Юридические исследования - Национализм в Латинской Америке: политические и идеологические течения. А. Ф. Шульговский. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Национализм в Латинской Америке: политические и идеологические течения. А. Ф. Шульговский.


    На основе большого фактического материала в книге дан марксистско-ленинский систематизированный анализ основных политических и идеологических течений в современном национализме латиноамериканских стран, показана борьба латиноамериканских коммунистов против националистических теорий, препятствующих созданию широкого антиимпериалистического единства. Особое место уделено критике различного рода националистических левацких, троцкистских теорий.



    АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКИ

    ИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ БОРЬБА В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

     НАЦИОНАЛИЗМ В ЛАТИНСКОЙ

    Америке:

    ПОЛИТИЧЕСКИЕ

    и

    ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ

    ТЕЧЕНИЯ

    ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА 1976


    Введение, Главы I и VI

    -

    А.

    Ф.

    ШУЛЬГОВСКИЙ

    Глава II

    Э.

    С.

    ДАБАГЯН

    Глава III, § 1

    И.

    Е.

    ШОКИНА

    Глава III, § 2

    С.

    И.

    СЕМЕНОВ

    Глава III, § 3

    Э.

    Э.

    ЛИТАВРИНА

    Глава IV, § 1

    Н.

    Т.

    ПОЯРКОВА

    Глава IV, § 2

    А.

    К.

    СТЕЦЕНКО

    Глава IV, § 3

    Т.

    Е.

    Б.

    Б.

    ГОНЧАРОВА,

    АНИКИНА

    Глава V, § 1, 2

    В.

    П.

    АНДРОНОВА

    Глава V, § 3

    И.

    Ф.

    ГЛУШКО

    Глава VII, § 1

    Т.

    В.

    ГОНЧАРОВА

    Глава VII, § 2

    А.

    !К.

    СТЕЦЕНКО

    Глава VII, § 3

    С.

    И.

    СЕМЕНОВ

    Глава VII, § 4

    С.

    И.

    И.

    Е.

    СЕМЕНОВ,

    ШОКИНА

    Глава VII, § 5

    -

    Н.

    С.

    КОНСТАНТИНОВА

    Глава VIII

    -

    Н. С. КОНОВАЛОВА

    Глава IX

    -

    В.

    А.

    ЦАРЕГОРОДЦЕВ

    Научно-вспомогательная работа выполнена Н. П. КОМИНОВОИ, Н. С. КОНОВАЛОВОЙ, Т.H. ЮДИНОЙ

    Редакционная коллегия А. Ф. ШУЛЬГОВСКИЙ (отв. редактор),

    Е. В. ДЕМУШКИНА, С. И. СЕМЕНОВ

    На основе большого фактического материала в книге дан марксистско-ленинский систематизированный анализ основных политических и идеологических течений в современном национализме латиноамериканских стран, показана борьба латиноамериканских коммунистов против националистических теорий, препятствующих созданию широкого антиимпериалистического единства. Особое место уделено критике различного рода националистических левацких, троцкистских теорий.

    11101_277    73—76

    042(02)—76


    ©Издательство «Наука», 1976 г.

    ВВЕДЕНИЕ

    На XXV съезде КПСС с большой силой прозвучала мысль об углублении мирового революционного процесса, усилении его воздействия на все стороны жизни современного общества. «Мы живем в эпоху коренных социальных перемен, продолжают укрепляться и шириться позиции социализма,— говорил в Отчетном докладе ЦК КПСС на съезде JI. И. Брежнев.— Победы национально-освободительного движения открывают новые горизонты перед странами, завоевавшими независимость. Нарастает классовая борьба трудящихся против гнета монополий, против эксплуататорских порядков. Приобретает все большие масштабы революционно-демократическое, антиимпериалистическое движение. Все это в целом означает развитие всемирного революционного процесса» 1.

    Освободительное движение в Латинской Америке — важное звено мирового революционного процесса. В этом регионе развертывается упорная, ожесточенная борьба между силами демократии, социального прогресса и силами реакции, контрреволюции. Эта борьба затронула все стороны жизни латиноамериканского общества, она ведется как в области экономической, социальной, так и в политической, идеологической.

    Немаловажное значение для понимания этой борьбы, ее направленности, сил, в ней участвующих, имеет анализ идеологии национализма, его разновидностей.

    Дело в том, что в условиях обострения политической и идеологической борьбы в Латинской Америке различные социальные классовые силы берут на свое вооружение идеологию национализма. Сам факт обращения к национализму представителей различных социальных и политических течений предопределяет наличие весьма пестрой конгломерации его форм, многообразие и противоречивость идеологических теорий и концепций. Авторский коллектив стремился проанализировать классовую, социальную

    сущность этих форм национализма, показать их место и роль в идеологической борьбе, развертывающейся в латиноамериканских странах. Без такого анализа трудно понять своего рода «националистический бум», который за последнее время наблюдается в Латинской Америке, «служебную», если так можно выразиться, роль многих националистических теорий.

    Ныне национализм становится главным оружием в руках наиболее экстремистски настроенных кругов латиноамериканской финансово-промышленной олигархии, латифундистов, выступающих в тесном альянсе с империализмом. Апеллируя к национализму, противопоставляя его передовой революционной идеологии, объявленной ими «антинациональной теорией», правоэкстремистские силы стремятся воспрепятствовать росту влияния в странах Латинской Америки идей марксизма-ленинизма, научного социализма, не останавливаясь во имя достижения этих целей перед самыми зверскими методами подавления освободительного, антиимпериалистического движения. Примером этому могут, служить действия фашиствующих чилийских контрреволюционеров, под флагом самого разнузданного шовинистического национализма чинящих расправу над прогрессивными силами.

    «Опыт революционного движения последних лет,— подчеркивал в своем докладе на XXV съезде Л. И. Брежнев,— наглядно показал: если возникает реальная угроза господству монополистического капитала и его политических ставленников,— империализм идет на все, отбрасывая всякую видимость какой бы то ни было демократии. Он готов попрать и суверенитет государств, и любую законность, не говоря уже о гуманности»2.

    К националистическим лозунгам широко прибегают и представители тех кругов местной буржуазии стран Латинской Америки, которые, стремясь укрепить свои позиции внутри страны и расширить свое деловое сотрудничество со всеми странами мира, вступают в противоречия с империализмом, встают в ряде случаев на путь национализации природных богатств своих стран.

    За последнее время все более отчетливо проявляется своеобразная интеграция различных форм и разновидностей буржуазного национализма. Сейчас идеология буржуазного национализма в Латинской Америке все явственнее выступает как своего рода идеологическое прикрытие модернизаторской политики правящих кругов ряда латиноамериканских стран, стремящихся на путях «улучшения» капитализма — нередко с помощью форм государственно-монополистического капитализма — избежать революционного выхода из структурного кризиса латиноамериканского общества, который' является не чем иным, как глубочайшим кризисом всей системы зависимого капитализма.

    В то же время националистические лозунги зачастую берут на вооружение различные мелкобуржуазные течения. Для мелкобуржуазного национализма, нередко испытывающего влияние

    левых экстремистов, троцкистов й нёотроцкистов, характерно тяготение к ультралевой, «сверхреволюционной» фразе, приверженность к теории «особой революционности третьего мира», спекуляции на постулатах о «двух сверхдержавах» и т. д. Сторонники подобного рода взглядов, выступающие с позиций мелкобуржуазного революционаризма, по сути дела смыкаются с буржуазными националистами.

    Под влиянием обострения классовой, социальной борьбы, углубления освободительного движения в странах Латинской Америки возникают левонационалистические течения, теории, концепции, которые несут на себе отпечаток влияйия растущих антикапиталистических настроений в рядах непролетарских слоев населения и даже идей научного социализма. Такого рода настроения со все большей очевидностью проявляются в массовых политических движениях националистического типа, например в аргентинском перонизме, а также в демохристианских кругах, в среде военных. Понимание специфики и особенностей переориентации тех или иных социальных сил на более левые, антиимпериалистические, патриотические и даже антикапиталисти-ческие позиции и роли в этом процессе многообразных «переходных» форм националистической идеологии, например «революционного национализма», имеет чрезвычайно актуальное значение для борьбы революционного авангарда латиноамериканского общества за создание широких антиимпериалистических фронтов и коалиций, для разработки стратегии и тактики борьбы за союзников пролетариата. Поэтому авторский коллектив уделяет в своем исследовании большое внимание диалектике развития идеологии и политике левонационалистических течений, их эволюции в сторону боевого антиимпериализма, революционного демократизма. Необходимость всестороннего исследования этой проблематики объясняется также тем, что такой подход позволяет более глубоко понять место и значение элементов национализма в идеологии освободительного, антиимпериалистического движения, показать неадекватность, неидентичность этих двух явлений. Иными словами, нет никакого основания, как это нередко делают идеологи национализма, ставить знак равенства^ между данными двумя понятиями, считать именно национализм своего рода мотором идеологии освободительного движения. Опыт национально-освободительного движения убедительно свидетельствует о том, что на первый план в его идеологии выдвигаются элементы научной, передовой революционной теории, которые оказывают благотворное влияние на эволюцию взглядов и позиций сил, хотя и выступающих под националистическими лозунгами, но ищущих новых путей в борьбе за освобождение от империалистической зависимости.

    В таком плане чрезвычайно большое значение имеет теоретическая и практическая деятельность компартий стран Латинской Америки, их борьба против всех форм проявления буржуазного национализма, связанных с Ним Левацких националиста* ческих взглядов и концепций. Одновременно с этой борьбой коммунисты выступают за расширение и укрепление сотрудничества с левонационалистическими течениями, ведут с ними конструктивный, дружеский диалог, стимулируя эволюцию представителей этих течений в сторону революционного демократизма, патриотизма. Коммунисты считают, что в ходе совместной борьбы создаются благоприятные условия для сближения позиций антиимпериалистически настроенных националистов с позициями наиболее последовательных революционных сил. Это сближение, подчеркивают коммунисты, не должно происходить на основе идейных уступок, подлаживания под настроения и взгляды националистов. Принципиально твердая, но гибкая, творческая позиция — вот путь сближения и конструктивного диалога.

    Авторский коллектив при написании работы основывался на изучении богатейшего марксистско-ленинского идейного наследия по данной проблематике. Принципиально классовое отношение марксистов к буржуазному национализму как общественному явлению было сформулировано В. И. Лениным: «Буржуазный национализм и пролетарский интернационализм — вот два непримиримо враждебные лозунга, соответствующие двум великим классовым лагерям всего капиталистического мира и выражающие две политики (более того: два миросозерцания) в национальном вопросе» 3.

    Эту свою мысль В. И. Ленин неоднократно высказывал и обосновывал на страницах своих работ, подчеркивая, что марксисты ведут решительную борьбу с национализмом во всех его видах4. Вместе с тем В. И. Ленин настойчиво подчеркивал необходимость конкретно-исторического подхода к оценке национализма, к его разнообразным типологическим формам и разновидностям. По его словам, «никуда не годится абстрактная постановка вопроса о национализме вообще. Необходимо отличать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной, национализм большой нации и национализм нации маленькой»5. Указывая на коренную противоположность научного социализма и национализма, В. И. Ленин в то же время призывал революционеров отличать сущность националистической идеологии от конкретно-исторического содержания национализма, которое может нести в себе демократические, прогрессивные, патриотические элементы. Определяя позицию марксистов в отношении подобного рода конкретно-исторических типов национализма, В. И. Ленин писал: «В каждом буржуазном национализме угнетенной нации есть общедемократическое содержание против угнетения, и это-то содержание мы безусловно поддерживаем...»6 Вместе с тем В. И. Ленин требовал от марксистов, чтобы они при любых условиях занимали самостоятельную, классовую позицию. «Поскольку буржуазия нации угнетенной борется с угнетающей, — писал В. И. Ленин, —постольку мы всегда и во всяком

    случае и решительнее всех за, ибо мы самые смелые и последовательные враги угнетения. Поскольку буржуазия угнетенной нации стоит за свой буржуазный национализм, мы против»7. В. И. Ленин с особой настойчивостью обращал внимание революционеров на то обстоятельство, что «содействовать буржуазному национализму за этими, строго ограниченными, в определенные исторические рамки поставленными пределами — значит изменять пролетариату и становиться на сторону буржуазии. Тут есть грань, которая часто бывает очень тонка...»8.

    Основываясь на богатейшем ленинском идейном наследии, советские исследователи за последнее время создали немало интересных, фундаментальных трудов, в которых дается анализ современного национализма, его разновидностей и форм, особенностей проявления национализма в освободительных, революционных процессах9. Эти разновидности и формы рассматриваются не в статике, а в эволюции под воздействием самых различных факторов как внутренней, так и международной жизни. Большое внимание уделяется национализму зависимых, развивающихся стран, в котором в той или иной степени существуют определенные прогрессивные патриотические элементы. В то же время советские исследователи подчеркивают, что по мере обострения классовой, социальной борьбы в этих странах позитивные элементы в национализме начинают ослабевать, а на передний план все отчетливее выступает его реакционная сущность. Это не выражается прямолинейно, однозначно. «Национализм угнетенной нащии как по своей социальной природе, так и по идеологической структуре является сложным и противоречивым... у него бездна оттенков в зависимости от того, какой класс, когда и для какой цели его использует. Национализм угнетенных наций видоизменяет свою социально-политическую направленность в зависимости от соотношения классовых и политических сил, каждый раз выступая настолько своеобразно, что сразу установить его сущность нелегко» 10.

    В этом плане большое внимание советские ученые уделяют анализу содержания национализма в определенных социальных и исторических условиях, что помогает решать важный методологический вопрос о соотношении сущности национализма с его конкретно-историческим проявлением. «Любая националистическая идеология,— пишут авторы исследования «Современное революционное движение и национализм»,— которая в своей основе имеет абсолютизацию национального момента или только с его точки зрения оценивает все остальные социальные процессы и определяет политические и иные задачи, представляет собой искаженные, извращенные формы отражения социального бытия. В этом отношении она неправильна, ненаучна, консервативна или реакционна и означает переход к национализму»11. В то же время авторы этого исследования, основываясь на ленинских идеях, подчеркивают необходимость проводить различие между сущностью национализма и его конкретно-историческим содержанием. «Наличие демократических элементов в конкретно-историческом содержании той или иной исторической разновидности национализма определяется не национальным, а классовым моментом, зависит от того, какой класс стоит во главе национального движения, каковы его цели, какие методы предлагаются для решения социальных и национальных вопросов. Чем более прогрессивной является социальная группа или класс,, возглавляющие социальное и национально-освободительное движение, тем больше содержится демократических элементов в его идеологических и политических концепциях» 12.

    Такая постановка вопроса важна не только с точки зрения методологического подхода к оценке причин и обстоятельств (возникновения той или иной разновидности национализма, но и для понимания путей и методов борьбы прогрессивных сил за преодоление националистических взглядов у представителей патриотических, антиимпериалистических течений. Иными словами, как далеко не всегда и не обязательно национальный момент деформируется, перерастая в национализм, так и сами националистические воззрения, раз возникнув, не остаются, так сказать, фатально без изменения, могут преодолеваться, служить мостиком к переходу на боевые антиимпериалистические, патриотические позиции. Опыт освободительного движения в странах Азии, Африки, Латинской Америки дает немало примеров такой эволюции националистических взглядов; это особенно характерно для представителей различных революционно-демократических течений.

    Важным компонентом в исследовании национализма является изучение его основных структурных элементов. В структуру национализма входят не только идеология и политика, он зарождается уже на социально-психологическом уровне, в сфере обыденного, повседневного сознания. Важным структурным элементом национализма является также и социальная практика, в области которой реализуются его политические и идеологические цели. «Таким образом, национализм есть не только психология, идеология и политика, но и практика, которая вносит определенные изменения в социальную действительность, в свою очередь отражающиеся на различных уровнях сознания» 13.

    Авторский коллектив при написании работы о национализме в Латинской Америке стремился, всемерно учитывая богатейшее ленинское наследие, достижения советской науки, проанализировать особенности и специфику конкретных форм и типов латиноамериканского национализма, показать их эволюцию в тесной связи с революционными освободительными процессами в этом регионе, а также с огромными историческими сдвигами во всем мире. Обращая основное внимание на идеологические, политические уровни проявления национализма, на его социальную практику, авторский коллектив в то же время старался по мере возможностей ввести элементы анализа социально-психологических аспектов, компонентов национализма, рассмотреть особенности его проявления в повседневной жизни.

    Слабая разработка темы национализма в советской латино-американистике, отсутствие специальных монографических исследований по отдельным проблемам и аспектам национализма не позволили авторскому коллективу с одинаковой широтой и всесторонностью проанализировать все вопросы, затронутые в книге. Ряд проблем, выдвинутых в виде первичной постановки вопроса, нуждается в дальнейшей углубленной разработке. Иными словами, авторский коллектив рассматривает данную работу как своего рода введение в большую, сложную проблематику, всестороннее и глубокое изучение которой имеет не только чисто научное, академическое значение, но и значение практическое, политическое.

    Глава первая

    ЭТАПЫ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ НАЦИОНАЛИЗМА В ЛАТИНСКОЙ АМЕРИКЕ

    Латиноамериканский национализм принадлежит по многим весьма существенным признакам и аспектам к национализму развивающихся стран, хотя он и обладает целым рядом особых черт.

    В настоящее время происходит определенное сближение политических, идеологических форм и типологий национализма в странах Азии, Африки и Латинской Америки в силу хотя бы того обстоятельства, что во всех этих трех регионах мира обостряется борьба вокруг вопроса ,о дальнейших путях общественного развития, которая не может не оказать самого непосредственного влияния на национализм. Однако это явление сравнительно недавнего времени. Когда большинство народов стран Азии и Африки только начало освобождаться от оков колониального рабства, вступая на путь независимого политического развития, подавляющее большинство народов стран Латинской Америки уже более 100 лет пользовались политической самостоятельностью. Хотя их развитие в сильнейшей степени было деформированным и заторможенным в результате засилья помещичьего латифун-дизма, господства иностранного капитала, сам факт обретения ими еще в начале прошлого века государственной самостоятельности имел глубокие исторические последствия. Ко времени завоевания политической независимости странами Азии и Африки в большинстве стран Латинской Америки уже был завершен или близился к завершению процесс образования наций.

    В отличие от стран Азии и Африки, где национализм, хотя бы на первых этапах освободительного движения, нередко выступал в форме общенациональной идеологии, нес в себе немало элементов общедемократического содержания, если использовать ленинское определение, то в странах Латинской Америки дело обстояло во многом по-иному. Здесь национализм в его многочисленных формах и разновидностях был самым тесным образом связан с определенными классовыми, социальными интересами, зачастую имел, так сказать, чисто служебные, прикладные функции, обслуживая самым непосредственным образом интересы той или иной социальной, политической группировки.

    Положение не менялось от того, что в национализме еще сохранявшихся до сравнительно недавнего времени в Латинской Америке последних колониальных анклавов, например в Британской Вест-Индии, еще содержались элементы общедемократического содержания (хотя и они быстро шли на убыль). Это было скорее редким исключением, чем правилом. В такой североамериканской колонии, как Пуэрто-Рико, далеко зашедшая классовая дифференциация, само влияние обстановки во всей Латинской Америке делали по сути дела невозможным существование «надклассовых», недифференцированных форм национализма.

    Ныне национализм и в странах Азии и Африки переживает процесс быстрой дифференциации, своеобразного «расчленения», более четкой классовой, социальной ориентации различных его форм и разновидностей. Здесь, как и в странах Латинской Америки, по мере обострения политической, идеологической борьбы вокруг альтернатив общественного развития возникают новые разновидности национализма, которые нередко самым причудливым образом сочетаются с антикапиталистическими, социалистическими идеями и представлениями ‘.

    Сам факт существования в странах Латинской Америки чрезвычайно широкого спектра националистических взглядов и представлений— от крайне правых, профашистских, до левых и даже «ультралевых» — достаточно убедительно свидетельствует о том, что в этом регионе существуют благоприятные условия для распространения влияния национализма в различных его проявлениях. Это в первую очередь факторы социально-экономического порядка, связанные в основном с поисками выхода из глубокого кризиса, в котором оказались латиноамериканские страны. Это и политические, идеологические факторы, также отражающие поиски различными социальными, классовыми силами идейного обоснования своих позиций, предложенных ими путей выхода стран Латинской Америки из кризиса. Наконец, это и социально-психологические моменты, порожденные как особенностями сложных этнических процессов, протекающих в ряде стран Латинской Америки, так и довольно благоприятным психологическим климатом для распространения влияния национализма на уровне обыденного, повседневного сознания различных слоев населения.

    Уже сказанное дает представление о большой структурной сложности, «многослойности» разновидностей национализма, существующих в странах Латинской Америки, о неоднозначности его содержания, которое зачастую бывает диаметрально противоположным.

    Многое в данном случае зависит от того, какие социальные, классовые силы выступают носителями националистических идей, в чьих интересах они их пропагандируют. Иными словами, простая констатация перехода национального в националистическое мало что может дать сама по себе; необходимо точное определение конкретно-исторического содержания той или иной разновидности национализма, учет очень подвижных граней, разделяющих эти два явления. Представляется необходимым дать суммарный анализ исторической эволюции латиноамериканского национализма, проследить, как на тех или иных этапах развития его разновидностей менялось соотношение его сущностной стороны с конкретно-историческими формами проявления. Особенно важно одновременно проследить, какие социальные, политические силы выступали как оппонент национализму, какое влияние оказывали они на его эволюцию.

    *

    В Латинской Америке национализм возник не как некая фатальная, имманентно предопределенная сила развития. Потребовалось наличие ряда факторов, условий, чтобы произошла абсолютизация и деформация национального, за гранью которого и начинается собственно национализм.

    В течение долгого времени в Латинской Америке в силу особенностей становления и эволюции еще в недрах колониального общества социально-этнических национальных общностей национализм не имел благоприятных условий для существования, хотя отдельные его элементы были и в то время. В значительной степени это объяснялось самими особенностями процесса формирования национальных сообществ.

    В Латинской Америке испанская конкиста не привела к созданию той системы «классического» колониального господства, которое было установлено колонизаторами в Азии и Африке. Общими для их политики во всех районах мира были варварские методы подчинения коренного населения, физическое истребление его значительной части. В этом отношении испанские и иные конкистадоры не отставали по своей жестокости от коллег по завоеванию в других частях мира. Однако надо отметить и другой немаловажный аспект проблемы.

    В отличие от стран Азии и Африки в Южной Америке колонизаторская политика сопровождалась глубокими этническими процессами.

    Оседая в Южной Америке, испанские колонисты не рассматривали свое пребывание здесь как временное. Исключение составляло меньшинство — высшие слои испанского чиновничества, которые выполняли свои функции по назначению королевских властей, а затем отбывали в Испанию. Колонисты не представляли собой «закрытой корпорации» по отношению к коренному

    населению, как это было с колонизаторами в Азии и Африке. Интенсивный процесс метисации со все нарастающей силой развивался в Южной Америке, подготавливая еще в годы колониального господства почву для возникновения латиноамериканских наций2.

    В то же время метисация, ее характерные черты и последствия не могут быть всесторонне осмыслены и поняты вне исследования особенностей социального строя, в рамках которого происходили социально-этнические процессы, которые являлись важными компонентами формирования наций.

    Принципы кастового, иерархического строя, возникшего на американском континенте в колониальный период, сами по себе способствовали тому, что этнические процессы вели к усилению кастовости, углублению социального неравенства в колониальном обществе. Иными словами, эти процессы приобретали зачастую драматический, а то и трагический характер. И все же они, несмотря на препятствия, развивались и вглубь и вширь, оказывая огромное влияние на все стороны жизни народов Латинской Америки.

    Колониальный период заполнен многочисленными восстаниями, социальными выступлениями различных групп населения. Водораздел в этой борьбе проходил не по линии расовых различий, а по линии противоречий между растущими устремлениями народов Латинской Америки к независимости и колониальным господством испанской империи и других иноземных поработителей.

    Война за независимость в начале XIX в. явилась кульминацией обострения этих противоречий. Она стала также ускорителем процесса формирования латиноамериканских наций. «Формирование наций — это не событие, а процесс, и точную «дату» завершения ее трудно определить,— пишут авторы коллективного труда «Нации Латинской Америки».— Вместе с тем революции, «локомотивы истории», являются обычно критическими периодами в процессе образования наций. Таким критическим периодом формирования наций в большинстве прежних испанских и португальских колоний в Америке явилась война за независимость этих колоний (1810—1826), носившая характер буржуазных революций»3.

    Характерной чертой этой великой исторической битвы народов Латинской Америки было то, что она развернулась не под националистическими лозунгами.

    Война народов Латинской Америки против испанского и иного колониального господства была составной частью освободительных движений и революций во всем мире, кульминацией которых была Великая французская революция. Влияние передовых идей на освободительную революцию в Латинской Америке не было результатом какого-либо заимствования европейской «экзотической» идеологии, как это утверждают националисты,

    ревнители «исключительности» развития латиноамериканских стран, а отражало объективные исторические потребности раз* вития, которые стояли перед латиноамериканским обществом. В конечном счете война за освобождение пришла к победоносному завершению в результате роста национального самосознания народов Латинской Америки, возникновения предпосылок — как экономических, социальных, так и психологических и культурных— для формирования наций стран Латинской Америки.

    Выдающийся венесуэльский мыслитель Андрес Бельо, много сделавший для духовного освобождения народов Латинской Америки, полемизируя в самый разгар войны за освобождение с идеологами реакции, которые пытались отыскать причины борьбы народов Латинской Америки за свою свободу в «зловредном» влиянии идей Французской революции, писал: «Нет, не энтузиазм, как некоторые думают, в связи с плохо понятыми и абсолютизированными идеями, был причиной возникновения и развития нашей революции... Война была порождена стремлением, имманентно присущим всякому великому сообществу людей, самому распоряжаться собственной судьбой и не получать указаний и приказов от других. Это стремление в условиях нашей Америки стало непреодолимой потребностью»4.

    Война за освобождение была поистине всенародной, патриотической войной, она ярко продемонстрировала рост национального самосознания народов- Латинской Америки. В армиях Боливара, Сан-Мартина, Сукре сражались белые, метисы, негры, индейцы. В ходе освободительной войны рушились расовые предрассудки, слабела национальная неприязнь и рознь, чему способствовали в определенной степени издаваемые руководителями борьбы за освобождение законодательные акты, уравнивающие в правах всех людей независимо от цвета кожи. Эта война, а затем революционное социальное движение в латиноамериканских странах на протяжении XIX в. ослабили кастовость, иерархичность строя, оставленного в наследство колонией, способствовали процессу сближения различных национальных, этнических групп населения.

    Латиноамериканские марксисты высоко оценивают исторический прогрессивный характер войны за независимость, ведут решительную идеологическую борьбу с различными националистическими теориями, сторонники которых пытаются преуменьшить ее значение, выхолостить демократические, прогрессивные традиции этой войны. Выдающийся перуанский мыслитель, создатель Перуанской коммунистической партии Хосе Карлос Ма-риатеги, в конце 20-х годов дал глубокую марксистскую характеристику войне за независимость: «Идеи Французской революции и североамериканской конституции попали на плодотворную почву, так как там уже существовала, хотя и в зачаточном состоянии, буржуазия, которая в силу своих экономических интересов могла и должна была проникнуться духом европейской буржуазии. Испанская Америка, безусловно, не добилась бы независимости, если бы у нее не было героического поколения, обладавшего способностью и волей совершить в наших странах настоящую революцию»5.

    Эта глубокая оценка войны за независимость, ее воздействия на последующее развитие политически независимых стран Латинской Америки дает возможность понять особенности влияния националистической идеологии и политики в тот период, границы и пределы их воздействия.

    Передовым людям Латинской Америки был чужд национализм, националистическая ограниченность, они боролись за прогресс и счастье своих народов, руководствуясь благородными идеями свободы, братства, справедливости. Некоторые из них, например аргентинец Эстебан Эчеверриа, разделяли идеи утопического социализма, мечтали об обществе свободного труда и социальной справедливости.

    Свою борьбу лучшие люди Латинской Америки не отделяли от борьбы народов за свободу в других частях мира, в частности Европы. Чувства интернационального братства вдохновляли мексиканских патриотов во главе с великим государственным деятелем Бенито Хуаресом на борьбу (конец 50-х—60-е годы XIX в.) с внутренней контрреволюцией, с иностранными захватчиками. Симпатии к освободительному движению народов во всем мире, глубокая убежденность в победе были характерны и для выдающегося аргентинского мыслителя и политического деятеля Доминго Фаустино Сармиенто. Полемизируя со сторонниками фаталистической точки зрения о невозможности успешной борьбы с диктаторскими режимами, он писал в 1845 г.: «Разве мы можем сделать вывод, что если борьба тяжела, значит она безнадежна, абсурдна? Разве, если зло торжествует, мы должны покорно уступать ему дорогу? Разве цивилизация и свобода сегодня слабы в мире только из-за того, что Италия стонет под гнетом различного рода деспотизма, а Польша бродит по Земле, выпрашивая немного хлеба и хоть чуточку свободы?» 6

    Именно эти представители латиноамериканской демократии были созидателями тех глубоко прогрессивных национальных традиций, которые входят органической частью в сокровищницу идейных, духовных ценностей латиноамериканских наций. Эти традиции берут на вооружение в своей борьбе марксисты-ленинцы стран Латинской Америки, защищая их от наскоков идеологов национализма.

    Прогрессивным силам Латинской Америки приходилось бороться с реакцией, пытавшейся воспрепятствовать поступательному развитию стран Латинской Америки, отгородить их от влияния передовых идей под флагом защиты латиноамериканской «самобытности», «традиционных ценностей». Именно этим объясняется тот факт, что национализм в странах Латинской Америки первоначально стал идеологией клерикально-помещичьих сил, орудием крайней реакции. Иными словами, этот национализм был добуржуазным по своему характеру и генетически был связан с различными разновидностями «традиционалистского» национализма, который возник как своего рода идеологическая реакция на освободительное, революционное движение во всем мире. Этот традиционалистский бунт реакции породил своеобразное проявление форм добуржуазного национализма в Латинской Америке в виде стремления к «колониальной реставрации» или «региональному изоляционизму», как характеризует этот процесс аргентинский марксист-исследователь Оскар Аревало7.

    Эта тенденция нашла выражение, например, в попытках создания теократического государства в Эквадоре мракобесом и диктатором Гарсиа Морено. В Аргентине тенденция к «региональному изоляционизму» с особой ясностью проявилась при диктаторе Росасе, который выступил ярым противником передовых традиций войны за независимость, стремился создать массовую опору для своей ультранационалистической демагогической политики, разжигая антииностранные настроения, ксенофобию среди отсталых слоев населения. И этого каудильо, реакционера и демагога пытаются сделать национальным героем аргентинские националисты, противопоставив его руководителям войны за освобождение, просветителю Сармиенто, деятельность которых, по их утверждению, основывалась на «экзотических» иностранных идеях.

    «Что можно сказать о тех, — говорил руководитель аргентинских коммунистов Викторио Кодовилья,— кто имеет «смелость» утверждать, будто от этих национальных героев «отдает иностранщиной» и будто их патриотизм может быть поставлен под сомнение, так как в своих действиях они руководствовались идеями, авторами которых являлись мыслители других стран? Кажется, такие люди имеются? Но кто эти люди? Это те, кто хотел бы вычеркнуть из аргентинской истории светлую фигуру Сармиенто и заменить ее темной личностью варвара Росаса. Это те, кто превозносят традиции испанского клерикально-феодального колониализма и хотели бы построить (и в определенной степени добиваются этого) политическую, социальную и культурную жизнь страны по рецептам варварской испанской фаланги»8.

    Особое место в латиноамериканском национализме занимали националистические взгляды нарождающейся крупной буржуазии, прежде всего торгово-предпринимательской, выступавшей в альянсе с латифундистской олигархией, несмотря на известные противоречия с ней. Именно это обстоятельство в немалой степени предопределило своеобразие националистических взглядов данного течения в странах Латинской Америки. В Мексике, например, его идеолог, видный государственный деятел(ь Лукас Аламан, сторонник укрепления централизованного государства, развития национальной промышленности, ее защиты с помощью государственных протекционистских мер, прибегал в то же время к аргументам добуржуазного национализма, к традициям колонии, ратуя за восстановление институтов колониальной эпохи9.

    Элементы такого национализма имелись в системе политических взглядов видного чилийского государственного деятеля прошлого столетия Диего Порталеса, который был сторонником авторитарных форм правления, видя в них наиболее эффективные средства национальной консолидации. Для Порталеса, как и для Аламана, был характерен антидемократизм, неверие в созидательные силы народа. Их национализм имел во многом великодержавные, шовинистические черты. Характеризуя взгляды Порталеса, один из руководителей чилийских коммунистов Орландо Мильяс писал: «Как буржуазный политический деятель Порталес был ярым националистом. Это выражалось, например, в том, что, утверждая национальный чилийский характер, он в весьма нелестных выражениях отзывался о соседних странах... Такие взгляды были чужды предшествующим государственным деятелям Чили и особенно О’Хиггинсу. Взгляды Порталеса отражают экспансионистские тенденции нарождавшейся чилийской буржуазии, которая, быстро развиваясь, с презрением относилась к анархической феодальной олигархии других стран» 10. В то же время, как подчеркивает Орландо Мильяс, Порталес выступал в защиту национальных интересов, сопротивляясь агрессивным поползновениям иностранных держав11. В дальнейшем ультранационалисты из лагеря чилийской реакции стремились сделать Порталеса своим знаменем. Однако политические взгляды правых националистов, их политическая практика, как об этом свидетельствует антинациональная политика фашиствующей военной хунты, лишний раз говорят о том, что господствующие классы полностью утратили то национальное, что было в политике их наиболее дальновидных представителей в прошлом.

    В исторической битве за социальную справедливость, свободу народов латиноамериканская демократия не смогла добиться решающей победы, хотя и нанесла чувствительные удары по позициям реакционных сил, стремившихся к реставрации традиционных порядков. В Латинской Америке не удалось решить аграрный вопрос, наделить крестьянские массы землей. Это сыграло во многом решающую роль в том, что попытки демократических сил латиноамериканских стран перевести их на путь независимого буржуазно-демократического развития терпели неудачу.

    После многочисленных социальных потрясений, народных восстаний положение в странах Латинской Америки примерно с конца 60-х годов XIX в. начинает постепенно стабилизироваться на консервативной, во многом термидорианской основе. На первые роли во многих странах выдвигалась так называемая просвещенная олигархия, представлявшая собой своеобразный экономический, политический, социально-психологический симбиоз, альянс латифундистов с торгово-предпринимательской, банковской буржуазией, тесно связанной с мировым капиталистическим рынком. Идеологи «просвещенной олигархии» широковещательно заявляли о своем стремлении привести страны Латинской Америки к материальному прогрессу, процветанию. Но средства для достижения такого прогресса они видели в отказе от «бессмысленных» мечтаний людей типа Хуареса, Сармиенто, в установлении диктаторской власти, которая наведет «порядок», что обеспечит стране приток необходимого иностранного капитала. И все это прикрывалось рассуждениями о неспособности индейских масс, метисского населения, да и вообще простого народа к демократии, социальному прогрессу.

