языка, к борьбе за его чистоту.

    А. К. Чарторыский выражал надежду, что «польский язык начнет совершенствоваться, что будет создано Общество ученых, которое [...] составит грамматику, создаст словари всех наук, искусств и ремесел, воскресит и обновит старые слова, найдет новые, определит их употребление» 3. В известной степени таким обществом, взявшим на себя функции опеки над польским языком, стало созданное в 1800 г. в Варшаве Общество друзей науки.

    В конце XVIII в. функции литературного языка наряду с польским выполнял и латинский, хотя сфера его употребления в это время значительно сузилась. Однако большинство произведений на польском языке еще содержало не только слова, заимствованные, из латыни, но и чуждые латинские вкрапления, макаронизмы. Борьба за чистоту польского языка проявлялась прежде всего в требовании отказаться от этих вкраплений и от излишних латинизмов вообще. В сфере духовной культуры место латыни постепенно занимал польский язык, а также частично и французский. Тенденция к вытеснению латыни означала расширение функций польского литературного языка и была проявлением его демократизации.

    Особую роль для демократизации культуры и языка сыграли реформы в области просвещения, и в первую очередь деятельность Эдукационной комиссии, охватывавшая значительную часть польских земель на протяжении двадцати лет (1773—1793). В результате реформы просвещения законодательным путем была осуществлена отмена латыни как языка обучения в школах всех ступеней — от парафиальных до академий включительно — и замена ее польским языком. Сторонники реформы не отрицали большой положительной роли латыни в обучении, просвещении, науке. Введение преподавания на польском языке было необходимостью, однако вопрос о том, какому языку отдать предпочтение, долгое время дискутировался. Реформа была осуществлена вопреки мнению отсталой части шляхетского общества, считавшей знание латыни основным условием образованности.

    Необходимость обеспечить школу учебниками на родном языке ставила сложные задачи перед их составителями, прежде всего задачи языковые. Эдукационная комиссия учредила Общество по созданию учебников, призванное решить этот вопрос — подготовить учебник польского языка, а также создать на польском языке новые учебные пособия по физике, арифметике, алгебре, геометрии, логике, естественной истории, красноречию, истории* этике и религии. Эти намерения были реализованы частично и не сразу, однако составление таких учебников имело большое значение как для преподавания в школе, для приобщения польской молодежи к литературному языку, так и для развития самого литературного языка, обогащения его новой лексикой. По мере осуществления реформы просвещения постепенно преодолевалась конкуренция латыни как письменно-литературного языка на чужой основе, а польский литературный язык утверждался как единственный литературный язык нации.

    Деятельность Эдукационной комиссии, распространение просвещения на родном языке привели к необходимости упорядочить нормы произношения, орфографии, словоизменения, дать обновленную кодификацию литературного языка. Такой свод языковых правил был составлен в 1773 г. О. Копчиньским в его «Грамматике для народных школ», которую Эдукационная комиссия рекомендовала в качестве пособия для обучения родному языку в начальной школе. Кодификация литературного языка (в частности, составление нормативной грамматики) утверждала единые нормы для всех его носителей и имела глубокие последствия для его дальнейшего развития: она служила цели преодоления имевшихся в литературном языке региональных различий. Таким образом, унификация польеко-го литературного языка, подготовленная объективными условиями его развития, была осуществлена под воздействием субъективного фактора — при сознательном и активном участии ученых и общественных деятелей Польши.

    Важным было то, что в основе кодификации, осуществленной в 70-е годы XVIII в., лежало несколько иное, чем раньше, понимание норм литературного языка. Если прежде языковая норма допускала употребление региональных и диалектных слов и форм, то в период Просвещения представление о нормах литературного языка стало более строгим, а постановка вопроса об их соблюдении гораздо более острой. Современники считали О. Копчиньского законодателем в области грамматики и орфографии. Составляя свою грамматику, он опирался на огромный, тщательно собранный им материал, но для его описания использовал в качестве подспорья грамматические труды латинистов, считавшиеся образцом научной трактовки языка. Следование этим образцам придавало труду О. Копчиньского некоторые черты искусственности и консерватизма. Однако тот факт, что «Грамматика для народных школ» издавалась около семидесяти раз с 1773 по 1839 г., свидетельствует о значительном влиянии эгого труда, служившего учебником и способствовавшего укреплению норм польского литературного языка. В 20-е годы XIX в. стали издавать новые грамматики, содержавшие описание языка, во многих отношениях более полное и точное, однако именно О. Копчиньский, следуя требованиям своего времени, сыграл роль кодификатора новых норм польского литературного языка.

    Как и многие его соратники, О. Копчиньский сознавал необходимость создания наряду с грамматикой и первого словаря польского языка. На словарь возлагались большие надежды, связанные с нормализацией литературного языка: считалось, что он ограничит употребление ненужных латинизмов и устаревших слов и тем самым послужит совершенствованию языка. Задачу составления словаря взял на себя С. Б. Линде. Издание им «Словаря польского языка» (1807—1814) было значительным событием культурной жизни в Польше. Составленный на научной основе словарь включал польскую лексику, начиная с памятников XVI в. Он не был нормативным словарем; его значение заключалось в том, что он являлся сокровищницей польского языка и способствовал его лексическому обогащению.

    * * *

    В последнее десятилетие XVIII в. польский литературный язык постепенно проникал в новые сферы общественной жизни. В силу своей тесной связи с реальной общественно-политической обстановкой язык этого времени стал обслуживать такие области мысли, которые прежде не были им охвачены.

    Борьба за социально-политические реформы обусловила особую роль публицистики в этот период. Увеличивалось число газет, журналов, политических прокламаций, на страницах прессы велись оживленные дискуссии по актуальным проблемам современной жизни (социальным, национальным, религиозным, культурным и т. д.).

    Эта сфера употребления языка требовала от него новых качеств — четкости, лаконичности, эмоциональности и, следовательно, соответствующих средств выражения. Кристаллизовался язык и стиль публицистики, шел процесс создания публицистической лексики и фразеологии.

    Пресса и школа были двумя основными сферами употребления литературного языка, где он совершенствовался и прочно завоевывал новые позиции. В начальной школе польский язык постепенно вытеснил латынь, в средней школе ее роль была ограничена. Латынь сохранилась главным образом как предмет обучения.

    Одновременно отрабатывались особенности польского официально-административного и судопроизводственного языкового стиля, складывался язык отчетов, рапортов, прошений и т. п.

    Одной из важнейших областей, где велась работа над языком, было литературно-художественное творчество. Лучшие образцы художественного стиля этого периода принадлежали И. Красицкому и С. Трембецкому. Последнего особенно ценил А. Мицкевич, отмечавший такие особенности его языка, как «умение воскресить слова, несправедливо забытые, использовать заимствования из языков-по-братимов, образовать неологизмы, употребить смелое слово и выражение. Короче говоря — это своевольная, но счастливая власть над ело вом» 4. Многие писатели конца XVIII в. ощущали, что существует опасность отрыва книжного литературного языка от языка народных масс и пытались использовать в своих произведениях элементы разговорной речи (Ф. Богомолец, А. Нарушевич, К. Венгерский). К последним десятилетиям XVIII в. относится также возникновение национального театра, в результате чего польский язык начал звучать и с театральной сцены.

    Внедрение польского литературного языка в те сферы, где ранее использовалась латынь, происходило в обстановке постоянных дискуссий. Длительное время шел спор по поводу возможности применения польского языка в сфере научного творчества: считалось, что отсутствие исконно польской научной терминологии представляет собой непреодолимое препятствие. Ученые труды, как и везде в Европе, продолжали печатать на латинском, но польские деятели Просвещения указывали, что несмотря на терминологическую точность, этот язык не всегда мог дать наименования тем понятиям, которыми оперировала развивавшаяся наука. Оставить латинскую научную терминологию (которая в основе своей была известна всем европейским языкам) или заменить ее новой, образованной по правилам польского словообразования,— этот вопрос обсуждался на страницах «Монитора», а также журнала «Занятия приятные и полезные». Дискуссия сыграла большую роль в становлении польской научной терминологии. Именно в это время Я. Снядецкий создавал специальную номенклатуру в области химии, в трудах других представителей науки складывалась система математических, физических и других специальных наименований. В процессе отбора научных терминов, как правило, отдавалось предпочтение польским словам, неологизмам, образованным по польским словообразовательным моделям. Латинские наименования в значительной части случаев устранялись и выходили из употребления. В процессе создания научной терминологии польский язык не только отталкивался от излишних латинизмов, но порой отказывался и от тех латинских слов, которые* носили интернациональный характер.

    Распространение польского литературного языка шло не только* по линии расширения сфер его употребления, но и по линии его «количественной» демократизации, т. е. внедрения в более широкие социальные слои. Этот процесс выражался в постепенном увеличении числа лиц, приобщавшихся к литературному языку и владевших им более или менее активно. Носителями литературного языка наряду с образованной шляхтой, магнатством и духовенством становились только еще формировавшиеся социальные слои — польская интеллигенция и пока еще малочисленная буржуазия. Таким образом, литературный язык уже не являлся достоянием элиты, как это было в предшествовавший исторический период, он стал доступным для представителей всех классов общества.

    Население, говорившее только на диалектах польского языка (преимущественно крестьяне), получало представление о литературных языковых нормах по мере распространения просвещения через начальную школу. Весьма существенным моментом языкового сознания крестьян было преодоление диалектной замкнутости, которое стало возможным благодаря развитию торговли, промышленного производства и урбанизации. Однако влияние этих факторов было еще очень слабым. Что касается городов, то там складывалась новая языковая формация — койне, в котором смешивались и сливались элементы разных территориальных диалектов и литературного языка.

    Демократизация литературного языка, процесс многогранный, помимо «количественных» моментов, имела и «качественную» сторону. «Качественная» демократизация предполагает сближение книжного языка и живой народно-разговорной речи, означает приток в литературный язык таких слов и выражений, которые ранее были известны лишь народно-разговорному языку. Деятели Просвещения высказывали мысль о том, что книжный язык следует приблизить к обиходному, и в произведениях некоторых писателей конца XVIII в. отражались попытки обратиться к народно-разговорной речи, но в действительности литературный язык этого периода оставался далеким от обиходного, часто носил искусственный характер, был сухим и напыщенным. В области «качественной» демократизации делались только первые шаги, хотя в целом последняя треть XVIII в. являлась значительным этапом в процессе демократизации польского литературного языка.

    Благодаря длительной литературно-письменной традиции, успехам в развитии и распространении литературного языка в последние десятилетия XVIII в., а также благодаря борьбе, которую вели деятели польского Просвещения за культуру родной речи, польский литературный язык был подготовлен к выполнению функций единого литературного языка поляков. После утраты государственности, в ус-ловиих разделов он стал одним из важнейших факторов, объединявших польский народ, способствовавших развитию его национального самосознания, формированию польской нации.

    * * *

    Окончательный раздел Полыни в 1795 г. незамедлительно получил отклики в языковой сфере, определил постановку вопроса о роли национального языка в создавшейся ситуации.

    Новым в этот период было сознание, что национальный язык является политической силой, сплачивающей нацию. «Перед лицом утраты государственности единственной защитой нации является культура родного языка»,— писал Г. Коллонтай 5. Образованные круги польского общества видели в языке звено, связывавшее в одно целое польские земли, отделенные друг от друга государственными границами. Поэтому сохранение родного языка становилось одной из важнейших национальных обязанностей, и вопросам языка начали уделять очень много внимания представители литературы и науки, видные общественные деятели. Языковой вопрос приобретал в глазах современников особую остроту ввиду того, что национальный язык они отождествляли с государственным и падение государства воспринимали как непосредственную угрозу существованию языка. «Наши судьбы ведут нацию к гибели и влекут за собой язык»,— писал О. Копчиньский6.

    Функционирование польского литературного языка в условиях разделов в значительной мере зависело от денационализаторской языковой политики государств, разделивших Польшу. Эта политика имела различные формы и различную интенсивность в разные периоды. Она проявлялась в намеренном ограничении сфер использования польского языка, в частичном или полном запрете его применения в области просвещения, в официальных учреждениях (администрации, суде и т. п.) и, наконец, в конфессиональной сфере.

    Однако основной линией развития польского литературного языка периода разделов явилось его совершенствование и обогащение на той базе, которая была заложена в последней трети XVIII в. Залогом сохранения и дальнейшего развития литературного языка служили культурные традиции польской нации, успехи в области литературно-художественного, а также научного творчества. Путь польской литературы от классицизма к романтизму и реализму, смена литературных стилей вызывали к жизни новые средства художественной выразительности, обогащали литературный язык.

    Одну из важнейших сторон формирования польской нации в условиях разделов составляло сохранение и развитие национальных культурных традиций. Их роль в процессе исторического преобразования Польши была тем более велика, что в определенные исторические моменты только общность культуры объединяла поляков в различных польских землях. Свою объединяющую роль польская культура выполняла благодаря тому, что имела национальную форму: она, как и художественная литература, была неотделима от национального языка поляков.

    Для развитии культуры и языка большое значение имело сущест-вование в период разделов определенных форм польской государственности. Княжество Варшавское и Королевство Польское, где польский язык являлся официальным языком администрации, суда и школы, где па его основе осуществлялось культурное строительство, выполняли роль общепольских языковых центров. Крупным культурно-языковым национальным очагом был Ягеллонский университет в годы существования Краковской республики.

    * * *

    Борьба за сохранение высокой языковой культуры и чистоты литературного языка была тесно связана с национально-освободительным движением польского народа и часто носила практический политический характер. Прежде всего речь шла непосредственно о праве пользоваться родным языком, и главными центрами борьбы являлись школа, различные научные, литературные общества, церковь, административные и судебные учреждения.

    На землях Речи Посполитой, захваченных Австрией, преподавание в начальной, и особенно средней школе, велось, как правило, на немецком языке (1805—1860). Во Львовском университете с 1817 г. латынь была заменена немецким языком, что означало угрозу оне-мечения галицийской молодежи. В 1853 г. австрийские власти дали распоряжение читать по-немецки лекции и в Ягеллонском университете. Использование немецкого языка в галицийских официальных учреждениях и делопроизводстве вело к тому, что шляхта, желавшая сделать карьеру, стремилась говорить и писать преимущественно по-немецки. С 1852 г. началось постепенное введение немецкого языка и в судопроизводство. В галицийском сейме также могли выступать только депутаты, владевшие немецким языком. В 1820 г. сейм принял адрес к императору с просьбой не требовать от депутатов знания немецкого языка, но старые порядки сохранились. Вопрос о языке, оставался «одним из наиболее болезненных»7. Однако население так и не приняло немецкий язык в качестве основного средства общения. В результате с 50-х годов XIX в. австрийские власти пошли на некоторые уступки польскому языку, а по мере утверждения в Галиции в 60—70-е годы автономии права его расширялись и он стал официально использоваться в учреждениях, суде, школе. Но к этому времени традиции официального польского языка были почти полностью утрачены, его пришлось очищать от немецких вкраплений, освобождать от влияния немецкого синтаксиса.

    Иная ситуация сложилась в Королевстве Польском, где в период его автономии большинство должностей в суде и администрации занимала польская шляхта, а языком государственных учреждений и частных канцелярий был польский. Переписка с русским царем велась по-французски. Законы оглашались на двух языках — русском и польском. Преподавание в школах Королевства осуществлялось на польском языке. С. К. Потоцкий — один из основателей открытого в Варшаве в 1816 г. университета — считал право на родной язык основным правом народа. Центры польской науки и просвещения существовали и на гак называемых кресах — украинских, белорусских и литовских землях, входивших в состав Речи Посполитой. Одним из таких центров был университет в Вильно, куратором Виленского учебного округа являлся Л. Е. Чарторыский.