    Так постепенно национальное, что так ярко было выражено у латиноамериканских демократов, превращалось в националистическое, самым причудливым образом сочеталось с космополитизмом «просвещенной олигархии». Традиционалистский до-буржуазный национализм все больше в этих условиях становился в подчиненное положение по отношению к национализму буржуазному.

    С конца XIX в. правящая олигархическая верхушка ряда латиноамериканских стран (Мексики, Перу) обращается к националистическим лозунгам «латинизма», взяв курс на расширение сотрудничества с романскими, латинскими, странами Европы. Идеологи олигархии обратились к латинизму, помимо всего прочего, в силу того, что они черпали свое вдохновение из самых реакционных расистских теорий романских стран об элите, призванной управлять «чернью», о расово неполноценных «цветных» народах.

    Некоторые олигархические круги использовали латинизм также в целях оправдания союза со странами Европы как своего рода противовеса усилившейся экспансии Соединенных Штатов.

    Эта империалистическая экспансия, которая приобрела большой размах к концу XIX — началу XX в., велась в области экономики и политики, сфере идеологии и культуры. Она породила ответную реакцию народов Латинской Америки, которая проявлялась в самых различных формах.

    Великий кубинский патриот, революционный демократ Хосе Марти был одним из первых в Латинской Америке, кто понял опасность империалистической, экспансионистской политики Соединенных Штатов, решительно выступил против агрессивных планов североамериканской плутократии. В работах Хосе Марти с большой силой звучали идеи солидарности народов Латинской Америки в борьбе за свою свободу и независимость. Он глубоко верил, что народы латиноамериканских стран, объединенные освободительными идеями, способны противостоять империализму. Хосе Марти написал поистине пророческие слова: «Бастионы идей надежнее каменных бастионов. Идею нельзя развеять, как тучу. Справедливая идея, вовремя воссиявшая перед лицом мира, останавливает эскадру броненосцев, Как трубный глас архангела» 12.

    Неутомимый исследователь идейного наследия Марти, известный историк Эмилио Роиг де Леучсенринг справедливо отмечал: «И в учении своем, и в своей напряженной тяжелой работе Марти был провозвестником современной антиимпериалистической борьбы» 13.

    Одновременно с передовыми революционно-демократическими идеями в странах Латинской Америки возникали в ту эпоху различные формы и разновидности националистических идеологий. Как противовес североамериканской экспансии родилось националистическое течение паниспанизм, сторонники которого, апологизируя испанские традиции, выступали за объединение всех испаноязычных народов. Наиболее реакционные течения в паниспанизме, представлявшие интересы клерикально-помещичьих кругов, видели в нем средство сохранить свои привилегии, отвлечь внимание народных масс от борьбы за демократию, социальный прогресс путем демагогического выдвижения «антиимпериалистических» лозунгов. В. И. Ленин, характеризуя взгляды марксистов в отношении подобного рода «антиимпериализма» реакции, писал: «Невсякую борьбу против империализма мы вправе поддержать... восстания реакционных классов против империализма и капитализма мы не поддержим» 14.

    Иной, чем у реакционных паниспанистов, сторонников латинизма, была позиция плеяды известных писателей, публицистов, мыслителей, которые включились в то время в активную антиимпериалистическую борьбу. У них обращение к Испании было своеобразным идеологическим прикрытием борьбы против империалистической экспансии в Латинской Америке, утверждением нрава на независимое культурное, духовное развитие.

    Такие представители этого поколения антиимпериалистов, как аргентинский писатель и публицист Мануэль Угарте, уругвайский писатель Хосе Энрике Родо, венесуэльский писатель Руфино Бланко Фомбона и другие, считали, что лучшие испанские народные, культурные и духовные традиции должны войти составной частью в создаваемую в латиноамериканских странах передовую национальную культуру, стать надежным барьером на пути империалистической экспансии.

    Мануэль Угарте, один из наиболее ярких представителей этой когорты мыслителей, страстно призывал латиноамериканские народы объединиться перед лицом империалистической угрозы, отказаться от фаталистических воззрений о неизбежности стать протекторатом Соединенных Штатов, не смиряться с «доктриной Монро» 15. Он говорил, что народы Испанской Америки могут обойтись без опеки империалистических держав, способны стать хозяевами своей судьбы 16.

    В несколько ином плане вел критику империализма Хосе Энрике Родо, который в своей широко известной книге «Ариэль»

    выступил резким критиком культурной экспансии империализма, сторонником создания передовой национальной культуры, подчеркивая неприемлемость для Латинской Америки образа жизни, торгашеской морали североамериканской плутократии 17 Критика империализма велась Родо с этических позиций, в плане противопоставления «идеалистической» латиноамериканской культуры «материалистической» культуре янки, «гуманистической» цивилизации — «машинной» цивилизации. Естественно, такая постановка вопроса носила на себе печать влияния национализма, о ее метафизичности говорил X. К. Мариатеги18 Однако пафос борьбы Родо за передовую культуру, мечта о цельном человеке являются достоянием всех прогрессивных сил стран Латинской Америки в борьбе против империализма, за социальный прогресс.

    То же можно сказать и о других представителях этого поколения борцов против империализма. В их взглядах, бесспорно, нетрудно увидеть немало уязвимого, противоречивого с точки зрения сегодняшнего дня; империализм они понимали нередко как чисто военную экспансию империалистических держав, как «естественное» стремление сильного господствовать над слабым. Иными словами, на их воззрение оказывал сильное влияние национализм. Однако этот национализм был иным, чем у идеологов реакционных националистических течений. Его конкретно-историческое содержание несло в себе бесспорные прогрессивные, демократические элементы.

    *

    Новая обстановка, сложившаяся в странах Латинской Америки после первой мировой войны и в результате воздействия на них победы Великой Октябрьской социалистической революции, углубила процесс дифференциации и размежевания в области националистической идеологии и политики.

    Октябрьская революция оказала глубокое, всеобъемлющее влияние на латиноамериканские страны, на антиимпериалистическое, освободительное движение. Последнее становилось все более массовым, все более рос и укреплялся в нем авторитет молодых коммунистических партий. Творчески применяя марксистско-ленинскую теорию к латиноамериканской действительности, они стремились расширить фронт участников антиимпериалистической борьбы, сочетать в своей деятельности интернациональное, всеобщее, с национально-особенным, специфическим. Большое внимание обращали марксисты-ленинцы латиноамериканских стран на разработку политики в отношении различных политических, идеологических течений, выступавших под националистическими лозунгами.

    Коммунисты видели неоднозначность политических, идейных позиций этих сил. Под флагом национализма выступали представители тех кругов латиноамериканской интеллигенции, чьи позиции характеризовались патриотизмом и антиимпериализмом. Деятельность некоторых из них (например, Мануэля Угарте) развертывалась еще на ранних этапах освободительного движения. Другие же, например Хосе Васконселос, несколько позднее активно включились в антиимпериалистическую борьбу. Победа Октября придала их борьбе большой моральный стимул, содействовала преодолению фаталистических настроений относительно возможности успешной борьбы с империализмом. В миролюбивой, интернационалистской политике Советского Союза видели они исключительно важный фактор, помогавший в их борьбе. Мануэль Угарте ярко выразил эти настроения, когда во время своего пребывания в Советском Союзе (осень 1927 г.) заявил, что антиимпериалистическое движение Латинской Америки видит в Стране Советов надежного и верного союзника и друга 19.

    В 1925 г. представители антиимпериалистически, патриотически настроенной интеллигенции по инициативе выдающегося аргентинского ученого X. Инхеньероса объединились в Латиноамериканский союз, выдвинувший программу борьбы 'против империалистической агрессии, в защиту природных национальных богатств.

    Для многих сторонников Латиноамериканского союза было характерно то, что они стремились обосновать свои националистические взгляды, обращаясь к социализму, видя в нем будущее человечества. Хосе Карлос Мариатеги, отмечая эту тенденцию, писал: «Революционная и даже реформистская мысль не может быть либеральной по содержанию, она должна быть социалистической. Социализм в нашей жизни проявился не случайно и не по прихоти моды, как думают поверхностные умы, а вследствие исторической необходимости... Невозможно быть действительным националистом и революционером, не будучи социалистом»20. Не случайно поэтому, например, Хосе Васконселос, развивая свою теорию «космической расы», которая исходила из того, -что процесс метисации в Латинской Америке всех рас и национальностей приведет к созданию новой «интегральной расы», связывал этот процесс с победой социализма21. В своей известной работе «Космическая раса» Васконселос противопоставил политику Советского Союза, который оказывал помощь борьбе угнетенных стран, политике империалистических держав22. Взгляды Васконселоса разделялись многими руководителями Латиноамериканского союза, стали как бы его идеологической платформой.

    Социалистическое кредо антиимпериалистических настроений интеллигенции было далеко от научного понимания социализма, они подходили к его оценке с морально-этических, абстрактногуманистических, а то и с религиозных позиций. Больше того, они, как это делал Васконселос и его сторонники, вписывали свое понимание социализма в общую схему националистических взглядов об особой миссии Латинской Америки, призванной создать «новую цивилизацию», прийти на смену «дряхлеющей Европе». Так, председатель Латиноамериканского союза Альфредо Паласиос, известный аргентинский общественный и политический деятель, в своем «Послании к университетской и рабочей молодежи США» (1927) связывал свое понимание социализма с тезисом об особой миссии Латинской Америки в создании «общечеловеческой расы», «новой цивилизации»23. Бесспорно, такой подход к оценке места и роли Латинской Америки в мировом освободительном движении, был проникнут духом национализма, тая в себе немало неясностей и противоречий, хотя в тот период патриотическая, антиимпериалистическая направленность этих взглядов все же выступала на первый план.

    Впоследствии негативное, деформирующее влияние национализма на взгляды некоторых представителей этого течения взяло верх, предопределило их отход от патриотических, демократических позиций. Так случилось с Васконселосом. Другие же, отойдя от активной антиимпериалистической деятельности, сохранили верность своим патриотическим идеалам. Некоторые же пошли вперед, в ходе своей идейной эволюции сблизились с позициями научного социализма.

    Сотрудничество коммунистов с представителями этого националистического течения базировалось на ленинских идеях о необходимости расширения освободительного фронта борьбы против империализма. По инициативе коммунистов в 1925 г. была создана Антиимпериалистическая лига Америки с филиалами в ряде латиноамериканских стран (Аргентине, Кубе, Мексике и др.)> которая объединила в своих рядах представителей различных политических, идеологических течений, выступавших с антиимпериалистических позиций.

    Именно в русле ленинских идей укрепления сотрудничества коммунистов с непролетарскими, националистическими течениями в освободительном движении развертывалась деятельность антиимпериалистических лиг. В таком духе сотрудничества неизменно выступал орган Антиимпериалистической лиги Америки журнал «Эль Либертадор», провозгласивший себя продолжателем лучших патриотических традиций латиноамериканских народов 24.

    Пример творческого подхода к сотрудничеству с представителями непролетарских течений в освободительном движении показывали такие выдающиеся деятели латиноамериканского коммунистического, революционного движения, как Хулио Антонио Мелья, основатель Коммунистической партии Кубы, Хосе Карлос Мариатеги, организатор Перуанской коммунистической партии.

    В то же время коммунисты критиковали с принципиальных позиций националистические концепции, показывали негативное влияние этих идей на освободительное движение. Хосе Карлос Мариатеги неоднократно выступал с аргументированной критикой взглядов Хосе Васконселоса, Альфредо Паласиоса, показывал несостоятельность их попыток доказать «особый», «провиденциальный» путь развития Латинской Америки, якобы выдвигающий ее в бесспорные лидеры мирового освободительного, антиимпериалистического движения. В единении освободительного движения Латинской Америки с другими потоками мирового революционного движения видели латиноамериканские революционеры залог успеха антиимпериалистической борьбы на континенте.

    В плане конструктивного диалога и сотрудничества с представителями националистических течений в освободительном движении следует рассматривать позицию марксистов-ленинцев в отношении концепции индеанизма, получившей наиболее широкое распространение в 20-е годы в Перу. Коммунисты положительно оценивали революционно-демократическую направленность взглядов индеанистов, специально отмечали, что на них немалое влияние оказала победа Октябрьской социалистической революции, активное участие в ней народных масс. В то же время они выступали против националистических иллюзий идеологов индеанизма о возможности чуть ли не восстановить в модернизированном виде империю инков, совершить революцию исключительно руками крестьянских индейских масс, без участия пролетариата. Хосе Карлос Мариатеги отмечал, что главный источник ошибок индеанизма заключался в абсолютизации специфических, национальных перуанских условий, в неумении связать историю Перу с мировым историческим развитием25.

    Если в отношении непролетарских, националистических течений в освободительном движении позиция коммунистов была проникнута духом сотрудничества и конструктивного диалога, то иным было их отношение к националистам из лагеря поме-щичье-латифундистской реакции. В 20-е годы «реакционеры-националисты», как называли их латиноамериканские марксисты, активизировали свою деятельность, попытались в условиях подъема освободительного движения, обострения классовой, социальной борьбы выступить под флагом хранителей «национальных ценностей» и даже антиимпериалистов. Но именно эти притязания на «духовное лидерство» нации обнаружили с еще большей очевидностью все идейное бесплодие этих идеологов национализма, антинародную, антинациональную сущность их взглядов. Проповедуя идеи паниспанизма, латинизма, они отрицали какую-либо конструктивную роль народных масс в истории латиноамериканских государств. В странах с преобладанием индейского населения идеологи национализма, полностью игнорируя вклад индейцев в национальную жизнь, под истинно национальным понимали только те «ценности», которые были связаны с колониальным периодом, испанским завоеванием, т. е. традиционализмом. На таких позициях, например, стояли сторонники «перуанидад» («перуанской -сущности»), выступавшие под лозунгом защиты целостности национального духа, борьбы с «экзотическими» идеями. Но, как заметил Хосе Карлос Мариа-теги, «противники экзотической идеологии отвергают импорт только тех идей, которые противоречат их консервативным интересам; импорт же тех идей, которые соответствуют их интересам, откуда бы они ни происходили, не кажется им предосудительным. Иными словами, речь идет о реакционной позиции, обряженной в националистическое одеяние»26. Стремясь придать «динамичность» своим взглядам, «модернизировать» их, идеологи перуанидад и других подобных националистических течений начали смыкаться с фашистскими идеями, рекламировать политику Муссолини. Именно в 20-е годы стала вырисовываться тенденция к интеграции различных добуржуазных форм национализма с наиболее правоэкстремистскими, контрреволюционными разновидностями буржуазного национализма, полностью выявившаяся позднее, в 30-е годы.

    Революционеры-марксисты стран Латинской Америки, разоблачая ультраправый традиционалистский национализм, убедительно показывали его антинациональный мистификаторский характер, беспомощность и бесплодность в интерпретации национальной действительности.

    Не менее решительной и бескомпромиссной критике латиноамериканские коммунисты подвергали и «антиимпериализм» националистов из лагеря олигархии. В 20-е годы идеологи олигархии Аргентины, Колумбии и ряда других латиноамериканских стран не раз поднимали шумные демагогические кампании, обличая политику империализма. Они выдвигали, как это делали аргентинские националисты, даже лозунги национализации отдельных отраслей экономики. Но этот «антиимпериализм» был по сути дела не чем иным, как проявлением экономических и политических противоречий олигархии с империализмом, который, стремясь расширить свою социальную базу в латиноамериканских странах, заигрывал с местной буржуазией, поддерживал ее амбициозные планы потеснить с командных позиций представителей традиционных олигархических кругов. Реакцией сторонников экстремистско-правого национализма на эту политику империализма и явились антиимпериалистические декламации идеологов национализма.

    Журнал «Эль Либертадор» писал о подобного рода «бунте на коленях» олигархии против империализма: «Мы знаем, что этот дутый антиимпериализм скоропреходящ. Крики криками, а все определяется в конечном счете капиталом янки, который держит под своим контролем не только правительство, но и консервативную оппозицию»27.

    Национализм крайне правых традиционалистских сил не мог по причине антинародности, «элитарности» представлять главную опасность для освободительного, антиимпериалистического движения. Эта опасность возникла со стороны националистического политического движения, которое получило название апризма *.

    В последующих разделах работы будут подробно проанализированы националистические концепции апризма. Здесь же мы ограничимся только несколькими штрихами, чтобы определить место апризма в идеологии и политике латиноамериканского национализма.

    Почти с самого момента зарождения апризма в нем причудливым, парадоксальным образом сочетались «сверхреволюцион-иые» призывы к борьбе с империализмом, окрашенные в цвет революционной расовой мистики, с самым заурядным буржуазным национализмом, робкими и бескрылыми буржуазно-реформистскими рецептами переустройства латиноамериканского общества. В своей эволюции апризм все больше и больше переходил на буржуазно-националистические, реформистские позиции, которые характеризовались открытым антисоветизмом и антикоммунизмом.

    В то же время именно от раннего, так сказать, нерасчленен-ного апризма генетически ведут свое происхождение различные разновидности и типологические формы буржуазного и мелкобуржуазного национализма. К ним можно отнести идеологические и политические программные установки национал-рефор-мистских националистических партий. От апризма берут свое начало различные разновидности идеологии континентального национализма, индеанизма. Наконец, адепты апризма претендуют* на приоритет в открытии «закономерностей» чисто латиноамериканских форм и методов антиимпериалистической борьбы, которые они окрестили «конструктивным антиимпериализмом».

    Идеологи апризма, отрывая антиимпериалистическое движение от классовой, социальной борьбы, давали этому движению чисто националистическую интерпретацию, изолировали его от других потоков мирового революционного процесса. Одновременно для доказательства «автохтонности» латиноамериканского освободительного движения они ссылались на этнический состав населения Латинской Америки, делая отсюда явно расистские выводы. Вскрывая суть националистической интерпретации антиимпериалистического движения, Хулио Антонио Мелья проницательно замечал: «Апристы говорят, что большинство населения Америки составляют индейцы или метисы, что поэтому в интересах правды мы должны называться индоамериканцами... Они ищут расовую основу для антиимпериалистического движения... Апристы игнорируют тот факт, что проникновение империализма кладет конец расовой проблеме в ее классической форме, превращая индейцев, метисов, белых и негров в рабочих, иначе говоря, подводя под эту проблему экономическую, а не расовую основу»28.

    Подробнее см. гл. вторую.

    Коммунисты в борьбе против националистического изоляционизма апристов всемерно подчеркивали, что невозможно успешно бороться против империалистического господства, противопоставляя антиимпериалистическое движение в Латинской Америке революционным, освободительным процессам в мире. Мировой экономический кризис (1929—1933), поразивший не только страны развитого капитализма, но и страны колониальные, полуколониальные и зависимые, с драматической убедительностью показал справедливость и принципиальность такой позиции коммунистов.

    Этот кризис, потрясший до основания капиталистическую систему во всех ее звеньях, во всех регионах мира, наложил глубокий отпечаток и на развитие латиноамериканских стран. В них резко обострились классовые, социальные противоречия, углубились освободительные антиимпериалистические процессы. В глазах широких слоев населения капитализм как система оказался дискредитированным, а интерес к Советскому Союзу рос лавинообразно. Слово «социализм» стало в то время одним из самых популярных слов в Латинской Америке. Об этих настроениях ярко сказал выдающийся чилийский революционер-марксист Элиас Лаферте: «Слово «социализм» слышалось повсюду, идеи социализма овладевали умами многих людей, жаждавших найти новые пути развития страны»29.

    Огромное значение в пропаганде передовых идей в странах Латинской Америки сыграла политика коммунистических партий, которые, творчески применяя решение VII конгресса Коминтерна о политике Народного фронта, боролись за создание широких антиимпериалистических и антифашистских фронтов и коалиций. Выступая за объединение всех демократических, патриотических сил, латиноамериканские коммунисты отстаивали передовые, прогрессивные духовные ценности, традиции стран Латинской Америки, решительно боролись против всяческих форм сектантства и догматизма. Широкий размах, например, получило сотрудничество коммунистов с католиками, различными непролетарскими политическими националистическими течениями, стоящими на позициях антиимпериализма30.

    Все эти факторы оказывали глубокое влияние на различные разновидности политических и идеологических течений национализма. В рядах непролетарских течений в антиимпериалистическом движении, испытавших в той или иной степени влияние национализма, происходили своего рода переоценка ценностей, радикализация настроений. Представители этих течений переходили на все более последовательные патриотические позиции, связывали 'свои антиимпериалистические устремления с необходимостью решительной борьбы с засильем иностранного капитала в экономике латиноамериканских стран. Такие воззрения были характерны, например, для аргентинской организации Силы радикальной ориентации молодой Аргентины (ФОРХА), созданной

    в 1935 г. Выдвинув лозунг освобождения от колониальной зависимости, форхисты выступали против засилья империализма в стране, за национализацию собственности иностранных компаний31.

    В Колумбии идеи антиимпериализма и патриотизма отстаивал известный политический деятель Хорхе Элисер Гайтан, создавший радикальную антиимпериалистическую группировку в рядах Либеральной партии. Он говорил, что национализм представляет борьбу зависимых народов за свою свободу, против империалистического угнетения32.

    Но особенно ярко проявилась эволюция левонационалистических течений в сторону боевого антиимпериализма, революционного демократизма в Мексике в годы президентства выдающегося государственного деятеля, патриота и антиимпериалиста генерала Ласара Карденаса (1934—1940). Его сторонники противопоставляли идеям шовинистического буржуазного национализма об «исключительности» пути развития Мексики, который был характерен для прежних режимов, идеи революционного демократизма и антиимпериализма. Хотя нередко эти идеи были окрашены в националистические тона, они отражали стремление широких народных масс страны к глубоким социальным переменам.

    Идеологи мексиканской революционной демократии признавали влияние на них опыта Великой Октябрьской социалистической революции, решительно критиковали буржуазные, национа-листйческие взгляды о «классовой гармонии», «национальном единстве». «Мексика как никакая другая страна в мире,— писал один из видных представителей мексиканских революционнодемократических кругов Альберто Бремаунтс,— не могла избежать влияния, которое оказывали на народные массы триумф и созидательная деятельность русской революции. Социалистические идеи благодаря этому фактору приобрели еще больший престиж и влияние, увеличивая число своих приверженцев среди интеллигенции и трудящихся»33.

    Глубокие антиимпериалистические социальные преобразования — национализация нефтяной промышленности, аграрная реформа, создание сильного государственного сектора, перестройка народного образования,— которые были осуществлены в Мексике в 30-е годы, убедительно говорят о том, каких успехов могут достичь прогрессивные силы, если сумеют освободиться от тлетворного влияния буржуазного национализма, осознать место своей страны в общей борьбе прогрессивных сил всего мира за демократию и социальный прогресс34. Другое дело, что революционно-демократическим силам Мексики не удалось по ряду многих субъективных и объективных причин, внешних и внутренних факторов довести преобразования до конца, построить в стране «демократию трудящихся», за которую они боролись.

    Но 30-е годы были также периодом распространения в странах Латинской Америки различных правоэкстремистских, националистических концепций и политических движений. Отличительной чертой идеологии и политики правых экстремистов из лагеря националистов было то, что они выступали с притязаниями на создание контрреволюционной альтернативы выхода из глубокого социально-экономического кризиса, в котором оказались латиноамериканские страны. Они обрушивались с нападками на «либеральное государство», выступали за создание авторитарно-диктаторских режимов. Хулио Меинвиелья, представитель самого черносотенного аргентинского национализма, писал, что «национализм является той реакцией против демоли-берализма, который подрывал энергию народов в течение более 100 лет. Национализм решительно выступает против него с целью предотвратить подчинение народов коммунистическому злу»35.

    Реакционные идеологи национализма не скрывали своего преклонения перед фашизмом, превозносили франкистский мятеж в Испании, видели в фалангистском движении свой идеал. Демагогически выступая против панамериканизма, играя на антиамериканских настроениях, националисты этого типа стремились создать массовую базу своей политики в лице различного рода политических движений, таких, как бразильский интегра-лизм, мексиканский синаркизм. Активно используя социальную демагогию, они выступали под флагом защиты интересов народа, борьбы против американского империализма, против капитала. Но все их «антикапиталистические» филиппики были только дымовой завесой, созданной с целью ввести в заблуждение народные массы, более эффективно защищать интересы эксплуататорских классов. «Маскируясь под революционеров,— пишет советский ученый Б. И. Коваль,— интегралисты до хрипоты призывали покончить с «рабской зависимостью людей от капитала», хотя на деле Плинио Салгадо и другие лидеры бразильских фашистов защищали именно капитализм»36.

    К такой же социальной демагогии, одновременно защищая эксплуататорский строй, прибегали мексиканские синаркисты, подвергавшие яростным нападкам революционно-демократическую политику правительства генерала Ласаро Карденаса37.

    Крайне правые националистические течения в Латинской Америке пользовались всемерной поддержкой фашистских держав, прежде всего нацистской Германии, которая видела в них свою «пятую колонну». Именно с их помощью гитлеровская Германия, широко прибегая к антиимпериалистической демагогии, пропагандировала свою политику в Латинской Америке. На подрывную работу, на создание «пятой колонны» нацисты выделили огромные суммы, активно использовали свою агентуру из числа немецких переселенцев38. Однако добиться осуществления своих целей с помощью ультранационалистических правых группировок фашистам не удалось. Бесспорно, решающую роль сыграли демократические, антиимпериалистические силы государств Латинской Америки, которые давали решительный отпор вылазкам фашистов. Борьба прогрессивных сил против фашизма, фашиствующих националистов — яркая страница в истории освободительного движения латиноамериканских стран.

    Пропаганда фашиствующих националистов в Латинской Америке находила отклик, встречала поддержку прежде всего у разорявшихся мелкобуржуазных слоев населения, которым импонировали призывы к «национальному возрождению» латиноамериканских стран, к борьбе против империализма, к ликвидации «ростовщического капитала» и т. д. «Фашисты,— говорил товарищ Г Димитров на VII конгрессе Коминтерна,— перетряхивают всю историю каждого народа, чтобы представить себя наследниками и продолжателями всего возвышенного и героического в его прошлом, а все, что было унизительного и оскорбительного для национальных чувств народа, использовать как оружие против врагов фашизма»39.

    В то же время в самих господствующих классах стран Латинской Америки, в лагере буржуазных националистов не существовало единства взглядов по многим важным политическим проблемам.

    Представители влиятельных буржуазно-националистических группировок ряда латиноамериканских государств, придерживаясь антикоммунистических, антидемократических взглядов, все же Стремились достичь своих целей без использования столь экстремистских форм, к которым призывали фашисты. Наиболее характерной политической фигурой в этом плане был президент Бразилии Жетулио Варгас, который наряду с открыто репрессивными мерами против демократических сил проводил политику определенного ограничения интересов иностранного капитала, осуществил ряд реформ в социальной области.

    В определенной степени такая деятельность Варгаса стала прообразом политики, которая после второй мировой войны была характерна для лидеров массовых движений националистического типа.

    В конце 30-х годов и начале 40-х в националистическом движении стран Латинской Америки появился новый феномен, который условно можно назвать военным национализмом. В вооруженных силах ряда латиноамериканских стран возникли течения, представители которых выступали под националистическими, а то и антиимпериалистическими лозунгами. В Боливии военные-националисты взяли верх в годы президентства полковника Хермана Буша (1937—1939), стали инициаторами ряда антиимпериалистических акций, ограничения привилегий местной олигархии.

    В Аргентине военные-националисты, идеологом которых был генерал Мануэль Савио, выступали за экономическую самостоятельность страны, за упрочение государственного сектора, развитие национальной тяжелой промышленности40.

    Определенные течения среди военных-националистов в борьбе за упрочение национальной независимости, ограничение позиций иностранного капитала рассчитывали, используя межимпериалистические противоречия, получить помощь от фашистских держав. Нельзя отрицать, что некоторые из военных действительно испытывали профашистские симпатии, хотели бы насадить фашистские порядки в Латинской Америке. На этом, в частности, активно играла империалистическая пропаганда США и Англии, пытаясь представить всех военных-националистов агентурой фашизма в латиноамериканских странах. Прикрываясь антифашистскими лозунгами, империализм вел ожесточенную кампанию против патриотического боливийского правительства, возглавляемого майором Гуальберто Вильяроэлем, руководителем военной группировки, свергнувшей в 1943 г. олигархический режим1 Также искажалась империалистической пропагандой позиция аргентинских военных-антиимпериалистов. Собственно говоря, такую же позицию занимали империалистические круги в отношении военных-националистов и в других регионах41.

    Попытки империалистической пропаганды объявить проявлением «ультранационализма» любое стремление стран Латинской Америки к укреплению своей экономической самостоятельности особенно усилились в годы второй мировой войны. Именно в тот период и в первые послевоенные годы буржуазия латиноамериканских стран с особой настойчивостью заявляла о своей приверженности к идеям «экономического национализма», выступала за усиление протекционистской политики. В противовес этим лозунгам идеологи правящих кругов США, выдвинув теорию «взаимозависимости», выступали за отказ Латинской Америки от «экономического национализма», всячески превозносили «свободное предпринимательство» и «свободную конкуренцию».

    В наиболее концентрированном виде эта позиция была изложена заместителем государственного секретаря США У. Клейтоном на международной конференции по вопросам войны и мира, проходившей в Мехико (с 15 февраля по 8 марта 1945 г.). В своем выступлении Клейтон заявил, что наступила эпоха «взаимозависимости» стран американского континента и поэтому политика «экономического национализма» представляет собой анахронизм. Он призвал устранить таможенные барьеры, отказаться от государственного вмешательства в экономику42.

    В условиях разгорающейся «холодной войны», когда империализм для удержания Латинской Америки в сфере своего ёлййыия инспирировал в ряде государств империалистические государственные перевороты, политика «экономического национализма» во многих странах пошла на спад, не получила развития.

    Правда, были и исключения. В Аргентине к власти в 1946 г. пришли сторонники Перона, начавшего свою политическую карьеру в рядах военных-националистов. Перонистам удалось привлечь на свою сторону большинство избирателей лозунгами социальной справедливости (хустисиализма), «экономического национализма». Со стороны буржуазных националистов была предпринята попытка создать массовое перонистское движение националистического типа, которое стало бы опорой для политики местной буржуазии, стремящейся ограничить засилье иностранного капитала.

    Перонистские идеологи разработали целую систему методов идеологического воздействия на народные массы, активно используя националистические мифы, играя на антиимпериалистических настроениях широких слоев населения. В то же время определенные реформы, предпринятые Пероном в рамках политики «экономического национализма», вызвали сопротивление со стороны наиболее реакционной части буржуазно-помещичьей олигархии и американского империализма.

    Аргентинские коммунисты с первых же дней прихода к власти перонистского националистического правительства заняли в отношении него принципиальную классовую позицию. Критикуя ^его антидемократические тенденции, показывая ограниченность его буржуазно-националистической политики, они в то же время взяли курс на тесное сотрудничество с перонистскими массами. «Если не оказать решительную поддержку рабочим и народным слоям, выступающим за Перона,— говорил в своем выступлении на XI съезде Компартии (август 1946) руководитель аргентинских коммунистов Викторио Кодовилья,— если не объединиться с ними и не предупредить маневры реакционных элементов, готовящих государственный переворот, то можно ожидать самых неприятных сюрпризов, может случиться, что в этой все обостряющейся борьбе за власть, за раскол массового движения, поддерживающего Перона, победят реакционные профашистские силы, прямо или косвенно поддерживаемые помещичьей олигархией и империалистическими монополиями»43. Курс на расширение сотрудничества с перонистскими массами, позиции конструктивного, принципиального подхода к политике Перона были характерны для деятельности аргентинских коммунистов и на всех последующих этапах истории страны.

    В конце 1950 г. в Бразилии на президентских выборах победил Жетулио Варгас, который пришел к власти под лозунгами борьбы за экономическую самостоятельность, за возвращение стране природных богатств. Созданная им трабальистская партия мыслилась как массовое националистическое движение, спо-

    2 Национализм в Латинской Америк

    еобное обеспечить успех политике «экономического национализма».

    Несмотря на эскалацию в ряде стран Латинской Америки в конце 40-х — начале 50-х годов агрессивности империализма США, освободительное, антиимпериалистическое движение приобретало все более радикальный, глубокий характер. Эти сдвиги в Латинской Америке происходили под влиянием исторической победы демократических сил над фашизмом, решающей роли в ней Советского Союза. В Гватемале антидиктаторское движение, которое привело к свержению в 1944 г. тирана Убико, постепенно перерастало в революционный, антиимпериалистический процесс, который приобрел особенную глубину и размах в годы президентства (1951 —1954) полковника Хакобо Арбенса, патриота и убежденного антиимпериалиста. В Боливии в результате народного восстания в апреле 1952 г. к власти пришло правительство партии Националистическое революционное движение (НРД), которое приступило к проведению широких социальных, антиолигархических преобразований.

    Для освободительного движения как Гватемалы, так и Боливии в тот период было характерно немалое влияние революционно-демократических течений, которые, хотя нередко и выступали под националистическими лозунгами, в сущности переходили на позиции патриотизма, боевого антиимпериализма.

    На фоне этих политических, социальных сдвигов особенно ясно был виден антинародный характер национализма правоэкстремистских сил, захвативших власть в ряде латиноамериканских стран. В Колумбии лидер крайне правой фракции Консервативной партии Лауреано Гомес выступал за перестройку страны на клерикально-фалангистских началах. Истинная цена его «антиимпериалистических» деклараций была видна, например, во время его полемики с Гайтаном в парламенте в первые послевоенные годы. Гайтан выступал за национализацию нефтяной промышленности. «Аргументы» Гомеса сводились к тому, что колумбийцы не смогли бы рационально управлять национализированной отраслью экономики. В Венесуэле диктатор Перес Хименес широко открыл двери страны иностранному капиталу, щедро раздавая концессии империалистическим компаниям. В то же время идеологи диктаторского режима не скупились на националистическую демагогию, выдвинули программу так называемого нового национального идеала, которая, по их утверждению, должна была продолжить дело по возвеличиванию Латинской Америки, начатое Боливаром и другими руководителями войны за освобождение44.

    Если подобного рода режимы процветали под защитой империализма, пользовались всяческим покровительством со стороны правящих кругов США, то правительства, бросавшие вызов засилью иностранного капитала, подвергались ожесточенным нападкам. В 1954 г. в результате государственного переворота был

    свергнут Жетулио Варгас, годом позже — президент Перон. Вследствие открытой вооруженной интервенции летом 1954 г. пало патриотическое, прогрессивное правительство Арбенса в Гватемале. В Боливии в результате прямого вмешательства правящих кругов США, а также изменения в расстановке сил внутри страны ключевые посты заняли национал-реформисты, которые апристскими лозунгами «конструктивного» антиимпериализма пытались оправдать свою политику уступок иностранному капиталу.

    Однако своеобразная пауза в развертывании освободительных, антиимпериалистических процессов в Латинской Америке была недолгой. Со второй половины 50-х годов в Латинской Америке вновь происходит подъем освободительного движения. В ряде латиноамериканских государств (Перу, Венесуэле) были свергнуты проимпериалистические военно-политические диктатуры, в других странах происходила определенная демократизация внутренней жизни.

    Победа кубинской революции была кульминацией этой растущей антиимпериалистической волны. Она ознаменовала собой новый этап в борьбе народов Латинской Америки за освобождение от империалистического гнета, за укрепление национального суверенитета, за экономическую самостоятельность, демократию, мир, за глубокие революционные социальные преобразования..