    После восстания 1830—1831 гг. в Королевстве Польском и ,па «кресах» изменилось положение в просвещении, а вместе с этим изменилась и языковая ситуация. Были закрыты университеты в: Варшаве и Вильно, прекратил свою деятельность Кременецкий лицей. В 1839 г. варшавский учебный округ перешел в ведение министра просвещения в Петербурге, в средней школе Королевства Польского был введен русский язык как особый предмет. После поражения восстания 1863 г., в 60—80-е годы XIX в. употребление польского языка ограничивалось. Он был постепенно устранен из употребления в государственных учреждениях. Вводилось обучение на русском языке (с 1866—1869 гг.— в гимназиях, а с 1885 г.— в народных школах). В 1869 г. вместо польской Главной школы был образован Варшавский университет с преподаванием на русском языке. Все это не могло не отразиться на развитии национального языка.

    Великая Польша еще в конце XVIII в. была охвачена деятельностью Эдукационной комиссии и в течение 20 лет испытывала на себе влияние реформы просвещения. Благодаря этому к моменту утраты Польшей независимости польский язык в местной школе имел достаточно прочные позиции. После разделов наступление прусских властей постепенно нарастало, но до второй четверти XIX в. польский язык оставался языком преподавания в начальной школе; при назначении на должность чиновников и учителей отдавалось предпочтение кандидатам, знавшим польский язык, конечно,, «при условии их абсолютной лояльности» 8 по отношению к властям. Одновременно усиленно насаждались начальные школы с немецким языком, а с 30-х годов началось онемечивание средней школы Великого княжества Позпанского. К 60-м годам немецкий язык стал господствующим в суде и администрации, начальные школы были немецкими, а средние — немецкими или двуязычными (в Княжестве осталось 3 гимназии с польским языком) 9. Если принять во внимание, что начальное обучение охватывало 85% молодежи 10г ущерб, нанесенный национальному языку поляков, станет вполне очевидным.

    На Поморье не распространялась сеть школ, созданных Эдукационной комиссией, но в Вармии и на Мазурах существовали немногочисленные начальные польские школы, где училось сельское население. В южных районах Вармии они находились в ведении: варминского епископа, и им удалось сохранить характер центров: польского образования и патриотического воспитания до второй половины XIX в.*

    ♦ В 1855 г. в 114 школах южной Вармии обучение велось исключительно нэ

    польском языке, в 56 — по-польски преподавали религию и.

    Западное Поморье, ранее захваченное Пруссией, в конце XVIII в. было сильно деиолоиизировано. Обучение в школах велось на немецком языке; польский преподавался лишь в гданьской школе при костеле св. Яна и в ряде частных школ. Процент учителей-ноляков здесь был весьма невысок, в гимназиях они появились лишь к концу 40-х годов XIX в.

    Особенно сильному германизаторскому натиску подверглись Мазуры, где уже в начале XIX в. прусские власти открывали немецкие школы не только для городских, преимущественно германизированных жителей, но и в сельских местностях с польским населением. Германизаторская миссия была возложена прежде всего на учителей начальной школы, которые были обязаны обучить польских детей немецкому языку настолько, чтобы они могли свободно товорить по-немецки. С 1816 г. учительские семинарии стали готовить учителей для преподавания на немецком языке, но кадров не хватало (к 1830 г. на Мазурах насчитывалось 826 польских школ) 12.

    В 30-е годы были изданы предписания об обязательном изучении немецкого языка во всех школах не менее 8 часов в неделю и обучении на этом языке учащихся младших, средних и старших классов независимо от знания детьми языка преподавания. В 1849 г. еще раз было подтверждено, что в польских школах на Мазурах все предметы, кроме религии, должны преподаваться по-немецки. Делались попытки вообще запретить учащимся говорить по-польски в стенах школы. За успехи в обучении польских детей немецкому языку учителя получали специальные денежные премии. Когда же прусские власти убедились в невозможности уничтожить польский язык на Мазурах, они попытались использовать его в целях германизации и, в частности, стали содействовать изданию польской прессы, отражавшей идеологию завоевателей. Во второй половине XIX в. начали выходить журналы на польском языке — «Пруский пшиятель люду» («Прусский друг народа») и «Правдзивый эвапге-лик польский» («Истинный польский лютеранин»). О последнем силезская польская пресса писала: «от каждого номера этого журнала веет ненавистью к польскому народу»13.

    Политика германизаторов вызывала протест населения Мазур. ■Жители г. Оструды писали властям в 1816 г.: «С ликвидацией польской школы и костёла может наступить ликвидация польского языка, а мы выражаем твердую волю учить наших детей на польском языке» 14. Магистрат г. Элка выступал против германизации местной школы (1830): «Мы понимаем, что все граждане должны знать язык официальных учреждений, но напоминаем, что родная речь — овятое дело, и ни один циркуляр не может искоренить ее. Более того, выполнение такого циркуляра может вызвать сопротивление и недовольство» 15. Неутомимый борец за права польского языка, пастор из Оструды Г. Гизевий собрал и опубликовал распоряжения прусских государственных и церковных властей, статьи из прессы и другие материалы, свидетельствовавшие о намерениях и целях терманизаторов. Его книга, вышедшая в 1845 г., содержала данные, представлявшие собой обвинение, предъявленное прусскому правительству. Деятельность Г изевия продолжил К. Косицкий, который опубликовал документы в защиту польского языка, появившиеся за 1839-1859 гг.

    Защита польского языка и национальности, деятельность по пропаганде польской культуры проводилась не только на Мазурах, но и в Западном Поморье, где заметной фигурой своего времени был гданьский преподаватель пастор Мронговий, издававший книги для местного населения на польском языке. Его деятельность получила признание А. Мицкевича, который обратился к нему с письмом, содержавшим слова благодарности.


    Языковая ситуация в Силезии в принципе была сходной с тем положением, которое существовало в Поморье. В конце XVIII —начале XIX в. население городов Нижней Силезии оказалось онемеченым, знание немецкого языка требовалось при хозяйственных контактах, для обращения в органы администрации. К отказу от родного языка вынуждали поляков и интересы карьеры. Поэтому силезские школы являлись в основном двуязычными или немецкими. В 1803 г. в Верхней Силезии были открыты также первые профессиональные школы с немецким языком. Прусские власти вели целенаправленную кампанию по вытеснению польского языка из школы, церкви и общественной жизни Нижней Силезии. В течение первой половины XIX в. он был вытеснен из богослужения в 11 протестантских и 10 католических парафиях. Территориальное распространение польского языка в Нижней Силезии сократилось почти вдвое 16. Усилился наплыв немецкого населения в верхнесилезские города. После нового германизаторского наступления 70-х годов XIX в. польский язык остался только в младших классах сельских школ Верхней Силезии, т. е. обучение на нем продолжалось до тех пор, пока дети не овладеют немецким; на родном языке велось также преподавание религии.

    Усилия прусских германизаторов были велики, но они встречали отпор силезского люда, упорно державшегося за польские язык и обычаи. Это в первую очередь касалось польского крестьянства, которое боролось против привилегированных немецких колонистов и прусского юнкерства. Об эффективности борьбы, происходившей в силезской деревне, свидетельствовали красноречивые цифры: если за период с 1828 по 1861 г. польское население городов Силезии значительно сократилось (в Бытоме — с 92 до 68%, в Гливице— с 85 до 70%) 17, то в сельских районах изменения национального состава населения оказались минимальными.

    Лнтигерманизаторскую борьбу народных масс поддерживала и силезская интеллигенция. Патриархом национального возрождения в Силезии был Ю. Лёмпа — учитель, публицист и общестнсчшый деятель, издававший польские журналы и учебники для народа. «Мы, польские крестьяне из Верхней Силезии,— писал он,— издавна живем на этой земле, считаем, что она досталась нам в наследство, и поэтому требуем, чтобы наша народность была признана, чтобы наш народ имел' равные с немецким народом права, чтобы в начальной школе учили только по-польски» 18.

    Деятели национального возрождения видели свою задачу не только в защите местных народных говоров, но и в том, чтобы «импортировать» в Силезию польский литературный язык. Издатели стремились исправлять польский язык местных публикаций согласно его литературным нормам. Своего рода школой польского языка стало Литературно-славянское общество во Вроцлаве, членами его были многие видные деятели культуры, писатели и поэты — уроженцы Силезии. Силезские поэты К. Дамрот и Н. Бончек являлись подражателями и последователями А. Мицкевича, культ которого сыграл большую роль в распространении польского литературного языка.

    Таким образом, германизаторская политика прусских властей породила сопротивление польского народа, который вел активную борьбу за права родного языка. Если действия крестьянства были стихийными, то представители интеллигенции — деятели национального возрождения в Силезии и Поморье — понимали не только значение борьбы за национальный язык, но и важность связи региональных разновидностей польского языка с польским литературным языком, стремились ускорить распространение последнего на этих польских землях. В целом борьба за национальный язык явилась важным фактором развития национального самосознания польского народа и одновременно результатом этого развития.

    * * *

    По мере распада феодальных отношений рос приток крестьянских масс в город. Городская среда должна была способствовать развитию языкового национального самосознания. Но это нормальное течение языкового развития нарушалось, когда крестьянин попадал в иноязычный город, где носитель диалекта сталкивался с чужим, немецким языком. Польское население этих городов было двуязычным и нередко под давлением господствующей нации утрачивало родной язык. Немецкие города в Силезии и Поморье являлись, таким образом, очагами ассимиляции поляков. У части городского населения складывался так называемый креольский, т. е. испорченный польский язык, в котором смешивались элементы польской трамматики и немецкой лексики. Остановить этот процесс могла только сознательная борьба за чистоту польского языка, за его права. Она же препятствовала деполонизации, способствовала национальному возрождению западных польских земель.

    Что касается центральных областей Польши, то там крестьяне и малограмотные массы шляхты постепенно приобщались к литературному польскому языку, усваивали его нормы в качестве образцового варианта национального языка; такие изменения происходили в течение всего XIX в. Литературный язык поляков на протяжении этого периода оставался единым, выступая как общенациональное средство коммуникации: на его общенациональный характер не влияли экономические и политические барьеры. Складывание национального языка — одного из основных признаков нации — означало важный шаг на пути формирования польской национальной общности эпохи капитализма.

    VI

    ЭПОХА ПОЛЬСКОГО ПРОСВЕЩЕНИЯ

    (Литературное развитие и общественно-политическая действительность)

    Просвещение как особый тип историко-культурной формации, связанной с рядом социально-экономических, идейно-политических, философско-этических предпосылок периода перехода от феодализма к капитализму, — явление общеевропейское. Но к новому, освобожденному от средневековых пут мировосприятию и обусловленным им идеям общественного переустройства каждый народ приходил своим путем. От конкретных условий зависело национальное своеобразие эпохи Просвещения в каждой стране.

    В Польше интерес к просветительским идеям возник в 20-е годы XVIII в., прежде всего у части высокообразованной магнатской элиты, которая стремилась найти выход из общего кризиса социально-политической, экономической и культурной системы Речи Посполитой. С 30-х годов активнее начали распространяться учения представителей раннего Просвещения — X. Вольфа, Р. Декарта, И. Ньютона, П. Гассенди, Г. Лейбница, Ф. Бэкона, Н. Мальбранша и других. Ориентация на новейшие тенденции, связанные с процессами, происходившими на западе Европы и в непосредственном соседстве с Польшей (реформы в духе просвещенного абсолютизма в Австрии, Пруссии и России), усилилась в 40-е годы. В 1747 г. представители высшей государственной и церковной иерархии и деятели культуры братья А. С. и Ю. А. Залуские основали в Варшаве первую в Польше публичную библиотеку. В проекте научного общества, которое планировалось создать при ней, А. С. За-луский обратился к опыту Российской Академии наук. Ю. А. Залу ский еще в 1728 г. выступил в печати с планом развития гуманитарных наук в Польше и в дальнейшем разрабатывал эти идеи.

    Оживление в польском обществе в 30—50-е годы XVIII в. вы-звало к жизни первые журналы, предназначенные не только для шляхты (особые заслуги в развитии журналистики принадлежали

    5 Заказ JSR 3116

    В. Митцлеру де Колофу). Все большее зпаченио в культурной жизни Варшавы и некоторых магнатских резиденций стали приобретать театр, опера, балет. Громадную роль в распространении новой культуры сыграла реформа образования, осуществлявшаяся в это время в школах театинского и иезуитского ордена. Особое место занимала деятельность ксендза С. Конарского, писателя, публициста и педагога, создавшего в 1740 г. восьмилетнюю среднюю школу для детей шляхты (Collegium Nobilium) и реорганизовавшего школы пиарского ордена (1750—1755). В труде «О действенном способе проведения совещаний» (1761 — 1763) С. Конарский выдвинул программу реформирования деятельности сейма и, в частности, ликвидацию права «либерум вето».

    Эта позиция отражала новый тип мышления, противопоставленный «сарматизму» — идеологии шляхетских традиционалистов, которая утвердилась с конца XVII в. Характерными ее чертами были идеализация сословно-республиканской системы и государственнополитического устройства Речи Посполитой (в частности, права «либерум вето»), исключавшая мысль о возможности их изменения, превознесение шляхты как сословия, якобы представлявшего весь народ12, нетерпимость к другим религиям, государственным системам, народам и связанные с этим националистическая мания величия, самодовольство и самоуспокоенность. Борьбу против традиционалистов вели сторонники «фамилии» — партии, созданной аристократическим кланом Чарторыских и стремившейся к осуществлению умеренно-просветительских реформ.

    Представителем «фамилии» был последний польский король Станислав Август Понятовский, один из образованнейших людей своего времени, знаток и ценитель искусства, талантливый организатор культурной жизни страны в эпоху зрелого Просвещения. Он непосредственно руководил рядом общественно-политических и культурных начинаний польских просветителей в 60—70-е годы, имевших огромное значение для распространения новых идей. При нем возникла первая современная по типу организация государственной и общекультурной жизни, объединившая талантливых просвещенных людей, которые разработали комплексную программу преобразований Речи Посполитой; появились Эдукационная комиссия (1773), первый общедоступный национальный театр (1765), первое светское учебное заведение с военным уклоном — Рыцарская школа (кадетский корпус) (1765), откуда вышли крупные деятели эпохи национального Просвещения — Т. Костюшко, Я. Ясинь-ский, Ю. У. Немцевич, К. Князевич и др. При поддержке короля и его окружения возник журнал «Монитор» (1765—1785) — родоначальник польской журналистики в современном объеме этого понятия. Те же круги создали первое в стране Литературное общество (1765—1770), призванное содействовать распространению идей

    Просвещения путем издания просветительской литературы и организации ввоза ее из-за границы. Это в известной степени изменяло ситуацию на книжном рынке, что способствовало преодолению культурных влияний, связанных с феодально-контрреформационными традициями средневековья. Благодаря покровительству Станислава Августа и некоторых крупных магнатов начала стремительно развиваться сеть типографий, а следовательно — книгоиздательство 13 и пресса. Новая ситуация привлекала в Польшу печатников и книготорговцев с Запада; они везли с собой новейший опыт в области техники печати, форм рекламы и распространения изданий. Церковь утратила ведущую роль в типографском и издательском деле.

    Это было знамением времени. Светский элемент начал превалировать в общественной и культурной жизни; изменялись эстетика и тип художественного видения во многих областях искусства. Развитию новых направлений в польском изобразительном искусстве способствовали приглашенные Станиславом Августом художники, скульпторы и архитекторы из Франции, Италии п Германии, а также новое поколение польских мастеров, многие из которых обучались за счет личных фондов польского короля. Культурная политика лагеря просветителей и художественное меценатство Станислава Августа не были плодом лишь субъективных увлечений и индивидуальных вкусов: учитывались идейно-философское наполнение новых направлений в искусстве, их общественные функции в развитии культуры нового типа, соответствовавшего духу исторически иного времени, нежели то, которое еще преобладало в сознании большинства народа.

    Крупнейшим фактором организации и поддержки новых литературных тенденций 60—70-х годов был созданный королем литературный салон. Он стал центром литературной жизни этого времени, инспирировавшим многие начинания родоначальников польской просветительской литературы, связанных с лагерем реформ, — Ф. Богомольца, А. Нарушевича, С. Трембецкого, И. Красицкого, Ю. Шимановского, Ю. Выбицкого и др. На «четверговых обедах» в королевском замке читались новые произведения, обсуждались насущные вопросы жизни и искусства. Своего рода печатным органом этого салона был первый польский литературный журнал «Занятия приятные и полезные» (1770—1777), отражавший уже официальную линию культурной политики короля и его окружения.

    Развитию национальной литературы в просветительском русле и распространению литературной культуры нового типа способствовало и новое отношение к писательскому труду, который ранее не считался профессиональным занятием, общественной миссией. Теперь, когда литература стала рассматриваться как действенное оружие в борьбе за новое сознание, изменились статус писателя и само отношение к нему. Многим литераторам король и некоторые крупные магнаты оказывали материальную помощь, способствовали изданию трудов. По указанию короля н часть писателей чеканились медали как знак признания их заслуг перед национальной культурой и для увековечивания их памяти; создавались жизнеописания литераторов, серии их живописных портретов.

    70-е годы явились «золотым периодом» зрелого Просвещения в истории польской литературы. Творчество Л. Нарушевича, С. Трем-бецкого, И. Красицкого и др., обращавшихся к традициям национального Возрождения14 и польского «высокого барокко» XVII в., а также к свершениям французского классицизма, отражало идейно-эстетическую ориентацию королевской партии и ее культурную политику, противопоставленную «сарматизму».

    Но королевская партия не была монолитной. То обстоятельство, что Станислав Август надеялся провести свою политику при поддержке извне, а внутри Польши старался опереться на среднюю шляхту и имущие слои города, вызывало неудовольствие магнатской олигархии — как традиционалистов, так и многих из тех, кто видел необходимость реформ. В начале 80-х годов XVIII в. в лагере сторонников реформ произошел раскол: «фамилия» и поддерживавшие ее другие представители магнатства вышли из королевской партии. В связи с ростом патриотических настроений после I раздела Польши, с конца 70-х —начала 80-х годов начался своеобразный процесс взаимной переориентации двух враждебных друг другу группировок: сторонники реформ стали уделять особое внимание национальным традициям, а традиционалисты — реформам в духе современных идей, призванным усовершенствовать традиционную сословно-республиканскую систему Речи Посполитой применительно к новым социально-политическим условиям. В области культуры это содействовало объективному сближению противоборствовавших национальных сил, в политической жизни — объединению части враждовавших ранее группировок. Так, Пулавы — резиденция Чарторыских, объединившая «фамилию» с просвещенной элитой традиционалистов, сделались новым, конкурирующим с королевским замком идеологическим центром. С его культурно-эстетической программой в значительной степени было связано развитие польского сентиментализма, рококо, предромантизма.

    Таким образом, этап кристаллизации новой культурной целостности на основе встречных течений просвещенного традиционализма и «сарматизированного» Просвещения имел непосредственную связь с диалектикой политической борьбы и обусловленной ею новой дифференциацией культуротворческих сил. Собственно «стани-славовский период», когда определяющую роль в развитии национальной культуры играла культурная политика королевского замка, закончился накануне Четырехлетнего сейма. Объединение всех реформаторских течений привело к принятию просветительской конституции 3 мая 1791 г. Королевская партия в период сейма ото-

    двинулась на второй план в консолидировавшемся, но внутренне дифференцированном лагере сторонников реформ.

    В это время стало все активнее проявлять себя первое поколение польских интеллигентов, изначально, благодаря реформам системы образования, воспитанное в духе новых идей. Их воззрения не ограничивались кастовыми рамками и как бы поднимались во имя общечеловеческих идеалов Просвещения над интересами «своих» классов. С их творчеством были связаны новая струя в литературе, оживление национального театра, развитие польской бытовой комедии, использовавшей опыт современной европейской Станислав Костка Потоцкий драматургии (теория мещанской    Художник    М.    Баччареяяи


    драмы Д. Дидро, английская «слезная драма» Д. Лилло). В этих

    кругах, крупнейшим средоточием которых была столица, зрели радикальные идеи, перекликавшиеся с передовыми теориями и революционной практикой Запада, здесь возникли первые якобинские клубы. Здесь же родилось революционное направление в художественной литературе и политической публицистике времен Четырехлетнего сейма и восстания Костюшко.

    Разделы Польши наложили отпечаток на судьбы национальной культуры, но не изменили общей направленности ее развития в русле просветительских идей. До 30-х годов XIX в. преобладали система мировосприятия, тип культуры, эстетические концепции и художественные вкусы, характерные для эпохи Просвещения. Такое направление поддерживалось деятельностью польских культурных очагов в различных центрах Польши, Украины, Литвы, в частности основанного в 1800 г. в Варшаве Общества друзей науки, созданного в 1805 г. на Волыни Кременецкого лицея, программа которого была приближена к университетской, а также Виленского и Варшавского университетов. Просветительская программа характеризовала и деятельность Общества висельников в Вильно (1817— 1822), в ней звучали явно выраженная антифеодальная нота, призыв к ликвидации отсталости Польши, к развитию наук и искусства. На галицийских землях культурная жизнь этих лет также определялась идеями Просвещения. В Кракове в 1817 г. возникло Научное общество — зародыш будущей Польской академии знаний. Тогда же библиотека, созданная во Львове Ю. М. Оссолиньским, была преобразована в публичную, а позже стала и научным центром.

    В распространении просветительского мировосприятия и воспитании в его духе ряда поколений поляков большая роль принадлежала существовавшим в Княжестве Варшавском и автономном Королевстве Польском учреждениям народного образования, которые продолжали дело Эдукационной комиссии. Просветительские традиции продолжали развивать ведущие представители лагеря реформ — Л. К. Чарторыский, С. Сташиц, Г. Коллонтай, Ю. У. Нем-цевич, Ф. К. Дмоховский, С. К. Потоцкий 15 и др. Многие деятели литературы и искусства соблюдали в своем творчестве художественные направления, преобладавшие во второй половине XVIII в. ((прежде всего — классицизм). Зарождавшиеся в 20-е годы XIX в. романтические веяния в мировосприятии и культуре сосуществовали с просветительскими тенденциями, которые в течение 40—50-х годов постепенно сходили на второй план, чтобы обрести новую жизнь (уже в качестве живых традиций) в последней трети XIX в., в эпоху позитивизма в общественной жизни и реализма в литературе.

    * * *

    Периодизация истории польской просветительской литературы лишь частично совпадает с периодизацией социальной, политической, собственно культурной, равно как и с периодизацией истории искусства. Художественные тенденции, характерные для польской литературы зрелого Просвещения, появились прежде, чем сформировалась целостная идейно-политическая и общекультурная доктрина сторонников реформ. Эти новые явления, возникавшие в русле эстетики классицизма и рококо, не всегда были связаны с творчеством тех, кто придерживался просветительских взглядов. Так, идейно чуждая Просвещению драматургия крупнейшего польского классициста В. Жевуского впоследствии высоко оценивалась просветителями как первый опыт национальной классицистической трагедии; отмечалась чистота и выразительность ее языка, свободного от выспренности и макаронизмов, свойственных «сарматскому барокко».

    40—50-е годы XVIII в. являлись значительным этапом «сарматского барокко» 16 и одновременно этапом предпросвещения. В это время в философии, эстетике, идейно-тематической сфере нарастали характерные изменения, связанные с обращением к опыту европейского Просвещения; зарождались новые веяния, которые количественно оставались еще явлением периферийным для лите-ратурпой жизни, в то же время подготавливая условия радикальной переориентации в общей направленности литературного развития. Ведущая роль в этом процессе принадлежала С. Конарскому, который в области поэтики и риторики, формировавших воззрения и вкусы целого ряда поколений, прокладывал путь классицизму. В латинском трактате «Об исправлении пороков красноречия» (1741) Конарский выступил с критикой риторики «сарматского барокко», противопоставив ее стремлению к вычурности и помпезности простые и естественные стилистические построения. Эти идеи получили развитие в трактате «Об искусстве хорошего мышления, необходимом для хорошей речи» (1767), где он дал философское обоснование строгого и ясного стиля, подчиненного логике мышления. Подобная по направленности тенденция была характерна и для возникших в 50-е годы теоретических работ Ф. Богомольца, его художественного творчества и просветительской деятельности в школах иезуитского ордена.

    Свидетельством проникновения классицизма в Польшу и развития его применительно к национальным условиям и потребностям являлись трактат В. Жевуского «О науке красноречия» и его дидактическая поэма «О науке стихотворческой» (1762). Поэзия и драматургия Жевуского стали крупнейшим свершением непросветительского классицизма и одновременно звеном в цепи национальных традиций литературы польского Просвещения. В художественном творчестве Конарского классицизм имел выраженную просветительскую окраску: переводя для школьного театра пиарского ордена трагедии П. Корнеля, Ж. Расина и Ф. Вольтера, Конарский создал и собственную «Трагедию Эпаминонда» (поставленную в 1756 г.), где в речах античных героев звучали идеи, перекликавшиеся с постулатами, выдвинутыми им в политической публицистике. Благодаря преобразованиям Конарского театр пиарского ордена все более приобретал классицистический облик, оказывая воздействие на театр школы иезуитов, на королевскую и магнатские сцены. Среди драматургов, принадлежавших к направлению просветительского классицизма, выделялся ведущий комедиограф иезуитского театра ксендз Ф. Богомолец: с доктриной Конарского его роднило обращение к традициям национального Возрождения.

    При всей мозаичности новых тенденций, исходивших из разных центров, при различии идейных и эстетических оттенков их сближало стремление к преобразованию общественно-политической и культурной действительности Речи Посполитой. Противопоставление классицизма «сарматскому барокко» имело прежде всего идейный характер, эстетическая же сторона являлась его производным. Таким образом, явления идеологии и политики накладывали отпечаток на литературный процесс в его эстетическом содержании, выступали как своего рода катализаторы художественной эволюции. В результате начавшейся в 40—50-е годы XVIII в. ревизии «сарматского барокко» наметились новые пути развития, был сделан выбор национальных традиций (обращение к эпохе Возрождения) и современных западноевропейских эталонов (классицизм, рококо), были заложены основы новой литературной теории, созданы первые художественные образцы, в том числе первые опыты национально-политической трагедии (В. Жевуский, С. Конарский), комедии (Ф. Богомолец) и даже «слезной драмы» (10. А. Залуский).

    Обострившаяся в конце 50-х — начале 60-х годов политическая борьба способствовала идейной, а следовательно, и эстетической консолидации каждого из двух противоборствовавших лагерей. Если в 40—50-е годы новые тенденции проявлялись нередко в художественно синкретичных творениях, где элементы классицизма, рококо взаимопереплетались с «сарматским барокко» (например, в произведениях Ю. А. Залуского, А. Кэмпского, Ю. А. Минасовича, Э. Дружбацкой), то в 60—70-е годы наступил процесс выделения и кристаллизации новых элементов: формировались литературные направления классицизма и рококо, зарождался сентиментализм

    Классицизм являлся ведущим направлением этого периода. Зародившись в недрах старой феодальной формации, он в значительной степени был проникнут ее идеями. Будучи изначально связан с интеллектуальной элитой, он отражал ее стремление направить развитие общенациональной культуры в новое русло. Это русло вмещало течения, близкие в эстетическом отношении, но разные в идейном плане, отражая характер политической расстановки сил в стране. Общим для этих сил было стремление соотнести — вопреки характерной для идеологии «сарматизма» националистической мании величия — Польшу с Францией в плане общекультурном. Но если традиционалисты хотели, усовершенствовав польское общество, приспособить его к условиям нового времени в незыблемых рамках старой («республиканской») системы, то реформаторы видели осуществление той же цели в реформировании самой системы. При этом культура трактовалась как орудие в борьбе за перевоспитание шляхетского общества, что в условиях сословного парламентаризма было необходимым условием реализации программы реформ.

    После приходе к власти сторонников реформ классицизм стал главным в их культурной политике. Он явился формой, которая у просветителей, наполняясь новым содержанием, противопоставлялась в эстетическом плане и идейно традиционализму во всех его проявлениях. Ввиду этого, а также в силу психологических факторов (привязанности шляхты к традициям, узости ее кругозора, обусловленной воспитанием, образованием и уровнем культуры) это направление не могло быть принято массой традиционно настроенной шляхты. В то же время классицизм в литературе и искусстве пользовался пониманием просветительски настроенных сфер того же сословия, так как соответствовал их общекультурным представлениям 17. Он стал художественной формой выражения новых идей, тогда как антипросветительская струя вегетировала в русле давних стилевых канонов и жанровых форм «сарматского барокко» — точения, соответствовавшего определенному уровню массового самосознания и по-своему отражавшего патриотические идеи значительной части шляхты: религиозно-патриотические песни, псалмы, молитвы и гимны, песни-призывы, плачи, предсказания и прочие жанры, характерные для литературы «сарматского барокко», были связаны с такими аптипросветительскими движениями шляхты, как Радомская (1767) и Барская (1768—1772) конфедерации.

    В 70-е годы XVIII в., когда просветительская литература классицистического направления достигла вершин в творчестве Ф. Богомольца, А. Нарушевича, С. Трембецкого, И. Красицкого, Т. К. Венгерского, развивалось и рококо. Это литературное направление, отличавшееся изысканностью формы, остроумием, парадоксами, игрой слов и значений, изящно-шутливым, но порой имевшим глубокий подтекст слогом, отображало живую и плодотворную преемственность традиций барокко в их прециозном варианте. Оно было связано с образом жизни и вкусами высокообразованной элиты, а в своих философско-эстетических основах соприкасалось с эпикуреизмом, что создавало возможность объективного сопряжения с просветительским тезисом о закономерности и естественности устремлений человека к счастью и наслаждению, противопоставленным христианским догмам аскетизма. В это время философия возвращалась из русла схоластики и теологии в «мирскую» среду, к светским проблемам и светскому языку общения. Такой средой, прежде всего, было общество интеллектуальной элиты, которая чаще всего концентрировалась при дворе, в аристократических салонах и существенным элементом культуры которой являлось изящное, утонченное рококо. Поскольку философы, обращаясь к элитарным кругам, выражали свои мысли на языке их культуры, формы рококо могли обретать значительное внутреннее содержание, и это направление из салонно-развлекательного превращалось в явление, связанное с философско-политическими устремлениями и социальными движениями своего времени.

    Литература рококо получила распространение в Польше с 50-х годов, а достигла расцвета — с середины 70-х годов XVIII в. Внутри этого направления выделялись различные течения: наряду с анакреонтическим (Ю. Шимановский, Ю. Кобляньский, Ф. Д. Князьнин, Ф. Заблоцкий) и аристократическим, преисполненным гедонизма и вольнодумства (А. Миэр, И. и С. К. Потоцкие, С. Водзицкий), существовало и течение, отражавшее социальный радикализм, обнажавшее противоречия современности, разоблачавшее аморальность высших сфер. Его представители (Ф. Гавдзицкий, Я. Анцута, Я. Чиж, Я. Ясиньский) в начале 90-х годов стали участниками якобинского движения в Польше.

    Параллельно с классицизмом и рококо в творчестве писателей Просвещения продолжала жить традиция национальной литературы — «высокое барокко» (наиболее яркий пример — поэзия Нарушевича). Вместе с воскрешенной традицией национального Возрождения оно стало национальной основой для развития новых художественных течений (классицизм, рококо, сентиментализм, а с 80-х годов и предромантизм), связанных с идеями Просвещения. Общим для всех этих течений в перспективе литературной эволюции был тип литературной системы с ее жанрами, жанровой иерархией и жанрово-стилевой сопряженностью. С другой стороны, их объединяли такие черты, как интерес к античности, ясно выраженное личностное начало, а также та социально-политическая и общекультурная роль, которую они играли в жизни народа.