    Освободительные процессы, начавшиеся в Латинской Америку, приобретали различные формы, были чрезвычайно многообразны.

    Во многих латиноамериканских странах вновь на первый план выдвинулись националистические идеи, которые охватили своим влиянием довольно широкие массы и активно использовались идеологами буржуазного национализма, чтобы перевести освободительное движение в чисто националистическое русло, ограничив его буржуазными рамками. Свою роль сыграло здесь то обстоятельство, что открытая вражда империалистических кругов США и их латиноамериканских союзников к правительствам, выступавшим под националистическими лозунгами, порождала убежденность у различных слоев населения, что именно национализм является тем магическим средством, с помощью которого можно решать все острые проблемы, добиться экономической самостоятельности. Сама обстановка патриотического подъема в странах Латинской Америки, порожденного свержением диктаторских режимов, создавала особо благоприятную социально-психологическую атмосферу для воздействия пропагандируемых буржуазными националистами лозунгов «национального единства», «социальной гармонии» во имя борьбы за освобождение. Недостаточно четкая постановка в тот период прогрессивными силами, в том числе отдельными компартиями, вопроса об идеологических, политических принципах создания широких антиимпериалистических, освободительных фронтов и

    2*


    35 коалиций также способствовала распространению националистических идей.

    Во второй половине 50-х — начале 60-х годов в странах Латинской Америки временно пользовалась довольно большой популярностью националистическая теория «национального капитализма». Ее пропагандисты стремились убедить трудящиеся массы отказаться от боевых выступлений в защиту своих социальных, классовых требований во имя борьбы за «прогрессивный национальный капитализм», который, по их утверждению, будет свободен от пороков капитализма экономически развитых стран. По словам известного бразильского социолога Хелио Жагуарибе, «идеалы национализма объединяют, с одной стороны, наиболее динамичный сектор буржуазии, выступающий за промышленную революцию, а с другой — пролетариат, чья потребительская способность будет увеличиваться по мере индустриализации»45.

    В силу указанных причин теория «национального капитализма» разделялась даже теми политическими течениями, которые в общем-то отнюдь не представляли интересы буржуазии. Так было, например, в Бразилии, где одно время в антиимпериалистическом, освободительном движении теория «национального капитализма» рассматривалась как своего рода официальная идеология всех националистических течений, якобы способная в последующем радикализировать цели и задачи движения. Влиятельный бразильский еженедельник националистического направления «О Семанарио» в одной из своих статей заявил, что национальная буржуазия должна принять активное участие в борьбе за осуществление «революции социальных реформ», ибо в противном случае она «потеряет единственный остающийся у нее шанс влиять на судьбы нации и может оказаться отброшенной от руководства другими, более радикально настроенными силами»46.

    Однако при столкновении с реальной действительностью иллюзии относительно возможностей национальной буржуазии возглавить «революцию социальных реформ» исчезли. Углубление антиимпериалистических освободительных процессов в Бразилии и других странах Латинской Америки также заставили пересмотреть свои взгляды относительно «национального капитализма» тех, кто выступал за осуществление глубоких социальных преобразований. Все эти факторы предопределили дискредитацию этой теории среди различных течений в освободительном движении, переход бывших ее сторонников на боевые антиимпериалистические позиции. В освободительном движении Бразилии, хотя внешне развивавшемся под националистическими лозунгами, на деле преодолевалось влияние идей буржуазного национализма, осуществлялся переход влиятельных политических течений, например трабальизма, на патриотические, революционно-демократические позиции. Не менее важные сдвиги происходили в перонистском националистическом движении, в котором происходил поворот влево, усиливались боевые, антиимпериалистические настроения, перехлестывавшие узкие рамки идеологии буржуазного национализма47.

    Большую роль в разъяснении буржуазно-националистической сущности «национального капитализма», опасности этой концепции для освободительного движения сыграли коммунистические партии, которые преодолели влияние правооппортунистических ошибок в своих рядах, дали подлинно научное марксистско-ленинское толкование диалектики развития освободительных антиимпериалистических процессов в странах Латинской Америки. Так, в общей резолюции XVIII съезда Компартии Уругвая говорилось, что буржуазный национализм «ограничивает и обусловливает революционный процесс существованием капиталистического этапа развития, подчиняя цели революции задачам, совместимым с существованием капитализма. В то же время мировоззрение пролетариата — марксизм-ленинизм рассматривает революцию как составную часть мировой социалистической революции, способствует переходу освободившихся народов на некапиталистический путь развития, облегчая переход революции национального освобождения к социалистическому этапу»48.

    Если пропагандисты теории «национального капитализма» выступали, так сказать, с открытым забралом, то сторонники развития (десарольизма) 2 избрали другой путь для утверждения своих националистических взглядов о путях преодоления отсталости стран Латинской Америки. Идеологи десарольизма во главе с аргентинским экономистом и социологом Раулем Пре-бишем выступили с декларациями о необходимости разработать «чисто латиноамериканскую», «автохтонную» программу решения коренных социально-экономических проблем Латинской Америки 49.

    Главная цель создания такой «автохтонной» платформы, как подчеркивали теоретики десарольизма, должна состоять в ликвидации неравноправного периферийного положения Латинской Америки в системе мировых экономических отношений. Для достижения этой цели они предлагали ограничить засилье иностранного капитала в ключевых отраслях экономики, провести аграрные преобразования, изменить несправедливое распределение национального дохода.

    Хотя в своих основных посылках теория развития не выходила за рамки буржуазно-националистической системы взглядов с их призывами к «национальному единству», «классовой гармонии», стремление ее сторонников затронуть действительно жгучие социально-экономические проблемы не могло не импонировать представителям различных социальных сил. Для многих сама «недиффереицироваиность» идеологии десарольизма, ее частое манипулирование понятием «богатых» и «бедных» наций казались своего рода доказательством ее надклассовости, истинной националистичности.

    Десарольисты выступали в своем большинстве активными пропагандистами интеграционных процессов, видели в теории «континентального национализма» ключ к решению латиноамериканских проблем. Континентальный национализм в его буржуазно-националистическом варианте становится с начала 60-х годов той идеологией, которая была призвана на основе «чистого латиноамериканизма» обосновать интеграционные процессы, приглушить классовые социальные конфликты.

    Однако довольно скоро обнаружилось, что объединить широкие слои населения, различные политические силы под знаменем той или иной разновидности националистической идеологии не удается, что внешне монолитные националистические теории обнаруживают свою крайнюю противоречивость, наполняются временами диаметрально противоположным смыслом в зависимости от того, какие политические течения их интерпретируют. Причины такого положения (были самыми разными.

    Попытки правящих кругов США создать единый фронт с латиноамериканскими националистами на основе программы «Союза ради прогресса» оказались недолговечными и неэффективными. Реформы по модернизации отсталых структур латиноамериканского общества, осуществляемые сверху по программе «Союза», не только не привели к затуханию классовых, социальных противоречий, но, наоборот, в конечном счете чрезвычайно их обострили. Правоэкстремистским силам как в США, так и в Латинской Америке эта политика казалась слишком «левой», угрожающей-де «свободному предпринимательству», самим принципам частной собственности.

    Особенно ожесточенным нападкам подвергались сторонники десарольизма, в котором правые видели опасный социальный, «ультранационалистический» эксперимент. В середине 60-х годов в качестве альтернативы десарольизму начинают усиленно пропагандироваться крайне правые националистические концепции, ратующие за быструю капиталистическую модернизацию стран Латинской Америки за счет усиления эксплуатации трудящихся масс, интенсивного привлечения иностранного 'капитала.

    Эта политика, пронизанная идеями великодержавного, шовинистического национализма, стала проводиться в жизнь в Бразилии после свержения (1964) правительства Гуларта и установления военного авторитарно-диктаторского режима. Такую же политику воинствующего национализма пытался проводить в жизнь военный режим в Аргентине, установленный летом 1966 г.

    Левые прогрессивные силы видели ограниченность десароль-истских концепций, предлагаемых ими рецептов по преобразованию латиноамериканского общества. Многие течений, Ставшие в оппозицию к десарольизму, выступали под националистическими лозунгами, как это делали христианские синдикалисты, объединенные в рядах Латиноамериканского профцентра трудящихся. В своих принципиальных посылках представители этих течений отходили от буржуазного национализма, проявляли явно анти-капиталистические настроения. Христианские синдикалисты, выступая с позиций континентального национализма, трактовали его в антикапиталистическом духе, видели в интеграции орудие борьбы трудящихся за свое социальное освобождение50.

    Таким образом, к середине 60-х годов явственно обнаружился глубокий, прогрессирующий кризис различных разновидностей и форм буржуазного национализма. Политические социальные течения все более широкого спектра настойчиво искали выхода из порочного круга влияния буржуазно-националистических идей, стремились выработать такую идеологию, которая была бы адекватна их боевым антиимпериалистическим устремлениям. В то же-время различные буржуазно-олигархические группировки лихорадочно стремились упрочить свои позиции на путях модернизации идеологии национализма, интеграции его различных разновидностей.

    С особой силой эти противоречивые тенденции в теории и практике латиноамериканского национализма проявились со второй половины 60-х годов. Именно в этот период чрезвычайно обострилась борьба, как идеологическая так и политическая, в x&jxe которой решался вопрос о путях дальнейшего развития латиноамериканских стран. В этот период все более явственно происходит переплетение различных форм буржуазного национализма, который во всех его оттенках и разновидностях выступает как прикрытие политики капиталистического развития за счет ограбления трудящихся масс, путем активного использования складывающейся в ряде стран (Бразилии, Аргентине) политической системы зависимого государственно-монополистического капитализма.

    В условиях обострения социальной борьбы, углубления освободительного движения эти формы буржуазного национализма приобретают особенно агрессивный, шовинистический, контрреволюционный и даже фашистский характер, как об этом свидетельствуют трагические события в Чили. Для национализма наиболее правых сил характерно отрицание институтов «представительной демократии», стремление заменить их авторитарными корпоративистскими формами правления.

    В то же время часть правящих классов ряда латиноамериканских государств, выступая под националистическими лозунгами, стремится возродить политику «экономического национализма» как в пределах той или иной страны, так и в рамках различного рода интеграционных объединений, например Андского пакта. В этих условиях выдвижение вновь на первый план лозунгов континентального национализма говорит о йаЛиВДй достаточно острых противоречий между иностранными монополиями и теми или иными группировками господствующих классов ряда латиноамериканских стран. Иными словами, сейчас имеет место попытка вновь объединить широкие слои населения под националистическими лозунгами, придав им своего рода большую весомость с помощью осуществления политики национализации отдельных отраслей экономики, ограничения господства иностранного капитала. На Совещании коммунистических партий стран Латинской Америки и Карибского бассейна (1975) со всей определенностью подчеркивалось, что латиноамериканские коммунисты будут поддерживать те правительства, которые выступают в защиту природных богатств, стремятся ограничить деятельность межнациональных компаний. Одновременно на Совещании отмечалось: «Правда, не всегда меры по защите национальной экономики сопровождаются проведением подлинно антиимпериалистической политики. В некоторых случаях речь идет о буржуазном национализме, который не стремится к экономическим и социальным преобразованиям и мешает осуществляющим эти преобразования правительствам занимать прогрессивные позиции по отношению к главным вопросам современности. Можно добиться перехода националистов на антиимпериалистические и революционные позиции по мере того, как будут решительно вступать >в борьбу народные силы и будут обостряться противоречия между националистическими правительствами и империализмом»51.

    Идеологические, политические процессы, происходящие в рядах различных националистических течений, подтверждают этот глубокий анализ, данный коллективной мыслью коммунистов Латинской Америки.

    Обострение борьбы вокруг альтернатив общественного развития стран Латинской Америки, развертывающейся в условиях успехов мирового социализма во главе с Советским Союзом, изменения в соотношении сил в самих латиноамериканских странах приводят к возникновению таких политических, идеологических течений, которые выдвигают националистические лозунги не с целью оправдания контрреволюционной, консервативной политики, как было в прошлом, а для утверждения антиимпериалистических и даже антикапиталистических позиций. Пожалуй, наиболее характерным для современной Латинской Америки является взятый на вооружение различными политическими силами лозунг «революционного национализма». Сразу стоит отметить, что под прикрытием этого лозунга нередко протаскивается явная идеологическая антикоммунистическая контрабанда, мало чем отличающаяся от буржуазного национализма самого худшего толка. Ведь именно к «революционному национализму» апеллируют ныне различные левацкие группировки, экстремисты, троцкисты, которые под флагом «особой революционности стран третьего мира», куда они включают и Латинскую Америку, стремятся изолировать освободительное движение в этом регионе от других потоков мирового революционного движения, мировой социалистической системы. Однако если эти авантюристические группировки используют «революционный национализм» в своих антикоммунистических целях, то представители других политических сил обращаются к нему в поисках выхода из глубокого кризиса зависимого капитализма не путем его модернизации, а путем разработки антикапиталистической модели развития. Для сторонников «революционного национализма» характерно растущее осознание того, что именно капитализм является главной причиной слабого экономического и социального развития стран Латинской Америки. Они подходят к пониманию механики империалистического господства, видя в нем проявление эксплуататорской сущности капитализма в наиболее концентрированном виде. Отсюда и усиление антикапиталистиче-ских настроений у сторонников «революционного национализма». О росте влияния этих лдей в латиноамериканском регионе свидетельствует тот факт, что их разделяют представители религиозных кругов, влиятельные течения в армии, в массовых политических движениях националистического типа.

    Рост антикапиталистических настроений сторонников «революционного национализма» все чаще проявляется в выдвижении различных социалистических теорий и концепций. Сейчас все чаще в Латинской Америке пропагандируются теории «национального», «гуманистического» и даже «христианского» социализма. О социализме говорят перуанские военные, молодые боливийские офицеры, свою приверженность к социалистическим идеям провозглашают левые течения в католическом и протестантском движениях, интенсивно распространяются концепции «национального социализма» в перонистском движении, где эти идеи разделяют довольно многочисленные слои рабочего класса, среди колумбийских анапистов и т.д.

    Следует заметить, что в подобного рода представлениях о социализме немало туманного, противоречивого, далекого от идей научного социализма 3

    Сторонники этих взглядов нередко недооценивают успехи реального социализма в' Советском Союзе и других социалистических странах, стремятся создать совершенно «оригинальную», «латиноамериканскую» модель социалистической теории, а то и такую теорию, которая была бы моделью социализма для «третьего мира». В значительной степени своеобразие, противоречивость этих концепций социализма объясняются воздействием на

    них националистической идеологии, пусть и в обличии «революционного национализма», которому при всем его разрыве с буржуазным национализмом свойственны черты абсолютизации национальной специфики, выдвижения на первый план, например, идей «особой революционности третьего мира»52. Однако при всех условиях нельзя не видеть в этих концепциях проявления стихийного антикапитализма, определенного влияния идей научного социализма.

    Собственно говоря, именно через национализм различные непролетарские течения приходят нередко к восприятию социалистических идей53.

    Известно, что В. И. Ленин предупреждал об опасности огульного отрицательного отношения к непролетарским теориям социального прогресса54. С ленинских позиций подходят к оценке «национального социализма» коммунистические партии стран Латинской Америки. Критикуя теоретические слабости этой концепции, коммунисты в то же время видят позитивное начало во все более определенном повороте непролетарских слоев населения в сторону социализма, в прогрессирующей тенденции разрыва с капитализмом как системой. Эта конструктивная творческая позиция определяет отношение коммунистов к конкретным проявлениям рассматриваемых идеологических течений.

    Для понимания возможных масштабов и глубины эволюции последователей теории «национального социализма» в сторону сознательного боевого антикапитализма необходимо иметь в виду, что в Латинской Америке имеются серьезные материальные, социальные и духовные предпосылки для расширения и углубления влияния идей научного социализма на различные слои населения. Эти предпосылки — наличие многочисленного рабочего класса, его революционного политического авангарда — коммунистических партий, глубинам острота классовых, социальных противоречий и антагонизмов — в сочетании с возрастающим воздействием мировой социалистической системы на революционные процессы в Латинской Америке создают все более благоприятные условия для подрыва еще весьма сильного влияния буржуазного национализма на различные слои населения, для усиления роли передовой революционной идеологии в освободительном движении.

    В этом регионе, как и во всем мире, борьба идет не между национализмом и «экзотическими», «интернационалистическими» теориями, что пытаются утверждать буржуазные идеологи, а между силами реакции и прогресса, силами социализма и капитализма, адепты которого активно прибегают к помощи национализма. Анализ всех форм и разновидностей национализма в Латинской Америке полностью подтверждает этот вывод о растущем воздействии основного противоречия современности на латиноамериканские страны.

    Глава втор ая

    НАЦИОНАЛ-РЕФОРМИСТСКИЕ ПАРТИИ И ИДЕОЛОГИЯ НАЦИОНАЛИЗМА

    К политическим партиям националистического типа, действующим в Латинской Америке на протяжении нескольких десятилетий, относятся массовые мелкобуржуазные реформистские организации, которые их идеологи именуют национально-революционными или народными партиями. В марксистской литературе эти партии принято классифицировать как национал-рефор-мистские.

    К их числу принадлежат: Народная (апристская) партия (ГТеру), партия Демократическое действие (Венесуэла), партия Националистическое революционное движение (Боливия), партия Национальное освобождение (Коста-Рика), Доминиканская революционная партия и ряд других. При определенных различиях в политике этих партий, объясняющихся своеобразием национальных условий, они имеют много общего в теоретических и программных установках, что позволяет рассматривать их как единое идеологическое и политическое течение в общественнополитической жизни Латинской Америки.

    Характерной чертой как идеологии, так и политической практики всех без исключения национал-реформистских партий является национализм. Национал-реформистские лидеры, апеллируя к национальным чувствам членов руководимых ими партий, преднамеренно гипертрофируют и искусственно противопоставляют национально особенное латиноамериканских стран своеобразию других наций.

    Для того чтобы понять, почему основой этого идеологического и политического течения служит национализм, достаточно обратиться к историческим условиям, в которых оно зародилось. Национал-реформизм, отражавший психологию и настроение мелкобуржуазных слоев, возник на рубеже 20—30-х годов как альтернатива интернациональному учению — марксизму-ленинизму. Это в решающей степени предопределило его националистический характер.

    Анализ теории и практики национал-реформизма позволяет сделать вывод, что это идеологическое и политическое течение представляет собой разновидность буржуазного национализма в условиях современной Латинской Америки.

    1. АПРИЗМ: ИСТОКИ И КОРНИ НАЦИОНАЛИЗМА

    Идейные истоки и корни латиноамериканского национал-реформизма восходят к апризму — своеобразному философско-политическому учению, одним из создателей которого является политический и общественный деятель Перу В. Р. Айа де ла Торре, основавший в 1924 г. Американский народно-революционный альянс — АПРА (Alianza Popular Revolucionaria Americana — APRA).

    Апризм возник как реакция верхушечных слоев мелкой буржуазии на распространение в 20—30-х годах в латиноамериканском обществе идей марксизма-ленинизма, носителями которых были молодые коммунистические партии.

    В этих условиях часть мелкобуржуазной интеллигенции выступила с претензией на создание «оригинального» социологического учения, стремившегося истолковать процессы классовой борьбы в Латинской Америке прежде всего под углом зрения их «самобытности». «Апризм родился,— подчеркивал Айа де ла Торре,— на основе абсолютно конкретной национальной экономической действительности» К По определению Айа де ла Торре, «апризм представляет собой законченную доктрину и метод реальных действий, или, говоря другими словами, всеобъемлющую экономико-политическую и социальную программу достижения экономической независимости Латинской Америки»2.

    Отвергая марксизм-ленинизм как чужеродную для Латинской Америки идеологию, апристы претендовали на выработку «особой», латиноамериканской модели революционного пути, утверждая, что привнесение идеологий извне неприемлемо для латиноамериканских стран.

    В стремлении фальсифицировать марксизм, в игнорировании присущего ему подлинного синтеза национального и интернационального со всей очевидностью проявляется националистический характер апристской идеологии. «Апризм,— говорил Айа де ла Торре,— это национализм в его наиболее подлинном, творческом и конструктивном проявлении» 3.

    Айа де ла Торре, пытаясь обосновать необходимость создания специфического латиноамериканского учения, ссылался на гегелевский закон отрицания отрицания, который вошел в марксистскую философию как неотъемлемая составная часть. В его трактовке этот закон в применении к латиноамериканской дей-

    СтвйТельВосТи сводился к следующей триаде: «Тезис — капитализм, антитезис — коммунизм, синтез — апризм» 4.

    Вульгаризаторски толкуя марксизм, апристы стараются представить его не как цельное мировоззрение, а как схему, которая применима исключительно к определенному, вполне обусловленному «пространству — времени», т. е. к европейской действительности. Айа де ла Торре писал: «Марксизм является отрицанием учения Гегеля в силу диалектической преемственности. Ныне отрицанию подвергается и марксизм, опять-таки по причинам исторической динамики... Любое историческое явление неотделимо от времени и пространства, в котором оно происходит, причем есть европейское время и пространство и американское время и пространство» 5.

    Айа де ла Торре и его идейные последователи утверждали, что только апризм, как единственное учение, учитывающее национальные особенности, способен открыть народам Латинской Америки путь к социальному и национальному освобождению.

    Специфику стран континента апристы усматривали прежде всего в расово-национальном моменте: «Индейцы,— заявлял Айа де ла Торре,— составляют этническую и социально-экономическую базу Америки» 6. Для более адекватного выражения понятия Латинская Америка апристы широко оперировали термином «Индо-Америка». По их мнению, преобладание в Андских странах индейского элемента с его глубокими историческими корнями и традициями, восходящими к «инкскому социализму», настоятельно требует особого учета этой специфики. Идеологи аЪризма провозгласили, что метисация населения в Латинской Америке привела к образованию «новой расы», являющейся прообразом человечества, и выдвинули явно националистический лозунг: «Латинская Америка — индейцам». «Новая революция нашей Америки,— подчеркивал Айа де ла Торре,— будет по своей основе и по своей сущности революцией индейской»7.

    Другой важнейшей индивидуальной чертой Латинской Америки апристы считали ее особое положение в мировой капиталистической системе. Оно характеризовалось прежде всего недостаточной развитостью капиталистических отношений и отсутствием сколько-нибудь значительных антагонистических классовых противоречий. Идеологи апризма рассматривали «Индо-Америку» как единое, недифференцированное целое, игнорируя национальные особенности отдельных стран. «На экономической карте мира,— писал Айа де ла Торре,— Латинская Америка является единым колониальным районом»8.

    В изображении апристских теоретиков социально-классовая структура всех без исключения латиноамериканских стран выглядела весьма элементарной. С одной стороны, агентура империализма в лице буржуазно-помещичьей олигархии, а с другой— угнетенные «трудовые классы». Исходя из подобной социально-классовой композиции латиноамериканского общества, идеологи апризМа пришли к выводу, Hfo в отлитие of высокоразвитого общества основное противоречие латиноамериканского общества — это не носящее классового характера противоречие между двумя социальными группами, находящимися на противоположных полюсах (т. е. народом и реакцией).

    Апристы заявляли в 30-е годы, что в Латинской Америке, находящейся в условиях «колониальной зависимости», пролетариат еще только формируется, его классовое сознание находится в стадии становления и развития. «Ребенок живет, ребенок чувствует боль, ребенок протестует против боли, тем не менее ребенок не способен руководить самим собой»9—так Айа де ла Торре характеризовал уровень развития пролетариата, его классового сознания. «Все это,— резюмировал Айа де ла Торре,— не позволяет индустриальному пролетариату осуществлять руководство судьбами нации» 10. Поэтому, делали апристы вывод, необходимо осуществление национальной революции, в рамках которой Латинская Америка завершила бы цикл капиталистического развития, с тем чтобы со временем созрели предпосылки для социалистической революции.

    Своей основной задачей после прихода к власти апристы провозглашали создание так называемого антиимпериалистического государства. «Капиталистический этап развития,— писал Айа де ла Торре,— должен осуществляться в наших странах под эгидой антиимпериалистического государства» п. Оно было призвано стать эффективным орудием построения новой социальной организации общества в интересах народных масс. Это государство, используя госкапитализм, должно воспрепятствовать развитию Латинской Америки по «классическому» капиталистическому пути. Его функции включали бы установление контроля государства над производством и национальными богатствами, а также национализацию земли и промышленности.

    Что касается роли и места иностранного капитала, то, по мнению Айа де ла Торре, «антиимпериалистическое государство должно контролировать иностранные инвестиции, выдвигая свои условия»12. Таким образом, считают идеологи апризма, задача антиимпериалистического государства в этом вопросе должна быть сведена в основном к ограничению «отрицательных» сторон деятельности иностранного капитала и укреплению способности защищаться от «нежелательных» иностранных капиталовложений 4

    Националистическая сущность апризма особенно явно обнаруживается при анализе его трактовки роли классов и партий в освободительном движении. Вопрос о том, какого рода партия должна возглавлять борьбу трудящихся Латинской Америки за социальное и национальное освобождение, был одним из главных в острой идейной поленике между коммунистами и апристами, которая началась в середине 20-х годов и не прекращается по настоящее время.

    В отличие от коммунистов, выступающих за необходимость создания пролетарской партии, апристы ратовали за так называемую многоклассовую партию, ссылаясь при этом на специфику социальной и классовой структуры латиноамериканских стран. Так, один из руководителей апристской партии А. Вильянуэва писал, что «демократические революционные партии представляют собой союз различных классов (средних слоев, рабочих и крестьян), которые борются за свободу, национальный суверенитет и социальную справедливость. Такой союз исторически необходим» 13.

    С момента зарождения апристского движения его лидеры провозглашали свою партию единственной партией, выражающей стремления и чаяния широких масс трудящихся. «Мы являемся политической организацией, где представлены интересы трех классов, которые сегодня — парии в нашей стране. Мы являемся партией единого фронта, партией, созданной, для разрешения проблем этих трех классов, объединенных общностью интересов»,— так декларировал Айа де ла Торре в 1931 г.14

    Таким образом, теория исключительности и особого пути явилась не чем иным, как некоторой модификацией буржуазного и мелкобуржуазного реформизма, соединенного с отдельными положениями марксизма, притом изложенным в урезанном, деформированном виде. Апристские концепции отражали неуверенность средних слоев, и в особенности мелкой буржуазии, в своем будущем в условиях ускоренного капиталистического развития, обострения социально-классовых противоречий, растущего влияния идей марксизма-ленинизма в странах Латинской Америки.

    Это в решающей степени предопределило антикоммунизм апризма. «Коммунизм в Перу противоречит логике,— прямо заявлял Айа де ла Торре еще в начале 30-х годов,— это опухоль, киста, которую надо удалить без остатка» 15. Основное обвинение, выдвинутое апристами против коммунистов, состояло в том, что они «догматизируют марксизм» и не учитывают специфики латиноамериканских стран.

    В действительности же еще первое поколение латиноамериканских коммунистов сумело найти правильное применение общих, универсальных принципов научного коммунизма к условиям своих стран. С этих позиций коммунисты начали борьбу с националистической апристской идеологией. Они 'с самого начала рассматривали апризм как одно из проявлений буржуазного национализма в Латинской Америке. В то время как сами апристы пытались выдать свое учение за «латиноамериканизи-рованный марксизм», якобы учитывающий «специфику и самобытность Индо-Америки», коммунисты определяли его как «ла-тиноамериканизированный национализм».

    Большая заслуга в раскрытии подлинной сущности апризма принадлежит в первую очередь таким видным деятелям международного и латиноамериканского революционного движения, как Хосе Карлос Мариатеги и Хулио Антонио Мелья.

    Полемизируя с Айа де ла Торре и его последователями, утверждавшими, что марксистский социализм —это сугубо европейский феномен, X. К. Мариатеги писал: «Социализм, хотя он и родился в Европе, так же как и капитализм, не является специфическим и исключительно европейским продуктом. Он представляет собой всемирное движение, которого не избежать ни одной из стран, вращающихся в орбите западной цивилизации» 16. Мариатеги особо подчеркивал творческий характер марксизма. «В каждой стране, среди каждого народа,— писал Мариатеги,— марксизм проявляется в определенных условиях, в определенной среде, с учетом всех особенностей» 17.

    Коммунисты первыми в Латинской Америке приступили к научной разработке проблемы зависимости своих стран от империализма, показали его деформирующее влияние на экономическое и политическое развитие.

    Латиноамериканские коммунисты в полемике с апристами обращали внимание на то, что последние по существу игнорировали факт утверждения капиталистических отношений в Латинской Америке, возникновения на этой основе новых слоев и классов, формирования на континенте сложной социально-классовой структуры.

    Выступая против раздувания латиноамериканской исключительности, X. А. Мелья писал в середине 20-х годов: «Законы социального развития, когда капитализм порождает пролетариат, полностью подтверждаются на латиноамериканском континенте. Здесь не только формируется пролетариат, но так же, как и в Европе, между антагонистическими классами ведется борьба, имеющая историческое значение» 18.

    В отличие от апристов, X. К. Мариатеги и X. А. Мелья особенно настойчиво подчеркивали неразрывную связь освободительной борьбы в Латинской Америке с мировыми революционными процессами.

    Надклассовым лозунгам антиимпериалистической борьбы, выдвинутым апристами, коммунисты Латинской Америки противопоставили марксистский подход к проблемам революционного движения. X. К. Мариатеги указывал, что антиимпериалистическую борьбу нельзя рассматривать как самостоятельную, изолированную форму борьбы, и особо подчеркивал, что она неразрывно связана с борьбой социальной, классовой, что классовый фактор по мере политического и экономического развития Латинской Америки будет играть все более определяющую роль 19.

    Исходя из этого марксисты-ленинцы с особой остротой ставили вопрос о необходимости неустанной борьбы за укрепление позиций наиболее последовательных классовых сил в освободительном антиимпериалистическом движении.

    После того как в начале 1928 г. Айа де ла Торре и его сторонники заявили о своем намерении превратить АПРА в «многоклассовую» политическую партию, которую они предполагали именовать Националистическая партия освобождения Перу20, X. К. Мариатеги и другие перуанские марксисты-ленинцы порвали с апристами, поставив вопрос о создании пролетарской партии. В деятельности революционных партий они видели решающую силу и непременное условие для успешного развертывания антиимпериалистического освободительного движения. «Подлинное национальное освобождение, — подчеркивал X. А. Мелья,— сумеет завоевать только рабочий класс, и этого он добьется путем* осуществления пролетарской революции»21.

    В качестве примера воинствующего национализма априст-ских теорий X. А. Мелья приводил их лозунг: «Освобождение латиноамериканцев должно быть делом самих латиноамериканцев» 22. X. А. Мелья подчеркивал, что этот насквозь националистический по своему содержанию лозунг ставит своей целью изолировать Латинскую Америку от мирового революционного движения, противопоставить освободительную борьбу народов региона борьбе рабочего класса развитых капиталистических стр^н.

    Как подлинный интернационалист, чуждый национальной ограниченности, X. А. Мелья заявлял, что лозунг «Освобождение пролетариата — дело рук самого пролетариата» — единственно приемлемый для тех, кто хочет достичь действительного освобождения латиноамериканских стран23.

    Исторический опыт Латинской Америки подтвердил непреходящее значение вклада первого поколения марксистов-ленинцев в борьбу с чуждой пролетариату националистической идеологией апризма.

    2. ТЕОРИЯ «ЛАТИНОАМЕРИКАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ»

    Лидеры национал-реформистских партий латиноамериканских государств взяли апризм на свое идейное вооружение, слегка модифицировав его применительно к условиям соответствующих стран.

    Вслед за апристами и другие идеологи национал-реформизма выдвигают и рьяно отстаивают тезис о неприемлемости марксизма-ленинизма в условиях «оригинальной» латиноамериканской действительности, о необходимости национальной модели революции. Так, один из боливийских теоретиков «национальной исключительности» Рене Савалета Меркадо писал, что «универсальные идеологии являются инородным телом для страны, они отвлекают боливийцев от решения национальных проблем» 24.

    Национал-реформисты утверждают, что в силу сложившихся исторических условий Латинская Америка на пути к социальному освобождению должна пройти особый этап развития — этап общенациональной революции. В их партийных программах этот особый «национально-революционный» этап именуется «национальной, демократической, антиимпериалистической и антифеодальной революцией», которая предусматривает ликвидацию зависимости от «иностранных экономических интересов» посредством диверсификации экономики и индустриализации; уничтожение латифундизма путем осуществления аграрной реформы; установление системы представительной демократии, проведение независимой внешней политики и т. п.

    При определении характера революции национал-реформисты на первый план выдвигают именно национальный момент. Так, один из идеологов боливийской национальной революции Г. Бедрегаль в 1952 г., после прихода к власти в Боливии партии Националистическое революционное движение — НРД, особо подчеркивал, что «величайшей исторической задачей нынешнего момента... является революция не пролетарская, а национальная» 25.

    Под революцией идеологи национал-реформизма в сущности подразумевают сумму реформ, направленных на частичную модернизацию социально-экономической и политической системы, постепенное улучшение деятельности общественного механизма.

    Ратуя на словах, особенно в первые годы своей деятельности, за установление социализма, они утверждали, что в своей эволюции на пути к социализму латиноамериканские страны должны пройти полный цикл капиталистического развития. Официоз боливийской партии Националистическое революционное движение газета «Ла Насьон» в период, когда партия была у власти, подчеркивала: «Мы не выступаем ни за уничтожение капитализма как социальной системы, ни за ликвидацию частной собственности. Наоборот, мы поощряем самое широкое, свободное и быстрое развитие капитализма, которое раньше на своем пути встречало множество препятствий»26. В таком же духе высказывался и один из руководящих деятелей НРД А. Кане-лос27. Лидер партии Демократическое действие (Венесуэла) Р Бетанкур писал: «Наша страна не может перескочить капиталистический этап развития своей экономики. То, что мы планировали, сводилось не к тому, чтобы социализировать собственность, а к тому, чтобы дать ей полный простор для развития»28.

    Вслед за Айа де ла Торре Бетанкур отстаивает тезис об «особой роли антиимпериалистического государства». «В Венесуэле,— утверждал он,— скачок от колониального к современному в экономической структуре общества должен быть з'апла-нирован и регулируем правительством, отчетливо осознающим передовые идеи современности и действующим в интересах тех классовых сил, которые призваны внести решающий вклад в эту революцию и оказывать ей наибольшую поддержку: средних слоев, интеллигенции, профессионально-технических работников, рабочих, ремесленников, крестьян и предпринимателей с передовым сознанием» 29.

    Национал-реформисты рассматривают «антиимпериалистическое государство» переходного периода как некую надклассовую силу, выступающую якобы в общенациональных интересах. «Боливийское государство,— писал Г. Бедрегаль,— не является пролетарским государством, но оно, строго говоря, не является и буржуазным государством в собственном смысле этого слова. Оно осуществляет политику независимо от влияния какого-либо одного класса, политической группы и партии — в интересах всех классов... Революция намерена создать такой тип государства, который соответствует нашей национальной специфике» 30.

    Идея о надклассовом характере государства четко выражена и в программе партии Национальное освобождение (Коста-Рика), где говорится, что одной из основных задач государства является достижение социального равновесия и справедливого распределения богатств между различными классами и группами 31.