    Характерной чертой развития литературного- процесса в Польше н этот период являлся как факт одновременного существования и взаимодействия различных художественных явлений, так и то, что их поляризация и связанная с этим литературная борьба происходила не столько в области эстетики, сколько в идеологии. Конфликт в сфере общественной жизни обусловил расстановку сил в художественной сфере: с одной стороны, литература «сарматского барокко», отражавшая идеологию противников реформ, с другой — связанные с идеями общественных преобразований различные просветительские направления. Последние не вели между собой борьбы; как внешние, так и внутренние взаимоотношения в литературной жизни определялись мировосприятием, политическими идеями и социальными устремлениями. Характерным примером служил конфликт между аристократическим и радикальным течениями внутри рококо: представители обоих течений в сфере эстетики были приверженцами одного и того же стиля, в сфере философии их объединяли эпикуреизм и вольнодумство; разделяло же их —и притом резко — отношение к социальным проблемам, определяя тематику, звучание и направленность их поэзии.

    Связь развития литературных направлений Просвещения с политической жизнью обусловила своеобразие второго периода этой эпохи (80—90-е годы), когда на первый план выдвинулись сентиментализм и рококо и зарождался предромантизм. Классицизм по-прежнему играл видную роль, прежде всего в политически заостренных произведениях, особенно характерных для периода Четырехлетнего сейма, вооруженной борьбы за конституцию 3 мая и восстания Костюшко. В это время появилось новое поколение писателей, уже не связанных с королевским замком. Их творчество развивалось либо в пулавской резиденции Чарторыских (Ф. Д. Кня-зьнин, Ю. У. Немцевич и др.), либо в среде радикальной варшавской интеллигенции (Г. Коллонтай, С. Сташиц, Ф. С. Езерский, Я. Ясиньский и др.), либо в провинции (основоположник польского сентиментализма Ф. Карпиньский).

    Сентиментализм — литературное направление, складывавшееся на философской основе эмпиризма, продолжил и углубил начатое просветительским классицизмом художественное исследование и отображение реальности в духе новых идей, гуманизировав его введением личности как центра социального бытия, источника и одновременно объекта всех духовных и общественных явлений и процессов. Это повлекло за собой изменения в общем облике художественного произведения. Риторический стиль рационалистического и уверенного в сббе, своих познаниях и своей идее гармоничного мира повествователя сменился интимным, взволнованным, близким обыденно-бытовому языком лирического «я», ощущающего относительность всего сущего, видящего разрыв между идеей и реальностью, переживающего последствия этого разрыва для мыслящей, топкой и поэтому легко ранимой личности. Классицистическая персонификация абстрактных понятий, связанная с воплощением общих идей и идеалов, уступила место конкретным (а одновременно — субъек-тивизированным) образам реальности; обобщенную зарисовку ситуаций, коллизий, переживаний, являвшуюся у классицистов лишь иллюстрацией заранее намеченного тезиса, вытеснило детализированное и психологически углубленное воспроизведение переживаемого и осмысливаемого.

    При типологической общности и связях с западноевропейским сентиментализмом польский сентиментализм имел оригинальное происхождение, опираясь в своем развитии на традиции как лирики национального Возрождения и Барокко, так и народно-городской поэзии XVII в. Он тесно переплетался с рококо в силу общего интереса к личностному, интимному в человеческих отношениях. На стыке классицизма, сентиментализма и рококо, во взаимосвязи с ними появились и предромантические веяния, отражавшие дальнейшее углубление художественного познания действительности и тенденцию к поискам национального своеобразия в литературе и искусстве. Эти тенденции были весьма знаменательны для времени, когда обострилась борьба за реформы, призванные укрепить Речь Посполитую, а одновременно усилилась угроза потери национальной независимости.

    Крушение польской государственности ознаменовало начало последнего этапа эпохи польского Просвещения, завершившегося в 30-е годы XIX в. Для литературной жизни этого времени знаменательно выдвижение классицизма на первый план в качество «официальной» тенденции, которую утверждали Общество друзей науки, а затем просветительные учреждения Княжества Варшавского и Королевства Польского и которая находила поддержку в прессе и на театральной сцене. Такое возвращение к литературной ситуации первого периода Просвещения в значительной степени являлось следствием инструментальной политики. С этим фактором была связана и догматизация классицистической доктрины, чта существенно отличало классицистическую теорию в этот период от преимущественно открытой и либеральной теории предшествовавшего времени. Новая общественная ситуация и инструментальная политика обусловили существенные изменения и в идейно-содержательной сфере: слабее стала выражена социальная проблематика, почти исчезла радикальная мысль, усилились религиозно-провиденциальные мотивы, которые контаминировались с рационализмом ir преобладали над ним в сфере мировосприятия. Основная их направленность отражала патриотические стремления. Так, в период существования Княжества Варшавского, когда оживились надежды на восстановление национальной государственности, бытовая и нрав-ствепная проблематика в польской литературе стала уступать место политическим материям.

    Таким образом, классицизм, в силу своей философско-эстетической специфики отражавший деперсонализированный пафос всеобщих идей, несший в себе гражданственно-патриотическую тематику и имевший возвышенное звучание, в новых политических условиях, сложившихся после разделов Польши, стал институционально наделяться теми важными общественными функциями, которые он естественно принимал на себя в творчестве писателей первого и второго периодов Просвещения. В то же время среди части лагеря «классиков» (JI. Осиньский, К. Козьмян, С. К. Потоцкий, А. Фелиньский, Т. Мостовский, Я. Снядецкий и др.) сложилось относительно независимое течение, характеризовавшееся прежним, толерантным отношением к сентиментализму, рококо, предроман-тизму, а затем и к романтизму (А. Е. Чарторыский, К. Тымовский, Ф. Моравский, К. Тыменецкий, теоретик Э. Словацкий и др.). Писатели старшего поколения без догматизма относились к литературной эстетике. Так, Ю. У. Немцевич писал трагедии в классицистическом стиле, в его поэзии ощущалось воздействие сентиментализма и предромантизма, в прозе он прошел эволюцию от классицистического стиля повести «Два пана Сецеха» (1815) к сентиментальному «Лейбе и Сюра» (1821) и до романтического «Яна из Тенчина» (1824—1825).

    Это в известной мере отражало разные стороны развития живой литературной жизни заключительного периода Просвещения, когда продолжали развиваться сентиментализм и рококо, стремительно нарастал предромантизм, а в начале 20-х годов зародилось романтическое направление. На волне этих тенденций рос интерес к народной культуре и фольклору, который все шире стал использоваться в литературе, началось его собирательство, зарождалась фольклористика как наука. Предромантизм нес с собою увеличение удельного веса элементов иррационального, что отражало кризис философских воззрений Просвещения и крушение просветительских надежд на создание «нового прекрасного мира». Предромантические веяния ощущались как в поэзии (Ю. У. Немцевич, Я. П. Воронич и др.), так и в прозе (А. Мостовская, JI. Раутенштраухова). Бурно развивалась в это время (в ряде случаев в сторону романтизма) и польская сентименталистская проза (Ц. Годебский, Ф. Бернато-вич, М. Виртемберская, Ф. Скарбек). В процессе перехода от литературных тенденций времен Просвещения к романтизму особое значение имела поэтическая практика и теория К. Бродзиньского, которого Мицкевич впоследствии назвал «родоначальником романтической школы в Польше» 2, подчеркнув тем самым связь и преемственность романтического нового с просветительскими традициями.

    Последний период просветительской литературы (представляет собой интерес как с точки зрения взаимодействия двух эпох (отходящего Просвещения и приходящего Романтизма), так и с точки зрения истории жанров польской художественной прозы, и прежде всего романа, который именно в эти годы начал выдвигаться на первый план литературного развития. В этот период также окончательно сложился новый тип польского литературного языка, сформировалась литературная система в том соотношении и иерархии жанров, которые были восприняты и использованы в последующие эпохи Романтизма и Реализма, точно так же как и метрическая система, стихотворные размеры, рифмы, ритмика — все, что оказалось создано поколениями художников Просвещения на основе национальных традиций и во взаимодействии с крупнейшими свершениями европейской культуры XVIII в.

    По своему идейному характеру и философско-эстетической сущности просветительская литература замыкает древний период польского художественного развития, одновременно начиная новую историю национальной литературы. Без просветительских свершений в общественной жизни, литературе и искусстве были бы немыслимы художественные достижения последующих периодов, когда потомки осознанно обращались к традициям Просвещения и развивали их в условиях новой национальной действительности.

    VII ПРОЦЕСС ФОРМИРОВАНИЯ ПОЛЬСКОЙ НАЦИИ И ЛИТЕРАТУРА РОМАНТИЗМА

    Утрата Польшей независимости поставила литературу в новые условия существования. Иноземной власти печатное слово внушало беспокойство как средство распространения идей, против которых боролась европейская реакция. Цензура действовала во всех частях Польши, менялась лишь степень ее жесткости в зависимости от совокупности разных факторов. Но цензурный гнет, делавший невозможным открытое обсуждение политических и социальных проблем, не мог изгнать их из польской литературы: она научилась говорить о них иносказательно, пользуясь понятными читателю символами, обращаясь к историческим или «экзотическим» сюжетам, создавая картины быта и нравов, из которых вывод должен был сделать сам читатель. И хотя исключалась возможность синхронного развития литературного процесса в разделенной Польше, существования общепольских литературных центров, доступа создаваемых произведений к каждому поляку, тем не менее единство литературного развития в принципе сохранилось. Новые передовые тенденции, возникавшие в одной части страны, рано или поздно усваивались и получали отклик в других.

    В XIX в. утвердилось разделение польской литературы на эмигрантскую, бесцензурную (контрабандно проникавшую в Польшу) и литературу в самой стране. Первая являлась ареной развития политической, социальной и философско-исторической мысли в широ^

    ком контексте общеевропейских идейных исканий. Вторая была сильна в первую очередь наблюдением и пониманием реальных социальных процессов и явлений, бытовых и морально-идейных перемен в жизни польского общества. Можно говорить о предпочтительности каждой из двух для развития тех или иных жанров: например, романтическая (фантастическая, свободно построенная) драма с ев масштабностью, политическим пафосом реализовалась только в эмигрантской литературе (Мицкевич, Словацкий, Красиньский); напротив, лучшие образцы комедии с ее зависимостью от наличия театральной сцены и постоянной публики, с насыщенностью бытовыми деталями, вхождением в конкретные проблемы действительности, межчеловеческих отношений были созданы в Польше (А. Фредро). Из ведущих литературных центров в начале XIX в. наиболее активную роль играла Варшава. В 20-е годы она вместе с другими центрами (вне Королевства Польского) стала родиной романтического движения; в 30-х годах доминировала эмигрантская литература, оживилась литературная жизнь в Галиции; в 40-е годы к ним присоединились центры в Великой Польше и Королевстве; в 50-е годы произошел некоторый спад литературной активности во всех частях страны.

    Огромную роль сыграла литература XIX в. в сохранении и развитии польского языка. Ее высокий художественный уровень гарантировал устойчивое сохранение и приумножение читательской среды. Романтическая эпоха была подтверждением слов Ц. Норвида: «Не острие меча спасет язык, но дивные творенья» *. В этом плане большое значение имело наличие богатой литературной традиции, но она не могла бы быть воспринята обществом без подъема литературы в XIX в. Писатели этого времени не только продолжили дело обновления общенационального литературного языка, начатое в период Просвещения, но и подняли его на высочайшую ступень совершенства в собственно художественном творчестве, публицистике, мемуаристике, эпистолярном жанре. Особенно значительна была роль романтизма в формировании и обогащении поэтического языка.

    Для эпохи освободительных восстаний польского народа были характерны общественные инициативы в сфере литературной жизни (меценатство, издательское дело, подписка на издания, собирание памятников письменности, создание литературных обществ и т. д.), причем зачастую они имели не только литературное, но и общепатриотическое значение, и так и воспринимались современниками. Литературные предприятия нередко служили прикрытием патриотически-революционной деятельности, а состав литературных кружков совпадал с составом тайных обществ. Это подтверждала история филоматско-филаретских организаций 1817—1823 гг. Варшавские литераторы входили в число тех, кто готовил восстание 1830 г. Группа «Зевонии» в Галиции была связана с конспиративной работой. В Великой Польше накануне 1848 г. активными патриотами проявили себя участники местной литературной жизни.

    В Польше существовала особо тесная зависимость литературного процесса от политических факторов и событий. В романтическую

    эпоху фактически совпадают вехи развития литературы и освободительной борьбы:    конец 1810-х — начало 1820-х годов — первые

    шаги тайных обществ и становление польского романтизма; рубеж 1830—1831 гг.—национальное восстание и начало прославленной эмигрантской литературы, торжество романтизма, вытеснившего старые направления; 1846—1848 гг.—подготовка революций и рост демократических настроений в литературе, а затем их поражение и одновременно снижение уровня и роли романтизма; 1863—1864 гг.— новое восстание, после которого наступил период позитивизма, а на смену романтизму пришел критический реализм. Сам факт существования революционного движения и формы его развития вызвали к жизни в литературе такие своеобразные в тематически-образном и идейном отношении явления, как поэзия тайных обществ и поэзия тюрьмы, ссылки, эмиграции.

    В XIX в. в Польше шел характерный для эпохи утверждения капитализма процесс коммерциализации и индустриализации литературного дела, хотя его развитие тормозили политические условия существования польского народа, уровень его грамотности, низкий процент городского населения, т. е. узость читательской базы. Появились издательские предприятия, правда, с недостаточно широким еще размахом деятельности, которую зачастую стимулировали не цель обогащения, а патриотические побуждения. Литературные произведения стали печататься не только в журналах, но и в газетах. На протяжении XIX в. утверждается в жизни тип литератора-про-фессионала, получающего вознаграждение за труд не от мецената, а от читателя. Один из основных компонентов профессионализма — отношение к литературе как к средству существования — был еще слабо развит и реализовался лишь в последние десятилетия XIX в.: в середине века даже такой плодовитый писатель, как Ю. И. Кра-шевский, вынужден был ради обеспечения семьи арендовать имение. Журнальное дело (часто сопутствовавшее литературным занятиям) не всегда могло стать базой профессионализма ввиду недостаточности читательского контингента, разделенности его по регионам с разными условиями быта и цензурными ограничениями.

    В эпоху романтизма Польша продолжала интенсивно участвовать в процессе международного литературного общения. Важную роль играла просвещенческая традиция с ее вниманием к новейшим достижениям европейской мысли, выражавшаяся, в частности, в активной переводческой деятельности. В это время появились шедевры переводческой классики (А. Мицкевич переводил «Гяура» Байрона, Ю. Словацкий — «Стойкого принца» Кальдерона и т. п.). Постоянный интерес вызывала в Польше французская литература, живо воспринимались достижения немецкого и английского романтизма.

    Политические факторы, неблагоприятные для развития польской литературы в целом, в некоторых аспектах влияли на интенсификацию литературных связей. Поляки появлялись в учебных заведениях Австрии, Пруссии, России, знакомились с бытом и культурой их йародов, устанавливали личные контакты с литераторами, в первую очередь — прогрессивно настроенными. Так, например, обучение польской молодежи в Берлинском университете способствовало раз-витию гегельянских тенденций в польской философско-эстетической и литературной мысли, делались даже попытки создавать на этой основе поэтические произведения. Огромное значение имело пребывание Л. Мицкевича в России (1824—1829), когда великий поэт впервые получил достойное его таланта широкое признание, близко сошелся с А. С. Пушкиным и другими выдающимися русскими писателями, строил планы издания в Москве польского журнала, призванного способствовать ознакомлению русских с польской литературой. «Обмен переводами» между Пушкиным и Мицкевичем, их поэтическое общение стали вехой в развитии связей между польской и русской литературами, символом их близости. В это время появляются произведения, основанные на непосредственном знакомстве с действительностью России, в том числе с бытом ее национальных окраин («кавказские поэты», Г. Зелиньский и др.).

    Для лишенного независимости и разделенного польского народа очень важно было постоянно напоминать Европе о том, что Польша жива. В этом плане много сделала польская литература. На Западе получило известность имя Мицкевича. Особое значение имели прочитанные им в парижском Коллеж де Франс лекции, в ходе которых поэт пропагандировал польскую, русскую, сербскую, чешскую литературы. В XIX в. некоторые польские авторы стали писать свои произведения на иностранных языках: например, роман Я. Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагоссе» был написан по-французски еще в начале столетия. На этом же языке создавались некоторые литературные произведения в эмиграции.