    Перед странами Латинской Америки, заявляют национал-реформисты, стоят задачи экономического развития, которые носят общенациональный характер. Поэтому важнейшей функцией «антиимпериалистического государства» на «национально-революционном» этапе, по их утверждению, должно явиться объединение усилий большинства нации, всех классов, заинтересованных в осуществлении такой революции.

    Согласно определению партийных документов венесуэльских национал-реформистов, для полуколониального общества характерно наличие двух основных социальных групп: реакции и народа. Реакция—«денежная аристократия, меньшинство, которое осуществляет господство»,— включает крупную торговую, банковскую и промышленную буржуазию и латифундистов. Их интересы тесно связаны с монополистическим капиталом. В понятие «народ» включаются «социальные группы, которые не пользуются привилегией власти и плодами богатств»,— это рабочие, крестьяне и средние слои, в состав которых входят мелкие коммерсанты и предприниматели, инженерно-технический персонал, служащие, прогрессивная интеллигенция 32.

    Исходя из этого, идеологи национал-реформизма не только полагали возможным сплотить в борьбе за интересы «национального развития» рабочий класс и буржуазию, но и считали это объединение необходимой предпосылкой и обязательным условием прогресса страны. В одном из программных документов партии Демократическое действие отмечалось, что во имя инду-стриализйции й гарМоническогб развитая экономики необходимо взаимодействие трех основных факторов: «импульса государства, частной инициативы предпринимателей и сознательного духа трудящихся». При этом особо подчеркивалось, что «отсутствие одного из указанных компонентов помешает выиграть в короткое время битву за производство» 33.

    Венесуэльские национал-реформисты в период после второй мировой войны уже не могли не признавать наличия в стране острых классовых противоречий. Но заявляли, что классовые конфликты могут быть смягчены и урегулированы с помощью посреднической миссии государства. Лучшая форма разрешения конфликтов, говорил Р. Бетанкур, «это коллективные соглашения, гарантирующие социальный мир на длительный срок... И этой формуле должны следовать трудящиеся и предприниматели, объединенные интересами венесуэльского духа» 34.

    В условиях Боливии, по мнению идеологов НРД, классовая борьба пролетариата должна уступить место общим усилиям по развитию экономики: «пролетариат должен отодвинуть свои преходящие требования перед лицом жизненно важных потребностей национальной революции». В противном случае, утверждали они, рабочий класс окажется в роли «антинациональной силы» 35.

    Так ссылками на специфические национально особенные условия латиноамериканских стран национал-реформисты маскируют свою приверженность идее социального мира и классовой гармонии. Более того, они пытаются убедить трудящихся, в частности рабочий класс, что в условиях экономически слабо развитых стран забастовочная борьба ни в коей мере не отвечает интересам эксплуатируемых. Страны Латинской Америки, по их утверждению, «не могут позволить себе роскошь парализовать свое и без того маломощное производство даже на день и даже на час» 36.

    Лидеры национал-реформизма, спекулируя на национальных чувствах, пытаются внушить пролетариату мысль о том, что он должен пожертвовать своими классовыми интересами во имя «национальных».

    Таким образом, в интерпретации национал-реформистов вырисовывается простая схема политических и классовых взаимоотношений в рамках общенационального государства; так как «антиимпериалистическое государство» не является органом классового господства, то национал-реформистская партия, стоящая во главе такого государства, должна проводить политику союзов с «прогрессивной» социал-реформистской буржуазией. Рабочий класс в свою очередь заинтересован в укреплении такого «национального государства», поскольку оно как надклассовое выражает также и его интересы. Наконец, по их утверждению, установление политических свобод, демократии, всеобщего избирательного права, контроля над иностранным капиталом и т. д. автоматически приводит к ликвидации почвы для классовой борьбы.

    Однако в действительности попытка претворить в жизнь идею «национального надклассового антиимпериалистического государства» в Боливии и Венесуэле в период пребывания в этих странах у власти национал-реформистских партий привела не к затуханию классовых конфликтов, а к их обострению. Да и для самих партий этот опыт имел далеко идущие последствия, о которых будет сказано ниже.

    Исходя из тождества целей эксплуататоров и эксплуатируемых, идеологи национал-реформизма считали возможным совместить их интересы в рамках единой, так называемой многоклассовой, или народной, партии.

    Вслед за апристами лозунг многоклассовой партии был принят на вооружение лидерами национал-реформизма Боливии, Венесуэлы, Коста-Рики и других стран. В их интерпретации многоклассовая партия наиболее адекватно отражает социальноклассовую и политическую специфику латиноамериканских стран и поэтому только под руководством такой партии возможно осуществление «национальной революции».

    Например, особо подчеркивая многоклассовый характер боливийского Националистического революционного движения, его лидер В. Пас Эстенсоро говорил: «Мы не являемся партией одного класса подобно Коммунистической партии... Мы поликлас-совая партия потому, что мы представляем собой партию национальной революции. Мы — партия рабочих, крестьян и среднего класса... С точки зрения исторической перспективы эти классы имеют общие интересы. Поэтому мы объединились и действуем совместно» 37. В аналогичном духе высказываются и лидеры венесуэльского национал-реформизма 38.

    По мнению идеологов национал-реформизма, пролетариату нет надобности создавать самостоятельную партию, его место — в многоклассовой партии, руководство которой призван осуществить «средний класс» или, говоря иными словами, мелкая буржуазия.

    В первой партийной программе венесуэльского национал-реформизма (1939) прямо указывалось, что ввиду отсталости экономики и малочисленности рабочего класса «в уже начавшейся социальной борьбе за демократическую и антиимпериалистическую трансформацию общества последние (средние слои.— Авт.) осуществляют более последовательные действия, чем в высокоиндустриальных странах... Это дает основание считать, что эти социальные слои призваны сыграть важнейшую роль в борьбе за национальное освобождение» 39.

    Для идеологов национал-реформизма, как правило, характерен вульгаризаторский подход ко многим социальным, политическим явлениям; нередко в целях фальсификации позиции своих оппонентов они подменяют предмет спора. Так, в полемике по вопросу о характере политической партии, которая призвана осуществить руководство революционными процессами на континенте, они всячески стремились в искаженном свете представить точку зрения латиноамериканских коммунистов. Национал-реформистские лидеры пытались изобразить дело таким образом, что якобы коммунисты, ратуя за создание классовых партий, выступают за то, чтобы они состояли исключительно из представителей пролетарских слоев. А раз последние не составляют подавляющего большинства латиноамериканских наций, то и речи не может быть о создании такого рода партий в странах континента.

    В действительности же коммунисты всегда считали и считают, что в партию рабочего класса наряду с пролетариатом непременно должны входить и крестьяне и представители городских средних слоев, составляющие, как известно, большинство самодеятельного населения латиноамериканских стран.

    На деле суть полемики сводилась к следующему. В то время как коммунисты полагали, что пролетариат, даже несмотря на свою относительную малочисленность, должен осуществлять авангардную роль в классовой партии, объединяя вокруг себя все трудовые слои населения, лидеры национал-реформистских партий, манипулируя данными о соотношении тех или иных социально-классовых групп, по существу выступали за то, чтобы доминирующую роль в так называемых многоклассовых партиях играли буржуазные и мелкобуржуазные элементы.

    Несостоятельность национал-реформистской аргументации причин, по которым в Латинской Америке якобы исторически не оправдано существование партий рабочего класса, с еще большей очевидностью выявилась после второй мировой войны. Национал-реформисты уже не могли игнорировать количественных и качественных перемен, которые произошли в социально-классовой структуре большинства стран континента. Однако, признавая возросшую роль пролетариата в экономической и политической жизни стран Латинской Америки, нациоиал-рефор-мистские идеологи по-прежнему заявляют, что рабочий класс не может выступить как самостоятельная политическая сила, что он еще не готов к выполнению своей исторической миссии и поэтому главенствующую роль в революционном процессе они отводят «национально-революционному фронту», включающему помимо пролетариата крестьянство и средние слои и действующему в рамках многоклассовой партии. В программе партии Демократическое действие, в частности, утверждается: «В Латинской Америке не существует мощного индустриального трудящегося класса, уже созревшего для решения этой задачи и способного с успехом и вполне самостоятельно противостоять капиталистическому классу... Поэтому миссия, которую К. Маркс возлагал на трудящиеся массы, должна быть осуществлена у нас различными классами... И это является причиной существования союза классов в рамках партии Демократическое действие» 40.

    Национал-реформистская теория революции своим острием направлена против интернационального учения марксизма-ленинизма. Это выражается прежде всего в том, что национал-реформистские идеологи противопоставляют национальную революцию революции социалистической. Это логически приводит их к антикоммунизму. Идеологи национал-реформизма объявляют коммунистов «антинациональной силой», не имеющей корней в национальной действительности латиноамериканских стран. «Коммунистическая политическая философия,— неоднократно утверждал Р. Бетанкур,— не сообразуется с демократической структурой венесуэльского государства»41. В еще более воинственном духе высказывается В. Пас Эстенсоро. Объявляя коммунистов врагами нации, он прямо заявил в своем выступлении на VI съезде НРД (1953): «Необходимо развивать национальную революцию и довести ее до конца, как единственное средство борьбы против коммунизма» 42.

    Анализ национал-реформистской теории «латиноамериканской революции» позволяет со всей определенностью сделать вывод о ее ярко выраженном националистическом характере. Эта теория, искусственно отрывая антиимпериалистическую борьбу от борьбы классовой и социальной, отождествляет ее с понятием «общенациональная революция», в которой якобы почти в рав-ноц мере участвуют все или почти все классы и группы, вступающие между собой в некий «общенациональный альянс»43. Термин «общенациональная революция», который условно используют и марксисты, служит национал-реформистам для того, чтобы«затушевывать, заслонять изучение классовой борьбы в ходе той или иной революции» 44.

    Именно это обстоятельство в первую очередь выражает националистическую сущность концепции «латиноамериканской революции», которую лидеры национал-реформистских партий рассматривают как специфическое, обособленное явление, не связанное с мировым историческим процессом.

    3. «КОНСТРУКТИВНЫЙ АНТИИМПЕРИАЛИЗМ» —

    СИНТЕЗ НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ

    В идеологии национал-реформизма особое место занимает концепция «конструктивного антиимпериализма», обосновывающая роль и место империализма в развивающихся странах.

    В теоретических документах национал-реформистских партий отмечалось, что иностранный, в частности североамериканский, капитал установил контроль над экономикой латиноамериканских стран, деформировал их развитие и превратил эти страны в зависимые в экономическом и политическом отношении.

    В то же время лидеры национал-реформизма заявляли, что нельзя упускать из виду и другую — «позитивную» сторону империализма. В основе этих взглядов лежит выдвинутый Айа де ла Торре еще в конце 20-х годов тезис о том, что при известных условиях империализм в «Индо-Америке» может сыграть прогрессивную роль. Выступая в роли ниспровергателя марксистско-ленинского учения об империализме, Айа де ла Торре утверждал, что если для высокоразвитых капиталистических стран империализм является «высшей или последней стадией капитализма», то для экономически слабо развитых стран Латинской Америки «империализм — первый или низший этап капитализма». Империализм, писал Айа де ла Торре, проникая в латиноамериканские страны, стимулирует экономическое развитие, способствует подрыву отсталой экономической структуры и, следовательно, играет в этих странах ту же роль, что и европейский капитализм в период крушения феодализма и становления нового способа производства 45.

    Исходя из концепции «исторического пространства — времени», Айа де ла Торре пытается следующим образом аргументировать свою точку зрения: «Ленин определил империализм, как последнюю стадию капитализма. Мы говорим в ответ: да, империализм является последней, высшей стадией в промышленно развитых странах, в которых историческое «пространство — время» достигло полной зрелости. Но подобно тому, как полный стакан воды переполняется последней каплей, которая выливается из него первой, так и для нашего латиноамериканского «пространства— времени» империализм представляет первую стадию капитализма, ибо у нас не может быть той же исторической схемы, что у Европы»46.

    Вслед за Айа де ла Торре это повторяют и другие национал-реформистские лидеры. Так, один из идеологов партии Демократическое действие X. Гонсалес Наварро утверждал, что «в слаборазвитых феодальных странах империализм (экономически) явился первым этапом капитализма» 47

    Тезис об особой роли империализма в развивающихся странах включен в программные документы всех национал-реформистских партий. В одном из важнейших документов партии Демократическое действие говорится: «Мы считаем, что в Венесуэле так же, как и во ;всех странах с отсталой экономикой, иностранный предпринимательский капитал может стимулировать экономическое развитие» 48.

    Теорию о «благотворной» роли иностранного капитала в экономическом развитии страны широко пропагандировали и лидеры боливийского национал-реформизма. «Все члены партии должны ясно отдавать себе отчет в том,— заявлял В. Пас Эстен-соро,— что мы нуждаемся в привлечении и содействии иностранного капитала для развития нашей экономики» 49.

    Основываясь на подобной оценке империализма, национал-реформисты выдвинули тезис об «антиимпериализМе особого рода», о так называемом конструктивном антиимпериализме. По определению Айа де ла Торре, «конструктивный антиимпериализм означает продвижение вперед, используя иностранный капитал» 50. «Наш путь,— декларировал Айа де ла Торре,— является более реалистичным, более определенным, более революционным и более конструктивным» 51.

    Оговорки идеологов национал-реформизма об «антиимпериализме особого рода» преследуют двоякую цель. С одной стороны, они подчеркивают своеобразие, исключительный, националистический по своей сути характер их антиимпериализма. С другой — в этой формуле содержится вполне определенный полемический заряд, направленный своим острием против марк-систов-ленинцев. При этом национал-реформисты не останавливаются перед искажением взглядов своих оппонентов. Так, в одном из программных документов партии Демократическое действие говорится: «Наш антиимпериализм далек от стереотипа, в соответствии с которым все аспекты национальной проблематики объясняются одним только присутствием иностранного капитала» 52.

    Коммунисты Латинской Америки отнюдь не склонны объяснять все экономические и социальные проблемы континента одним только «присутствием иностранного капитала». Более того, они признают, что действительно в известной мере иностранный капитал способствует развитию местных производительных сйл, однако, в отличие от национал-реформистов, не считают, что такое развитие автоматически ведет к ослаблению зависимости от империализма и к достижению полной экономической и политической самостоятельности.

    Опираясь на теоретические положения об особой роли иностранного капитала и «антиимпериализме особого рода», лидеры национал-реформистских партий стали утверждать, что «ответственные демократические и националистические правительства» могут сотрудничать с империализмом в решении проблем национального развития.

    Тезис о «конструктивной» роли империализма был включен в партийную программу венесуэльского национал-реформизма, одобренную в 1953 г. В ней прямо указывалось на необходимость поощрять такого рода иностранные инвестиции, «которые вносят свой вклад в экономическое развитие нации, и препятствовать доступу тех, которые не выполняют этого условия»53.

    Исходя из этих принципиальных положений, националистические правительства Боливии, Венесуэлы всемерно содействовали привлечению иностранного капитала. Они стремились внушить общественному мнению, что важнейшей задачей «ответственных антиимпериалистических» правительств является создание благоприятных условий для деятельности иностранных монополий. Президент Боливии В. Пас Эстенсоро утверждал,

    что в условиях, когда большинство развивающихся стран, так же как и Боливия, остро нуждается в капиталах, надо особо заинтересовать иностранных вкладчиков. Им нужно создать максимум благоприятных возможностей. В противном случае последние могут найти более выгодные сферы приложения капитала. «Если мы докажем,— говорил он, обращаясь к членам партии Националистическое революционное движение,— что в нашей стране имеется стабильное революционное законодательство, если мы докажем, что у нас имеется единство во мнениях относительно национальных проблем, эти капиталы прибудут в нашу страну... Иностранные инвеститоры будут питать доверие к Боливии» 54.

    Примечательно, что, отстаивая тезис о «конструктивном» антиимпериализме, национал-реформисты заявляли о том, что якобы заимствуют опыт Советского государства, его методы освобождения от империализма и, в частности, концессионную политику, проводившуюся в первые годы после Октябрьской революции. Однако на деле они искажали его суть.

    Действительно, при разработке теоретических и практических проблем концессионной политики В. И. Ленин исходил из возможности привлечения иностранного капитала в интересах развития той или иной страны. Но главное «в ленинской постановке вопроса о концессиях заключалось в том, что они ни в коей мере не должны наносить ущерб интересам рабоче-крестьянской власти, подрывать политику этой власти, направленную на строительство социализма. Предлагаемая же идеологами национал-реформизма «конструктивная» политика в отношении иностранного капитала по сути дела служит оправданию отказа от ориентации общественного прогресса в сторону социализма, стимулированию капиталистического развития» 55.

    Что же касается, например, Боливии, то там политика «конструктивного антиимпериализма» в период пребывания у власти партии НРД привела к ослаблению государственного сектора, усилению стихии свободного предпринимательства, к переходу целых отраслей экономики под контроль империалистических монополий.

    В дополнение и развитие концепции об особой роли империализма в экономически слабо развитых странах латиноамериканские национал-реформисты выдвинули геополитическую теорию о взаимозависимости и взаимозаинтересованности Соединенных Штатов и Латинской Америки. «Партия Демократическое действие считает,— говорится в ее программных документах,— что Венесуэла и Латинская Америка в целом имеют экономическую и геополитическую взаимодополняемость с самой мощной державой континента — Соединенными Штатами, а это предопределяет систему связей такого рода, при которой Соединенные Штаты нуждаются в Латинской Америке, а Латинская Америка в свою очередь — в Соединенных Штатах»56. Отвечая своим

    оппонентам, не без основания усматривавшим в этой концепции реальную опасность для стран континента остаться в кабальной зависимости от империализма, Р Бетанкур утверждал, что «геополитическая взаимозависимость является не чем иным, как формой кооперации, не имеющей ничего общего с зависимостью» 57.

    Исходя из концепции взаимозависимости и взаимодополняемости, национал-реформистские партии включили в свои программные документы тезис о том, что и в «Америке возможны нормальные и не вассально унизительные отношения между слабыми и сильными государствами». Для этого, по их мнению, нужно лишь, чтобы «у руководства последними находились правительства, которые не стремятся заменить свободное сотрудничество колониальным подчинением» 58.

    Таким образом, становится очевидным, что национал-реформистские идеологи полагали возможным рассматривать империализм как чисто политическое явление в отрыве от его экономической сути, при этом они утверждали, что достаточно США отказаться от военной интервенции, как наступит эра гармоничных отношений между Латинской Америкой и Соединенными Штатами. Подобная оценка империализма служила теоретической предпосылкой их соглашательской политики.

    В начале 60-х годов это наиболее отчетливо выразилось в позиции национал-реформистов в отношении неоколониалистских планов североамериканского империализма. «Новый курс» правительства Дж. Кеннеди в отношении Латинской Америки нашел горячих приверженцев в лице национал-реформистских лидеров, которые усмотрели в нем конкретное воплощение концепций о возможности установления добрососедских отношений с США на основе помощи, оказываемой США латиноамериканским странам в деле осуществления программы умеренных реформ сверху. Спустя несколько дней после того, как Кеннеди представил конгрессу США послание, в котором были изложены основные принципы его программы, Р Бетанкур в специальном письме на имя североамериканского президента выразил свое полное одобрение этих планов59 Высокая оценка программы «Союза ради прогресса» была дана и президентом Боливии В. Пас Эстеисоро, который характеризовал план Кеннеди как свидетельство «новой ориентации политики Соединенных Штатов Америки, ставящей своей целью повышение жизненного уровня латиноамериканских народов»60. Не менее лестно отзывался о программе Кеннеди и лидер Доминиканской революционной партии Хуан Бош. ««Союз ради прогресса»,— заявил он,— это воплощение идей, за которые мы, руководители демократии, боролись в течение многих лет»61.

    Провозглашая политику «новых рубежей», идеологи североамериканского империализма рассчитывали при ее претворении в жизнь в первую очередь опереться на национал-реформистские партии стран континента, которые, по их мнению, должны были взять инициативу осуществления так называемой мирной революции в свои руки, возглавить движение народных масс за реформы 62.

    Вдохновители политики «Союза ради прогресса» ставили одной из главных задач расширение социальной базы империализма в Латинской Америке за счет средней, а также определенных слоев мелкой буржуазии. Подобную тенденцию в политике империализма отмечал еще X. К. Мариатеги. «Финансовый капитал,— писал он,— будет чувствовать себя более устойчивым, если власть окажется в руках наиболее многочисленного социального класса, который, удовлетворяя некоторые неотложные требования масс и препятствуя развитию их классового самосознания, будет в состоянии лучше, чем старый и ненавистный класс феодалов, защищать интересы капитализма, быть его стражем и исполнителем его воли. Создание мелкой собственности, экспроприация латифундий, ликвидация феодальных привилегий не приходят в непосредственное противоречие с интересами империализма» 63.

    Воплощение в жизнь идей «конструктивного антиимпериализма» практически отождествило взгляды идеологов национал-реформизма и империализма на коренные проблемы Латинской Америки. Разрядить при помощи частичных реформ революционный потенциал народных масс, увести их с пути революционных преобразований на путь буржуазного реформизма — таков план империализма, поддержанный и одобренный лидерами латиноамериканского национал-реформизма.

    Идейная эволюция национал-реформизма в вопросе об империализме привела его лидеров в конце концов к выдвижению реакционной теории множественности империализма. После второй мировой войны апристский лозунг борьбы с империализмом был заменен другим лозунгом, который призывал «бороться против красного, черного и желтого империализма» 64.

    «Теоретик» боливийской «национальной революции» Г. Бед-регаль недвусмысленно ставил знак равенства между США и СССР 65, заявляя при этом, что подлинный антиимпериализм в настоящее время должен сводиться к тому, чтобы использовать «чудовищный диалог империализмов, которые оспаривают единоличную гегемонию над миром (так он именует противоречие между социализмом и капитализмом.— Авт.), в интересах национального развития» 66.

    По мнению Г Бедрегаля, Националистическое революционное движение, которое в период своего пребывания у власти сумело использовать иностранный капитал и противоречия в мире в интересах национального развития, на практике продемонстрировало образец подлинного антиимпериализма 67

    На основе посылок подобного рода латиноамериканский, в частности венесуэльский, национал-реформизм сконструировал одну из своих внешнеполитических доктрин «об угрозе Латинской Америке со стороны советского империализма», заимствованную из идейного арсенала североамериканского империализма.

    С каждым годом становилось все более очевидным, что лозунг борьбы против «двух им-периализмов» своим острием направлен в первую очередь против Советского Союза. Из уст руководящих деятелей многих национал-реформистских партий все чаще стали раздаваться заявления о том, что «Соединенные Штаты являются признанным лидером всех народов мира» 68.

    Именно этим можно объяснить тот факт, что внешнеполитическая ориентация Венесуэлы в период пребывания у власти партии Демократическое действие (1959—1968) носила откровенно проимпериалистический характер. В эти годы наметилось полное единство взглядов Венесуэлы и США в отношении революционной Кубы, борьбу с которой правительства обеих стран вели под предлогом защиты от «советской угрозы», якобы нависшей над континентом. В период Карибского кризиса правительства Дж. Кеннеди и Р. Бетанкура обвинили СССР в намерении «установить свое господство в Западном полушарии». В выступлении по радио и телевидению 27 октября 1962 г., в самый разгар Карибского кризиса, Р. Бетанкур допустил грубые клеветнические выпады по адресу внешней политики СССР и полностью солидаризировался с позицией правящих кругов США69.

    Характеризуя позицию партии Демократическое действие в этот период, известный североамериканский специалист по на-ционал-реформистским партиям Р. Александер писал: «Ее симпатии совершенно откровенно были на стороне Запада в его борьбе с коммунистическим блоком» 70.

    Высказывание Р. Александера можно отнести и к другим партиям указанного идеологического и политического направления в странах Латинской Америки. Все эти факторы, а также обстановка «холодной войны» предопределили резкое усиление антикоммунизма национал-реформистских лидеров. С начала 50-х годов дополнительным «теоретическим» обоснованием их традиционного антикоммунизма стал тезис о том, что латиноамериканские коммунистические партии — это агентура «советского империализма», с которой надо бороться всеми силами и средствами. «Ни вчера, ни сегодня, ни завтра,— писал Р. Бетанкур в 1951 г.,— не было и не может быть союза между такой партией, как Демократическое действие, с идеологией и корнями истинно венесуэльскими, и сектой, находящейся на службе русской дипломатической стратегии» 71.

    Подобные же взгляды проповедовались и другими национал-реформистскими лидерами.

    Так идейная эволюция привела вождей латиноамериканского национал-реформизма от «конструктивного антиимпериализма» в один лагерь с империализмом. Встав на путь ярого антикоммунизма, они осуществляли политику, отвечающую интересам североамериканских империалистов.

    На рубеже 60—70-х годов теоретики латиноамериканского национал-реформизма, как и многие идеологи других стран «третьего мира», включили в свой идейный багаж концепцию так называемых бедных и богатых наций, представляющую одну из разновидностей новейшего буржуазного национализма. Эта концепция является как бы усовершенствованной, модернизированной теорией «двух империализмов», так как при анализе основных проблем современности она игнорирует классовый подход, ставит знак равенства между капиталистическими и социалистическими государствами путем зачисления их в разряд «богатых наций» и противопоставляет им все развивающиеся страны. Так, один из видных деятелей латиноамериканского национал-реформизма X. Фигерес в своей работе, которая и называется «Бедность наций», пытается представить дело таким образом, что основное противоречие в настоящее время — это противоречие между всеми «богатыми» нациями и всеми «бедными» нациями 72.

    В последние годы, особенно в связи с подъемом антиимпериалистической борьбы народов «третьего мира», концепция «бедных и богатых» наций получает все большее распространение в руководящих кругах национал-реформистских партий. Это, в частности, находит свое выражение в том, что некоторые лидеры стремятся представить защиту национальных интересов своих стран как борьбу «бедных» наций с «богатыми». Именно такой оттенок пытались придать осуществленной в середине 70-х годов в Венесуэле национализации железорудной и особенно нефтяной промышленности некоторые идеологи партии Демократическое действие. Весьма примечательно, что они отнюдь не склонны трактовать, например, национализацию нефтяной промышленности, ранее находившейся в руках транснациональных корпораций, как акцию антиимпериалистического характера; согласно их утверждениям, она вполне вписывается в контекст националистической политики, проводимой партией. По их мнению, значение национализации во многом определяется тем, что в новых условиях нефть может быть использована как эффективное средство защиты специфических интересов развивающихся стран в борьбе с «экономическим тоталитаризмом великих индустриальных держав». Выражая подобную точку зрения, один из лидеров партии, президент Венесуэлы К. А. Перес, в речи на церемонии подписания декрета о передаче под контроль государства нефтяной промышленности в августе 1975 г. говорил: «Нефть является инструментом в руках стран третьего мира, членов ОПЕК, и они используют его для того, чтобы вынудить чидустриальные нации к диалогу и пониманию, которое сделает

    70

    возможным установление нового экономического порядка» .

    4. КРИЗИС «НАДКЛАССОВОЙ» НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ

    Борьба течений в рядах национал-реформистских партий, постоянные внутрипартийные кризисы, не раз сопровождавшиеся расколами и отпочкованием самостоятельных групп и партий,— одна из специфических черт этого движения на современном этапе.

    Причины данного явления коренятся главным образом в неоднородности классового и социального состава партий, в несостоятельности надклассовой националистической идеологии, которая была призвана сцементировать в рамках одной партии интересы различных классовых сил.

    Внутрипартийная борьба объективно отражает наличие в партиях различных, порой прямо противоположных тенденций. Она, как правило, ведется между теми, кто неизменно придерживается апристских концепций, и теми, кто склоняется к тому, чтобы избавиться от многих устаревших тезисов национал-реформистских партий, отказаться от традиционного антикоммунизма, преодолеть однобокую геополитическую ориентацию.

    Первый серьезный кризис в венесуэльской партии Демократическое действие произошел в конце 1959 — начале 1960 г., 'когда группа радикально настроенных молодежных лидеров обвинила возглавляемое Р. Бетанкуром правое крыло партийного руководства в том, что оно игнорирует решения партии о необходимости осуществления программы социально-экономических реформ и склоняется к соглашательству с империализмом и силами внутренней реакции.

    В результате резко обострившейся борьбы по основным вопросам правительственной политики в социально-экономической и политической областях значительная группа радикально настроенной молодежи (около 10 тыс. человек) во главе с политическими секретарями партии Демократическое действие Доминго Альберто Ранхелем и Симоном Саесом Меридой в апреле 1960 г. вышла из партии и конституировалась в самостоятельную политическую организацию Левое революционное движение — МИР (El Movdmiento de Izquierda Revolucionaria — MIR) 74. Уход группы Д. А. Ранхеля и С. С. Мериды существенно ослабил влияние национал-реформизма среди молодежи, особенно студентов.

    Организационное размежевание с национал-реформизмом не привело, однако, лидеров партии МИР к разрыву с идеологией национализма. Они лишь совершили переход от одной разновидности национализма к другой. Ссылаясь на необходимость учета конкретно-исторических условий латиноамериканских стран, они объявили о своей приверженности идеям и лозунгам так называемого «национального социализма». Подвергая при этом «ортодоксальных» марксистов нападкам за то, что они яко-

    бы игнорируют национальную и континентальную специфику, теоретики новой партии фактически вновь вытащили на свет апристские лозунги 20—30-х годов. В то же время отсутствие у партии Левое революционное движение массовой базы, связей с профсоюзными и крестьянскими организациями привело к победе в ней ультралевых, сектантских тенденций. Это проявилось главным образом в том, что лидеры МИР, выступив инициаторами развертывания вооруженной борьбы, стремились искусственно ускорить созревание революционной ситуации. Действуя без учета конкретно-исторической обстановки, они пытались перенести на венесуэльскую почву формы и методы борьбы, которые привели к успеху в другой стране, при ином соотношении социальных и классовых сил.

    В конечном итоге это предопределило поддержку многими лидерами МИР концепции «континентального национализма». «Венесуэльская революция,— заявлял генеральный секретарь молодежной организации партии X. Эскалона,— носит континентальный характер, поэтому мы, революционеры, должны способствовать распространению войны на весь американский континент» 75.

    Сходные процессы в это время происходили и в перуанской Народной партии. Отказ от революционных лозунгов, осуществление на практике политики «классового мира», проамериканская и антикубинская деятельность правых лидеров во главе с Айа де ла Торре послужили причиной серьезного недовольства в рядах партии, особенно среди радикально настроенных студенческих и молодежных групп. Обострение внутрипартийной борьбы по принципиальным вопросам, которые затрагивали самые основы национал-реформистской идеологии, привело к резкой поляризации и размежеванию сил. Левое крыло в конечном итоге оформилось в самостоятельную политическую организацию, которая поначалу именовалась Восставшая АПРА, а затем стала называться Революционным движением левых (МИР). В июне 1965 г. под руководством партии МИР в ряде районов Перу возникли очаги партизанского движения. Позднее и в этой партии возобладали ультралевые, сектантские тенденции76.

    Исходным пунктом концепции «восставших апристов» явился тезис о «социальной, экономической и культурной двойственности» в Андских странах и, в частности, в Перу. По их мнению, основное противоречие современного Перу — это конфликт «крестьянской Сьерры» и «городской Косты» 5 — двух миров, которые рассматриваются в статике как отделенные друг от друга непреодолимой, глухой стеной. Радикальное решение этой проблемы «восставшие апристы» видят в развертывании борьбы индейских крестьян на основе партизанского очага против господства «городов», в победе «сельской андской зоны» над «городской зоной»77. «Восставшие апристы» апеллировали к индейскому, крестьянскому элементу как решающему фактору революционных процессов в современном Перу, постоянно противопоставляя индейцев-крестьян городским жителям, в том числе и рабочим.

    Сторонники этих концепций, с одной стороны, гкак бы возрождают старые апристские лозунги, взывавшие к «автохтонным традициям», а с другой — оказываются в роли приверженцев «новомодной» теории так называемых внутренних колоний, согласно которой индейские страны Латинской Америки рассматриваются как неотъемлемая составная часть «третьего мира». Несомненно, что и в том и в другом случае они разделяют националистические взгляды.

    Острая внутрипартийная борьба, перманентные кризисы, сопровождающиеся расколами, сотрясали боливийскую партию Националистическое революционное движение (НРД) в период ее пребывания у власти (1952—1964). Даже партийные руководители были вынуждены признать, что основные причины кризисов в партии коренятся в ее многоклассовом характере. В. Пас Эстенсоро отмечал: «Классовая партия по сравнению с нашей имеет одно огромное преимущество: идеологическую однородность и единство действий. Наша партия является неоднородной, и это создает свои трудности, хотя классы, которые она объединяет, имеют общие интересы»78. Тем не менее В. Пас Эстенсоро, вопреки фактам, уверял, что противоречия в многоклассовой партии обнаружатся лишь в отдаленном будущем79. Однако практика боливийского национал-реформизма продемонстрировала несостоятельность этого тезиса. Надклассовость идеологии на деле обернулась разобщенностью между теми классами и социальными группами, которые составляли массовую базу партии Националистическое революционное движение. С особой силой это проявилось в начале 60-х годов, когда начали сказываться последствия так называемого плана стабилизации экономики, приведшие к ухудшению положения трудящихся масс и в первую очередь рабочего класса, усилилась забастовочная борьба пролетариата.

    В период острых внутрипартийных разногласий группировка

    В. Пас Эстенсоро, контролировавшая крестьянские организации, постоянно натравливала крестьян на рабочих, внушая крестьянам, что забастовочная борьба рабочих подрывает национальную экономику. Лидеры НРД заявляли, например, что каждый день забастовки уносит немалые средства, которые можно было бы использовать на нужды аграрной реформы, что стачечная борьба рабочих — это один из видов «грабежа городом деревни». В ответ на забастовки, организованные Боливийским рабочим центром (БРЦ), руководство НРД во главе с.В. Пас Эстенсоро, используя государственный и партийный аппарат, спровоциро-

    3 Национализм в Латинской Америке вало походы крестьян в города и шахтерские поселки с целью подавить выступления рабочего класса 80.

    Подобная тактика объективно была направлена на подрыв единства трудящихся города и деревни, в равной мере заинтересованных в углублении и расширении революционных преобразований. В конечном итоге она способствовала ослаблению общедемократического движения. Этим воспользовались силы реакции, которые совершили государственный переворот в ноябре 1964 г. Так трагически завершился период 12-летнего правления в Боливии партии Националистическое революционное движение.

    В Венесуэле по мере того, как в период пребывания у власти партии Демократическое действие (1959—1968) обнаруживались противоречия между реальной политикой партии и ее основными программными установками, в рядах национал-реформизма происходили серьезные сдвиги. Они послужили первопричиной острого внутрипартийного кризиса 1967 г., который завершился расколом партии. Левое крыло партии Демократическое действие конституировалось в самостоятельную политическую партию — Избирательное движение народа (ИДН).

    Руководители ИДН заявляли, что в результате десятилетнего правления партии Демократическое действие в Венесуэле усилились позиции североамериканского империализма и тесно связанной с ним местной финансовой олигархии, а надклассовое государство явилось не чем иным, как формой господства могущественных капиталистических группировок. Сама партия превратилась в защитника и выразителя интересов этих сил, которые служат тормозом на пути осуществления коренных преобразований в стране81.