    * * *

    Идеологи освободительного движения считали, что литература может и должна содействовать не только воспитанию и укреплению национального самосознания, но и коренному изменению как облика нации, так и ее реального положения. Когда в годы «затишья» между восстаниями наступало разочарование в результатах нравственного и мобилизующего воздействия литературы на общество, ставился вопрос об изменении ее характера. Так, Мицкевич, уже почти отошедший от художественного творчества, выдвинул тезис о «поэзии-деянии», творец которой должен «быть святым» 2. Не случайно идейные вожди демократии сами выступали в качестве критиков и историков литературы (М. Мохнацкий, Э. Дембовский). Что касается мыслителей либерально-консервативной ориентации, то им было присуще ограничительное понимание задач литературы как «облагораживания» духовных запросов и вкусов общества, смягчения нравов, сохранения языка в богатстве и чистоте, сбережения памяти о прошлом и т. п.

    В литературных программах этого времени важное место занимал лозунг национальной самобытности. К. Бродзиньский в статье «О классицизме и романтизме, а также о духе польской поэзии» (1818) трактовал ее больше в литературном и этико-эстетическом плане, оставляя за пределами рассуждепий конфликт литературы и действительности. Он провозглашал обусловленность поэзии национальным характером и историей (по не национальной задачей или миссией); отыскивая достоинства и в классицизме, и в романтизме, предлагал для польской литературы «средний» путь, основанный на использовании отечественной (фольклорной и старопольской) традиции. Оппоненты К. Бродзипьского переводили спор в мировоззренческую плоскость. М. Мохнацкий в своих работах рассматривал литературу как «самопознание» нации в «своей сущности»3. В статье «О романтической поэзии» (1822) А. Мицкевич проводил многозначительную параллель: литература народа, живущего в условиях свободы, национальна, оригинальна, находится на стадии расцвета (литература древних греков, средневековая поэзия, романтизм) ; литература «придворная» безнациональна, подражательна, входит в стадию упадка (литература Древнего Рима, классицизм).

    Поскольку для польских поэтов романтизм означал разрыв со старыми универсальными эстетическими нормами и поиск новых, выводимых из национального опыта и духовных стремлений основ художественности, само приобщение к романтическому движению рассматривалось как своего рода гарантия национальной самобытности. Но после 1831 г. уже не романтизм, а требование «национальной литературы» стало лозунгом дня. Анализ исторического опыта, активизация демократической мысли приводили в 30—40-о годы к стремлению отождествить национальность в литературе с ев народностью (революционностью, социальностью, простонародностью, доступностью массам). Статья С. Гощиньского «Новая эпоха польской поэзии» (1835) симптоматична стремлением ускорить «слияние» национального и простонародного начал, приблизить торжество такой «национальности литературы», которая охватывала бы ее тематику, содержание, форму. Э. Дембовский в своем «Очерке польской словесности» (1845), оценивая национальную литературную традицию, более всего строг к тому, что ему представляется проявлением «кастовости»: он последовательно отделяет от истинно национальной линии в литературе явления, связанные с придворным, магнатско-шляхетским кругом.

    Проповедуемая демократами народность не означала преклонения перед патриархальностью, она связывалась с достижением народом: «все более высокого уровня в понимании и осуществлении свободы», причем литературе отводилась роль «творческого возвещения будущего», «вдохновляющего знамени», под которое станет народ в борьбе «за выработку общественных понятий и знания» (Дембовский) 4. Доступность литературы массам ощущалась и как реальность будущего (Мицкевич предсказывал, что его «Пан Тадеуш» забредет под «соломенные кровли» 5, Словацкий в крестьянине видел будущего читателя «Балладины»), и как задача сегодняшнего дня: создавались произведения, специально предназначенные для народного читателя, например, песни Ю. Войковской из познанского «Тыгодника литерацкого». На землях, подвергшихся германизации, единственным адресатом для литераторов-просветителей, творивших на польском языке, был крестьянин; здесь появлялись и поэтм-само-родки. В ином, не революционно-поэтическом, а социально-эстетическом плане шли в 50-е годы теоретические размышления Ц. Норви-да, выдвинувшего программу «искусства для поляков». Говоря об общественной значимости искусства, трактуя деятельность художника как непрерывный труд, он выдвинул как перспективу слияние искусства и труда, обратив в связи с этим внимание на народное творчество, прикладные искусства.

    Осознанию национальной миссии в литературе сопутствовал поиск таких художественных средств, которые позволили бы оказать немедленное воздействие на общество. Патриотическая дидактика и патетика классицизма, которые с первых лет после потери независимости настраивали поляков на стойкое активное служение общественному благу, на новом этапе развития дополняются романтическим отрицанием действительности, романтической верой в человеческие возможности («Ода к молодости» Мицкевича) и доживают до начала 30-х годов (повстанческая лирика Словацкого). В сентиментализме также присутствуют гражданские мотивы, служившие выражению чувств, которые разделяло большинство поляков (патриотическая скорбь, горечь утрат, привязанность ко всему родному и т. д.). Романтизм с его критическим отношением к современному миру, культом индивидуального, уважением к неповторимому местно-региональному и национальному своеобразию явлений оказывался как раз той программой, которая, провозглашая исключительность художника-избранника, отводила ему роль вождя, увлекающего массы.

    Принципы европейского романтизма в польской литературе получали специфическую интерпретацию. Романтический бунт во имя попираемых прав личности, конфликт со сковывающей ее стремления действительностью, жалобы и обвинения против царящего в мире зла, утверждение человеческого дерзания — все это было в польской поэзии уже на первом этапе развития романтизмат в 20-е годы, в частности, у Мицкевича и Словацкого. Но положение угнетенного народа, нарастание освободительной борьбы заставляли литературу ставить во главу угла права людской общности, и личность оказывалась страдающей как ее часть. Действительность отрицалась как подавляющая не только отдельного человека, но и целые народы. Протест и подвиг возвышающегося над современниками героя обретали правоту и смысл, увенчивались поэтическим апофеозом именно потому, что служили национальной общности, имели целью повести народ за собой (поэмы Мицкевича, «Кордиан» Словацкого и др.).

    Вера в человека и народ проходила красной нитью через всю историю польского романтизма. С самых первых лет («Гражина» Мицкевича и др.) утверждалась мысль об увлекающей силе индивидуального самопожертвования, одним из центральных становился мотив преображения человека, эгоистично-гордого и своевольного, живущего лишь собой, своей бедой, в служителя идеи, борца за историческое дело (Густав-Конрад в «Дзядах», Яцек-Робак в «Пане

    Тадеуше» Мицкевича). Трактовка соотношения между индивидуальностью и обществом подчас приобретала у польских авторов известную полемичность по отношению к западным романтикам, видевшим подавление личности буржуазным обществом. В польской литературе если и фиксировался диссонанс между подвигом личности и его отзывом в массе, он зачастую объяснялся тем, что герой не проникся в достаточной степени духом и стремлениями национальной общности, включающей в себя «смиренных и малых», преувеличил свою роль и возможности, не нашел и не постиг народной идеи (этот мотив встречается у Мицкевича и Словацкого в 30-е годы) . Антиномия «поэт — толпа» трактовалась как трагическая из-за того, что патриотический призыв наталкивался на подавленность массы, словацкий, ждавший революционного пожара на родине, с горечью признавался: «Разбрасываю тысячи огней, но это пламя лишь в груди моей» 6.

    В силу ряда причин, связанных и с общественными настроениями, и с положением литературы, и с судьбой восстаний, романтизм оказался в польской культуре явлением весьма долговечным, охватившим более 40 лет. Но еще до конца романтической эпохи в; польской литературе обрисовалась необходимость и неизбежность реализма. Анализ состояния общества, изображение быта, нравов,, жизненных стремлений его различных слоев, межсословных отношений — эти задачи становились все более актуальными по мере развития капитализма. Так, например, тема возрастающей власти денег, влияния материальных интересов на человеческие связи вошла в литературу в драматургии А. Фредро в 20—30-е годы, а затем заняла видное место в прозе (Ю. И. Крашевский, Ю. Коженёвский в 30— 40-е годы и др.). Диапазон социального видения неуклонно расширялся, захватывая мелкую и неимущую шляхту, бедный городской люд, крестьянство (Ю. Коженёвский, Ю. Дзежковский, Ю. И. Крашевский, В. Вольский, В. Сырокомля и др.). Да и сам характер изображения людей из низов существенно менялся: от сентиментальной идеализации («Веслав» К. Бродзиньского, 1820), этнографизма! и бытовизма к анализу психологического склада и социального положения, к теме протеста и бунта. Иногда реалистические тенденции в литературе складывались как бы независимо от ее основной, романтической линии развития, подхватывая соответствующую традицию Просвещения (комедии А. Фредро) или опыт прозы поздней* сентиментализма, где находило место изображение обычаем и характеров, перемен в облике общества (повести Ф. Скарбека, «Два папа Сецеха» 10. У. Немцевича). Иногда ценные для становления реализма явления прорастали на ниве романтической прозы (например, психологизм у Н. Жмиховской, JI. Штырмера и др.). Примеры несравненного по мастерству и реалистического в своей основе изображения действительности (шляхты в «Пане Тадеуше» Мицкевича, помещичьей среды в драме Словацкого «Фантазий») встречались в творчестве самых великих романтиков, хотя их творческий путь переходом к реализму не увенчался. Расцвет реализма в польской литературе оказался связанным с новым периодом, начавшимся после восстания 1863 г., с именем Э. Ожешко и Г. Сенкевича, Б. Пруса и М. Конопницкой.


    Многообразие задач и тенденций развития польской литературы в эпоху романтизма обусловило сдвиги в жанровой системе и эволюцию отдельных жанров. На начальном этапе в авангарде находились повсеместно популярные баллады и лиро-эпическая поэма («поэтическая повесть»), но в 30—40-е годы масштабность исторических и философских обобщений, страстность обращенных к родине и всему миру призывов потребовали жанров синтетических, стоявших на самой высокой ступени обрисовавшейся тогда иерархии: наступил расцвет романтической драмы, возникли широкие историко-поэтические и эпико-философские полотна, эпос исчезающего жизненного уклада («Король-Дух» Словацкого, «Пан Тадеуш» Мицкевича). Появились произведения, дававшие простор для полемико-иронических отступлений («Бенёвский» Словацкого, «Познанский Дон-Жуан» Р. Бервиньского) либо являвшиеся синтезом публицистичности и художественной образности («Книги польского народа и польского пилигримства» Мицкевича, «Ангелли» Словацкого). Повесть и роман предстали в ряде вариантов (дидактическом, авантюрном, историческом, бытописательном, психологическом, социальном и т. д.), содержавших различное соотношение поучительности, развлекательности, познавательной ценности, но на первый план литературного развития на всем протяжении романтической эпохи не вышли. Не нашлось достойных продолжателей и у выдающегося комедиографа А. Фредро.

    Романтический период — это время, когда собирание образцов народного творчества получило широкий размах (достаточно назвать многолетний и многотомный труд О. Кольберга). Фольклоризм обретает многоаспектность, всесторонность и зачастую программный характер. Признается важной не только эстетическая ценность народного творчества, но и этическая сущность его как хранилища древнейших моральных законов, устоев, не искаженных цивилизацией («Баллады и романсы», «Дзяды» Миццевича и др.). Фольклор провозглашается (особенно с 30-х годов) ориентиром и основой для создания истинно национальной поэзии. Появляются многочисленные фольклорные стилизации с разной степенью выразительности, разной идейной наполненностью. Различны были и их цели: обогащение поэтического арсенала, предоставление образованному чита-толю возможности узнать народную жизнь, патриотическая агитация и т. д. В фольклоре начали искать и социальные мотивы (С. Го-тципьский, JI. Семеньский и др.). Он использовался во всех случаях, когда велась борьба за демократизацию литературы — в плане ее содержания, формы, широты читательского круга.

    * * *

    Романтическая литература в Польше была тесно связана с романтизмом в общественной мысли. Она порой облекала в художественную форму идеи ученых и публицистов, вместе с ними билась над решением национальных проблем, иногда благодаря художническому прозрению образно формулировала выводы, еще не нашедшие понятийного выражения. Нация понималась поэтами-романтиками как общность, уходящая корнями в историю, как единство множества поколений, как организм, который умирает, когда прекращается духовная деятельность, -как самопознание (в первую очередь художественное) и творческая реализация определенной идеи. Неистребимость нации, считали они, зависит от ее воли, и эту волю должны были будить, поддерживать и выражать поэты.

    Стремление к национальному оптимизму требовало выяснения места Польши среди европейских народов и объяснения ее судеб. •Ставя вопрос о предназначении Польши, романтики указывали на ее племенную принадлежность к славянству — новой молодой силе, еще не сказавшей своего слова. По мнению революционных романтиков (Мицкевич и др.), Польшу в славянской семье выделяла приверженность к «идее свободы». Выдвигался также тезис о Польше как носительнице истинно христианского начала в жизни народов («Книги польского народа» и III часть «Дзядов» Мицкевича, «Иридион» Красиньского и др.). В литературе получили образное воплощение концепции, имевшие выражеппый полоноцентристский характер (Польша именовалась в них «Христом народов» согласно Мицкевичу или «Винкельридом пародов» по Словацкому), облеченные в различные формы «национальной философии», религиозномистической доктрины польского мессианизма.

    Мессианистские настроения проявились в польской литературе уже на рубеже XVIII—XIX вв. (поэзия Я. П. Воронина), но высшей точки достигли после восстания 1830—1831 гг.. среди эмиграции. Художественную силу произведения, проникнутые мессианизмом, обретали в далеко не равной мере. Сами художники понимали силу образного воплощения, подчас пользовались разными способами передачи одних и тех же идей. Словацкий выработанную им в 40-е годы «философию духа», прослеживающую развитие природы и общества через перевороты и катаклизмы («вечный, революционный под телесной мукой — дух»7), изложил в трактате «Генезис из духа» и положил в основу «Ответа на Псалмы будущего», а также историко-философской поэмы «Король-Дух». Иррациональный характер выдвинутых доктрин, отсутствие опоры на научный анализ действительности, на выводы социальной мысли, безусловно, обесценивали их содержание. Но эмоционально-интуитивный характер обобщений в художественной форме приводил и к смелым открытиям, к созданию произведений оригинальных и глубоких («Король-Дух», поздняя лирика Словацкого).

    Мессианистский тезис о Польше, «распятой», подобно Христу, ради искупления грехов всех народов, во имя возвещения миру новой эры, когда восторжествуют отношения любви и братства между всеми людьми и народами, был связан в литературе с противоположными друг другу идейными тенденциями. Согласно одной, избранничество требовало от нее революционной активности, участия в борьбе народов за свободу («Книги польского пилигримства» Мицкевича) ; согласно другой, нужны были лишь вера в справедливость вышней воли, предопределяющей ход истории, труд, страдание, терпение («Иридион» Красиньского). Содержанием литературы стали споры по вопросу о возможности восстановления независимости Польши, его путях и условиях.

    Агитацией за повстанческий путь борьбы являлись произведения, составлявшие как бы ее летопись (например, «Редут Ордона» и «Смерть полковника» Мицкевича, «Песни Януша» В. Поля, ряд: стихов Гощиньского, «Эмиссар» В. JI. Анчица и многие другие). Но звучал голос и противников восстания, среди которых были сторонники сотрудничества с иноземной властью (Г. Жевуский, М. Грабовский), консерваторы, опасавшиеся, что восстание приобретет социальный характер (Красиньский), люди, которых трезвый расчет убеждал, что в данный момент победа восстания невозможна (Фредро, Норвид и др.). Выбор позиции во многом зависел от оценки ситуации, веры или неверия в скорую европейскую революцию. Надежды на нее вызвали к жизни в польской литературе демок-ратически-интернационалистскую ориентацию на народы против правительств, на союз с революционными силами в других странах. Настойчиво развивал эту тему Мицкевич в художественном творчестве и публицистике («Проект воззвания к русским», «История будущего», статьи в «Польском пилигриме» и «Трибуне народов»).