    Партия Избирательное движение народа выступила за глубокие структурные реформы и подлинную демократическую альтернативу господству в стране двух крупнейших реформистских партий — Демократическое действие и Социал-христианская партия (КОПЕЙ). Для этого лидеры ИДН считали необходимым объединение всех сил, стремящихся к социальному и национальному освобождению82. Особо следует подчеркнуть то обстоятельство, что руководство новой партии не только отвергло антикоммунизм, но и пошло на союз с КПВ, образовав совместно с коммунистами антиимпериалистическую коалицию— Фронт народного единства — «Новая сила».

    Это свидетельствует о том, что многие из тех, кто в течение длительного времени связывал свою судьбу с национал-реформизмом, постепенно освобождаются от его влияния, переходят на леворадикальные позиции.

    Было бы неверным, однако, утверждать, что аналогичные изменения происходят во всех национал-реформистских партиях. По мере углубления революционных, антиимпериалистических процессов на континенте в конце 60-х — начале 70-х годов некоторые группировки внутри ряда национал-реформистских партий заняли открыто контрреволюционные позиции, встали на путь заговоров, направленных против прогрессивных, революционнодемократических режимов. Это в первую очередь относится к руководству Народной партии Перу и Националистического революционного движения Боливии.

    В октябре 1968 г. в Перу в результате военного переворота был свергнут буржуазно-реформистский режим Ф. Белаунде Терри и к власти пришло Революционное правительство вооруженных сил, которое взяло курс на осуществление в стране кардинальных преобразований, направленных против иностранного империализма и местной олигархии. Как подчеркивают перуанские коммунисты, совершающиеся в стране «изменения затрагивают социально-экономическую структуру, т. е. имеют революционное содержание» 83.

    ^ В этих условиях правое руководство апристской партии заняло откровенно негативную позицию в отношении военного правительства, ведет против него систематическую враждебную кампанию, ратует за возврат к прежним формам правления, за создание смешанной экономики с участием иностранного капитала 84.

    В резолюции X съезда Народной партии (1970) говорилось, что партия «по-прежнему осуждает неконституционные режимы, независимо от того, какой идеологической направленности они придерживаются» 85.

    * Негативная позиция апристов по отношению к военному правительству свидетельствует об их вульгаризаторском подходе к вопросу о роли вооруженных сил в жизни латиноамериканских стран. Неизменно рассматривая армию как институт, призванный стоять в стороне от политики 86, они по существу ставят знак равенства между военными диктатурами, стоящими на страже интересов привилегированного меньшинства, и военным правительством, которое опирается не только на поддержку армии, но и располагает широкой и прочной массовой базой в лице трудящихся города и деревни.

    Лидеры партии утверждают, что задача преодоления экономической отсталости страны может быть успешно решена лишь при условии поддержки ее не только рабочим классом, но и предпринимателями 87Эта.точка зрения апристов основана на их пресловутой концепции «классовой гармонии» и «классового сотрудничества».

    Апристы ведут борьбу с правительством вооруженных сил под флагом национализма, широко используя антикоммунистические лозунги. Так, они утверждают, что проводимая военными экономическая политика — не что иное, как «замаскированное движение к коммунизму»88, и что они «следуют директивам международного коммунизма» 89

    Аргументация апристов служит завесой, призванной при-

    67 крыть истинные намерения руководства партии, а именно способствовать расколу в правительстве и в рядах вооруженных сил и объединению под своими знаменами всех, кто в той же или иной степени выражает недовольство деятельностью правительства.

    3*


    Национал-реформистские лидеры, ратуя на словах за активность масс в ходе революционных преобразований, в действительности делают все, чтобы не допустить участия членов своей партии в этих процессах. Подобная тактика перуанских национал-реформистов обрекает их партию на самоизоляцию, приводит к тому, что она как политический организм оказывается вне рамок складывающейся в стране новой социально-политической системы. Это способствует развенчанию национал-реформистских идей как в Перу, так и в других странах Латинской Америки.

    К тяжелым последствиям для судеб национал-реформизма в Латинской Америке может привести позиция правого крыла руководства Националистического революционного движения Боливии. В августе 1971 г. в Боливии при самом активном участии лидеров НРД был совершен государственный переворот, ставивший своей целью предотвратить углубление революционных процессов, которые развернулись в стране в период пребывания у власти демократического, патриотического правительства X. X. Торреса.

    Два обстоятельства, связанные с участием руководства НРД в свержении правительства X. X. Торреса, наглядно свидетельствуют о том, что национал-реформистские лидеры идут на крайние меры ради достижения своих узкокорыстных целей. Первое— НРД пошла на союз с военными в лице заговорщической группировки У Бансера, хотя неоднократно заявляла о том, что армия должна быть вне политики и ее место в казармах, а не в правительственных кабинетах. Второе — НРД объединилась с Боливийской социалистической фалангой (БСФ) — партией, традиционно считавшейся ее заклятым врагом.

    Какие же мотивы побудили В. Пас Эстенсоро и его ближайшее окружение пойти на подобный шаг? Ответ на этот вопрос может дать анализ Декларации о единстве, подписанной в сентябре 1971 г., вскоре после переворота, В. Пас Эстенсоро и Э. Си-лесом Суасо. Формально Декларация о единстве ставила своей целью покончить с внутрипартийной борьбой в НРД, фактически же явилась политическим манифестом, призванным дать теоретическое обоснование необходимости свержения левонационалистического правительства X. X. Торреса. Лидеры НРД обвиняли правительство Торреса в неспособности покончить «с социальнополитическим кризисом в стране», в «недальновидности», «детской левизне», «реформизме» и — самое главное — в отходе от «революционного национализма»90. Поэтому Декларация приветствовала создание «единого национального фронта» для борьбы за «революционный национализм — особую переходную стадию развития боливийского общества»91. Такой союз — «Националистический народный фронт» был сформирован на основе соглашения, достигнутого между НРД и Боливийской социалистической фалангой92. Прикрываясь националистическими лозунгами, руководство партии НРД пыталось убедить рядовых членов партии в том, что переворот обеспечивает необходимые условия, чтобы вернуться к этапу «национальной революции», насильственно прерванному в 1964 г. В. Пас Эстенсоро прямо заявил, что «национально-революционный этап должен быть завершен в настоящее время» (т. е. после свержения X. X. Торреса) 93.

    Однако позиция группы В. Пас Эстенсоро вызвала новые разногласия внутри партии. Многие видные в прошлом руководители НРД характеризуют объединение В. Пас Эстенсоро со своими бывшими политическими противниками как предательство идеалов «боливийской национальной революции»94. По мнению Г. Бедрегаля, выход из создавшейся ситуации — в объединении всех левых, подлинно патриотических сил вокруг демократической антиимпериалистической программы. Что касается НРД, то «для нее нет иного выбора, как примкнуть к лагерю левых сил» 95.

    В то время как правое крыло НРД выступило за союз с откровенно реакционными силами, левое склонялось к тому, чтобы оказать сопротивление режиму У Бансера, квалифицируя его политику как антинародную и антинациональную. Вследствие этого создалась парадоксальная ситуация. Хотя партия НРД является одной из правящих, многие ее члены вынуждены эмигрировать. А те, кто, находясь в стране, выражает свое несогласие с политикой правительства, подвергаются репрессиям 96.

    Так оборачивается для рядовых членов партии компромисс, на который пошли за их спиной правые лидеры. Их эволюция от «революционной» фразеологии к открытой контрреволюции — еще одно свидетельство того, что проповедуемый ими национализм не имеет ничего общего с интересами трудящихся масс.

    Обострение классовых, социальных противоречий и антагонизмов, углубление антиимпериалистических, освободительных процессов на континенте подвергают идеологию и политику национал-реформизма все более суровым испытаниям. Теперь даже для многих видных деятелей латиноамериканского национал-реформизма становится очевидным, что некоторые его теоретические основы не выдержали проверки временем, нуждаются в пересмотре.

    Примечательна в этом отношении реалистическая позиция правительства Коста-Рики, которое с 1970 по 1974 г. возглавлял старейший деятель латиноамериканского национал-реформизма X. Фигерес. Для политики его правительства было характерно стремление отказаться от традиционного антикоммунизма, преодолеть однобокую геополитическую ориентацию, расширить и углубить контакты со странами социализма. Так, в программном документе партии Национальное освобождение (1969) отсутствует упоминание о «конструктивном антиимпериализме», о «двух империализмах» и т. п., прямо говорится о поддержке принципа мирного сосуществования стран с различными социальными системами97. Лидеры коста-риканской партии не склонны фетишизировать систему буржуазной «представительной демократии». Осуждая диктаторские режимы и военные перевороты, они в то же время допускают возможность захвата власти неконституционными методами, если закрыт «демократический путь осуществления позитивных социальных сдвигов»98. Такая постановка вопроса дает возможность (в отличие, например, от «доктрины Бетанкура», в основу которой был положен принцип непризнания правительств, пришедших к власти в результате государственных переворотов) признавать прогрессивные военные режимы. Аналогичную позицию занимает и преемник X. Фигереса на посту президента, один из руководителей партии Национальное освобождение Д. Одубер, возглавляющий правительство Коста-Рики с 1975 г.

    Примечательно, что «доктрина Бетанкура» была отвергнута самой партией Демократическое действие после ее победы на выборах 1973 г. Острие «доктрины Бетанкура» было направлено против революционной Кубы, которая, с одной стороны, обвинялась в насаждении «коммунистической диктатуры, несовместимой со спецификой латиноамериканской действительности», а с другой — отождествлялась с режимами типа Трухильо, Стрес-снера и Дювалье. Венесуэльское правительство, с марта 1974 г. возглавляемое К. А. Пересом, не только выступило против применения этой доктрины, но оказалось в числе тех латиноамериканских стран, которые вошли в ОАГ с предложением об отмене экономических и политических санкций против Кубы", навязанных этой организации при самом активном участии правительства Бетанкура. Более того, Венесуэла, не дожидаясь формального решения ОАГ, в одностороннем порядке пошла на восстановление дипломатических отношений с Кубой (декабрь 1975 г.) 10°. Все это несомненно демонстрирует намерение лидеров партии Демократическое действие отмежеваться от наиболее непопулярных акций своих предшественников.

    Немаловажным свидетельством определенных сдвигов в политике венесуэльских национал-реформистов служит постепенный отход от принципов «панамериканской солидарности», которых они активно придерживались ранее, и переход на позиции «континентального национализма» в его буржуазно-реформистском истолковании. Устами государственных деятелей Венесуэла стала заявлять, что главную свою задачу она видит в совместной с другими латиноамериканскими странами борьбе за эконо-

    Мическую самостоятельность. По мнению лидеров партии, особую роль в этом призвана сыграть нефть, которую Венесуэла готова предоставить в распоряжение народов континента. «Венесуэла,— говорил К. А. Перес,— в настоящее время имеет возможность с помощью нефти оказать странам Латинской Америки эффективное содействие в деле достижения независимого развития... Венесуэльская нефть должна стать инструментом латиноамериканской интеграции...»101 Попыткой реализации на практике принципов «континентального национализма» явилась совместная с Мексикой инициатива Венесуэлы по созданию новой (без участия США) региональной организации --- Латиноамериканской экономической системы (ЛАЭС).

    Существенную эволюцию на протяжении последнего десятилетия претерпели теоретические взгляды Г. Бедрегаля. В первую очередь это относится к его оценкам роли империализма и иностранного капитала в экономическом развитии стран «третьего мира». В своей капитальной работе «Боливия: империализм и революция» Г. Бедрегаль признает, что империализм является первопричиной отсталости Боливии: «Отношения зависимости, посредством которых колониальные страны подчинены интересам высокоразвитых капиталистических стран, являются решающим фактором отсталости этих периферийных стран» 102. Характеризуя роль иностранного капитала, Г. Бедрегаль отмечает, что он лишь способствует углублению пропасти, которая «отделяет высокоразвитые капиталистические страны от громадного боль* шинства полуколониальных и зависимых наций» 103.

    Г Бедрегаль отвергает теорию взаимозависимости и взаимодополняемости и заявляет, что в Америке невозможно «установление равноправных политических отношений между странами, которые неравноправны в экономическом отношении», т. е. между тем, кто эксплуатирует, и теми, кого эксплуатируют 104. Если в своих ранних работах Г Бедрегаль утверждал, что Боливия должна пройти полный цикл капиталистического развития, то основной вывод в цитируемой монографии сводится к тому, что «путь капиталистического развития неприемлем для слаборазвитых стран» 105.

    Еще дальше пошел виднейший в прошлом деятель национал-реформизма, X. Бош, который после вооруженного вмешательства США во внутренние дела Доминиканской Республики пересмотрел свои взгляды. В 1969 г. X. Бош опубликовал тезисы «Диктатура при поддержке народа», где отвергает основные положения национал-реформизма, как не соответствующие современной действительности Латинской Америки. Особенно резко X. Бош критикует систему буржуазной «представительной демократии», которая, по его мнению, полностью дискредитировала себя и не отвечает коренным интересам широких народных масс. Ей он противопоставляет новую форму политического устройства — «диктатуру при поддержке народа» 106.

    В своих последних работах Бош призывает к осуществлению коренной перестройки латиноамериканского общества, которая обеспечивала бы достижение подлинной национальной независимости, суверенитета и соответствовала бы коренным интересам народных масс. Необходимой предпосылкой претворения в жизнь этой задачи X. Бош считает активное участие в ее осуществлении всех без исключения левых, подлинно демократических сил, в том числе и коммунистов.

    Переход на революционно-демократические позиции многих видных деятелей национал-реформизма, отпочкование революционно-демократических группировок и превращение их в самостоятельные политические организации создают благоприятные предпосылки для высвобождения трудящихся из-под влияния мелкобуржуазной, реформистской, националистической идеологии и открывают перспективы для борьбы за действительное национальное освобождение, подлинную демократию и социализм.

    Борьба течений в рядах национал-реформистских партий, постоянные внутрипартийные кризисы, вычленение самостоятельных течений — все это безусловно приводит к сужению сферы воздействия националистической идеологии.

    Однако влияние, оказываемое национал-реформизмом на широкие слои трудящихся масс, особенно на мелкобуржуазные слои, которые сами по себе служат питательной средой воспроизводства националистических настроений, по-прежнему значительно. Национал-реформизм и по сей день продолжает оставаться одним из главных источников распространения националистической идеологии на латиноамериканском континенте.

    Глава третья

    МАССОВЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДВИЖЕНИЯ НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОГО ТИПА

    После второй мировой войны в результате целого комплекса причин и обстоятельств в ряде стран Латинской Америки приобрели большой размах и влияние массовые националистические движения. Советские исследователи Б. И. Коваль и А. А. Караваев пишут по этому поводу следующее: «В силу того, что развитие капитализма в Латинской Америке происходило и происходит в условиях господства латифундизма и империалистической зависимости, на определенных этапах на первый план перед .латиноамериканским обществом выдвигались такие задачи, в решении которых были заинтересованы все социальные классы и группы, противостоявшие олигархии и империализму. Одна из центральных проблем заключалась в том, чтобы покончить с монополией на государственную власть традиционных олигархических группировок. А наряду с этим стала приобретать самое первостепенное значение борьба за освобождение от империалистической зависимости, в защиту национальной экономики, культуры и государственного суверенитета. Этот вопрос превратился в стержень, вокруг которого объединялись различные демократические и антиимпериалистические силы» 

    Возникновение массовых движений националистического типа и детерминируется временным совпадением интересов различных классов и социальных групп в борьбе против иностранных монополий, местной олигархии. Многоклассовость, так сказать, гетерогенность социального состава этих движений — от рабочего класса, полупролетарских, мелкобуржуазных слоев населения до различных групп местной буржуазии — объясняет тот факт, что в политической, социологической литературе они характеризуются как «популистские», т. е. «народные». Исследователи-марксисты, используя этот термин, в то же время остро полемизируют с буржуазными и мелкобуржуазными истолкователями этого явления, всемерно подчеркивая необходимость анализа популистского феномена с классовых позиций, не в статике, а в динамике.

    Советские исследователи Б. И. Коваль и А. А. Караваев вполне справедливо отмечают: «В буржуазной идеологии существует разветвленная концепция популизма, в ее основе лежит отказ от признания роли классов и классовой борьбы, сугубо психологические объяснения массовых движений, переоценка роли так называемых «харизматических лидеров», увлечение формальноструктуралистскими определениями. Такой подход не соответствует действительности. Массовое националистическое движение ни в малейшей степени не отрицает определяющей роли классов и классовой борьбы» 6.

    Сами объективные причины, которые способствовали возникновению массовых националистических движений, предопределили довольно устойчивое влияние на них идеологии буржуазного национализма, ее воздействие на массовую базу популизма. Идеологи и пропагандисты буржуазного национализма небезуспешно использовали низкий уровень классового самосознания трудящихся масс, особенности их социальной психологии, чтобы подвести «теоретическую» базу под такие лозунги и призывы популизма, как апология «провиденциальной, харизматической» личности, вождя, превознесение надклассового национального единства и т. д. Нельзя отрицать, что с помощью разработанной системы воздействия на массы националистам удавалось в течение длительного времени держать под своим контролем эти движения. Однако под влиянием обострения классовой, социальной борьбы в самих странах Латинской Америки, огромных изменений в мире развивался процесс размежевания различных сил, происходило постепенное, освобождение трудящихся из-под влияния идеологии буржуазного национализма. С особой очевидностью сложные, противоречивые процессы, происходящие в массовых националистических движениях, проявляются в Аргентине, Бразилии, Колумбии.

    >куазные партии, рабочие профсоюзы, молодежные и женские организации.

    Устойчивое влияние перонизма на массы трудящихся было обусловлено кризисом общественно-политической структуры аргентинского общества, развивавшегося по зависимому капиталистическому пути. Аргентинская буржуазия, испытывая давление помещичьей олигархии и империализма, апеллировала к антиимпериализму и антиолигархизму народных слоев, чтобы завоевать свое место под солнцем. Перонизм наиболее полно выразил идеологию и политику националистических групп аргентинской буржуазии, стремившихся путем осуществления политики так называемого экономического национализма ускорить индустриализацию страны, укрепить позицию национального капитала и добиться «социального перемирия».

    В главных постулатах перонистской доктрины «экономическая независимость», «политический суверенитет», «социальная справедливость» были эклектически объединены стремления аргентинской буржуазии к независимому капиталистическому развитию, социально-утопические идеи мелкой буржуазии и национальные и социальные чаяния рабочего класса.

    В борьбе за власть буржуазно-националистическая группировка во главе с Пероном привлекла на свою сторону профсоюзы, создала политический блок, куда входили перонистская Рабочая партия, вооруженные силы и католическая церковная верхушка.

    После прихода к власти в феврале 1946 г. президент Перон осуществил реформу, результатом которой было создание патерналистской системы, подчинившей единой перонистской партии и хустисиалистскому * режиму профсоюзы и другие общественные организации.

    Принципы взаимоотношений государства и классов, вождя и масс были сформулированы Пероном в Хустисиалистской конституции, программе перонистской партии, в уставах массовых организаций, а также в 20 «заповедях перонистов», торжественно провозглашенных 17 октября 1950 г., в пятую годовщину пе-ронистского движения. Перонистская доктрина гласила, рто «вождь, руководящие кадры и организованная масса» являются тремя опорами хустисиалистского режима7 Они образовали своего рода пирамиду, основанием которой служили Всеобщая конфедерация труда, Всеобщая экономическая конфедерация предпринимателей и конфедерации средних слоев. Перонистская партия была призвана связывать массовые организации с президентом, который являлся одновременно главой государства и лидером движения, венчая таким образом всю юридическую и политическую надстройку патерналистского режима.

    Руководство пероиизма отводило важную роль рабочим профсоюзам в системе государства. Оно стремилось не только нейтрализовать влияние революционной пролетарской идеологии, но и сделать рабочий класс эффективным инструментом буржуазнонационалистической политики. Всеобщая конфедерация труда была коллективным членом перонистской партии. Но профсоюзные лидеры представляли, по меткому выражению левого перо-ниста JI. Бельони, «не рабочий класс перед правительством, а, наоборот, правительство перед рабочим классом» 4.

    Философское обоснование националистической доктрины, названной хустисиалистской, дал президент Перон на II аргентинском философском конгрессе в г. Мендосе в 1949 г. «Перед лицом кризиса буржуазной философии и моральных ценностей капиталистического общества» он предлагал новую философию — «простую, практичную, народную, глубоко гуманную и христианскую»5.

    Основные идеи хустисиалистской философии были изложены в книге Перона «Политическое руководство», а методам ее пропаганды были посвящены такие произведения, как «Народ хочет знать, в чем дело», «Перонистская доктрина», «Учебник перо-ниста» и др.6

    Непосредственными идеологическими источниками этой доктрины были националистические течения 30-х годов: католический национализм и радикальный мелкобуржуазный национализм организации «Форха», возникшие в результате кризиса господствующих буржуазных течений как консервативных, так и либеральных. Перонизм эклектически унаследовал от клерикального национализма теории «двух Аргентин» — креольской и космополитической, идеализацию патриархального прошлого в лице пастухов-гаучо и вождя-каудильо, от националистов-ради-калов — антиолигархический и антиимпериалистический лозунг «Аргентина колониальная должна стать Аргентиной свободной!». Соединив различные националистические течения, идеологи пе-ронизма стремились приспособить их к условиям развития капитализма в Аргентине после второй мировой войны.

    Перонистские теоретики широко использовали такие основные положения национал-реформизма, как тезисы о надклассовом характере государства, социальной гармонии, классовом сотрудничестве, заявляли о приоритете национализма перед классовой борьбой в развитии аргентинского общества. Перони-сты на словах отвергали как капитализм из-за «злоупотреблений индивидуализма в ущерб обществу», так и социализм, который, по их утверждениям, означал «порабощение личности коллективом». В противовес они выдвинули концепцию «единого национального общества», в котором якобы совпадают интересы личности и общества. «Мы избираем позицию маятника по его центру и вертикали, колеблющегося между индивидуализмом и социализацией»,— заявлял Перон 7.

    Опираясь на эту позицию, лидеры перонизма обосновали теорию так называемого «третьего пути» развития, не капиталистического и не социалистического, а «национального».

    Определяя содержание хустисиализма, Перон заявлял: «Как политическая доктрина хустисиализм уравновешивает право индивидуума с правом общества... Как социальная доктрина хустисиализм устанавливает социальную справедливость, которая дает личности право на общественную деятельность... Как экономическая доктрина хустисиализм создает социальную экономику, ставя капитализм на службу благосостоянию общества...»8

    На практике эти тезисы означали такие принципы организации «единого национального общества», как государственный патернализм во имя классового мира и государственное регулирование экономики. Скрытая цель «социального перемирия» заключалась в стремлении воспрепятствовать независимым действиям рабочего класса.

    На международной арене правительство Перона стремилось использовать межимпериалистические противоречия для создания националистического блока латиноамериканских государств в противовес межамериканской системе.

    Некоторые реформы, проведенные в первый период правления президента Перона (1946—1951): «аргентинизация» за выкуп некоторых отраслей экономики, прежде всего железнодорожного транспорта и банков, умеренная аграрная реформа (колонизация пустующих государственных и помещичьих земель), контроль над внешней торговлей, стимулирование индустриализации и прочие шли в русле политики «экономического национализма», пользовались поддержкой местной буржуазии.

    Частичные реформы, проведенные в первый период президентства Перона в условиях благоприятной внешней и внутренней конъюнктуры, в известной мере способствовали социальному и экономическому развитию Аргентины. Но опыт первого перо-нистского режима показал ограниченность буржуазного национал-реформизма.

    Идеологи перонизма пропагандировали идеи «национального сотрудничества», «единства нации», подчинения «частных интересов интересам нации», противопоставляя их классовой борьбе. «Нужно поддерживать и стимулировать дух профсоюзных организаций, сотрудничающих с перонистским государством в деле справедливости и повышения престижа нации, ставя это выше идеологической и политической борьбы»9,— гласила «Доктрина перонизма».

    Националистическое государство объявлялось «важнейшей составной частью всеобъемлющего понятия нации».

    Классово недифференцированный народ отождествлялся с националистическим государством. В то же время противопоставление: «хустисиалисты — антихустисиалисты», «народ — анти-парод» раскалывало общество по националистическому признаку, чтобы затушевать его деление на классы: «Хустисиализм в своей сущности является народным. Любая политическая группировка антинародна и поэтому не принадлежит к хустисиализ-му» 10,— провозглашал Перон.

    Нельзя отрицать эффективности воздействия на массы националистических идей хустисиалистской доктрины. Прежде всего это объяснялось довольно умелым использованием перонистскими пропагандистами особенностей социальной психологии, обыденного сознания трудящихся масс, идущих за перонистским движением. Известно, что значительную часть нового пополнения рабочего класса составляли выходцы из сельских отсталых районов, где еще сильны были докапиталистические пережитки. Устойчивость традиционных патриархальных форм жизни, переходные, еще классово неоформившиеся черты сознания нового пополнения пролетариата, его привычка к каудильистско-авто-ритарным методам в политике — все это превращало данные отряды трудящихся в резерв массового вождистского движения.

    Идеологи хустисиализма внушали свои догмы трудящимся с целью отвлечь их от классовой борьбы, привлечь к сотрудничеству с националистическим государством, воспитать в духе исключительности «аргентинского образа жизни», которому якобы чужды идеи коммунизма. Характеризуя методы идеологического воздействия апологетов хустисиализма, аргентинский историк-коммунист Л. Пасо писал, что они «подчиняли социальное освобождение национальному, выдвигали лозунг примирения труда и капитала во имя «национального освобождения» и утопическую «третью позицию» между социализмом и империализмом»11.

    Все это порождало сложные, крайне противоречивые политические процессы. С одной стороны, многомиллионные национальные ассамблеи, созываемые перонистским руководством во время выборов, создавали видимость монолитности перонистского движения, с другой — в сознании широких народных слоев постепенно вызревали представления о роли профсоюзов в делах государства, о национальной и социальной роли рабочего класса Аргентины.

    Парадоксальным образом антиимпериалистическая и анти-олигархическая риторика буржуазных националистов объективно и субъективно в какой-то степени способствовали пробуждению социального самосознания трудящихся масс. В конкретноисторических условиях Аргентины в силу указанных выше причин националистические воззрения, которых придерживались перонистские трудящиеся массы, все больше наполнялись демократическим антиимпериалистическим содержанием, что создавало предпосылки для ослабления влияния на массы буржуазного национализма. «Национализм, овладевший широкими слоями рабочего класса,— как справедливо подчеркивает видный аргентинский коммунист-ученый X. Фучс,— отличается от буржуазной идеологии, приобретает новые черты, освобождаясь от антинародного и антикоммунистического содержания, которое ему старается привить руководство, и, несмотря на неточные и путаные представления, его ненависть к олигархии и империализму остается живым чувством» 12.

    Перонизм никогда не был какой-то единой националистической идеологией. Каждая из поддерживавших его социально-политических сил занимала позиции в соответствии со своими классовыми интересами, вкладывала свое содержание в перо-нистские лозунги «создания экономически независимой, политически суверенной и социально справедливой родины».

    Причиной падения первого перонистского правительства было усиление классовой борьбы в построенном на националистической основе государстве, открытые столкновения между опорами перонизма: профсоюзами, католической церковью и армией.

    После свержения правительства Перона в 1955 г. и ликвидаций всей политической надстройки режима, запрещения перонистской партии, в рядах массового националистического движения усилилась дифференциация различных социальных сил.

    В послеперонистский период воссоздание движения в новых условиях было возможным лишь на массовой основе профсоюзов, что привело к усилению идейно-политической роли рабочего класса в развитии перонизма. Как отмечает известный аргентинский теоретик-марксист Э. Агости, в 60-х годах пролетарские слои, идущие за перонизмом, уже не были рабочими первых послевоенных лет, слепо следовавшими за каудильо, и даже середины 50-х годов, когда они подчинялись авторитарным методам руководства. Теперь это был пролетариат, обогащенный опытом социальной борьбы и все более осознающий свои классовые интересы в антиимпериалистической борьбе 13.

    Значительно радикализировались многочисленные непролетарские мелкобуржуазные средние слои. Именно под давлением профсоюзного крыла перонистское движение стало выступать как активная национальная сила, участвующая во всех формах борьбы масс; оно развивалось в направлении слияния с более широким антиимпериалистическим движением.

    Произошла перегруппировка в буржуазных и мелкобуржуазных кругах перонизма, что нашло отражение в неоперонистском течении. Неоперонизм, поддерживаемый буржуазными неоперо-нистскими партиями — Народный союз, Народные провинциальные движения и др.,— сближался с другими буржуазными националистическими течениями.

    В профсоюзных организациях под влиянием классовой борьбы развивались левые течения. Поскольку профсоюзная бюрократия продолжала контролировать перонистское Профсоюзное объединение «62» (образовано в 1957 г.), а через него и Всеобщую конфедерацию труда, левые лидеры, выдвинувшиеся в ходе забастовочной борьбы, создали «ВКТ аргентинцев» (1968), выступившую против соглашательской ВКТ. После запрещения «ВКТ аргентинцев», в 1970 г., была организована группировка «Боевые профсоюзы», объединившая часть региональных отделений ВКТ в г. Кордове и в других промышленных центрах. Левое течение в профсоюзах выступало против буржуазно-реформистской концепции «социальной гармонии», интеграции профсоюзов в господствующую систему, отстаивало необходимость проведения профсоюзами классовой политики.

    Наиболее радикально настроенным был молодежный сектор перонизма. После народного восстания 1969 г. в г. Кордове, в котором наряду с рабочими приняли участие и студенты, были созданы десятки военно-политических подпольных групп, поддерживавших вооруженную борьбу против военного режима. В них вошла преимущественно перонистская молодежь. Крупнейшими среди них были группы «Перонистские вооруженные силы» и «Монтонерос», которые насчитывали несколько сотен членов.

    Эволюция массовой базы перонизма в первой половине 60-х годов и на рубеже 60-х и 70-х годов привела к образованию широкого левонационалистического течения за счет радикализирующихся средних слоев, прежде всего интеллигенции и студенчества, а также определенных католических и военных кругов. В рядах перонизма они представляют собой пестрый конгломерат: «Народное национальное течение перонизма», «Революционное христианское течение», «Священники в защиту третьего мира». Преодолевая глубокий раскол на перонистов и антиперонистов, навязанный политикой господствующих классов, средние слои стали поддерживать социальную борьбу рабочего класса. «Кор-добасо» — народное восстание 1969 г. в Кордове показало, что сдвиг влево в рабочем классе и мелкобуржуазных молодежных кругах создал условия для единства действий рабочего и студенческого движений.

    Дифференциация в рядах перонизма сопровождается острой идеологической дискуссией, появлением различных течений: хустисиализма, неоперонистских буржуазных тенденций и революционного перонизма.

    Во время предвыборной кампании 1973 г. в рядах перонист-ского движения острый характер приняла идеологическая дискуссия о путях антиимпериалистического движения и социально-экономических преобразованиях в стране. Эта дискуссия в значительной степени развертывалась вокруг тезиса о «национальном социализме» как следующем этапе развития перонизма.

    Перон, будучи реалистически мыслящим политиком, не мог не видеть больших сдвигов в социальной базе перонизма: он признавал, что хустисиализм 70-х годов является по преимуществу движением социальным и что народные массы Аргентины оказывают огромное влияние на политику и идеологию движения.

    В 1967—1968 гг. были опубликованы две книги Перона «Латинская Америка, сейчас или никогда» и «Час народов». В них уже излагались идеи о «национальном социализме» 14.

    Идеолог хустисиализма претендовал на создание синтеза националистической доктрины, соединившей его основные догмы с новыми идеями, появившимися в перонистском движении.

    Ориентация на «национальный социализм» объективно означала признание кризиса буржуазных националистических концепций и уступку революционным течениям.

    Перон выдвинул лозунг «национального социализма» с целью нейтрализовать усиливающееся влияние коммунистов на перонистские массы. В своих посылках лидер перонизма исходил из отождествления национализма с социализмом: «Социализм, который считался противоположным национализму из-за своей интернационалистической позиции, стал схожим с ним понятием; тот, кто сегодня является националистом, может быть и социалистом, и наоборот» 15.

    В то же время он противопоставлял «национальный социализм» «интернациональному и догматическому социализму». «Существуют только две политические доктрины — христианская и марксистская,— писал он,— несмотря на то, что мир развивается к социализму, есть два пути его построения: христианский социализм и интернациональный, догматический социализм» 16. При этом идеолог хустисиализма не раскрывал социально-экономическое содержание термина «национального, или христианского социализма», предоставляя это делать различным течениям по своему усмотрению.

    Перон доказывал, что «национальный социализм» — это синоним хустисиализма, таким образом, «национальный социализм» Перона отождествляется с прошлым хустисиалистского режима. Перон утверждал, что на основных догмах хустисиализма базируются все идеологические течения «третьего мира». «20 лет назад,— писал Перон,— хустисиализм заложил основы эволюции к новой структуре, геополитической и исторической интеграции, которые стали содержанием его доктрины» 17.

    Тезисы Перона о «национальном социализме» являлись продолжением и развитием хустисиалистской позиции — «ни с капитализмом и ни с социализмом». В этом он усматривал генеральное направление развития «третьего мира». «Третий мир» растет и стремится к интеграции в ближайшем будущем,— заявлял Перон, предлагая выработать единую стратегию развития для всех континентов 18, беря на вооружение и националистическую теорию «бедных и богатых наций». На основе слов Перона о том, что «в двухтысячном году Латинская Америка интегрируется или снова попадет в рабство», один из теоретиков «третьего мира» X. X. Греко предложил латиноамериканским странам совместную стратегию оборонительного союза под тремя хусти-еиалистскими лозунгами: «экономическая независимость», «политический суверенитет и социальная справедливость», и «особый путь третьего мира»19

    Тезисы об исторической и геополитической интеграции латиноамериканских стран широко использовались перонистской пропагандой для расширения влияния хустисиализма в Латинской Америке. Журнал «Политика интернасиональ», вокруг которого группируются теоретики буржуазного национализма, выдвинул эту доктрину в качестве модели некапиталистического пути и мирной революции во всех странах «третьего мира».

    Однако подход к идее «национального социализма» показал далеко зашедшее размежевание правых и левых течений.

    Правые перонисты, смыкающиеся с клерикальными националистами— сторонниками коммунитарных теорий, под видом «национального социализма» стремятся навязать концепцию «абсолютного, национального государства». Они призывают к «духовной революции». «Хустисиалистская доктрина и вся массовая база движения выражает стремление к постепенному установлению нового социализма, христианского и национального, мудро возвращающего нас к евангелическим источникам во имя подлинно гуманной социальной революции», — писал один из лидеров хустисиализма Рауль Матера20 Он подчеркивал самобытность национального и христианского социализма, противостоящего «другим его разновидностям — интернациональным, гуманным или утопическим».

    Национал-реформистскую интерпретацию «национального социализма» дают представители неоперонизма и профсоюзной бюрократии. Так, по мнению лидера неоперонизма Хорхе Пала-дино, социализм должен вести к «реальному перераспределению богатств». Представитель буржуазных кругов перонизма фин-ан-сист Хорхе Антонио связывает «национальный социализм» прежде всего с поддержкой национального капитала государством, стимулирующим социальный прогресс21. Правая перонистская профсоюзная бюрократия, подтверждая свою верность догмам хустисиализма, заявила в программе ВКТ в 1970 г., что «национальный социализм находит свое выражение в подлинно аргентинской модели развития, которая включает не только материальные, но и духовные и культурные ценности, определяющие лицо нации»22.