    На страницы литературных произведений пришла политика. Начиная с печальной эпопеи легионов, запечатленной Ц. Годебскимг поэты говорили о неосновательности надежд на помощь извне; в 30-е годы Мицкевич и Словацкий обличали равнодушие к делу Польши буржуазных правительств и Ватикана. После 1831 г. происходило осмысление уроков восстания, критика его руководства (например, в стихах В. Поля повстанческие «низы» противопоставлялись «верхам») перерастала в критику шляхетской революционности. Говорилось о недостатке самоотверженности у шляхты, о ее бессилии поднять на борьбу весь народ, причем скептическое отношение к герою-индивидуалисту подчас выступало в качестве спутника (или поэтического эквивалента) политической критики господствующего класса (Словацкий). Имущую шляхту обвиняли в антипатриотизме («Шляхта в 1831 году» Г. Эренберга). Словацкий писал о ней как о «грубой скорлупе», сковывающей «ангельскую душу» народа («Гробница Агамемнона») 8. Высказывалось убеждение, что только «в глубинах» нации горит «внутренний огонь» патриотизма (Мицкевич) что простой народ — это основная сила в борьб© за свободу. В литературу входила проблема социальной революции. Страх перед нею обострял социальную чуткость такого консерватора, как Красиньский, и он предрекал грядущую войну бедных против богатых, крушение старого мира («Небожественная комедия»). В демократической поэзии накануне 1848 г. раздавался призыв к крестьянской революции, которая приведет народ сквозь «море крови» в «обетованную» землю «без тирана и без пана» («Марш в будущее» Р. Бервиньского) 10.

    Своеобразным подспорьем в развитии польскими романтиками антифеодальной темы были концепции польской истории. Словацкий пытался воскресить «доисторическое» прошлое Польши («Лил-ла Венеда», «Балладина»), принимая тезис о насаждении феодализма и католицизма извне и объявляя исконно славянским принципом народоправие, разрушенное иноземным завоеванием. В таком же ключе изображал праисторические времена Бервиньский («Великопольские повести»). Своеобразное «демократическое славянофильство», сочетавшее интерес к польской древности с интересом к памятникам, эпосу других славянских народов, характеризует творчество ряда писателей 30—40-х годов (группа «Зевонии» в Галиции). В это время началось издание литературных памятников старины, составляющих для художника бесценный источник.

    Как важная задача в литературе ощущалась необходимость выработать объективное отношение к эпохе шляхетской Речи Посполитой. Писатели угнетенного народа могли, по понятным причинам, склоняться к идеализации времен независимости: такие тенденции были, например, в позднем творчестве В. Поля, прозе 3. Качков-ского и др., были они и у Мицкевича в историко-публицистических построениях «Книг польского народа». Материал польской истории использовался, чтобы напомнить о славных деяниях предков, представить бойцов и героев, напомнить о богатом прошлом народа («Исторические песни» Ю. У. Немцевича и др.). Со временем все большее место стал занимать аналитический подход художника к истории. Причем образ старой Польши часто возникал из описания событий и нравов сравнительно недавних, знакомых по впечатлениям детства и юности, по рассказам старших, народным преданиям.

    Время старой шляхты представало как эпоха необыкновенно красочная, яркая неповторимостью обычаев, обилием оригинально-своеобразных характеров. При этом лучшие из повествователей о прошлом показывали грубость нравов, ограниченность взгляда на мир, отнюдь не возвышенный характер человеческих побуждений («Месть» А. Фредро, «Записки Соплицы» Г. Жевуского, историческая проза Ю. Словацкого), не уклонялись от изображения жестокости и насилия («Мария» А. Мальчевского и др.). Высшим достижением этого времени стало изображение А. Мицкевичем недавних и невозвратных времен в «Пане Тадеуше»,, который явился, по выражению С. Ворцеля, «могильным камнем, положенным рукою гения на старую Польшу» и. Характерно, что писатели-демократы в исторических произведениях напоминали о социальных противоречиях феодальной эпохи, о крепостнических нравах, крестьянском гневе и бунтах («Каневский замок» С. Гощиньского, «Соребряиый сон Саломеи» Ю. Словацкого, новеллы и «думки» JI. Семеиьского, «Отец Ги-лярий» В. Вольского и т. д.).

    Таким образом, эпоха романтизма открыла полякам их историческое прошлое, побудила к размышлениям о смысле и механизма истории, подготовив расцвет исторического романа под конец XIX в. (Ю. И. Крашевский, Г. Сенкевич, Б. Прус). Это было важным компонентом романтического историзма наряду со стремлением к познанию и художественному воплощению концепций исторического развития всего человечества, создававшихся в опоре на серьезное изучение исторических и историко-философских трудов.

    ♦ * *

    Воздействие эпохи романтизма на общественное сознание в Польше было многосторонним и длительным. К романтическому наследию приобщались все новые читательские поколения и социальные группы, открывавшие в нем свое, близкое. В силу характера польской литературной жизни это наследие не могло дойти до читателя сразу во всей полноте. Поэзия Словацкого была по достоинству оценена уже в новое время. Норвид умер непризнанным, оставив в рукописи большую часть своих произведений. Для полного восприятия романтизма потребовалось создание широкого круга образованных* интеллигентных, имеющих развитые эстетические запросы читателей.

    О популярности революционных романтиков в эпоху национальных восстаний нельзя судить лишь на основе данных об изданиях* печатных отзывах и т. п. О многом говорят документальные сведения о лицах, преследовавшихся за подпольную деятельность и распространение запрещенной литературы. В этом круге произведения романтиков читались, переписывались, переходя из рук в руки. Романтическую поэзию, хотя бы самые яркие и доходчивые ее образцы, знали участники тайных обществ, воспитывавшиеся на этих произведениях. В формировании польских революционеров того периода поэзия сыграла, пожалуй, большую роль, чем теоретическая работа.

    Романтизм явился определяющим элементом той модели культуры, которая сложилась в Польше к нашему времени, и это составляет закономерную особенность польского культурного развития. В польской литературе романтизм утвердил традицию общественной активности, важное значение которой было подтверждено историческим опытом.

    В романтическую эпоху сформировалось в основном польское национальное самосознание, которое на последующих этапах борьбы польского народа за национальную и социальную свободу распространялось, дополнялось, углублялось.

    VHI

    ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ПОЛЬСКОГО ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОГО ИСКУССТВА В ПЕРИОД СКЛАДЫВАНИЯ БУРЖУАЗНОГО ОБЩЕСТВА

    Эпоха Просвещения в Польше явилась в области изобразительного искусства временем исключительно интенсивной культурной жизни, сменившей некоторую застойность периода позднего «сарма-тизма». В этой сфере, как и в сфере литературной, новаторские устремления были связаны в 60—70-е годы XVIII в. с культурной политикой короля и партии реформ, а в 80-е, и особенно в 90-е годы — с наиболее радикальными кругами общества, революционизировавшими в целом общественную и художественную жизнь Польши.

    В эпоху Просвещения оказались доведенными до своего логического конца многие характерные тенденции предыдущей «сарматской» эпохи и возникли, часто в борьбе с ними, новые, обращенные уже в XIX век черты. Произошла смена духовных ориентиров, что сказалось на тематическом составе искусства и его стилистических особенностях. Религиозная живопись, мифологические сюжеты отступили перед натиском новых светских жанров, порожденных социальными и культурными сдвигами, перед художниками реальности, вводившими в искусство живую действительность без мифологизирующего опосредования ее. На переднем крае оказались историческая и национально-патриотическая тематика, портрет. Утверждение патриотической, гражданственной проблематики как ведущей в искусстве стало одним из важнейших итогов этого периода. В то же время изменились связи искусства с меценатами, упала под конец столетия роль королевского двора в судьбе культуры и увеличилась роль общества — нового коллективного заказчика.

    В развитии искусства эпохи Просвещения выделяются (хотя нечетко и условно) два этапа. На первом этапе (60—80-е годы XVIII в.) картину общего художественного развития определяли в равной степени два лагеря: один, традиционно «сарматский», опиравшийся на позднее барокко с сильной фольклорной подосновой, количественно был превосходящим (его тенденции проявлялись как в церковной живописи и скульптуре, так и в светском жанре портрета) ; другой лагерь объединял сравнительно небольшую группу просвещенных заказчиков и связанных с ними мастеров, но очень скоро вклад, сделанный именно этой частью общества, стал определяющим для главного направления культурной жизни. На протяжении второго этапа (конец 80-х годов XVIII в.— 1795 г.) соотношение этих двух основных сфер в области культуры существенно менялось: окрепшее искусство Просвещения охватывало все более широкие круги общества, включая среднюю, а частично дайн» мелкую шляхту и горожан. Особую поту в идейную направленность этого искусства вносила накануне восстания 1794 г. Варшава. Восстание Костюшко объединило народ в его решимости отстоять независимость страны. В этих условиях многие тенденции искусства, сложившиеся в камерной атмосфере королевского замка и просвещенного двора крупных магнатов, выходили за узкие сословные рамки, обретали значительность общенациональных явлений. Впитывая демократические импульсы, изменяясь под их воздействием, они становились основой будущей, уже общенациональной традиции.

    Этот процесс был неразрывно связан с укреплением национального самосознания, с формированием нации нового времени и осознанием понятия нации уже не как исключительно «шляхетского народа». Попытка приобщить к общенациональным идеалам миллионы людей, говорящих по-польски, заставляла искусство искать новые средства изображения, иные чем прежде способы художественного воздействия на зрителя. Чрезвычайно большую роль в поддержке этих поисков объективно сыграла культурная политика королевского двора. Станислав Август приглашал из-за границы придворных мастеров (М. Баччарелли, Б. Белотто, Ж. П. Норблен), которые в своем творчестве учитывали национальные художественные традиции и способствовали воспитанию кадров молодых польских художников (К. Войняковский, 3. Фогель, М. Плоньский и др.); наиболее одаренные из них получили возможность обучаться на Западе за счет короля (Ф. Смуглевич, А. Кухарский и др.). В плане культурной политики имели значение широкая коллекционерская деятельность короля и некоторых магнатов (Чарторыских, Радзивиллов, Рачиньских, С. К. Потоцкого и др.), а также осуществление ряда конкретных мероприятий в области строительства и архитектуры.

    В 1786 г. возникла Комиссия по делам строений, возглавленная доверенным лицом короля в вопросах искусства А. Мошиньским и итальянским живописцем М. Баччарелли. Государственная опека над строительством, проводившимся в стране, а также первые попытки реставрации памятников архитектуры прошлых веков предпринимались также Постоянным советом и Комиссией благоустройства. В результате были частично отреставрированы Вавель-ский замок и Зыгмунтовская капелла в Кракове, ренессансная ратуша в Познани и другие здания. Комиссия разработала далеко идущие планы строительства в Варшаве, которые по финансовым соображениям могли быть лишь частично реализованы и коснулись в первую очередь расширения и переделки варшавского королевского замка, а также перестройки дворца в Лазенках. Так возникли наиболее «чистые» в стилистическом отношении, величественные и одновременно изящные постройки Д. Мерлини — образцы «варшавского классицизма».

    Станислав Август, пытаясь создать достойную просвещенного монарха резиденцию, посвятил много усилий внутреннему оформлению помещений варшавского замка. В стилистическом плане оно соединяло в себе определенную классическую упорядоченность форм с барочной роскошью, но главное заключалось в его идейной нагрузке: Рыцарский и Мраморный залы имели в основе своего декора ясно выраженную концепцию — укрепление, прославление королевской власти, акцентирование ее преемственной связи с прошлыми правителями Польши. Для Рыцарского зала Баччарелли написал серию портретов польских королей. Хотя она восходила к столь любимым в Польше родовым портретным галереям, но польская традиция «сарматского» портрета сливалась здесь с принятым в Западной Европе типом героизированного королевского изображения (интересно, что впоследствии, используя серию Баччарелли, подобный цикл писал Я. Матейко). Баччарелли создал шесть больших торжественных композиций на сюжеты из польской истории, предназначавшиеся для Рыцарского зала (окончены в 1784 г.). Они отображали важные для судеб Польши исторические моменты: «Присяга прусского курфюрста польскому королю», «Уния Литвы и Польши», «Собеский под Веной» и др. Картины на эти сюжеты, переданные с размахом и патетикой (правда, несколько салонной и уже архаичной для того времени), оказались, таким образом, у истоков того особого подъема исторической живописи в Польше XIX в., который выделял ее искусство среди многих европейских стран.

    Та же идея — воплощение образов великих мужей Польши — одушевляла цикл портретных бюстов, исполненных Я. Мональди и А. М. Брюном в бронзе (окончены в 1786 г.). Помещенные около исторических полотен Баччарелли, они вместе должны были создавать единый зрелищно-семантический комплекс. Портреты общественно-политических деятелей соседствовали со скульптурными изображениями деятелей культуры (С. Чарнецкий, Я. Гевелий, Я. А. Морштын и др.)- Серия эта явилась как бы далеким предком целого ряда подобных изображений, которые создавали почти все польские крупные скульпторы XIX в. (вплоть до К. Дуниковского с его циклом «Вавельских голов»). В сочетании с полотнами Баччарелли она определяла «дух истории», пронизывавший все большое искусство станиславовских времен. Примером могут служить и два больших, высоких по качеству живописи полотна Б. Белотто, также придворного живописца,— «Избрание Станислава Августа» (1776, 1778) и «Въезд в Рим Ежи Оссолиньского 27 октября 1633 года» (1779).

    Рядом с этим придворным искусством возникло более демократическое направление, особенно четко выступавшее у Ф. Смугле-вича, связанного своим творчеством с наиболее радикальными деятелями польского Просвещения (особенно с Г. Коллонтаем). В своем искусстве Смуглевич стремился к общественному характеру, гражданственности содержания; как ученик Академии св. Луки в Риме он тяготел к классицизму, но пытался упростить, как бы приспособить свой стиль к «пропагандистским» задачам, поставленным перед ним передовыми кругами общества. Так, Смуглевич задумал большой цикл из 100 гранюр (он делил для них рисунки),, сюжеты которых были подсказаны «Историей польского народа» Л. Нару-шевича. Закончить ему удалось лишь 9 рисунков; в них автор искал живой и доступный тип изображения, добивался реальной убедительности, используя типичные для классицизма приемы характеристики героев, но «утепляя» суровый классический стиль. Серия получила известность в польском образованном обществе, пользовалась признанием. Линия такой «исторической иллюстрации» вскоре, в первых десятилетиях XIX в., нашла свое продолжение, хотя здесь она была уже окрашена романтическим мировосприятием, слитым, с обостренно патриотическим духом рисунков.

    Эволюция Смуглевича в сторону большего демократизма творчества и более органичного обращения к реальности в его. позднейг-ших полотнах имела значение для польского искусства еще и потому, что с 1797 г. он стал заведовать кафедрой живописи при университете в Вильно. Непосредственно перед восстанием Костюшко* Смуглевич писал картины, где современный сюжет сплетался с аллегорией, через которую зритель должен был глубже ощутить внутренний смысл происходящего: возникала своеобразная «мифологизация реальности», тип изображения, варианты которого встречаются и в последующую эпоху (например, в графических картонах и рисунках А. Гроттгера). Знаменательны были сами сюжеты полотен Смуглевича: в картине 1797 г. «Крестьяне получают устав в Павлове», где изображен реальный факт отпуска на волю П. Бжостовским своих крестьян, художник создал настоящий гимн благородному и мудрому современнику; «Польша в оковах» и «Присяга Костюшко на рыночной площади в Кракове» явились венцом его демократических и патриотических устремлений. Они выходили за границы собственно Просвещения, соприкасаясь с искусством эпохи разделов Польши, впрямую продолжившим традиции Смуглевича.