    Иными словами, теория и практика правых хустисиалистских лидеров направлена на то, чтобы, прикрываясь лозунгом «национального социализма», затормозить развитие революционного освободительного движения, идеологически дезориентировать трудящихся.

    В то же время в перонистском движении определилось и иное отношение к данному лозунгу.

    Политизация профсоюзов, сближение рабочего и студенческого движения привели к усилению позиций леворадикальных националистических течений, которые выступают против интерпре-литический суверенитет и социальная справедливость», и «особый путь третьего мира»19

    Тезисы об исторической и геополитической интеграции латиноамериканских стран широко использовались перонистской пропагандой для расширения влияния хустисиализма в Латинской Америке. Журнал «Политика интернасиональ», вокруг которого группируются теоретики буржуазного национализма, выдвинул эту доктрину в качестве модели некапиталистического пути и мирной революции во всех странах «третьего мира».

    Однако подход к идее «национального социализма» показал далеко зашедшее размежевание правых и левых течений.

    Правые перонисты, смыкающиеся с клерикальными националистами— сторонниками коммунитарных теорий, под видом «национального социализма» стремятся навязать концепцию «абсолютного, национального государства». Они призывают к «духовной революции». «Хустисиалистская доктрина и вся массовая база движения выражает стремление к постепенному установлению нового социализма, христианского и национального, мудро возвращающего нас к евангелическим источникам во имя подлинно гуманной социальной революции», — писал один из лидеров хустисиализма Рауль Матера20 Он подчеркивал самобытность национального и христианского социализма, противостоящего «другим его разновидностям — интернациональным, гуманным или утопическим».

    Национал-реформистскую интерпретацию «национального социализма» дают представители неоперонизма и профсоюзной бюрократии. Так, по мнению лидера неоперонизма Хорхе Пала-дино, социализм должен вести к «реальному перераспределению богатств». Представитель буржуазных кругов перонизма финансист Хорхе Антонио связывает «национальный социализм» прежде всего с поддержкой национального капитала государством, стимулирующим социальный прогресс21. Правая перонистская профсоюзная бюрократия, подтверждая свою верность догмам хустисиализма, заявила в программе ВКТ в 1970 г., что «национальный социализм находит свое выражение в подлинно аргентинской модели развития, которая включает не только материальные, но и духовные и культурные ценности, определяющие лицо нации»22.

    Иными словами, теория и практика правых хустисиалистских лидеров направлена на то, чтобы, прикрываясь лозунгом «национального социализма», затормозить развитие революционного освободительного движения, идеологически дезориентировать трудящихся.

    В то же время в перонистском движении определилось и иное отношение к данному лозунгу.

    Политизация профсоюзов, сближение рабочего и студенческого движения привели к усилению позиций леворадикальных националистических течений, которые выступают против интерпретации хустисиализма в духе классовой гармонии. Представителе этих течений восприняли лозунг «национального социализма» как знамя «национальной и социальной революции».

    Левое течение профсоюзов «Боевые профсоюзы» в 1972 г. выдвинуло свою программу. Она включила такие радикальные реформы, как национализация ключевых отраслей в экономике, централизованное планирование, рабочий контроль над производством, экспроприация латифундий, утверждение национального суверенитета и независимой внешней политики. Представители леворадикального течения в перонизме отмежевываются от правого национализма, который они клеймят как фашизм, критикуют буржуазных национал-реформистов за ограниченность и колебания.

    Но подчас ненаучный подход к проблеме национализма приводит их к неправильным выводам относительно его классовой природы. Ссылаясь на ленинский тезис о различии между национализмом угнетенных наций и национализмом буржуазии метрополии, они делают вывод о существовании «революционного национализма» в противовес интернационализму и провозглашают себя его сторонниками. Этот тезис стал общепризнанным среди всех мелкобуржуазных националистических течений, превратился в своего рода девиз националистической печати: «национализм 1970 г. должен быть революционным или он не национализм» 23.

    Представления о «национальном социализме» революционно настроенных христианских кругов, части священнослужителей и трудящихся-католиков изложены в книге Роландо Конкатти «Священники третьего мира выступают за перонизм». «Национальный социализм», по его мнению, возник как идеология «третьего мира», выражающая его антикапиталистическую ориентацию и противоречия с империализмом24. Сторонники этой точки зрения понимают под национальным движением к социализму некое абстрактное «примирение и развитие всего подлинно народного и национального»25.

    Идеологи «народного национального течения» определяют «национальный социализм» как особую форму проявления научного социализма в Аргентине26. Национальный аспект, по их мнению, означает «глубокое уважение исторических и культурных особенностей нации», утверждение принципов «национального единства» как народной общности и исторических судеб, глубоко укоренившихся в освободительном процессе в Латинской Америке27. Бесспорно, все это говорит о процессах радикализации настроений в перонистском движении, о стремлении идеологов левого течения в перонизме преодолеть влияние буржуазного национализма, нащупать пути подхода к интерпретации национальной действительности с революционных, антиимпериалистических позиций. На это обстоятельство обращают самое серьезное внимание аргентинские коммунисты.

    Выступая на XIV съезде Коммунистической партии Аргентины (август 1973), ее Генеральный секретарь Херонимо Арнедо Альварес подчеркнул, что дискуссия и обмен мнениями с левыми перонистами должны развертываться в дружественной, братской обстановке, «как это подобает делать борцам за общее дело социального и национального освобождения аргентинского народа»28. Необходимость диалога коммунисты ставят в прямую связь с борьбой за единство всех патриотических, прогрессивных сил, учитывая продолжающийся сдвиг влево перонизма. «Мы не можем не видеть,— пишет член руководства Компартии Аргентины Атос Фава,— что перонисты (а это в своем большинстве рабочие и представители трудящихся масс) преобладают в крупных пролетарских центрах. У них все больше развивается классовое сознание, растет боевой дух, профсоюзная дисциплина. Они выступают против империализма и олигархии, являются друзьями социалистических стран. Разумеется, все это в их сознании перемешано с буржуазно-националистическими идеями, которые распространяются средствами массовой информации»29.

    Перонисты, создавшие Хустисиалистский фронт освобождения, на выборах 1973 г. одержали убедительную победу. Более 80% аргентинцев голосовали за программные цели социальных, антиимпериалистических преобразований. Однако вскоре после прихода к власти перонистов с большей очевидностью обнаружилась слабость и противоречивость провозглашенной ими политики. В немалой степени такой поворот событий объяснялся обострившейся борьбой между различными течениями в перонизме, углублением его кризиса. Особенно эта борьба усилилась после смерти в июне 1974 г. Перона, являвшегося единственным связующим звеном между прошлым и настоящим перонизма. В рядах перонистского движения произошла дальнейшая поляризация сил, что выразилось в открытом противоборстве, конфронтации его правого и левого крыла. Правые буржуазно-националистические лидеры перонизма, пользуясь тем, что они захватили ключевые позиции в рабочем, профсоюзном движении, стремились воспрепятствовать углублению борьбы рабочего класса, завести пролетариат в тупики «классового сотрудничества», «национального единства», развязали антикоммунистическую кампанию. Однако им не удалось затормозить борьбу рабочего класса, процесс усиления левых тенденций в перонизме. Борьба аргентинского пролетариата, трудящихся масс приобретала все более широкий размах, характеризовалась выдвижением антиолигар-хических, антиимпериалистических требований.

    В условиях резкого обострения классовых, социальных противоречий в стране перонистский режим, который все больше склонялся вправо, обнаруживал все более явственные признаки глубокого кризиса, неспособность предложить какой-либо конструктивный выход из него.

    Приход к власти военных 24 марта 1976 г. резко изменил ситуацию в стране. Устранение от власти правых перонистов — результат дискредитации их политики буржуазного национализма, направленного на торможение борьбы трудящихся масс, на соглашательство с внутренней реакцией и империализмом. Аргентинские коммунисты, остро критикуя антинародную политику правых перонистов, подчеркивая закономерный их крах, одновременно выступают за укрепление сотрудничества с левыми перо-нистами как необходимое условие создания широкого патриотического, антиимпериалистического фронта.

    2. МАССОВОЕ НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

    В БРАЗИЛИИ

    В 50-х — начале 60-х годов в Бразилии широкий размах приобрело движение, именовавшее себя националистическим, а свою идеологию и политику — национализмом. Его руководители и теоретики вкладывали при этом в понятие «национализм» различное содержание: одни говорили о «независимом национальном капитализме», другие — о «народном национализме», третьи— о «социалистическом национализме». Это широкое и противоречивое движение нельзя свести к узким рамкам собственно национализма, хотя буржуазный национализм наложил заметный отпечаток на его идеологию, программу, политическую линию, формы и методы борьбы и организацию.

    Специфика этого движения обусловливается особенностями положения, места, которое занимала и занимает Бразилия (и подобные ей страны) в капиталистическом мире, особенностями системы производственных отношений и тем, что политическая система в стране базируется на зачаточных основах буржуазной демократии, имитации ее отдельных внешних признаков, слабости партийной структуры. Этим объясняется большое влияние «надпартийного» вождизма с его мнимо надклассовыми претензиями на представительство всей нации, с использованием обостренного, ущемленного национального чувства. «Общенациональный вождь» выступает в роли «всенародного мессии».

    Массовая база популизма — преимущественно городское население. Движение опиралось на городские «низы», маргинальные слои, значительную часть рабочего класса. Весьма крупную роль играет в этом движении та часть городских средних слоев, которая работает по найму и занята преимущественно в государственном аппарате, областных и муниципальных органах. Они-то и выполняют функцию «посредника» между «вождем» и массами.

    В 30-е годы оформляется наметившаяся еще ранее классовая дифференциация популизма. Во главе его становится Жетулио Варгас. Выражая в конечном счете интересы бразильской буржуазии, Ж. Варгас пытался как бы стать над классами, представить себя в качестве общенационального вождя и даже «националистического пророка» всей Латинской Америки. Варгас находился в центре политической жизни Бразилии до 1954 г., когда жизнь его оборвалась при загадочных обстоятельствах в результате заговора местной олигархии и империализма США. Он не без основания может считаться одним из создателей крупнейших буржуазных и мелкобуржуазных партий Бразилии 40—60-х годов, таких, как Трабальистская, Социал-демократическая и даже выступавший против Ж. Варгаса Национально-демократический союз. Главной опорой политики Ж. Варгаса стала созданная им в 1946 г. Трабальистская партия, которая была замыслена как своего рода корпоративистское объединение, призванное способствовать установлению «гармонии труда и капитала». Он ловко лавировал между противоречивыми интересами аграрной олигархии, обуржуазившихся помещиков юга, крепнувшей бразильской буржуазии, мелкой буржуазии и огромных масс трудящихся, которых ему порой удавалось увлекать за собой социальной демагогией и некоторыми реформами. В идеологическом арсенале Ж. Варгаса далеко не последнее место занимал национализм.

    В последние годы жизни Ж. Варгаса и после его смерти популистское движение оформляется как важнейшее направление в националистическом движении Бразилии. Его «мозговым трестом» становится Высший институт бразильских исследований при министерстве образования и культуры, а социально-экономической программой — так называемая идеология развития (десарольизм), связанная с деятельностью Экономической комиссии ООН для Латинской Америки.

    Чтобы понять причины этой эволюции популистского национализма, необходимо хотя бы в общих чертах рассмотреть определившие ее сдвиги в расстановке классовых сил в Бразилии за последние десятилетия.

    В результате роста промышленности в годы второй мировой войны и послевоенное время увеличилась численность пролетариата, пополнившего свои ряды за счет крестьянства и мелкобуржуазных слоев города, усилились и позиции местной буржуазии. Быстро росли многочисленные городские средние слои. Вовлечение в капиталистическое производство новых слоев шло гораздо быстрее перемен в их сознании. Как отмечает бразильский социолог О. Ианни, в течение длительного времени во взаимоотношениях между новыми рабочими, с одной стороны, и хозяином и мастером — с другой, проявляются элементы патернализма, соответствующие низкому уровню гражданской культуры и политического сознания30. Поэтому патернализм и проповедь классового сотрудничества стали составной частью политики и идеологии правительства Варгаса. Другой его частью стал национализм, который оправдывал призрачную гармонию интересов труда и капитала под эгидой «национального вождя».

    Теоретики популистского движения затратили немало усилий на идеологическую обработку трудящихся в духе «национального единства», основанного на мнимом сотрудничестве классов. «Порядок, установленный на новых принципах во имя нации, несовместим с классовой борьбой»,— заявлял Ж. Варгас.

    Он обращал особое внимание на разработку националистической концепции, которая объединила бы все классы и слои бразильского общества в классово недифференцированном понятии «народ». Он писал: «В будущем бразильское общество не будет делиться на богатых и бедных, влиятельных и бесправных. Это будет народ, объединенный взаимопониманием и стремлением к всеобщему благу»31.

    Национализм Варгаса, в частности, проявлялся в отрицании им универсальных закономерностей общественного развития, в стремлении изобрести «третий путь» развития, якобы свойственный только Бразилии. Политика Варгаса предполагала проведение частичных реформ с целью укрепления капитализма.

    Но идеолог популизма не мог не считаться с подъемом антиимпериалистических настроений в стране, с требованиями масс покончить с засильем иностранных монополий, требованиями, которые формулировала действовавшая в подполье Коммунистическая партия.

    В начале 50-х годов, особенно под влиянием революций в Гватемале и Боливии, эти требования приобрели особое звучание. Кроме того, как дальновидный буржуазный политик Варгас понимал, что без создания сильной экономической базы невозможно развитие страны. Поэтому он поддерживал создание государственных компаний «Петробраз» и «Электробраз» и всячески содействовал укреплению государственного сектора в экономике. В поддержку создания государственного сектора выступил организованный рабочий класс во главе с коммунистами. Этот курс получил поддержку и со стороны части местной буржуазии, так как он способствовал укреплению ее позиций на бразильском рынке. Но крупная проимпериалистическая буржуазия враждебно встретила эти акции. Иностранный империализм и олигархические круги Бразилии, интересы которых они ущемляли, постарались убрать Ж. Варгаса с политической сцены, устроив заговор.

    Жетулио Варгас, с именем которого связан важный период в истории Бразилии, вошел в историю как противоречивая фигура. В его политике присутствовали реакционные и диктаторские тенденции, направленные против независимого рабочего движения, склонность к сделкам с иностранным империализмом и местной олигархией. Именно за это коммунисты и другие прогрессивные силы Бразилии критиковали Варгаса и его националистическую идеологию. Они справедливо указывали на иллюзорность варгасовских усилий обеспечить «единство нации» путем сплочения вокруг фигуры «национального вождя» и половинчатых реформ, не затрагивавших основ отжившего строя. Они справедливо считали утопичной мысль создать независимую национальную экономику без серьезных социально-экономических преобразований, без союза с ведущими силами социального прогресса. Подобные иллюзии отражали классовую ограниченность Ж. Варгаса как политического деятеля бразильской буржуазии. В то же время коммунисты подчеркивают и положительные моменты в деятельности правительства Ж. Варгаса, связанные с противодействием хищнической политике отдельных иностранных монополий, намерением осуществить аграрную реформу, созданием основ государственного сектора экономики и попытками разработать самостоятельный внешнеполитический курс.

    Именно эти положительные моменты патриотического толка выдвинулись на передний план в популистском движении после гибели Варгаса, когда демократические и патриотические гражданские и военные силы, опираясь на выступления масс, изолировали заговорщиков и сорвали планы установления проимпериа-листического режима. В 1955 г. по инициативе бывших сторонников Варгаса из представителей буржуазных и мелкобуржуазных партий был создан Национальный парламентский фронт (НПФ). Хотя он не был официальным блоком политических партий, но объединял многих депутатов национального конгресса32, а также ассамблей штатов. Эти депутаты принадлежали ко всем ведущим буржуазным партиям.

    Особую активность в этом Фронте проявляли представители Трабальистской и Социалистической партий. Из 57 депутатов национального конгресса, примкнувших к Фронту, 23 принадлежали к Трабальистской партии, а 5 — к Социалистической33. В политическом манифесте НПФ были сформулированы основные принципы, требовавшие активизировать деятельность правительства в защиту национального экономического и политического суверенитета, следуя заветам Варгаса.

    Это движение привлекло в свои ряды широкие слои населения. По всей стране создавались комитеты так называемого националистического движения. В сентябре 1960 г. была созваца их первая национальная конференция, носившая антиимпериалистический характер. Однако, несмотря на большой размах движения и активное участие в нем народных масс, последние не смогли завоевать в нем решающей роли.

    С самого начала националистическое движение развивалось под руководством буржуазных и мелкобуржуазных группировок, которые хотя и имели непримиримые противоречия с империализмом, но больше всего боялись развертывания массового антиимпериалистического революционного движения и поэтому предпочитали политические компромиссы с империалистами, зачастую на антикоммунистической основе. Это движение опиралось не столько на сознание самих масс, сколько на приверженность их к памяти «национального вождя» Варгаса, т. е. в значительной мере на наследие националистического популистского движения предшествующего периода. В то же время динамика этого движения свидетельствовала о довольно быстром росте демократического и национального сознания народных масс, укреплении их организаций, что подстегивало иностранные и местные монополии на организацию военных заговоров, чтобы силой оружия прервать этот процесс и навязать проимпериалистический режим.

    Выше уже упоминалось о Высшем институте бразильских исследований. В этом институте действовали отделы философии, истории, политики, социологии и экономики. Он не только издавал множество трудов по этим проблемам, активно формируя общественное мнение, но и устраивал для распространения своих взглядов циклы лекций и публичных диспутов. Институт внес ценный вклад в укрепление и распространение демократических и антиимпериалистических идей в массах, в укрепление национального самосознания, создал интересные исследования по истории, экономике, культуре Бразилии, содействовал ее сближению с другими латиноамериканскими странами и молодыми африканскими государствами.

    Институт, впрочем, как и все движение в целом, был весьма неоднородным. В нем сотрудничали и буржуазные либералы, и мелкобуржуазные реформаторы, и люди с революционно-демократическими и даже пролетарско-революционными убеждениями. Здесь встречались и буржуазные националисты, и настоящие патриоты-интернационалисты. Это не мешало всем им называть себя Националистами и причислять к националистическому движению.

    Правое, буржуазное крыло в институте представлял социолог Э. Жагуарибе. В противовес марксистско-ленинской теории нации Жагуарибе выдвинул идеалистическую концепцию, определив нацию как некий комплекс национальных ценностей и национального сознания34. Отсюда Жагуарибе выводил и свое представление о национализме как общенациональной надклассовой политике и идеологии, которая должна обеспечить стране особый «бразильский путь развития». Этот путь в сущности рассматривался им как путь независимого капиталистического развития, которое должно было претворить в жизнь мечты об ослаблении зависимости от гнета иностранного империализма, об индустриализации, укреплении позиций национальной буржуазии на внутреннем рынке. В социальной области предполагалось провести ряд реформ (особенно — аграрную реформу), чтобы модернизировать отсталую социальную структуру.

    Идеологи буржуазии призывали рабочий класс пойти на жертвы во имя достижения «общей цели» — индустриализации и преодоления слаборазвитости. Предполагалось, что такая политика может получить поддержку со стороны США и особенно — Западной Европы и Японии на сугубо политической основе, а имен-1 но, на основе антикоммунизма. Сторонники этого направления всячески старались избегать конфронтации с империализмом, клялись в верности панамериканизму, но предлагали «дополнить» его политическую сущность «экономическим аспектом»: практически они уговаривали империализм США помочь бразильской буржуазии в преодолении слаборазвитое™ страны и добровольно уступить ей часть «жизненного пространства». Деятели этого направления идеализировали империалистический курс «Союза ради прогресса» и связывали с ним несбыточные надежды.

    Другое течение, также не свободное от иллюзий относительно «Союза ради прогресса», делало упор преимущественно на концепции так называемого экономического национализма. Оно изображало государство как орган классового сотрудничества во имя достижения общенациональных целей. С. Фуртадо, например, рассматривал «национальное государство» как «центр принятия решений и орудие мобилизации населения на решение задачи развития»35. Отсюда он выводил необходимость выработки «национальной стратегии». Для Латинской Америки он считал необходимым «восстановление национального государства как основного центра принятия решения» в качестве предварительного условия создания многонационального сообщества, т. е. интеграции «национальных хозяйств». В противном случае, утверждал он, интеграция пойдет на пользу иностранным крупным предприятиям36. Как видно, в указанной концепции уже появляются известные ноты протеста против безраздельного хозяйничанья иностранных монополий.

    Кое-кто при этом считал «экономический национализм» альтернативой капитализму. Так, примыкавший к этому течению бразильский историк А. Граса писал: «Капитализм и экономический национализм представляют собой две великие системы, которые всегда находятся в борьбе друг с другом как в области принципов, так и по своей теории и своей основе» 37.

    Известный бразильский социолог А. Виейра Пинто утверждал, что на данном этапе главное противоречие — это противоречие между Бразилией как нацией и развитыми странами38. Экономически слаборазвитую страну он изображал как некое «цельное единство», сплоченное указанным противоречием. В свою очередь, по его мнению, наличие этого противоречия требовало разработки особой общенациональной надклассовой идеологии и политики, а именно «идеологии национального развития»39. Такую идеологию А. Виейра Пинто объявлял национализмом. Он считал, что в Бразилии ввиду «единства нации», сплоченной главным противоречием, нет классов, интересы которых были бы противоположны этому национализму, а есть только «внутренние агенты иностранной державы»40 А. Виейра Пинто указывал на важные аспекты этой «идеологии и политики национального развития», такие, как защита национального суверенитета в области внешней политики, утверждение монополии государства

    в основных областях экономической жизни, защита подлинно национальной промышленности, проведение аграрной реформы, улучшение условий жизни народных масс и расширение их участия в политическом процессе, содействие развитию культуры на национальной основе и народному просвещению.

    Нетрудно заметить, что «экономический национализм»

    С. Фуртадо и «национальная идеология» А. Виейра Пинто не могут, строго говоря, рассматриваться как националистическая идеология. Национализм в их теоретических построениях появляется тогда, когда они выражают надежду, будто Бразилии удастся обойти законы классовой борьбы и найти такой «национальный путь развития», который бы удовлетворял в равной мере все классы «бразильской нации».

    Миф о «единой, сплоченной бразильской нации» разбился о жестокую действительность, когда политические деятели попытались взять его на вооружение. Так, вслед за Варгасом был свергнут президент Ж. Куадрос, потребовавший «подчинения иностранных капиталов интересам развития Бразилии и ее национальной безопасности»41. Местная и иностранная финансовая олигархия понимала «национальную безопасность» как безопасность собственных классовых привилегий.

    В 1961 г., после смещения Ж. Куадроса реакционной военной верхушкой, президентский пост, несмотря на ее сопротивление, занял вице-президент страны Жоао Гуларт, который возглавил массовое движение под лозунгом продолжения курса, намеченного еще Варгасом. Но в отличие от Варгаса, Ж. Гуларт все больше и больше опирался не на популистское движение в целом, а на Трабальистскую партию и собственно «националистическое движение». Трабальисты пытались укрепить свои позиции на самостоятельном пути экономического развития, осуществить умеренную аграрную реформу, проводить независимую внешнюю политику и т. д. Успех этой программы зависел от способности лидеров Трабальистской партии мобилизовать на ее поддержку народные массы.

    Гуларт выступал в качестве политического наследника Варгаса. Еще будучи министром труда в его правительстве, он установил связи с профсоюзными лидерами, добился популярности среди широких слоев народа. Придя к власти, он попытался восстановить существовавший при Варгасе механизм взаимоотношений между правительством и профсоюзами и массовыми организациями. В социальной политике Ж. Гуларта получили дальнейшую разработку выдвинутые Варгасом концепции «классового сотрудничества во имя экономической независимости».

    «Трудящиеся, не чувствующие себя париями в обществе, уже не могут быть силой, враждебной обществу»,— писал Ж. Гуларт. Он подчеркивал, что рабочий класс должен стать «ядром нации, способствующим ее сплочению и оказывающим сопротивление всякой попытке ее раскола извне или изнутри»42.

    Ж. Гуларт и другие идеологи трабальизма стремились усовершенствовать методы идеологической интеграции трудящихся в националистическом движении, расширить каналы политического влияния буржуазного правительства на профсоюзы. Правительство Гуларта усовершенствовало социальное законодательство для регулирования отношений между трудом и капиталом в духе реформизма: «проблема труда прежде всего означает методы сотрудничества главных производительных сил — труда и капитала»43. Одним из них остается государственный патернализм: «историческая миссия достижения экономической независимости не может и не должна вЬзлагаться только на трудящихся, которые, хотя и выполняют важную роль в этом деле, являются экономически слабыми и нуждаются в поддержке и защите государства»,— заявлял Гуларт44.

    В октябре 1961 г. на основе Националистической лиги была создана довольно широкая коалиция — Фронт национального освобождения (ФНО). Его возглавляли представители левого крыла трабальизма — Л. Бризола (губернатор штата Риу-Гранди-ду-Сул) и М. Боржес (губернатор штата Гойяс). Политическим центром этого движения оставался Национальный парламентский фронт.

    Чтобы привлечь на свою сторону широкие массы, Фронт национального освобождения объявлялся беспартийным движением всех националистических течений. Лидеры ФНО делали ставку на трабальистские профсоюзы как связующее звено между правительством и рабочим классом.

    В декларации съезда ФНО была провозглашена решающая роль пролетариата «как наиболее социальной и последовательной революционной силы» в националистическом движении. Перед ФНО выдвигались задачи достижения «единства народа, осознания им нынешних исторических задач борьбы против империализма и латифундизма, готовности вести ее на всех фронтах против врагов Бразилии, разрешения проблемы неравномерного регионального развития, защиты и расширения демократии, распространения националистической идеологии среди военнослужащих, поднятия престижа и усиления движения рабочих и крестьян»45.

    Эти лозунги свидетельствовали о все большем размахе массового движения, побуждавшего лидеров ФНО и правительство Гуларта идти влево. В дальнейшем, в ходе борьбы за проведение структурных реформ, ФНО был преобразован во Фронт народной мобилизации, который представлял собой объединение всех социально-политических сил, поддерживавших программу антиимпериалистических и антилатифундистских преобразований. В рядах Фронта сотрудничали Всеобщее руководство трудящихся (единый профцентр), Национальный парламентский фронт, руководство крестьянских лиг во главе с Ф. Жулиао, женская лига, крупнейшие профсоюзные федерации, студенческие объединения

    и другие демократические организации. Активную поддержку Фронту оказали коммунисты.

    Фронт народной мобилизации в декабре 1963 г. выступил за проведение радикальных реформ и реорганизацию правительства на демократических началах. Это указывало на изменение в соотношении сил внутри Фронта.*

    Создание Всеобщей конфедерации труда (1962) способствовало укреплению профсоюзной организации трудящихся, координации действий профсоюзов в национальном масштабе, усилило их влияние на политику правительства Гуларта. Нуждаясь в поддержке рабочего класса в условиях возрастающей враждебности со стороны империализма и внутренней реакции, Гуларт шел на уступки трудящимся, но в то же время стремился ввести рабочее движение в рамки движения за реформы.

    В отличие от националистического популистского движения 50-х годов в 60-е годы речь шла уже о складывании действительно антиимпериалистического, подлинно демократического фронта. Его классовой базой был крепнущий союз рабочих, студенчества, мелкобуржуазной интеллигенции, привлекавший крестьян, сельскохозяйственных рабочих, часть военных. Мобилизуемые им массы оказывали нажим на правительство с тем, чтобы оно переходило от словесных заявлений к практическому осуществлению программы Фронта.

    Бразильская коммунистическая партия поддерживала это движение и призывала массы активно включиться в него.

    Но руководители Фронта начали понимать, что единство бразильской нации, на которое они рассчитывали, не выдержало испытания на практике. Не решаясь отказаться от своей концепции «национального единства», они тем не менее вынуждены были внести в нее определенные коррективы. Лидер Национального парламентского фронта Сержио Магальяэс писал, что «борьба идет между силами нации и антинации, против антинародных интересов»46. С. Магальяэс считал борьбу за коренные реформы инструментом политической мобилизации народа против монополий, латифундий и финансовой олигархии. Возглавлявшийся им Национальный парламентский фронт в своем манифесте в апреле 1963 г. заявлял, что «наступил час организации народа на борьбу за немедленные насущные реформы. Для этого надо создать самое мощное движение общественного мнения в истории страны, ибо только оно способно повести Бразилию по пути процветания, сделать ее независимым и прогрессивным государством»47. По мнению Магальяэса, независимое экономическое развитие Бразилии благоприятствовало «всем классам, всем слоям общества и секторам экономики, кроме латифундистов и монополий»48. Согласно аргументации Магальяэса, главная цель рабочих и предпринимателей совпадает. Это борьба с экономической отсталостью, за индустриализацию страны. Поэтому они должны сотрудничать во имя национальных интересов.

    В начале 60-х годов империализм сделал все, чтобы обострить последствия развертывавшегося в стране экономического кризиса. Местная буржуазия вначале солидаризировалась с политикой правительства Гуларта, так как она нуждалась в поддержке государства перед лицом наступления олигархии и империалистических монополий. Ее интересам отвечала политика «экономического национализма», связанная с борьбой за «независимое капиталистическое развитие» страны, с переориентацией на западноевропейский капитал, который, по мнению бразильских националистов, после потери колоний якобы утратил свой империалистический характер49 Буржуазные круги надеялись также на то, что проповедь «национального единства» заразит рабочее движение идеями буржуазного национализма, сделает пролетариат «податливее», собьет накал стачечной борьбы.

    Однако развертывание экономического кризиса и перемены в международной обстановке, с одной стороны, обострение классовой борьбы в Бразилии — с другой, повлекли за собой перегруппировку социально-политических сил. Монополии постарались взвалить последствия экономического кризиса на трудящихся и немонополистический сектор. Рабочие, организованные в профсоюзы, ответили обострением стачечной борьбы, которая росла и ширилась. Надежды на «классовый мир» рухнули. Западногерманские монополии нашли общий язык с североамериканскими и прибегли к политике бойкота экономических усилий бразильского государства. Правительство Гуларта не приняло энергичных мер, которые противодействовали бы натиску монополий на экономику Бразилии, ограничиваясь словесными угрозами в их адрес. Монополии справедливо расценили это как проявление слабости правительства Гуларта и усилили нажим. Программа «экономического развития» была сорвана.

    Империализм США в ответ на победу народной революции на Кубе выдвинул демагогическую патерналистскую программу «Союз ради прогресса». Эта программа привлекла на сторону реакции довольно широкие круги местной буржуазии и даже часть средних слоев, которые испугались перспективы социалистической революции в Бразилии и бросились в объятия самых оголтелых контрреволюционных сил.

    Перегруппировка социально-политических сил в рядах националистического движения оказала влияние на представителей мелкобуржуазных кругов трабальизма. Некоторые из них пошли дальше концепции «экономического национализма», требовали отстранения колеблющейся буржуазии от власти и осуществления непосредственно социалистической революции.

    Их идеологом выступал Франклин де Оливейра, чья книга «Революция и контрреволюция в Бразилии» оказала большое влияние на идейно-политическую борьбу в рядах «националистического движения». На путях капиталистического развития, подчеркивал Ф. де Оливейра, уже было невозможно решить сложнейшие проблемы страны. «Мистификация реформистов состоит в том, что они не предлагают решения главных противоречий капитализма, коренящихся в самой системе производства»,— справедливо отмечал он в своей книге50. По мнению Ф, де Оливейры, в латиноамериканских странах со средним уровнем капиталистического развития на первый план выдвигались классовые противоречия и поэтому «сегодня социальные революции могут быть только социалистическими»51. Но при этом Ф. де Оливейра ошибочно полагал, что на современном этапе освободительной борьбы бразильский пролетариат настроен реформистски и что только крестьянские массы заинтересованы в коренной ломке социальной структуры.

    На этом этапе активизировались ультралевые элементы. Они. выступали против союза с немонополистическими кругами местной буржуазии и не считали бразильский пролетариат революционной, силой в условиях Бразилии. Ультралевые делали ставку на отсталые слои сельскохозяйственного населения беднейших штатов, на обездоленных «маргиналов» в промышленных центрах. Согласно их мнению, в Бразилии с ее пережитками феодализма и социальными антагонизмами капитализма не было сформировавшейся нации, ее настоящее рождение должна была дать «социалистическая революция»52.

    В концепции Ф. де Оливейры и в практике Бризолы, лидера ультралевого мелкобуржуазного крыла трабальизма, который руководствовался этой концепцией, речь шла не о пролетарском, a q мелкобуржуазном понимании социализма как некой бразильской модели социализма, противостоящей реальному социализму. Подобные концепции толкали ультралевых на всевозможные авантюристические акции, которые поддерживались политически незрелыми бедствующими городскими низами. Такими акциями мелкобуржуазные «ультра» старались скомпрометировать промышленный пролетариат, помешать ему в выполнении его руководящей роли. Все это резко ослабило правительство, на которое развернула наступление реакция, помешало образованию единого фронта против заговорщиков и способствовало переходу не только буржуазии и средних слоев, но и части рабочих в стан противников правительства.

    В момент обострения политического кризиса в стране лево-экстремисты спровоцировали раскол в рядах авангарда рабочего класса — Бразильской коммунистической партии. Распространяя антисоветскую клевету, они провозгласили создание своей карманной партии в Бразилии. Они призвали к осуществлению вооруженной революции против правительства Гуларта, смыкаясь по существу с империалистическими заговорщиками. Национализм ультралевых мелкобуржуазных экстремистов объективно помогал империализму и местной реакции готовить почву для реакционного государственного переворота.

    Фактически в начале 1964 г. «националистическое движение»

    оказалось на грани распада. Буржуазные круги трабальизма во главе с Ж. Гулартом хотели избежать поляризации политических сил в связи с экономическим кризисом и неизбежного обострения классовой борьбы. Подвергаясь нападкам справа и слева, правительство Гуларта следовало тактике уступок и тем, и другим ради сохранения мнимого национального единства.

    «Националистическое движение», как отмечает прогрессивный бразильский публицист Р. Фако, могло выстоять и не превратиться в шовинистическое движение на службе господствующих классов, лишь углубляя преобразования для более интенсивного экономического развития и социального прогресса Бразилии53. В то же время непременным условием этих преобразований была поддержка со стороны широких масс трудящихся, средних слоев и немонополистической буржуазии. Однако эти условия не были соблюдены. О социальных преобразованиях много говорилось, но декреты правительства оставались на бумаге. Массы не ощутили непосредственных результатов, которые облегчали бы их тяжелое материальное положение. Поэтому они не готовы были решительно защищать правительство от атак справа, ибо не считали его «своим». Словесный радикализм пугал средние слои и правительство теряло их поддержку, тем более, что в условиях экономического кризиса и саботажа монополий им приходилось сталкиваться с серьезными трудностями.

    Разрыв между радикальными лозунгами и пассивностью правительства в сфере социальной практики, политическая изоляция руководителей национализма от широких масс позволили противникам антиимпериалистического курса совершить реакционный военный переворот. К власти в апреле 1964 г. пришли представители военщины, прямо или косвенно связанные с империалистическими и местными монополиями.

    Выборы в отдельных штатах страны в 1965—1966 гг. и парламентские выборы в 1974 г. показали, что трабальисты продолжали пользоваться значительным влиянием среди избирателей. На выборах 1966 г. трабальисты выдвинули программу, рассчитанную на поддержку со стороны широких социально-политических сил. Она включала программу «экономического национализма», требования восстановить политические и социальные, права, право на забастовку, профсоюзные свободы, проведения университетской реформы, независимой внешней политики,

    В 1967 г. бывшие президенты Ж. Гуларт и Ж. Кубичек при участии бывшего губернатора Гуанабары К. Ласерды создали на националистической основе организацию Широкий фронт. Это была действительно широкая коалиция из участников бывшего «националистического движения», а также либералов и даже части националистически настроенных правых кругов. Он был заключен с целью «мирным» парламентским путем вернуть страну к положению, существовавшему до апрельского переворота 1964 г.

    Однако время для возрождения националистического популистского движения в Бразилии в том виде, в каком оно было на заре своего существования, прошло и надо было смотреть не назад, а вперед, учитывать новое соотношение классовых и политических сил, новый опыт, накопленный массами. Действительную демократическую и антиимпериалистическую альтернативу в современных условиях разработала Бразильская коммунистическая партия, которая борется за сплочение всех антифашистов, всех патриотов и демократов Бразилии, чтобы ликвидировать диктаторский режим и повести страну по пути восстановления демократии, укрепления национального суверенитета и достижения социального прогресса. На это нацелены решения декабрьского пленума (1975) ЦК Бразильской коммунистической партии. При этом коммунисты учитывают и прогрессивные традиции прошлого, в том числе и традиции «националистического движения».

    3. ИДЕОЛОГИЯ И ПОЛИТИКА НАЦИОНАЛЬНОГО НАРОДНОГО АЛЬЯНСА В КОЛУМБИИ

    Истоки современного популизма в Колумбии следует искать в националистических массовых движениях 20-х годов XX в.

    Нынешние руководители массовой организации — Национального народного альянса (АНАПО) — провозглашают себя продолжателями и защитниками идей «воинствующего национализма» (el nacionalismo militante), выдвинутых в 20—30-е годы выдающимся политическим деятелем, страстным борцом против империализма Хорхе Элисером Гайтаном (1903—1948). Поэтому рассмотрение идеологии АНАПО необходимо начать с анализа взглядов X. Э. Гайтана.

    В 20-е годы XX в. в связи с расширяющимся проникновением в Колумбию иностранного, в первую очередь американского, капитала там усиливаются антиолигархические, антиимпериалистические настроения. Они получают широкое распространение среди мелкобуржуазных слоев, интеллигенции, студенчества, постепенно захватывая передовые отряды рабочего класса.

    В стачечном движении 1924—1928 гг. рабочий класс Колумбии выдвигает антиимпериалистические лозунги.

    С аналогичных позиций выступают руководители созданной в 1926 г. Революционно-социалистической партии, прогрессивно настроенные представители левого крыла либералов.

    Характерной чертой их выступлений является связь социалистических идей с решением задач национального освобождения. Так, известный социалист, в прошлом представитель левого крыла либералов Армадо Солано писал в 1928 г.: «Колумбийский социализм проникнут горячим национализмом, он выступает в

    4 Национализм в Латинском Америк    Qy защиту национальных богатств против угрозы со стороны иностранных монополий»54.

    Наиболее законченное выражение «революционный национализм» нашел в работах и выступлениях X. Э. Гайтана. Эволюция его взглядов отразила в себе путь, пройденный колумбийской революционной демократией в 20—40-е годы XX в. В оценке социально-экономических проблем страны Гайтану свойственна мелкобуржуазная ограниченность, обусловленная во многом конкретными условиями Колумбии того времени: процесс складывания классов капиталистического общества еще не завершился, социальные противоречия не были явно выражены. Эту ограниченность мелкобуржуазных демократов отмечал В. И. Ленин, который писал, что им «свойственно отвращение к классовой борьбе, мечтания о том, чтобы обойтись без нее, стремление сгладить и примирить, притупить острые углы»55.

    В мировоззрении этого политического деятеля в зародыше содержится идея о «самобытности колумбийского социализма», особенностью которого является его связь с прогрессивными течениями либерализма, отказ от насильственных действий, мирный, конституционный путь развития страны.

    Однако на протяжении всей своей политической жизни X. Э. Гайтан выступал как непримиримый борец против империализма и реакционной олигархии.

    Его концепция национализма и его антиимпериализм свидетельствуют о том, что в этих вопросах он ближе всего подошел к научному социализму. Антиимпериалистические выступления Гайтана были серьезным вкладом в антиимпериалистическое движение не только в Колумбии, но и во всей Латинской Америке.

    Еще в 1931 г. в ответ на обвинение в «национализме» Гайтан ответил: «Никогда я не откажусь от национализма! Сегодня и всегда мы будем защищать его, ибо знаем, что существует реальная угроза латиноамериканским нациям со стороны империалистов» 56.

    В выступлениях Гайтан различал реакционный национализм капиталистических колониальных держав и национализм стран, борющихся за свою независимость.

    В первой группе стран, писал Гайтан, «националистические силы направлены на разобщение и порабощение стран слабых, еще не достигших высокого уровня развития. В наших странах, странах слабых, наоборот, национализм неизбежно приобретает оборонительный характер»57.

    Национализму Гайтана не свойственны идеи шовинизма и расизма, столь ясно выраженные в выступлениях представителя колумбийского реакционного национализма Лауреано Гомеса. Национализм Гайтана не ставит целью противопоставить колумбийский народ другим народам, доказать какое-либо превосходство. В его выступлениях ясно выражена идея континентальной солидарности латиноамериканских народов в борьбе за демократию и социализм.

    «Мы провозглашаем солидарность со всеми левыми силами латиноамериканского континента, которые борются за установление подлинной демократии, освобождение от власти плутократии, сотрудничающей с зарубежным империализмом, и от олигархии, которая внутри наших стран сосредоточила в своих руках всю экономическую власть, что создает основу для ее политического влияния и обогащения»58. Еще в начале 30-х годов, в разгар мирового экономического кризиса, Гайтан выступал за экономическое сотрудничество латиноамериканских стран на основе «гармонического развития экономики государств континента».

    Он был одним из инициаторов идеи созыва экономической конференции государств региона, которая должна была бы разработать меры по расширению торговли и отмене таможенных ограничений между латиноамериканскими странами59.

    В своих антиимпериалистических выступлениях X. Э. Гайтан проводил четкую грань между трудящимися империалистических стран и эксплуататорскими классами, заявляя, что он «является не врагом американского народа, а противником империализма как системы, у которой немало непримиримых противников среди самого великого американского народа»60. Он считал возможным установление дружественных отношений между США и латиноамериканскими странами, в основе которых должна быдъ совместная «защита демократии и республиканских принципов». Он считал, что эта дружба должна также основываться на взаимовыгодных торговых отношениях и невмешательстве во внутренние дела.

    Наивысший подъем антиимпериалистическое движение в Колумбии переживало в 1946—1948 гг. В-1946 г., во время избирательной кампании, Гайтан выступает с общедемократической антиимпериалистической программой. Особенно резко он осуждает вмешательство американских монополий в экономику Колумбии, призывает к установлению более тесных отношений с Советским Союзом61.

    В 1946 г. X. Э. Гайтан внес в конгресс законопроект о национализации нефтяной промышленности. Интересно отметить, что главным его противником при обсуждении в конгрессе этого' проекта был Лауреано Гомес, убеждавший депутатов в несвоевременности этой меры62.

    В 1947 г., после неудачи на выборах, лидер левых либералов выдвигает программу реформ, известную под названием «План Гайтана», представляющий собой законченное выражение социально-экономической платформы «гайтанизма». В ней чувствуется сильное влияние идей мелкобуржуазного уравнительного социализма. «Политическая демократия неэффективна, если нет демократии экономической, которая должна основываться на

    4*


    99

    справедливом распределении богатств между колумбийцами», записано в плане03.

    Наиболее важными новыми моментами этой программы является ее антиимпериалистическая направленность. Она требует ограничения деятельности иностранных монополий и включения в конституцию Колумбии специальных статей об охране природных богатств страны64.

    План предусматривал также контроль со стороны государства над деятельностью иностранных байков и финансовых организаций, над экспортом и импортом, национализацию Банка республики.

    В области аграрной реформы был провозглашен принцип: «Землю тем, кто ее обрабатывает!» Особое внимание уделялось защите интересов мелких собственников и сельскохозяйственных рабочих, хотя задача ликвидации латифундий не выдвигалась.

    Последние годы жизни и деятельности Гайтана проходили в обстановке «холодной войны», разгула антикоммунизма и антисоветизма в Колумбии, преследований и политических убийств. В эти годы в выступлениях Гайтана появляется новая тема — защита мира. Этому посвящена одна из его последних речей, произнесенная в период подготовки IX Межамериканской конференции в Боготе.

    Его антиолигархические, антиимпериалистические выступления находили широкую поддержку среди рабочего класса, крестьянства и городских средних слоев.

    Гайтан самым энергичным образом выступал против военных пактов и агрессивных планов упомянутой конфискации, направленных против независимости латиноамериканских народов65. Выступления Гайтана против антикоммунистической истерии, призывы к борьбе за укрепление национальной независимости сделали его признанным вождем широкого массового оппозиционного движения. С 1947 г. он стал лидером Либеральной партии, в 1948 г. его выдвинули кандидатом в президенты. Убийство Гайтана 9 апреля 1948 г., организованное колумбийской реакцией, привело к стихийному восстанию городского населения в Боготе — «боготасо», которое было жестоко подавлено.

    В «гайтанизме» и массовых движениях 20-х годов выявились некоторые характерные черты колумбийского популизма, которые свойственны ему до настоящего времени. Это:

    — нонконформизм. Гайтан выступал с резкой критикой существующей двухпартийной системы, против колумбийской олигархии, в руках которой такая система была мощным средством сохранения политического господства в стране;

    — каудильизм. В практической деятельности Гайтан не выходил за рамки традиционных каудильистских методов, хотя он и опирался на массовые организации. Социальная база движения была аморфной и организационно не оформленной. Его сторонники объединялись и создавали блоки на время избирательных кампаний;

    — буржуазный демократизм. В своих программах Гайтан выдвигал задачи буржуазно-демократических преобразований, считая, что их осуществление приведет к построению в Колумбии социализма;

    — «революционный национализ м». Колумбийский популизм развивался в 20—40-е годы XX в. в условиях, когда еще окончательно не сложилась национальная буржуазия и не существовало сильных буржуазно-националистических течений. Колумбийский популизм в это время не испытывал сколько-нибудь значительного влияния буржуазного национализма. Выдвинутый колумбийской национальной либеральной буржуазией в лице президента Альфонсо Лопеса (1934—1938) лозунг «Колумбия для колумбийцев», содержавший призыв к укреплению экономической и политической независимости на базе примирения классовых интересов внутри колумбийской нации, не получил широкой массовой поддержки;

    — отсутствие антикоммунистической направленности. Это тем более важно, что на последнем этапе, в 1946—1948 гг., деятельность Гайтана протекала в условиях «холодной войны».

    Глубокая характеристика «гайтанизма» дана прогрессивным колумбийским историком А. Кимбайя: «...Гайтан разоблачал антидемократический характер двухпартийной системы и засилье олигархии в своей собственной партии (имеется в виду Либеральная партия.— Э. JI.), не ставя задачи создать новую партию, независимую от либерализма, и использовал те же методы руководства»66.

    Что же касается массовой базы «гайтанизма», то важное место в ней занимал городской пролетариат (рабочие крупных и мелких предприятий) и в известной степени маргинальные слои. По имеющимся данным, в период выборов 1946 г. Гайтан получил абсолютное большинство голосов в Боготе (57,6%) и ряде крупных промышленных центров страны (в Барранкилье — 71,5%, Картахене — 65,8%, Санта Марте — 57,5%)67.

    50-е годы XX в. представляют особый этап в развитии колумбийского популизма. В период нахождения у власти реакционных режимов 1950—1957 гг. жестокие репрессии нанесли серьезный удар массовому оппозиционному движению. В ответ на политику террора со стороны наиболее реакционной части господствующих классов крестьянские массы стали образовывать в горах партизанские отряды.

    Длительная гражданская война (1948—1957) привела к серьезным изменениям в социальной структуре страны. В результате бегства сельского населения в города в период виоленсии (по-испански «произвол», «насилие») в 50-е годы наблюдался быстрый рост численности городских маргинальных слоев, Уси*

    лились пауперизация крестьянства, разорение городской мелкой буржуазии, неизмеримо возросли бедствия всех трудящихся.

    Эти слои явились главной опорой популистских течений в последующее время. В 1954—1957 гг. их пытался использовать в. своих целях «надпартийный» режим Рохаса Пинильи, пришедший к власти под лозунгом «умиротворения».

    Режим Пинильи стремился поставить под свой контроль массовое движение, сочетая репрессии с социальной демагогией. Была сделана попытка заложить в стране основы «корпоративного общества». С этой целью были созданы правительственные профсоюзы, входившие в Национальную конфедерацию трудящихся Колумбии, существовавшие ранее профцентры были распущены.

    Создание Национального секретариата социальной помощи (СЕНДАС) во главе с дочерью Рохаса Пинильи Марией Эухе-нией Рохас ставило целью привлечение трудящихся на сторону правительства путем оказания помощи беднейшему населению, перемещенным лицам, беженцам и пострадавшим от гражданской войны68.

    К 1955 г. были сделаны важные шаги по созданию третьей партии69 как противовеса двум традиционным партиям — консерваторам и либералам. Первым этапом на этом пути была организация Движения национального действия — МАН (Мо-vimento de Accion Nacional), куда должны’были входить профсоюзы и другие массовые организации. Правда, сами руководители заявляли, что МАН — не партия, а «стихийное выражение народной симпатии правительству Рохаса»70. Играя на симпатиях масс к Гайтану, режим провозгласил МАН преемницей его идей71. В МАН участвовали консерваторы, либералы, социалисты.

    Идеологии Р. Пинильи был свойствен ярый антикоммунизм. В 1954 г. Компартия Колумбии была объявлена вне закона. В то же время были созданы все условия для деятельности Социалистической партии, которая сотрудничала с режимом.

    В 1957 г. в результате всеобщей забастовки и вооруженного восстания диктаторский режим Пинильи был свергнут.

    С 1958 г. в Колумбии была установлена так называемая паритетная республика, к власти пришел Национальный фронт, основанный на блоке двух традиционных партий—Либеральной и Консервативной. В стране стала действовать паритетная система, согласно которой независимо от исхода выборов пост президента должен был поочередно занимать либерал или консерватор. На паритетных началах формировался конгресс, департаментские и муниципальные органы. Таким образом, для других политических группировок были закрыты все возможности участия в политической жизни.

    Политика Национального фронта, сочетавшая проведение умеренных форм с реакционными акциями, способствовала на* гнетанию пессимизма и разочарования среди широких слоев колумбийского общества. Национальный фронт уже с первых лет своей деятельности показал полную неспособность к решению насущных социально-экономических проблем страны. Это вызвало нонконформистские настроения в массах, стремление найти выход вне рамок существующей системы.

    Широкое, политически неоформленное массовое движение протеста явилось основой для возникновения новой политической организации и деятельности «каудильо», которым стал свергнутый диктатор генерал Рохас Пинилья, вернувшийся в Колумбию в 1959 г.

    В 1960 г. группа консерваторов создала блок, не порывая при этом организационно с Консервативной партией. В 1962 г. к ним присоединились некоторые либералы, недовольные политикой своего руководства. Так возник Национальный народный альянс (Alianza Nacional Popular) —АНАПО.

    До оформления в 1971 г. в самостоятельную партию АНАПО действовал как межпартийный блок в рамках паритетной системы. Анаписты впервые выступили на выборах 1962 г., выдвинув кандидатов по двум спискам: один от Консервативной, другой от Либеральной партий.

    В последующие годы Национальный народный альянс приобрел значительное влияние среди широких масс населения, настроенных оппозиционно к существующему режиму.

    О социальной базе АНАПО можно судить на основании данных об его электорате. На выборах 1962 г. АНАПО получил всего 3,7% от общего числа голосов, в то время как либералы получили 54,6%, а консерваторы — 41,7% 72. В последующее время — с 1964 по 1970 г.— рост числа голосов, поданных за АНАПО, происходил за счет прогрессирующего падения влияния Национального фронта. В 1970 г. процент голосов, поданных за консерваторов, снизился до 27, за либералов голосовало 37%, количество голосовавших за АНАПО составило 35,6% 73.

    Важно отметить, что наибольшее количество голосов в 1970 г. Рохас Пинилья получил в департаментах Кундинамарка, Антио-кия, Валье и Бояка74, т. е. в районах с самой высокой степенью урбанизации. В Боготе за него голосовало абсолютное большинство избирателей — 56,6% 75.

    Социологические данные о голосовании групп населения с различным уровнем доходов позволяют сделать некоторые заключения о социальной базе АНАПО.

    Данные по пригородам Боготы показывают, что за Рохаса голосовали: в группе с высокими доходами — 8%, в группе со средними доходами — 19,5, в группе с низкими доходами — 62,7, в маргинальной группе — 83,9% 76.

    Таким образом, можно утверждать, что среди городского населения АНАПО имеет наибольшую поддержку со стороны беднейших слоев.

    Определяя социальный характер своего движения, сами лидеры АНАПО указывают на его неоднородность. Как заявлял один из его бывших руководителей Гильермо Эрнандес Родригес, «АНАПО объединяет в свои ряды все более широкие массы, принадлежащие к различным социальным группам и классам, но его основной базой является рабочий класс». В том же выступлении он подчеркивает, что партия действует «в интересах беднейших и средних классов»77.

    Выделение рабочего класса из общей массы своих сторонников — новое явление в документах АНАПО, которое отмечается только с 1970 г. Возможно, что в начале 70-х годов рабочая прослойка АНАПО увеличилась за счет вовлечения в производительную деятельность представителей маргинальных слоев в результате проведения двумя последними правительствами Национального фронта курса на решение проблем этой части населения.

    Программа АНАПО в 1962—1969 гг. была крайне расплывчата и неоформленна. Отчасти благодаря этому она могла собирать вокруг движения самые разнородные группы недовольных: каждый находил в ней «что-то для себя», ибо ее путаные положения допускали самые различные толкования.

    Более или менее разработанный вид программа приняла только в 1969 г. Она была одобрена 50-тысячиым собранием сторонников АНАПО в Вилья-дель-Лейва и получила название «Десять заповедей»78. Вторая программа была принята в 1971 г. при оформлении АНАПО в политическую партию79. Анализируя и сопоставляя эти две программы, мы можем судить об организационной структуре партии, ее политической и идеологической платформе.

    Программные документы АНАПО объявляют его партией всех колумбийцев без различия политического кредо и классовой принадлежности80. Организационная структура отражает своеобразие массовой социальной базы партии и некоторые специфические черты ее идеологии.

    Эта структура в некоторых чертах повторяет организацию традиционных партий. Также, как и они, АНАПО не имеет первичных организаций и индивидуального членства. Принадлежность к партии определяется голосованием на выборах.

    Руководящие посты в движении, особенно на местах, как правило, занимают консерваторы, среди которых немало латифундистов.

    Своеобразной чертой организационной структуры АНАПО является семейно-иерархический принцип руководства. Он сохранился в неприкосновенности и после оформления АНАПО в партию.

    Во главе партии вплоть до своей смерти в 1974 г. стоял Рохас Пинилья, имевший титул «главы нации». Дочь Рохаса Мария Эухения Рохас де Морено Диас является «национальным руководителем партии». Национальное руководство состоит из Национального исполкома, Секретариата и Парламентской фракции. В департаментах и муниципальных округах руководство осуществляют соответствующие комитеты. Рохас Пинилья и его дочь назначали Национальный исполком и Секретариат, а также руководителей комитетов в департаментах; они лично руководили избирательной кампанией.

    Мария Эухения Рохас выдвинулась на политическую арену еще в 1965 г. Впоследствии она неоднократно объявляла себя последовательницей Евы Перон. В 1964 г. Мария Эухения Рохас была избрана сенатором, в 1964—1970 гг. возглавляла предвыборную кампанию своего отца, а в 1974 г. была выдвинута кандидатом в президенты от АНАПО.

    Стремление к гегемонии свойственно не только национальным лидерам АНАПО, оно проявляется и в департаментах и в муниципальных органах, где, как правило, руководство находится в руках консерваторов-латифундистов. Примером такого департаментского каудильо может служить один из руководителей АНАПО в департаменте Атлантико, Саул Чаррис де ла Ос, который прославился своими выступлениями в защиту латифундизма и расправами с крестьянами81.

    Каудильистский характер партии признают сами ее руководители. Однако они считают, что «харизматическое лидерство» является в Колумбии единственно возможной формой политического руководства, и ссылаются при этом на пример традиционные партий82.

    По словам сенатора от АНАПО Гильермо Эрнандеса Родригеса, Рохас Пинилья является для колумбийского народа «могущественной фигурой, облаченной в тогу харизматической личности (poderoso don charismatico), которая внушает народу энтузиазм и доверие»83.

    Таким образом, в организационной структуре партии нашла отражение одна из черт ее идеологии — каудильизм, который, как и все движения подобного рода, объясняется низким уровнем политического самосознания масс на определенном историческом этапе и их слабой организованностью.

    На рубеже 60—70-х годов разработка социальных и экономических принципов программы АНАПО происходила в условиях радикализации народных масс, подъема рабочего и антиимпериалистического движения в самой Колумбии и на всем латиноамериканском континенте.

    Огромное воздействие на трудящихся оказывали успехи мировой социалистической системы, все более притягательными становились лозунги социализма. В Колумбии усиливается борьба между традиционными партиями и АНАПО за влияние на народные массы.

    Наиболее дальновидные и динамичные политики из Либеральной партии выступают с призывами построить в стране «игуали-тарное общество», иначе говоря, общество, основанное на «равных возможностях для всех граждан», «социализировать либерализм» и т. д.

    Обостряющаяся политическая борьба, активизация левых сил, рост популярности Коммунистической партии заставили лидеров АНАПО пересмотреть, как уже указывалось выше, некоторые положения своей программы 1969 г., четче сформулировать ее конечные цели и социально-экономические требования с тем, чтобы сделать их более привлекательными для народа. Так, в программе 1969 г. говорилось, что АНАПО «является националистическим революционно-христианским движением и его конечная цель — единство колумбийцев и величие родины»84. В программе 1971 г. появилась новая формулировка конечной цели: «построение социализма колумбийского типа»85.

    Определенное место в заявлениях АНАПО занимает критика капитализма, точнее некоторых его особенно вопиющих сторон. «Мы не можем предложить Колумбии выход из существующего положения в виде развития по капиталистическому пути,— говорил в своем выступлении в сенате при оформлении АНАПО в конституционную партию сенатор Гильермо Эрнандес Родригес.—...Этот мучительный, изживший себя путь мы должны отбросить» 86. Признавая, что главной причиной отсталости является существующая социально-экономическая и политическая система и эксплуатация богатств страны иностранными монополиями, лидеры АНАПО заявляют, что «замена отжившей структуры другой, более прогрессивной, должна совершиться в результате глубокой революции, которая будет носить мирный характер». Далее подчеркивается, что только такая революция «даст возможность избежать жертв и лишений, которые неизбежны при рождении нового общества»87. Под углом зрения завоевания полной независимости в программе 1971 г. рассматриваются все социально-экономические проблемы, и в этом она представляет, безусловно, шаг вперед по сравнению с «Десятью заповедями».

    В программе 1969 г. социально-экономическая часть носила весьма расплывчатый характер. В ней не ставился вопрос об изменении характера собственности, о национализации ведущих отраслей экономики88. В социальной области государство должно было обеспечить бесплатное обучение, бесплатное медицинское обслуживание, решить жилищную проблему путем предоставления долгосрочных беспроцентных ссуд на приобретение жилищ рабочими, крестьянами и представителями средних слоев89. Необходимо отметить, что преобразования, включенные в программу 1969 г., касались только сферы потребления, не затрагивая сферу производства. Многие из этих положений носили явно утопический характер. Однако в осуществлении этой программы наиболее забитые и обездоленные слои населения видели путь к улучшению условий жизни в самое ближайшее время.

    Именно в силу своей неоформленности $та программа привлекла на свою сторону во время выборов 1970 г. наиболее отсталую часть населения, не отдававшую себе отчета в реальности поставленных целей.

    В программе 1971 г. социально-экономические требования сформулированы уже более определенно: 1) разрушить в деревне существующую систему латифундия — минифундия; 2) дать рабочим право участвовать во всех сферах деятельности предприятий, где они работают; 3) вернуть стране природные богатства, захваченные империалистами; 4) осуществлять планирование национальной экономики в целях ее быстрого и гармоничного развития90.

    Конкретный анализ предлагаемых АНАПО преобразований показывает, что путь, избранный этим движением, означает создание смешанной экономики, основанной на сосуществовании частного и государственного сектора, на общественной и частной собственности. При этом государственная собственность объявляется «социалистическим укладом», который с помощью планирования может гармонично взаимодействовать с частным сектором. Если на мировой арене, говорит Г. Э. Родригес, возможно мирное сосуществование социалистической и капиталистической систем, то естественно, что в экономике Колумбии могут сосуществовать социалистический и частный секторы91. При этом указывается, что гармоничное сотрудничество возможно не только с частными национальными, но и с частными иностранными предприятиями92.

    Большое внимание в программе 1971 г. уделяется национализации, проблеме расширения государственного сектора и «социализации экономики». В документах АНАПО различаются два вида национализации: немедленная, которой подлежат природные богатства, недра страны, а также Банк республики, импорт, фармацевтическая промышленность, и постепенная национализация — в отношении нефтяной промышленности и всей банковской системы страны93. По мнению идеологов АНАПО, эти меры приведут к тому, что общественный сектор станет главным в экономике и будет осуществлять руководящую роль по отношению к частному сектору. «В концепции Рохаса Пинильи большое значение придается сочетанию социализма с капитализмом, которые в экономике страны существуют бок о бок, как сиамские близнецы» 94.

    Государство своей экономической политикой, в том числе кредитами, должно поощрять развитие частного сектора, чтобы обеспечить потребности внутреннего рынка, а затем и экспорта. Провозглашается создание смешанных компаний с участием иностранного капитала и колумбийского государства95.

    Противоречивый и двойственный характер программы АНАПО особенно ярко отражается в требовании национализации импорта, которым заменен последовательно-демократический принцип национализации внешней торговли. Здесь ярко проявляется мелкобуржуазный характер той «социалистической модели», которую предлагает АНАПО.

    Программа исходит из того, что национализация импорта позволит ограничить произвол торговых компаний, установить справедливые цены, прекратить инфляцию и обеспечить трудящимся «справедливую заработную плату»96. В этом разделе особенно явственно ощущается субъективистский подход к таким экономическим категориям, как «стоимость», «цена производства», «заработная плата». Авторы программы выводят противоречия современного общества не из сферы производства, а из сферы обращения. В программу включаются понятия о «справедливой цене», «справедливой заработной плате», которые должны устанавливаться новым государством 97.

    Экономическая часть программы АНАПО содержит много весьма уязвимых положений. Действие объективных законов капиталистической экономики часто игнорируется. Такие явления, как неэквивалентный обмен, инфляция, рассматриваются лишь как результат деятельности иностранных и местных торговых монополий, которая может быть пресечена благодаря вмешательству государства в интересах всего народа. Абсолютизируется планирование. По мнению авторов программ, оно может покончить со стихией рыночных отношений в условиях «смешанной экономики», без национализации основных средств производства.

    Особенно резкой критике со стороны левых сил подвергалась аграрная часть программы 1969 г., которая не содержала никаких конструктивных моментов и выдвигала на первый план колонизацию пустующих государственных земель, помощь крестьянским хозяйствам в приобретении техники, дешевый кредит, содействие кооперативам. По отношению к крупной земельной собственности программа ограничивалась лишь критикой системы латифундия — минифундия98.

    Программа 1971 г. в некотором отношении представляет собой шаг вперед в аграрном вопросе. На первый план в ней выдвигается принцип: «Землю тем, кто ее обрабатывает!» По этому вопросу даже делается ссылка на то, что этот принцип был осуществлен еще ленинским декретом в России в 1917 г. Однако изучение конкретных требований, выдвигаемых в аграрном разделе программы, показывает, что содержание этого лозунга совсем иное.

    Решить аграрную проблему программа предлагает с помощью следующих мероприятий: 1) экспроприации пустующих и необрабатываемых земель; 2) образования там, где это позволяют условия, сельскохозяйственных кооперативов или «асентамиен-то»8; 3) развития сельскохозяйственного производства. Правда, при определении задач социальной аграрной реформы ставится цель разрушения латифундизма, но затем дается разъяснение, что под латифундиями понимаются только земли, не выполняющие своей социальной функции, т, е. необрабатываемые или недостаточно эффективно обрабатываемые" Крупная земельная собственность капиталистов и помещиков, которые ведут интенсивное хозяйство, не подлежит экспроприации. «Кооперативы и «асентамиентос» должны создаваться только на необрабатываемых землях, которые фактически и станут объектом аграрной реформы» 10°. По мнению идеологов АНАПО, в сельском хозяйстве как и в промышленности, в течение многих десятилетий должны сосуществовать частный капитализм и общественный сектор (кооперативы).

    Большое политическое влияние консерваторов-латифундистов, составляющих правое крыло АНАПО, несомненно сказывается на аграрной программе, которая выглядит весьма умеренной на фоне других социально-экономических требований АНАПО и особенно трудно сочетается с лозунгами социализма.

    Если вникнуть в существо выдвигаемых программой требований, то они не идут дальше реформистских аграрных преобразований, осуществлявшихся Национальным фронтом. Наиболее важным отличием является отказ от насаждения в деревне распыленной крестьянской собственности, что выдвигалось в качестве одной из задач реформы 1961 г. «Распыление и парцелляция земли — анахронизм, который не соответствует нашей эпохе»101, — говорил Г. Э. Родригес. Его выступление содержит много примеров, подтверждающих тезис о непродуктивности мелких крестьянских хозяйств по сравнению с кооперативами102.

    Программные документы АНАПО определяют идеологию движения как националистическую. «АНАПО,— говорится в программе 1971 г.,— является партией националистической, революционной и народной... Националистической она является потому, что вся ее программа пронизана духом патриотизма, защиты колумбийской экономики. Она является революционной, потому что для освобождения страны от ига иностранных империалистов необходима революционная политика, которая разрушит оковы старых структур, препятствующих свободному и интенсивному развитию страны» т.

    В связи с употреблением термина «национализм» пресса традиционных партий и их лидеры часто пытаются представить АНАПО как «реакционно-националистическое» движение.

    Отвечая противникам своей партии в сенате, Г. Э. Родригес указывал на ошибочность такой трактовки программы АНАПО. В его выступлении содержится определение реакционного и революционного национализма, близкое к тому, которое давал Гайтан в своих выступлениях 30—40-х годов. Не случайно Г. Э. Родригес подчеркивает созвучность взглядов Гайтана программным положениям АНАПО и приводит его высказывания. «Примером национализма Империалистической державы,— говорит Г. Э. Родригес,— является фашизм в Германии, выдвигавший расистские и националистические лозунги с целью оправдания своих захватов... Национализм наших стран служит не агрессивным целям, а защите от развитых империалистических стран. Он является антиподом национализму империалистических держав, он является национализмом, защищающим свою собственную экономику»104.

    В этом же выступлении проводится мысль, что вообще в «Латинской Америке национализм приобретает оборонительный характер и служит делу защиты народов, подвергающихся экономической эксплуатации» 105При этом цитируются высказывания В. И. Ленина по национальному вопросу и уделяется особое внимание характеристике национальных движений, направленных в защиту национального суверенитета угнетенных народов. Г. Э. Родригес определял национализм АНАПО, как «национализм эксплуатируемых стран, как составную часть борьбы за социализм и экономическое освобождение» 106.

    Ошибочность позиции идеологов АНАПО в том, что колумбийская нация, по их представлениям, выступает как нечто монолитное, не имеющее никаких внутренних противоречий классового характера. При этом игнорируется наличие внутри каждой нации эксплуататоров и эксплуатируемых, отношения внутри нации представлены ими как полная социальная гармония. «Мы все, вся колумбийская нация являемся жертвами слаборазвито-сти»,— заявлял Родригес107.

    В документах последних лет, в частности в выступлениях лидера АНАПО Марии Эухении Рохас де Морено в предвыборных кампаниях 1974 и 1975 гг., появляется новый термин — «народный национализм», который, как говорится в тезисах, принятых руководством партии в 1974 г., «является путем к социализму. В нем находят отражение справедливые цели... повседневной борьбы... Это путь освобождения всего народа, всей нации. Он не только ставит своей задачей создание националистического государства, но представляет собой стратегию, которая позволит народу взять власть» 108 Таким образом, в концепции «народного национализма» находят отражение идеи об интеграции трудящихся в единую колумбийскую нацию, о создании на этой базе бесклассового общества «полного социального участия». Лидеры АНАПО считают, что выработанная ими модель развития — специфический колумбийский вариант социализма, который не копирует никакие иные образцы. Отправным моментом создания этой теоретической модели, по их словам, было изучение внутренних процессов, протекающих в стране, с учетом изменений, происходящих в мире109. В тезисах 1974 г. особо подчеркивается мысль о том, что АНАПО не может рассматриваться как движение одноклассовое или однопартийное, «его цель — объединение всего народа для достижения ближайших и конечных целей движения, консолидации сил и построения общества, поставленного на службу человеку» по.

    В последние годы в выступлениях лидеров движения очень большое внимание уделяется проблемам мобилизации масс. В связи с этим несколько иначе формулируются задачи движения, особый упор делается на то, что его цель — защита интересов наиболее угнетенных и обездоленных, всячески подчеркивается антиолигархическая направленность борьбы.

    В программе, с которой АНАПО выступал на выборах 1974 г., движение определялось как «союз всех эксплуатируемых и угнетенных против объединенной в Национальный фронт ненасытной олигархии, как либеральной, так и консервативной»1И. В связи с этим несколько иначе осмысливается вопрос о роли народных масс в истории. Если в документах 60-х годов особо подчеркивалась роль личности, «харизматического лидера», то теперь в прессе и выступлениях всячески превозносится решающая роль народных масс в колумбийской истории, которая противопоставляется «изменнической и предательской позиции олигархии и буржуазии по отношению к народным движениям. Всегда народные массы защищали интересы общества, мужественно отстаивали все передовое, в то время как олигархия осуществляла свое гнусное дело, предавая с'грану иностранным державам» 112.

    Главный аспект национализма АНАПО перенесен во взаимоотношения между странами «третьего мира» и развитыми империалистическими странами. «Наш национализм,— говорится в программе 1971 г.,— это национализм тех народов, которые вышли на мировую арену в неблагоприятных условиях, народов, не являющихся хозяевами в своих собственных странах, не имеющих возможности найти пути к процветанию. Они должны восстать, чтобы защититься от иностранных империалистов»113.