    В это время система жанров в польском искусстве претерпела значительные изменения, так как изменилась вся прежняя иерархия жанров, отражавшая систему ценностей «сарматского» общества. В Польше эпохи Просвещения стали возводиться в ранг истинного искусства те жанры, которые ранее считались «низкими». Это было следствием укрепления светской образованности в обществе, чему способствовали деятельность Эдукационной комиссии и сама установка на широкое образование различных слоев населения, находившаяся в прямой связи с патриотическими устремлениями деятелей партии реформ, которые согласно идеалам просвещенного века верили в неограниченные возможности разума и значение образования для судьбы личности и государства. В результате светское искусство переняло у церковного несколько важнейших его функций. Если прежде дидактическая, морализаторская функция прямого воздействия на человеческие ум и сердце принадлежала религиозному искусству, то теперь эту главную (с точки зрения эстетики XVIII в.) задачу взяла на себя историческая, т. е. светская живопись. Светскоеискусство поднялось на такую общественную высоту, на какой оно в Польше ранее никогда не стояло. Живопись превратилась в учителя и воспитателя общества, приобрела значение государственного дела.

    Широким общественным подъемом был обусловлен и другой процесс в польском искусстве, который свидетельствовал о глубине социальных конфликтов в стране и их осознании передовыми силами. Действительность входила в изобразительное искусство уже не как отдельная деталь или пейзажный фон, а в качестве эстетически полноценного объекта изображения. Целый комплекс наблюдений, целые пласты реальности утверждались в польском искусстве черев «малый жанр» — бытовую зарисовку, набросок с натуры, порой перераставший в небольшую жанровую композицию. Реалистическое изображение мира наполнялось при этом социально-критической тенденцией; именно графика эпохи Просвещения отразила подобна боевой публицистике тех лет многие характерные черты времени: демократический дух Просвещения, его озабоченность социальной несправедливостью, рост политической зрелости общества.

    Большая группа художников бытовой темы выдвинулась в конце 80—90-х годов XVIII в., группируясь вокруг Ж. П. Норблена. Наиболее значительным вкладом в формировавшееся реалистическое искусство были его зарисовки с натуры. Вся Польша, и прежде всего Варшава, ее улицы, быт и нравы, типаж населения самых разных социальных кругов, разорение деревни, нищие крестьяне, сценки в корчме, а в период восстания Костюшко все важнейшие сражения повстанческой армии, Рацлавицкая победа и поражение под Мацеёвицами, восставший народ на улицах Варшавы, косине-ры, наконец, сам Т. Костюшко, живым и острым пером набросанный с натуры,— таков самый общий и краткий перечень тем Норблена. Ученики его (А. Орловский, М. Плоньский, Г. Вакулевич, К. Войняковский и др.) стали известны в первые десятилетия XIX в. в Польше и за границей. В их творчестве национально-патриотическая тематика заняла важное место. В талантливых рисунках Войняковского она воплотилась через элегическую тему, оказалась овеянной предромантическими настроениями; у Орловского нашли продолжение наиболее социально-активные, реалистические установки Норблена. Однако и романтические ноты также зазвучали в его раннем творчестве, еще на польской земле, с тем, чтобм получить полное развитие в следующий, проходивший уже в России период жизни художника.

    Борьба различных тенденций, а в ряде случаев их сложный синтез отразились в портретном искусстве этого времени. Социально-репрезентативный портрет эпохи «сарматизма» постепенно трансформировался под влиянием распространявшегося нового типа человеческого изображения и вытеснялся им. Новое восприятие личности, интерес к ее внутреннему миру, индивидуальному характеру вел к ослаблению эмблемно-условного подхода, к возникновению* смешанных, переходных форм. Примером может служить творчества видных мастеров второй половины XVIII в.— К. Александровича, Ю. Раецкого, а особенно Ю. Фаворского и К. Войняковского. Последний, один из лучших польских портретистов своего времени, иыступил в своих исполненных напряженной духовной жизни портретах уже как художник новой эпохи.

    * * *

    Факт разделов Польши, повлиявший на все области общественной и культурной жизни польского народа, для изобразительного искусства усугублялся тем обстоятельством, что оно утратило мощный импульс своего развития — королевское меценатство. Исчез лышный варшавский двор, многие художники связали свою дальнейшую деятельность с иными художественными центрами. Художественная жизнь развивалась теперь по трем руслам, процесс нволюции в сфере искусства, как и в других сферах культуры, протекал в разных частях расчлененной Польши по-разному. Такая -асинхронность процессов, происходивших в области художественного развития, была вызвана уже тем, что отдельные части Польши, включенные в разные государственные образования, не могли не испытывать различные воздействия культуры других народов, входивших в эти государства.

    Конкретные особенности места и времени формировали живую ткань художественных произведений; отсюда проистекало многообразие стилевых направлений, художественных тенденций и ориентаций. Но одновременно устанавливались единая проблематика, -общий для всей Польши круг тем, понятий, а творения крупных мастеров уже воплощали в себе идеалы всей нации. Особую роль в этом играли вспыхнувшие в разное время на различных польских землях национально-освободительные восстания, которые оказывали сильнейшее влияние на художественную среду. Они активизировали ее, диктовали новые задачи и цели. При этом случалось, что восстание, происходившее на одной из польских территорий, получало наиболее полное и адекватное отражение в творчестве мастеров другой части Польши, выдержанном в тех традициях и с соблюдением тех особенностей, которые там к этому времени сложились. Так, творчество А. Гроттгера, жившего в Галиции и не участвовавшего в восстании 1863 г. в Королевстве Польском, но посвятившего ему свое искусство, явилось одной из вершин в художественном отражении освободительной проблематики в Польше XIX в.; оно прочно легло в национальную художественную традицию и способствовало духовному сплочению нации. Таким образом, стержнем, вокруг которого происходила кристаллизация единых основ национальной школы (наличие ее в конце XIX в. отмечали, в частности, русские художники и критики) была национально-патриотическая проблематика польского искусства, имевшая много сторон и аспектов своего проявления. Уже в период восстания Костюшко •сложилась особенность творчества мастеров польской культуры — «императив национального служения»: он подчинял себе деятельность большинства значительных польских художников, принимая индивидуальные формы выражения, но не меняя своей сущности.

    Характеристика главных направлений развития польского искус-

    Библиотека Рачиньских в Познани Фото

    ства XIX в. и оценка значения факторов его эволюции предполагает учет роли польского эмигрантского культурного центра в Париже-в разработке эстетических теорий и в непосредственной художественной практике. В Париже в большей или меньшей связи с польской эмиграцией возникли многие кардинальные для польского искусства художественные решения. Париж не только был для польских мастеров обычным местом паломничества художников, но и таил в себе память о покинувших Польшу участниках освободительных восстаний, о революционных идеях европейской «Весны народов». Здесь сохранялись определенная среда, люди, воспоминания, и все это было пронизано любовью к Польше и верностью ее культурным традициям.

    В конгломерат художественных явлений, важных для польского* искусства, существенным слагаемым входили связи с Россией, но значение этого фактора менялось в разные периоды. Так, в период существования Королевства Польского прямые связи с Россией были очень значительны. Не случайно это время отмечено деятельностью А. Орловского — фигуры, поистине символизирующей синтез двух культур. Позже появились и другие примеры: так,, в творчестве С. Ноаковского, Ф. Рушица польская традиция и влияние русской культуры оказались слиты неразрывно. В области архитектуры имел место целый ряд точек соприкосновения, особенно tk вопросах сознательного конструирования национального стиля и эпоху романтизма: поиски оптимального решении, т. е. создания такого стиля, который, будучи вполне «европейским», нес бы в себе ясно выраженные черты национальной принадлежности, занимали творческую мысль архитекторов Польши и России.

    Польское художественное творчество прочно входило в большое европейское искусство, внося в него своеобразную, «личную» поту: в середине XIX в. в парижских художественных кругах большим успехом пользовались портреты кисти Г. Родаковского и акварели П. Михаловского, в 70-е годы художественной общественностью Мюнхена был высоко оценен не понятый в Польше тонкий и талантливый живописец М. Герымский. Эти и другие факты подтверждали существование и постоянное поступательное развитие польской художественной школы в период разделов. Некоторые ее черты, обусловленные особенностями исторической ситуации, сложились уже в вначале XIX в.

    Вскоре после исчезновения королевского меценатства в Польше возник чрезвычайно сильный институт меценатства отдельных магнатов, прежде соперничавших с королем, теперь же оказавшихся вне конкуренции. Чарторыские, например, сознательно ориентировали свою резиденцию в Пулавах на роль общепольского патриотического центра, используя для этого строгий гражданственный стиль классицизма. Культ прошлого, романтические идеалы очень рано сказались в архитектуре и парковом строительстве, во всем облике другой магнатской резиденции — «Аркадии» Радзивиллов. Меценатство таких семей, как Рачиньские, Оссолиньские, Любомирские, Пацы и др., сыграло важную роль в XIX в., облегчив жизнь и карьеру ряду национальных мастеров, но это были эпизодические явления, хотя и значительные благодаря своему патриотическому характеру. Более важной и новой для Польши формой поощрения художественного творчества стало публичное меценатство, т. е. добровольная общественная опека над искусством, предполагавшая значительную степень национального самосознания и патриотизма. Такие действия, как сбор общественных средств на памятник Ю. Понятовскому, были рождены этими чувствами: в сознании общества уже складывалась череда образов национальных героев, существенно дополнявшая рожденное эпохой Просвещения представление о «славных поляках». Памятник Понятовскому, заказанный такому известному и модному в Европе мастеру, как датский скульптор Б. Торвальдсен, был воздвигнут в Варшаве в 1832 г. Другим «общественным монументом» стал памятник М. Копернику (1829) также работы Б. Торвальдсена.

    В те моменты, когда на польских землях существовали формы национальной государственности (Княжество Варшавское, Королевство Польское в период автономии), в роли общественного мецената выступало государство. Так, в Королевстве Польском Комиссия вероисповедания и общественного просвещения разработала обширную программу культурных мероприятий, включавшую и широкие .проекты сохранения памятников искусства. Велось боль-

    шое строительство: в этот период возникли Замковая площадь (арх. Я. Кубицкий), Банковская площадь (арх. А. Корацци, который проектировал и строил также Театральную площадь с Большим театром). Эти крупные ампирные ансамбли продолжили традицию варшавского монументального зодчества; как и целый ряд более камерных частных построек, они явились образцом «варшавского классицизма», продолжавшего и развивавшего в сторону большей монументальной строгости и гражданственного содержания стиль, сложившийся при Станиславе Августе. Варшава (пришедшая в упадок после третьего раздела, когда она стала провинциальным городом в составе Пруссии) вновь приобрела облик столицы — многолюдного культурного центра. Огромную роль в общественной и культурной жизни играло варшавское Общество друзей науки (подобные ему были в Кракове и Плоцке, а во Львове сходную роль играла Библиотека Оссолиньских, в частности, как центр собирания книг, гравюр, памятников старины); многие патриотические начинания были связаны именно с ним.

    Наряду с общественным меценатством в первой трети XIX в. в Польше (особенно в Королевстве Польском) складывались характерные для буржуазного общества связи свободного художника с потребителем посредством рыночных отношений. Появление систе-

    6 Заказ Ns 3116 мы аукционов» выставок, художественных салонов, связанной с ними прессы свидетельствовало о том, что разделы не могли воспрепятствовать развитию искусства по типичному для XIX в. пути, хотя тормозили и порой искажали его. Здесь проявлялась объективная закономерность процесса, в то время как большой удельный вес общественного меценатства отражал специфику отношений искусства и общества в Польше.

    161


    * * *

    В области эстетической мысли и художественной критики, как и в иных областях культуры, период до восстания 1830 г. носил переходный характер. Идеалы и эстетические критерии Просвещения (во всей их широкой шкале, от наиболее демократических до рожденных в кругу королевской и аристократической партии) как бы не успели изжить себя в естественной исторической эволюции, им суждено было еще долгое время направлять деятельность таких столпов польского образованного общества, как Сташиц, Снядецкие, С. К. Потоцкий. Однако поднявшаяся с началом национально-освободительного движения польского народа волна новых идей и национальных духовных потребностей не укладывалась в привычные иконографические и стилистические рамки. Романтизм в польском изобразительном творчестве также имел свои корни в эпохе Просвещения, и если специфические условия, сложившиеся в стране, мешали нормальному развитию этого стиля в произведениях живописи, скульптуры, графики, то они же заострили определенные черты творческого мировосприятия, заставили их как бы созреть в рамках еще очень сильной образной системы классицизма.

    На протяжении первого двадцатилетия XIX в. уже возникли произведения, представлявшие собой, может быть, самое «чистое» проявление романтизма в польской живописи: портреты А. Бродовского, творчество В. Ваньковича, 10. Пешки, мастеров виленской школы, а также художников историко-патриотической темы являлись достаточно точным стилевым аналогом польской романтической поэзии того времени, хотя лишь в редких случаях были соизмеримы с ней по силе художественного впечатления. Но ничего похожего на бурные споры, которые кипели в польском обществе между сторонниками и противниками молодого Мицкевича, не наблюдалось в отношении к изобразительному искусству. Вопросы формы, художественного качества мало кого волновали: искусство рассматривалось прежде всего с точки зрения чисто прагматического его использования. Оно еще должно было доказать свою необходимость обществу, способность и готовность служить борьбе за национальное освобождение. Это была своеобразная плата за публичное меценатство, за широкое участие общества в делах художественной культуры.

    Уже в 20-е годы XIX в. в польской общественной мысли возникла идея общественной пользы искусства, стоящего на службе национального патриотизма, с этой точки зрения ему придавалось большое значение. О задачах подобной живописи говорили романтики —

    М. Мохиацкий, В. Поль. С. Гощиньский в написанной и опубликованной в эмиграции статье «О необходимости национальной живописи дли Польши» (1841), с одной стороны, решительно высказывался за национальную тематику (изображение польского пейзажа, национального типажа и т. п.), с другой же, пытался подчеркнуть единство судеб польского искусства и освободительного движения в стране, утверждая, что художники — часть польского народа, делящая его судьбы. Как положительный пример национальной живописи С. Гощиньский не случайно выдвигал творчество Р. Постемп-ского — художника историко-освободительной темы.

    Иной позиции придерживалась влиятельная, обладавшая рядом одаренных писателей-полемистов группа польской аристократии. Наиболее четко ее идеи в аспекте национальной принадлежности искусства высказал М. Грабовский: для него народность творчества неизбежно совмещалась с глубокой религиозностью, пронизывавшей, как он считал, всю «толщу» польского народа — носителя и хранителя неповторимых национальных качеств, и потому религиозно мистический дух, естественно слитый с искусством, являлся ручательством его истинно национального характера; при этом автор связывал «подлинно христианское искусство» с необходимостью изображения сюжетов из национального прошлого: «Историческое прошлое могло бы у нас стать миром искусства»,— писал он Г

    Идеи М. Грабовского, выражавшие одну из очень сильных в духовных исканиях польского общества тенденций — мессианизм в приложении к искусству, в той или другой форме не раз оживали и позже в художественной жизни Польши. Воплощение национального прошлого в его романтическом преломлении, слитого с идеей национального своеобразия, понимаемого как особая, духовно напряженная, а часто как религиозно окрашенная сфера чувств и мыслей, стало программой исторической живописи (и графики) с первых десятилетий XIX в. и продлилось до грандиозных исторических концепций-обобщений в искусстве Я. Матейко и С. Выспяньского.

    Разнообразие общественно-эстетических ориентаций в польской художественной критике выразилось в дискуссиях 40—50-х годов XIX в. о судьбах национальной живописи. Нужна ли полякам национальная живопись и какой она должна быть, если нужна,— этот вопрос стоял с остротой, неведомой другим народам. Статья JI. Семеньского, опубликованная в 1849 г., называлась: «Можем ли мы иметь школу польской живописи?» 2. В сущности все обилие критических статей, полемических высказываний, диспутов сводилось к попыткам ответить на этот вопрос, неотвратимо стоявший перед творческой интеллигенцией. В польском обществе существовала большая группа людей образованных и авторитетных, которые выражали сомнение в том, что искусство способно быть равноправным партнером литературы в деле сохранения и воплощения идеалов национальной независимости. Мессианистские взгляды М. Грабовского частично разделял А. Мицкевич, убежденный в том, что изобразительное искусство является как бы излишним звеном, ненужным посредником между высшим миром и польским народом, якобы от природы наделенным особой способностью к мистическим откровениям. С убежденностью и патриотическим жаром выступил против самой идеи существования школы польского изобразительного искусства 10. Клячко, талантливый публицист из кругов аристократической эмиграции. Опубликованная в их органе статья Клячко содержала в конце главный идейный вывод: «Сыновья севера, лишь в богатстве мысли и духа можем мы найти вознаграждение за неотвратимое наше убожество форм и природы. Славяне — мы можем быть лишь мастерами слова!». В статье ставилась под сомнение полезность польского искусства для страны в переживаемую ею кризисную эпоху, когда «дух Польши отодран от тела» и главная цель общества — сосредоточить усилия па вопросе национального освобождения. По мнению Клячко, увлечение искусством в Польше, якобы поверхностное и дилетантское, «разъедало» мужественный дух поляков. Он утверждал, что «художества» никогда не цвели в Речи Посполитой, и даже если будут существовать отдельные таланты (Родаковский, например), то этот мнимый расцвет искусств ничего не даст тому главному, что должно подчинить себе чувства и мысли польского общества («Не кистями ли станем мы поддерживать шатающийся купол отчего дома?») 3.

    Слабые в то время (по сравнению с литературой) успехи изобразительного творчества в Польше, казалось, оправдывали мрачные прогнозы Клячко, однако его статья встретила дружный отпор. Оппоненты отстаивали право польской живописи и скульптуры на существование, признавали за ними важную роль в судьбах польской нации. В статьях Ю. Кёнига, Ц. Норвида, 10. Крашевского и др. явственно ощущалось, сколь насущна была для Польши потребность укрепиться в формах художественного творчества, какая важная патриотическая миссия падала на живопись именно в момент бедственного положения нации, когда «несчастный поляк, у которого вырвали саблю из рук, берется за кисть или резец, чтобы сохранить способность мыслить». Одновременно делалась попытка проследить генезис старопольского искусства, отметив его особенности (статья Крашевского «Искусство у славян», 1858). Налицо была также идея демократизации искусства и его отношений с обществом: отмечались позитивная роль «низших» жанров (А. Олещинь-ский, (Ю. Кёниг), значение прикладных искусств в истории общества, выдвигалось требование «признать все проявления искусства и предоставить им равные гражданские права в истории искусств» 4 (Ю. Крашевский) и т. п. Большинство авторов, защищавших право Польши на национальную художественную школу, опирались в первую очередь на материал местного искусства, которое хорошо знали и в будущее которого верили.

    В этой борьбе критической и эстетической мысли первой половины XIX в. жизнь польского искусства порой находила более яркое выражение, чем в непосредственных творческих реализациях 20— 40-х годов, гораздо более скромных и менее отчетливых в своей национальной определенности. Это, однако, не значит, что польского искусства тогда вообще не было, как иногда пытались доказать в аолемическом запале идеологи романтической поэзии. Искусство жило и вело нелегкую борьбу за существование, мужая и набирая силы. В нем складывались важные идейно-содержательные комплексы, которые в недалеком будущем получили достойное изобразительное воплощение.

    * * *

    Жанровый состав польского искусства первой половины XIX в. являлся типичным для того времени: живопись «высоких жанров» (картины на мифологические и историко-аллегорические сюжеты) сосуществовала с пейзажем, портретом, жанровой живописью, натюрмортом. В начале века перевес был на стороне академической классицизирующей картины и романтического портрета. Рядом с ними, однако, энергично развивались те жанры, в которых укрепилась сразу же историко-патриотическая тематика: историческая композиция в живописи, рисунке и гравюре развивала утвердившиеся еще в период Просвещения идеи. Примером воплощения исторической темы, получившего общественную апробацию, служили иллюстрации к «Историческим песням» Ю. У. Немцевича. Проект подобного издания выдвинул в 1803 г. Я. П. Воронич в варшавском Обществе друзей науки. В продолжение предприятий времен Станислава Августа он предлагал создать «Национальную Песню-Книгу», которая стала бы нетленным памятником, увековечила бы родной язык и польскую славу для будущих поколений. Реализацией проекта занялся Сташиц, и в результате в 1816 г. вышел том «Исторических песен» с 32 гравюрами. Рисунки к ним делали патриотически настроенные дамы из общества, а гравировал (иногда по собственным рисункам) Ю. Фрей. Хотя по уровню мастерства иллюстрации были вариантом типично любительского творчества, они несли сильную идейно-патриотическую нагрузку, а найденные в них образные решения сливались в представлении польского читателя с идейным смыслом изображенного. Поэтому книга пользовалась огромным успехом и два раза переиздавалась (в 1833—1835 гг. в Париже и в 1849 г. во Львове).

    С еще большей определенностью (и с большим профессионализмом) эти идеи выступили в цикле настенных росписей М. Стахови-ча, краковского художника-самоучки, который руководствовался программой, составленной также Вороничем, в то время уже краковским епископом. Хотя М. Стахович, достаточно скромный мастер, не мог вполне адекватно выразить историософическую концепцию Воронина (воплощение ее оказалось под силу только Матейко), росписи епископского замка, оконченные в 1816 г. (и погибшие во время пожара 1850 г.), внесли свой вклад в сложение характерной польской просветительско-романтической иконографии. Росписи центрального Зала отечественной истории начинались с изображения древнейших времен и доходили до современности. Стенные исторические панно были окружены портретами; портреты тянулись фризом и по верхней части стен в расположенных тесно один возле другого медальонах. Таким образом, исторические картины объединились со все еще живой и любимой в Польше идеей родовой галереи, однако теперь она включала наслуженных для страны людей. Дидактика, своеобразный эмблематизм, обилие надписей напоминали о просвещенческой традиции всего цикла.

    Первые шаги романтизма в польском изобразительном искусстве были связаны с творчеством А. Олещиньского, который учился в Петербурге, а позже работал в Париже. Его главные работы возникали уже не как ответ на тот или иной конкретный заказ, а как бы по велению собственного патриотизма. Он предпринял несколько изданий, в которых совмещал изображение (Олещиньский был превосходным гравером) с развернутыми пояснительными историкопатриотическими текстами. Таковы сцены (их было около шестидесяти), изображенные Олещиньским в его «Польских разностях» (вышли в Париже в 1833 г.). В выборе и трактовке сюжетов художник не был связан чужой программой, однако и у него, как у Ста-ховича, добрую половину серии занимали портреты политиков, военных, людей культуры. При всей стадиальной несопоставимости этих работ с творчеством Матейко (не говоря уже о разнице дарований) Олещиньский во многом предварил великого польского живописца, порой избирая в качестве инспирации те же темы.

    Тот же комплекс польских героев, но воплощенный уже на уровне лучших образцов европейского романтического искусства, встречается у крупнейшего художника первой половины XIX в.— П. Ми-халовского. Его творчество (расцвет которого приходится на 50-е годы) снимает все сомнения в существовании польской художественной школы. П. Михаловский изображал славное прошлое Польши — как бы выросшие в масштабах, но сохранившие тот же патриотический дух сцены из «Песни-Книги»; он задумал цикл портретов польских гетманов для залы варшавского замка, словно продолжая линию исторических полотен времен Станислава Августа. О недавнем прошлом — культе Наполеона, победах польского и французского оружия — напоминала знаменитая картина «Битва под Сомосьеррой», портреты Наполеона, батальные сцены.

    Учившийся на шедеврах старых мастеров в Лувре и на работах Т. Жерико и Э. Делакруа, Михаловский был настоящим романтиком, наиболее близким к французской школе в трактовке сюжета, построении драматических коллизий, в эмоциональном и цветовом решении своих полотен. Живописная свобода и раскованность его манеры особенно сказались в серии портретов. Среди многочисленных автопортретов, изображений близких и друзей Михаловский создал, казалось бы, неожиданную в контексте его творчества замечательную галерею народных типов. Преображающая сила романтического видения сказалась здесь в полной мере, переводя натурные этюды, сделанные с крестьян из имения самого Михаловского, в обобщенные психологизированные образы народных характеров, взятые «в крупном масштабе», без налета этнографизма, комизма или сентиментальной жалости, характерных при воплощении народной, особенно крестьянской, темы в польском искусстве первой половины XIX в. Творчество Михаловского, таким образом, во многом

    предварило то, что утвердилось в польском искусстве в конце XIX в.

    И хотя критика и зрители оцепили его лишь много позже, опо говорило о зрелости художественной культуры Польши, преодолевшей тематический и художественный провинциализм и некоторую мел-котравчатость первых десятилетий XIX в., о появлении крупной фигуры, ярко воплощавшей общенациональное польское искусство.


    Другой крупной фигурой, которая в неменьшей степени свидетельствовала об успехах развития национальной художественной школы в политически не существующей стране, был Г. Родаков-ский. Как и Михаловский, это был представитель шляхты, имевший независимый жизненный статус и занимавшийся живописью лишь для себя. Тем не менее, он воплотил в своих лучших работах общенациональные идеи. Таков портрет генерала Г. Дембиньского (1852), в котором нашел выражение комплекс черт поляка-эмигранта, патриота, борца «За нашу и вашу свободу».

    Портрет крестьянина Художник Л. Михаловский


    Творчество Михаловского и Родаковского показывало, как идеи, ранее находившие выражение в скромных гравюрах и жанровых картинах, прокладывали себе путь в большие формы станковой живописи. В середине XIX в. особо активные и обобщенные средства выражения искала графика, которая шла от живых зарисовок событий, завещанных еще школой Норблена, к большой серии картонов

    А. Гроттгера, посвященных восстанию 1863 г. («Варшава I», «Варшава II», «Полония», «Литуания», «Война»). То, что художник не был очевидцем событий и работал, используя рассказы участников и свидетелей, возможно, усилило обобщающе-отвлеченный стиль его изображения. Если в первых, наиболее «документальных» сериях литографий Гроттгер старался сохранить верность особенностям времени и места действия, то в «Полонии», «Литуании», и особенно в «Войне», изображенные события обобщены до степени общенациональных и общечеловеческих символов. Так возник в рисунках образ Повстанца, лишенный социально-бытовых примет, олицетворявший собой идеал отваги, стойкости, безграничного патриотизма, самоотверженности. При этом, разрабатывая тему национально-освободительного движения, Гроттгер не раз поднимался над националистическими настроениями к идее братства народов (таковы «Битва и братание» и др.).

    Гроттгер ввел в польское искусство открытую публицистическую тему, реализовал способность графики прямо и мгновенно откликаться на человеческие страдания, обогатил национально-освободительную тематику чертами интернационализма и гуманности; к его творчеству восходит целый ряд изобразительных стереотипов, которыми пользовалось впоследствии все польское искусство. Это как бы язык национальных символов, одно из главных мест среди которых занимала тема Варшавы, ставшая для польского искусства именно через творчество Гроттгера символом всей страны, вместившим дух сопротивления целой нации. Тема борьбы, в том виде как ее изобразил Гроттгер, сделалась неизменным ориентиром для всех художников, обращавшихся впоследствии к освободительной тематике (Я. Мальчевский, А. Сохачевский и др.)*

    С середины XIX в. центр польского искусства все больше перемещался из-за границы на польские земли. С 1864 г. в Варшаве функционировала Школа рисования В. Герсона, воспитавшая первый отряд серьезных польских жанристов — «шестидесятников» (В. Шерментовский, Ф. Костшевский и др.), для которых национальная тематика и, в частности, национальный пейзаж стали главной сферой приложения творческих сил. В Кракове существовала и развивалась (хотя на еще очень скромном уровне) Школа изящных искусств, где преподавали В. Статтлер и В. Лущкевич. В 50-е годы там обучался Я. Матейко, чьи картины 60-х годов знаменовали собой новый этап в художественной жизни Польши. Идейная борьба, различные программы, связанные с поисками места искусства в трудной польской действительности эпохи освободительных восстаний, подготовили почву для художественных достижений 80—90-х годов. Если в 1857 г. Ю. Клячко отказывал польскому искусству в праве на существование, то в 1878 г. краковская общественность провозгласила Я. Матейко «королем» польских живописцев, поставив его в один ряд с Мицкевичем, Словацким и Красинь-ским.

    * * *

    Польская скульптура первых десятилетий XIX в. была развита слабее, и достижения ее оказались по сравнению с живописью весьма скромными. Здесь сказались результаты разделов Польши: ситуация страны была неблагоприятной для развития монументальной скульптуры, связанной с гражданственными и патриотическими идеями. После закрытия Варшавского университета, при котором с 1817 г. существовала кафедра скульптуры, единственным центром Королевства Польского, где обучали скульптуре, стала Школа изящных искусств в Варшаве (после восстания 1863 г. она была закрыта). Предпринимались попытки сосредоточить обучение скульптуре в Ягеллонском университете, но кафедра при нем так и не была открыта, а на базе краковской Школы изящных искусств скульптура развивалась крайне слабо. Тем не менее, и в этой области искусства было создано немало интересных и ценных произведений. В скульптуре также утвердилась национально-патриотическая программа, что нашло конкретное выражение в первую очередь в сюжетно-тематической стороне творчества.

    Главные виды скульптурной продукции в Польше (прежде всего в Королевстве Польском, и особенно в Варшаве) — это мемориальная скульптура (нередко надгробные памятники) и пластика, связанная с оформлением новых архитектурных комплексов: рельефы, скульптурные украшения частных и общественных зданий, таких, как варшавские Большой театр, дворец Паца на Медовой улице (арх. Г. Маркони) и др. В этих орнаментальных и фигуративных рельефах господствовал классицизм. Время, однако, вносило коррективы, и на протяжении 30—40-х годов во всех жанрах польской скульптуры все сильнее стали проступать черты жизненной конкретности, с одной стороны, и романтического одушевления — с другой.

    Дискуссия о том, какой должна быть польская скульптура возникла раньше, чем дискуссия о национальной живописи. В 1829 г. Б. Торвальдсен прислал в Польшу гипсовую модель памятника Ю. Понятовскому, заказанного ему Общественным комитетом; он трактовал модель в стиле римской героики. Это вызвало протест в разных кругах польского общества; признавая талант автора и высокие художественные качества его произведения, поляки, однако, энергично воспротивились холодному академизму в воплощении популярного образа Понятовского. «Что нам до этого голыша в рубашке»,— возмущались почитатели «князя Юзефа», видя в полуобнаженном античном герое «застылость, отсутствие жизни и выражения, отсутствие сердца, памяти и воспоминаний» 5. Торвальдсену пришлось внести требуемые изменения, в результате чего памятник был окончен лишь в 1832 г. Эти частные требования выражалп и более общее пожелание: видеть скульптуру тесно связанной с национальной проблематикой, подчинить ее в вопросах как содержания, так и формы общему для всего искусства «императиву национального служения». Такую мысль развивала в 1829 г. «Газета польска», подчеркивавшая, что памятник Понятовскому должен быть воздвигнут не как монумент, «достойный нынешней философии искусства», а как «памятник усилий, [...] духа и обычаев поляков начала XIX века» в.

    К лучшим произведениям скульптуры, следовавшим этой программе, относился ряд памятников великим людям; по политическим: условиям их не могло быть много на территории Польши, и самыми прекрасными образцами мемориалов оказались как раз скульптуры,, выполненные Торвальдсеном,— памятники Понятовскому и Копернику. Рельефы на пьедестале памятника Понятовскому, изображавшие сцены из польской истории, делал поляк Я. Татаркевич, ученик Торвальдсена; в них уже проявилась тенденция к реалистической конкретности изображенного события. Объединяя принципы, вынесенные из занятий у Торвальдсена, с постулатами верности национальному искусству (в частности, типу барочных надгробий), Татаркевич изваял великолепное надгробие С. К. Потоцкого и его жены (1834—1836), установленное в родовой гробнице в Вилянуве. Огромные заслуги Потоцкого перед польской культурой ставили его скульптурное надгробие в разряд изображений «великих поляков», культ которых был н ото время одним из сильнейших способов национального самоутверждения. Условия политической жизни выдвигали в разряд этих «великих»