    В своей концепции «третьего мира» АНАПО исходит из противопоставления развивающихся стран развитым индустриальным странам без различия их социальных систем. Идеологи АНАПО ссылаются на то, что Латинская Америка, и в частности Колумбия, занимает промежуточное положение между «капитализмом и социализмом развитых индустриальных держав, с одной стороны, и развивающимися странами, жертвами империалистического грабежа, выступающими под знаменами социализма, с другой» 114.

    В речах Марии Эухении Рохас в 1974—1975 гг. империализм, угнетатель и эксплуататор колумбийского народа и других народов Латинской Америки, предстает как некая единая абстрактная сила, объединяющая все развитые капиталистические страны (иногда подразумеваются и вообще все промышленно развитые страны). В подходе к проблемам антиимпериалистической борьбы и солидарности стран континента в борьбе против империализма ясно чувствуется влияние теории о «бедных и богатых нациях» 115.

    В программных документах АНАПО не содержится четкой постановки вопроса об освобождении страны от диктата американского империализма. В программе нет требования о полной национализации собственности монополий США в Колумбии. Важно также отметить, что сама зависимость от монополий рассматривается только в экономическом аспекте, при этом не учитываются политические факторы и последствия их действия для Колумбии. На эти слабые стороны программы АНАПО указывала КПК: «Самым большим недостатком платформы АНАПО,— говорилось в послании Исполкома Компартии руководству АНАПО 24 сентября 1973 г.,— является полное отсутствие требования освобождения нашей страны от зависимости от американского империализма. Эксплуатация и угнетение страны американским империализмом представляют собой главный вопрос экономической и политической жизни Колумбии» П6.

    Для выяснения характера политической программы АНАПО необходимо обратить внимание на его взаимоотношения с традиционными партиями. Определяя свою партию как поликлассо-вую, идеологи АНАПО подчеркивают коренное различие, существующее между ею и традиционными партиями, которые тоже объявляют себя поликлассовыми. «В то время как идеология традиционных партий отражает интересы верхов общества, олигархической элиты, наша научная доктрина питается идеями, идущими снизу, от элементов, составляющих основу социальной пирамиды»117,— говорится в программе 1971 г.

    Таким образом, национализм АНАПО, несмотря на свойственную ему ограниченность, с известными оговорками можно характеризовать как позитивное явление.

    Глубокий научный анализ идеологии АНАПО дала Коммунистическая партия Колумбии. «Под современным анапизмом,— отмечал Генеральный секретарь ЦК КПК тов. Хильберто Виейра,— можно понимать смутный, но глубокий протест широких слоев населения против монополистического развития капитализма, зависимого от крупных североамериканских монополий» 118.

    Компартия Колумбии указывает на необходимость дифференцированного подхода к различным течениям в АНАПО — правому, левому и центристскому. В документах КПК проводится четкая грань между народными массами и руководством партии, в котором большую роль играют консервативные элементы.

    КПК приветствовала превращение АНАПО в массовую политическую партию и дала объективную оценку политической платформы этой партии, отметив ее положительные стороны. «Тот факт, что широкое массовое движение, каким является АНАПО, преобразованный ныне в политическую партию, свидетельствует о продвижении ее к исторической социалистической перспективе и представляет собой важное событие, требующее идеологической работы от марксистов-ленинцев» 1,э.

    XI съезд КПК определил АНАПО как «антиолигархическую партию, стоящую на националистических позициях, при последовательном развитии которых она может перейти на твердые антиимпериалистические позиции... может подвести широкие массы к разгрому традиционных партий, если упрочится как независимая партия» 12°.

    КПК критически оценивает слабые стороны платформы АНАПО, ее иерархическую структуру, антикоммунистические выступления ее правого крыла, ведет борьбу «как против пресловутого третьего пути, так и против псевдосоциалистического реформизма и демагогии, которую называют популистской»121.

    Выдвижение в 1971 г. новой программы, ориентированной на построение «социализма колумбийского типа», привело к размежеванию сил внутри АНАПО между сторонниками умеренных буржуазных реформ и сторонниками левонационалистической ориентации. В АНАПО укрепилось левое течение. В 1972 г. из рядов АНАПО вышло несколько групп, среди которых было 17 конгрессменов.

    Вышедшие из АНАПО создали политическую организацию Широкое колумбийское движение (МАК), которая установила тесную связь с массами. В сентябре 1973 г. МАК приняла участие в создании Национального союза оппозиций (НСО), объединившего все политические течения, протестовавшие против «паритетной системы». Этот блок демократических сил выступил на выборах 1974 г. с единой программой. В резолюции, принятой на съезде НСО в сентябре 1973 г., говорилось, что в современных условиях «единственно правильной политикой является объединение всех народных сил для проведения антиимпериалистической революции как первого этапа борьбы за социализм» 122.

    Как подчеркивал XII съезд КПК, «избирательная кампания 1974 г. была значительным успехом левых сил в деле агитации и пропаганды демократических и революционных требований»123.

    В период избирательной кампании по выборам президента в 1974 г. и на муниципальных выборах 1976 г. курс блока левых сил был направлен на поддержание единства действий с низовыми организациями АНАПО и его рядовыми членами. Во время муниципальных выборов 1976 г. НСО и КПК добились единства действий с организациями АНАПО в департаментах Антиокия, Северный Сантандер, Толима и других, где они выступали под общими лозунгами борьбы против осадного положения в стране, защиты жизненного уровня трудящихся, защиты природных богатств страны, за единство оппозиционных сил, за демократическое правительство нового типа 124.

    Как указывает газета колумбийских коммунистов «Вое пролетариата», выборы 1974—1976 гг. свидетельствуют о дальнейшем углублении раскола в АНАПО между консервативным руководством и широкими массами трудящихся 125

    Глава четвертая

    НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЕ ДВИЖЕНИЯ НА АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВАХ

    1. НАЦИОНАЛИЗМ И ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

    В ПУЭРТО-РИКО

    Пуэрториканская нация сравнительно молода. Процесс ее оформления начался лишь во второй половине XIX в. В условиях сохранения в Пуэрто-Рико испанского колониального режима (до 1898 г.) формирование нации шло значительно более медленным и деформированным путем, чем у большинства латиноамериканских народов.

    В либеральной среде пуэрториканского общества уже в 60-х годах XIX в. наметились два основных политических течения, водоразделом для которых был вопрос о будущем политическом статусе острова. Одно из них — автономизм. Его сторонники требовали реформ, значительно расширяющих политические и экономические права Пуэрто-Рико, при сохранении господства Испании. Другое течение — сепаратизм — объединило защитников идеи независимости острова.

    Преобладающее влияние и распространение во второй половине XIX в. получили взгляды сторонников автономии. Позитивистская философия, реформистские политические позиции этого течения наиболее полно были выражены в программе Либеральной партии, созданной в 60-х годах и реорганизованной в 1887 г. в Автономистскую партию. Ведущими идеологами и руководителями партии были Рамон Балдориоти де Кастро, Рафаэль МариадеЛабра и позднее— Луис Муньос Ривера и Хосе Селсо Барбоса. Л. М. Ривера, обосновывая политическое кредо автономистов, писал в 1890 г.: «Не будем упорствовать в том, чтобы ввязываться в бесполезные битвы и следовать мечтам, которые невозможно осуществить. Не будем тратить наши силы на фантазии»

    Конкретные требования автономистов сводились к следующему: отмена рабства, свобода внешней торговли для Пуэрто-Рико и изменение таможенной политики, демократизация политического режима, гарантирование политических прав, создание на острове — при сохранении испанского губернатора — своего правительства и национального конгресса, избираемого пуэрториканцами.

    Правительство метрополии не только не пошло ни на какие уступки, но начало преследовать наиболее радикально настроенных автономистов. В частности, должен был покинуть страну Рамон Эметерио Бетансес. Он считал, что в борьбе против испанского колониализма эффект могут дать только революционные методы и целыо борьбы должно быть полное отделение Пуэрто-Рико от Испании2. Бетансес отошел от автономизма и явился основателем сепаратистского течения, выражавшего идеи революционного национализма, идеи необходимости борьбы за установление в Пуэрто-Рико суверенного, демократического общества революционными методами.

    Деятельность пуэрториканских революционеров была особенно трудной, потому что происходила в стране, где в течение 350 лет слова «независимость» и «республика» были под запретом. И все-таки уже к весне 1868 г. в ряде пуэрториканских городов действовали тайные революционные хунты, были собраны денежные средства и Бетансес смог закупить в США большую партию оружия и корабль. Подготовка восстания была в самом разгаре, когда испанские власти на острове арестовали одного из руководителей революционной хунты в городе Камэй. Революционное руководство решило ускорить начало выступления, и 23 сентября в городе Ларесе началось восстание. Патриоты захватили там власть, создали Временное революционное правительство, которое провозгласило независимую Республику Пуэрто-Рико, отменило рабство, призвало всех пуэрториканцев взяться за оружие и встать на защиту независимости, приняло ряд других декретов. Однако уже через несколько дней испанским войскам удалось разгромить восставших и подавить революционные выступления в других городах.

    Главная причина поражения революционеров состояла в том, что выступление не носило характера массового народного движения. Широкие слои крестьянства не были привлечены к восстанию, и революционеры даже не ставили вопроса о земле, об уничтожении феодальных форм эксплуатации. Незначительное число рабов на острове (по сравнению с Кубой, например), обусловило отсутствие массовой базы борьбы против рабства. Пуэрториканская буржуазия была слишком малочисленна и слаба для того, чтобы стать серьезной революционной силой.

    Характерно, что наметившаяся во время восстания 1868 г. тенденция отрыва патриотической борьбы от широкого социаль-, ного движения, опора на узкий круг заговорщиков в дальнейшем закрепилась и почти столетие была своего рода традицией в национально-освободительном движении в Пуэрто-Рико.

    Неудача восстания, последовавшие затем массовые репрессии на длительное время затормозили развитие революционного движения за независимость страны. Начиная с 70-х годов XIX в. в идеологии и политике почти безраздельно господствовал автоно-мизм. Его популярность особенно выросла после предоставления в 1897 г. Испанией автономии Пуэрто-Рико. Из лидеров автономистов было составлено первое пуэрториканское правительство во главе с Луисом Муньосом Риверой. Ему приписывались все заслуги получения островом автономии. Пресса возводила его в ранг национального героя. Очевидно, что одна из причин такой популярности заключалась в устойчивой персоналистской традиции, свойственной политической жизни латиноамериканских стран, в том числе и Пуэрто-Рико.

    Надо признать, что автономизм сыграл в этот период определенную положительную роль в общественном прогрессе страны. И если автономисты не выступали как сознательная антиколониальная сила, то объективно они были выразителями антиколониальных настроений пуэрториканских патриотов.

    В то же время следует отметить, что крайнее преувеличение значения эффективности автономистского движения оказывало немалое отрицательное влияние не только на разработку революционной идеологии и дальнейший ход национально-освободительной борьбы, но и на судьбу всей страны, способствовало распространению и укреплению идеи исключительности реформистского пути для Пуэрто-Рико.

    Пожалуй, негативные черты, свойственные автономизму, впервые ярко проявились после 1898 г., когда в ходе испано-американской войны 1898 г. войска США оккупировали Пуэрто-Рико, а затем Парижским мирным договором, которым закончилась эта война, юридически был закреплен переход острова от Испании к США. Лидеры автономистов оказались беспомощны при решении Испанией и США вопроса о судьбе Пуэрто-Рико. Они не только примирились с тем, что их игнорировали как членов национального правительства, но и сами приветствовали аннексию острова Соединенными Штатами Америки. В то же время после 1898 г. установление господства США в Пуэрто-Рико послужило катализатором процесса поляризации, перегруппировки политических сил и эволюции идеологии национализма. Часть автономистов, прежде всего представителей крупной торговой и земельной буржуазии, уже в 1898 г. выделилась в особую — Республиканскую партию, которая решительно высказалась за превращение Пуэрто-Рико в штат США. В 1903 г. партия стала частью Республиканской партии США1.

    Таким образом, крупная пуэрториканская буржуазия пошла на сговор с молодым североамериканским империализмом. Это значительно сузило социальную платформу автономистов. Созданная Муньосом Риверой на базе Автономистской партии Федеральная партия (1898 г.) опиралась в основном на мелкую буржуазию, служащих, интеллигенцию, представителей крестьянства и ремесленников*. Программа партии по-прежнему сводилась к борьбе за автономию, в частности за наделение Пуэрто-Рико правами штата США без права участия в выборах президента и конгресса США, за получение островом права избирать местное правительство. Цели федералистов были сформулированы нечетко, половинчато и в основном, т. е. в одобрении аннексии острова Соединенными Штатами, они практически смыкались с республиканцами. Период после 1898 г. и первые годы XX в. были началом очевидного идейного и политического банкротства автономистов.

    Сепаратистское движение начиная с 70-х годов XIX в. переживало кризис, выражавшийся прежде всего в отсутствии в стране оформленного политического течения. Но идеи независимости продолжали жить. Главными их выразителями были Р. Эметерио Бетансес, Эухенио Мария де Остос и Хосе де Диего Мартинес.

    Еще задолго до начала испано-американской войны Бетансес предупреждал своих соотечественников о планах США в отношении Кубы и Пуэрто-Рико. В 1872 г. они писал: «На фальшивые интерпретации доктрины Монро мы должны всегда отвечать: «Да, Америка для американцев, но Антилы — для антиль-цев. В этом наше спасение»5. В разгар восторгов по поводу прибытия североамериканских войск в Пуэрто-Рико, которые многие щуэрториканцы восприняли как освободителей не только от Испании, но и от колониализма вообще, Бетансес с горечью и в то же время с большой дальновидностью повторял: «Я не хочу видеть Пуэрто-Рико ни колонией Испании, ни колонией США»0.

    Одним из единомышленников Бетансеса был Эухенио Мария де Остос, который много сделал для пропаганды идеи ’необходимости революционной борьбы за независимость Пуэрто-Рико в различных странах Латинской Америки и США, где он провел большую часть своей жизни.

    После смерти Остоса (1903) знамя независимости принял Хосе де Диего Мартинес. Если Бетансес застал только сам момент оккупации Пуэрто-Рико, а Остос — лишь самые первые годы господства США на острове, то у Хосе де Диего 20 лет наиболее зрелой и деятельной жизни прошли в этой обстановке (он умер в 1918 г.). Хотя ни в Парижском договоре, ни в последующих документах статус острова длительное время не былопределен, очень скоро вся практика деятельности североамериканских властей показала, что Пуэрто-Рико не только остался колонией, но лишился той автономии, которой добился от Испании. Пуэрториканцы, постепенно сознавая истинный смысл происходившего, начали проявлять недовольство и разочарование политикой США. Это выразилось, в частности, в том, что на базе Федеральной партии в 1904 г. была создана новая партия — Пуэрториканский союз* опиравшаяся в основном на мелкую буржуазию, интеллигенцию.

    Одной из наиболее ярких и прогрессивных мыслящих фигур партии стал Хосе де Диего. При его непосредственном активном участии впервые в программу политической партии на острове было включено требование независимости Пуэрто-Рико, хотя и в качестве туманной, далекой перспективы.

    К требованию независимости X. де Диего пришел не сразу. В начале 90-х годов он участвовал в патриотической борьбе в Пуэрто-Рико на стороне автономистов. Вскоре, после превращения страны в колонию США, Хосе де Диего приходит к выводу о необходимости добиваться независимости острова при сохранении протектората США7.

    Однако уже в 1913 г. Хосе де Диего выдвигает требование полного суверенитета Пуэрто-Рико. Поскольку руководство Пуэрториканского союза не поддержало его в этом вопросе, он вышел из партии. Несколько последних лет своей жизни Хосе де Диего посвятил критике автономистов и их позиции в освободительном движении. «Республиканцы борются против независимости открыто,— писал он в 1915 г.,— а другие хотят погубить ее, утверждая, что любят независимость и просто не настало еще ее время; но момент пришел и настал час для того, чтобы народ узнал друзей и врагов независимости» 8.

    В отличие от Бетансеса и Остоса Хосе де Диего не выступал за революционные методы борьбы. При нем впервые в Пуэрто-Рико сепаратизм перестал быть синонимом революционной борьбы. Но большая его заслуга заключается в том, что, когда движение за независимость переживало кризис, он принял эстафету в антиколониальной борьбе и передал ее следующему поколению патриотов.

    Во главе освободительного движения, получившего в 20-е годы название националистического, стала Националистическая партия, образованная в 1922 г. на основе радикального крыла Пуэрториканского союза, которое, выразив несогласие с позицией руководства, вышло из партии и создало новую политическую организацию. Националистическая партия провозгласила своей целью борьбу за свободную, суверенную и независимую республику Пуэрто-Рико.

    Основной базой левонационалистического движения стала городская мелкая буржуазия, представители служащих, интеллигенции, студенчества. Опора на мелкую буржуазию обусловила характер и результаты движения.

    В 1930 г. на очередном съезде Националистической партии председателем ее был избран Педро Альбису Кампос, молодой адвокат. В эту партию он вступил в 1924 г., отдав без колебаний свой талант и энергию организатора политической борьбе за освобождение страны от колониального гнета. Очень скоро он вошел в партийное руководство и с этого времени националистическое движение неразрывно связано с его именем. Избрание П. Альбису Кампоса председателем партии придало съезду и всему движению боевой, решительный характер. Так впервые за всю политическую историю Пуэрто-Рико в стране появилась партия, основным лозунгом которой стало требование немедленной и полной независимости.

    Альбису Кампос как руководитель националистического движения развернул широкую пропаганду борьбы за независимость Пуэрто-Рико. В различных провинциях острова создавались националистические хунты. Никогда еще лозунг независимости не имел такой популярности и поддержки в стране. Все политические партии Пуэрто-Рико стали включать требование независимости в том или другом виде в свои программы. Альбису Кампос и его соратники не уставали разъяснять и подчеркивать, как губительно воздействует империализм США на развитие пуэрториканской нации, какую опасность представляет он для всей Латинской Америки. «Пуэрто-Рико и другие антильские страны,— говорил лидер националистов,— это арена борьбы между империализмом янки и ибероамериканизмом... Наше плачевное положение под властью США — это положение, которое США стремятся навязать всем народам Латинской Америки. Наши проблемы — это проблемы всего континента. Задача континента состоит в том, чтобы изгнать янки со всех позиций, которые они занимают в Карибских странах» 9.

    Основными формами борьбы за независимость Альбису Кампос и его единомышленники считали пропаганду протеста против захвата острова США и укрепление антильской и латиноамериканской солидарности. По инициативе Альбису Кампоса в Доминиканской Республике, Гаити, на Кубе были созданы хунты в поддержку борьбы пуэрториканских патриотов против колониального господства США. Он много внимания уделял критике аннексионистской политики США с точки зрения международного права, убедительно аргументировал вывод о том, что условие, представленное США Испании как ультиматум при перемирии— передача Пуэрто-Рико США,— неправомерно, хотя оно и зафиксировано в ст. 3. Парижского договора. «Этот договор,— говорил он,— не имеет силы в том, что касается Пуэрто-Рико. Испания не могла уступить Пуэрто-Рико, потому что Пуэрто-Рико превратился в суверенную нацию в соответствии с Хартией автономии... и США обязаны были уважать независимость Пуэрто-Рико. Парижский договор не был разработан полномочными представителями Пуэрто-Рико и никогда не был представлен на ратификацию нашему парламенту» 10.

    Первоначально националисты придерживались только легальных средств, основываясь на формуле Хосе де Диего «против режима внутри режима». Тактика националистов изменилась к середине 30-х годов, когда они начали переходить к индивидуальному террору.

    Причин для такого изменения было несколько. Во-первых, на выборах 1932 г. националисты потерпели поражение. Во-вторых, используемые ими формы борьбы не давали быстрого и ощутимого эффекта. Хотя уже с середины 20-х годов в конгресс США поступали проекты расширения пуэрториканского самоуправления, а затем и предоставления острову независимости, все они были отвергнуты и конгрессом, и правительством США. Потеряв надежду, националисты на очередном партийном съезде в 1935 г. приняли резолюцию, которая уже походила на ультиматум. Если правительство США, говорилось в ней, не рассмотрит в ближайшее время вопрос о предоставлении Пуэрто-Рико суверенитета, националисты возьмутся за оружие. При этом они вовсе не имели в виду подготовку народного вооруженного восстания. И даже отряды «солдат республики», которые националисты позднее начали создавать из патриотической молодежи, имели основной задачей самооборону. Альбису Кампос никогда не ставил вопроса о необходимости террора. Но в обстановке политического кризиса в стране, накала антиимпериалистических настроений призывы к оружию, к борьбе против империализма США, к самопожертвованию в этой борьбе воспринимались многими патриотами, прежде всего студентами, как призывы к немедленному индивидуальному действию.

    Несомненно, что одной из причин перехода к террору были жесточайшие репрессии, которые мощный карательный аппарат США на острове обрушил на националистическое движение, на его руководство. Террор был своего рода жестом отчаяния, к которому националисты прибегли, не видя других средств борьбы.

    Понятно, что индивидуальный террор не мог противостоять той систематической кампании по разрушению националистического движения, изоляции его руководителей, которую вели США. Со второй половины 30-х годов движение пошло на убыль и к началу 40-х годов Националистическая партия как массовая организация практически перестала существовать.

    Причины поражения националистов коренились прежде всего в узкой социальной базе, на которую опиралось движение, и в том, что оно не имело прочных связей с трудящимися массами. Руководство националистов пропагандировало свою идеологию в среде мелкой буржуазии и не ставило по сути дела задачи расширения этих связей. Опора на мелкую буржуазию предопределила и увлечение такой формой борьбы, как террор.

    Сужению массовой опоры национализма способствовали и те экономические изменения, которые произошли в 30-е годы в Пуэрто-Рико. Встревоженное развертыванием патриотического движения на острове, правительство президента Ф. Рузвельта пошло на некоторые экономические меры, призванные, не затрагивая сути колониального режима в Пуэрто-Рико, несколько смягчить наиболее вопиющие его последствия. В результате этих мер в Пуэрто-Рико незначительно, но все-таки уменьшилось число безработных, выросла сумма пособий, выдаваемых беднейшим семьям. Цель, которую преследовало североамериканское правительство, частично была достигнута — недовольство политикой США среди городских слоев, в частности служащих, несколько ослабло.

    Националистическая партия была разрушена. Педро Альбису Кампоса на долгие годы изолировали от пуэрториканских патриотов: около 23 лет своей жизни он почти беспрерывно провел в тюрьме.

    И все-таки влияние идей националистов, воздействие самой личности их лидера необычайно велики в Пуэрто-Рико до сегодняшнего дня. Их лозунги, героизм и принесенные ими жертвы не только не забыты нынешними поколениями пуэрториканцев, но и служат призывом к дальнейшей борьбе.

    Сила морального авторитета националистов объясняется прежде всего тем, что их движение было первым широким антиимпериалистическим выступлением за независимость острова. В стране, где много лет на политической сцене господствовал реформизм, где политические деятели заставляли народ поверить в то, что никакого другого пути решения судьбы Пуэрто-Рико, кроме постепенного длительного пути завоевания ограниченной автономии, нет и быть не может, в такой стране впервые нашлись люди, страстно выступившие против реформистской рутины. Именно Альбису Кампос остро и вдохновенно ставил вопрос о необходимости быть непримиримым, способным к самопожертвованию тогда, когда речь идет о спасении нации. Его жизнь, полная самоотдачи, давала ему право писать: «Пуэрто-Рико представляет собой картину крушения высших человеческих ценностей: чести, патриотизма, самопожертвования. Империализм янки привел нас в моральном плане к презрению самих себя; в материальном смысле собственники превратили нас в рабов, а из рабов — в нищих, приговоренных к смерти. Поэтому единственно возможным решением является национализм, так как он возрождает в каждом из нас сознание свободного человека, для которого человеческое достоинство — бесценно» п.

    К концу 30-х годов, т. е. ко времени развертывания националистического движения, в социально-экономической жизни Пуэрто-Рико произошли заметные сдвиги, определившие и серьезные политические изменения.

    Большинство населения острова по-прежнему составляло крестьянство. Процесс обезземеливания пуэрториканских крестьян привел к тому, что выросла группа крестьян-арендаторов и сельскохозяйственных рабочих. С проникновением североамериканского капитала на остров стала заметно расширяться сфера обслуживания. Значительно увеличилась группа средних слоев, в том числе интеллигенции, особенно в связи с открытием в Пуэрто-Рико в начале XX в. нескольких высших учебных заведений. В результате кризиса 1929 г. экономическое положение этих слоев населения заметно ухудшилось. Именно на них —на крестьянство и средние слои — и стала опираться новая политическая организация, Народно-демократическая партия (Partido demoeratico popular, сокращенно PPD — ППД), созданная в 1938 г. В условиях, когда левонационалистическое течение понесло жестокий урон и было фактически обезглавлено, в ППД идеологически и организационно возродилось правореформистское течение пуэрториканского национализма. Лидером ППД стал Луис Муньос Марин, сын Муньоса Риверы. Преемственность была не только родственной, но и идейной. ППД дала новую жизнь пуэрториканскому автономизму.

    Хотя на первых порах Народно-демократическая партия и поддерживала лозунг независимости (это объяснялось тем, что к концу 30-х годов было еще очень ощутимо влияние Альбису Кампоса и националистов), то уже в первой программе ППД, принятой в 1940 г., требование независимости отсутствовало. В политическом разделе программы говорилось о том, что партия будет энергично поддерживать лозунг утверждения Пуэрто-Рико как одного из свободолюбивых народов Америки. При этом проблемы политического статуса острова не затрагивались. Л. Муньос Марин позднее отмечал: «То, что надо сделать для спасения Пуэрто-Рико, надо делать при любом политическом статусе» 12. Когда же Народно-демократическая партия победила дважды на выборах в законодательное собрание острова, укрепила свое влияние в массах, ее лидеры уже открыто отказались от требования независимости.

    В 1946 г. было принято решение о несовместимости пребывания в партии с участием в Конгрессе за независимость, созданном патриотическими силами Пуэрто-Рико в 1943 г. Это привело к расколу ППД: сторонники независимости вышли из партии и образовали в 1946 г. новую политическую организацию—Партию сторонников независимости Пуэрто-Рико (ПИП), опиравшуюся на представителей городской мелкой буржуазии, творческой интеллигенции, студенчества. Основной ее целью было установление независимой демократической республики мирными легальными средствами. Идейными своими корнями ПИП уходила, несомненно, в теоретические концепции X. де Диего. И хотя во второй половине 40-х — начале 50-х годов она не играла решающей роли в политической жизни острова, тем не менее значение ее создания и деятельности достаточно велико, так как именно она обеспечила в эти годы преемственность в сепаратистском движении.

    Что касается ППД, то она в короткий срок превратилась в самую массовую и популярную политическую партию на острове. Один из факторов, способствовавших этому, состоял в активном заигрывании со сторонниками независимости, в первоначальной поддержке их требований. Другим важным обстоятельством стало гибкое использование политической конъюнктуры и перенесение центра тяжести с политических проблем на экономические. Если в первой партийной программе о политических целях говорилось скупо и нечетко, то социально-экономические задачи были разработаны очень широко и детально с целыо убедить массы в том, что руководство ППД намерено вести борьбу за улучшение экономического положения населения, прежде всего — мелкой буржуазии, крестьянства, служащих. В обстановке роста экономических трудностей, неудач движения за независимость руководству партии удалось завоевать симпатии широких масс призывами к тому, чтобы на время отказаться от немедленного решения политической судьбы острова и сосредоточиться на борьбе за подъем жизненного уровня в стране.

    В 40-е годы в Пуэрто-Рико был проведен ряд намеченных ППД экономических мероприятий. Они не вызывали возражения со стороны правительства США, так как не задевали коренных интересов североамериканского империализма в Пуэрто-Рико, а, напротив, укрепляли его позиции. В этой связи правительство США решилось, наконец, предоставить острову ограниченное самоуправление. Пуэрто-Рико получило право избирать губернатора и в 1952 г. получило конституцию и политический статус «свободно присоединившегося к США государства». Хотя предоставленная автономия была очень урезанной, а условия жизни трудящихся по-прежнему тяжелыми, руководству ППД удалось возродить среди широких масс иллюзии и надежды на то, что именно реформистский путь может привести страну к экономическому процветанию.

    Победа Кубинской революции в 1959 г. оказала большое влияние на развитие общественных процессов во всей Латинской Америке, в том числе и в Пуэрто-Рико. На самом острове социально-экономические и политические сдвиги привели к серьезным изменениям в судьбах пуэрториканского национализма.

    К концу 50-х годов на острове начал проходить угар иллюзий и самообмана, возникших после проведения реформ и принятия Конституции -1952 г. Становилось все более очевидным, что «индустриализация» в Пуэрто-Рико, которой так много внимания уделяет североамериканская пропаганда,— не что иное, как форма расширения промышленного комплекса США, что вся промышленная лихорадка 50-х годов на острове вызвана лишь крайне выгодными условиями для частных североамериканских инвестиций и почти не связана с нуждами и интересами пуэрториканского хозяйства. Выяснилось, что основные социальные проблемы в Пуэрто-Рико так и остались нерешенными. К тому же сама жизнь ежедневно приносила пуэрториканцам доказательства сохранения их полного политического бесправия и после принятия Конституции 1952 г.

    В такой обстановке в начале 60-х годов в стране происходит активизация политической борьбы и поляризация политических сил, Эта поляризация отразилась и на националистическом ла*

    гере. На еще более правые позиции начинает вставать руководство Народно-демократической партии, что определяет его отношение к будущему политическому статусу Пуэрто-Рико. Муньос Марин заявлял (сентябрь 1959 г.): «Я не упоминаю о статусе независимости потому, что наша позиция корнями своими уходит в основную концепцию вечного союза на базе неизменного общего гражданства. Внутри этого самого союза Пуэрто-Рико превращается в классический штат» 13. Это и ряд других высказываний лидеров ППД 14 были откровенным признанием того, что конечная цель реформистов смыкается в главном с целью самой реакционной политической силы на острове — Республиканской партии. Различие оставалось лишь в сроках превращения Пуэрто-Рико в штат США.

    Политическая эволюция, проделанная ППД к началу 60-х годов, недовольство результатами ее социально-экономической политики определили кризис и раскол в Народно-демократической партии. От ППД отошла часть радикально настроенных патриотов. Другие же ее члены, в основном высокооплачиваемые служащие, начали требовать быстрейшего превращения Пуэрто-Рико в штат США.

    Впервые за 20 лет, в течение которых Муньос Марин возглавлял местную власть на острове, в 1968 г. ППД потерпела поражение на выборах губернатора Пуэрто-Рико. И хотя уже в 1972 г. губернатором острова вновь избран кандидат ППЛ, последователь и приверженец идей Л. Муньоса Марина — Эрнандес Колон, нельзя считать, что национал-реформизм обладает прежней силой. Победа ППД на упомянутых выборах говорит скорее о том, что большая часть населения острова отвергла путь превращения Пуэрто-Рико в штат США 9, но еще не осознала полностью необходимости борьбы за независимость. При таком положении лозунг сохранения на неопределенное время формы «свободного присоединения» многим представляется наиболее удобным и безопасным.

    Хотя надежды на серьезные перемены в социально-экономической и политической жизни на острове не связываются теперь только с ППД, однако в условиях, когда североамериканская пропаганда на острове настойчиво угрожает трудностями, снижением жизненного уровня в случае приобретения независимости, политически менее сознательная часть населения продолжает традиционно идти за ППД. Тем не менее очевидно, что позиции национал-реформизма в стране значительно подорваны. И одной из причин, несомненно, стал рост сепаратистского движения в начале 60-х годов, который был в определенной степени подготовлен и деятельностью Пуэрториканской коммунистической партии, и всем антиимпериалистическим движением, и движением за независимость на острове в предшествующий период.

    Активизация патриотических сил выразилась, в частности, в создании в 1959 г. Движения за независимость Пуэрто-Рико (МПИ). По своей социальной базе и первоначальной программе новая политическая организация напоминала Националистическую партию 20-х годов. Ее сторонники сплотились вокруг патриотических лозунгов. Символом борьбы стало имя Альбису Кампоса. В одном из первых заявлений движения говорилось, что МПИ — это организация не одного класса, а всех общественных групп, стремящихся к уничтожению колониализма. В то же время очень скоро наметились и серьезные отличия МПИ от националистического движения 20—30-х годов. Они заключались в более четком представлении о перспективах борьбы, социально-экономических требованиях.

    Уже в первом программном документе — Политических тезисах МПИ, принятых в 1962 г., было записано, что главная проблема Пуэрто-Рико — это самоуправление, но оно невозможно без независимости. Однако достижение независимости, подчеркивалось далее, это не конец, а лишь начало в борьбе за национальное освобождение.

    В 1968 г. национальная ассамблея МПИ приняла новый программный документ — «Доктрину новой борьбы за независимость». Этот документ представляет большой интерес, так как показывает, какой серьезный качественный сдвиг произошел в идеологии МПИ за годы существования движения. Прежде всего в «Доктрине» впервые четко и остро ставился вопрос о расширении целей движения и его социальной базы. «Если что-то тормозило антиимпериалистическую борьбу в Пуэрто-Рико, то это разрыв, который исторически, по разным причинам, сохранялся между движением за независимость и рабочим движением» 15. Так впервые был назван и определен основной исток слабости пуэрториканского национально-освободительного движения. Действительно, на острове на протяжении 100 лет патриотическая борьба и борьба трудящихся за свои социально-экономические права развивались почти не соприкасаясь. Это ослабило и то и другое направление борьбы, но особенно большой ушерб был нанесен движению за независимость.

    Не случайно и очень своевременно в «Доктрине» был поставлен вопрос и о рабочем классе. Дело в том, что ко второй половине 60-х годов в связи с изменениями в структуре хозяйства острова существенно изменилась и социальная структура пуэрториканского общества. Доля сельского хозяйства в национальном доходе составляла в 1962 г 12,6%, а промышленности — 23,1%, в то время как в 1940 г. соотношение было 31,6% — сельское хозяйство и 12%—промышленность. В сельском хозяйстве в 1962 г. было занято около 24% самодеятельного населения, а в промышленности и строительстве — около 25% (по сравнению с 1955 г., когда в сельском хозяйстве было занято около 30%, а в промышленности — около 19%) 16. Таким образом, процесс пролетаризации населения привел к тому, что пролетариат стал в стране значительной социальной силой, и без учета его позиции и требований широкое освободительное движение в Пуэрто-Рико было невозможно. В «Доктрине» впервые шла речь о задаче соединения патриотической и классовой, прежде всего пролетарской, борьбы. «Необходимо,—указывалось в документе,— признание того, что в этот час мировой истории борьба за независимость образует часть национально-освободительной революции народов против империализма и поэтому — и это неумолимо — она связана с великой борьбой народов за социализм» 17.

    «Доктрина» намечала также три этапа в развитии МПИ. Первый, во время которого движение существует как широкая группировка единого фронта; второй — превращение МПИ в патриотический авангард и, наконец, третий этап, характеризуемый началом эволюции МПИ в направлении революционного авангарда. В «Доктрине», кроме того, объявлялось, что МПИ принимает марксистско-ленинскую теорию как руководство для деятельности и программы МПИ при превращении его в революционный авангард.

    В «Доктрине» более конкретно говорилось и о перспективах борьбы. Независимость не решит всех проблем, подчеркивалось в документе, она лишь создаст условия для их решения. Капиталистическая система — отсталая, несправедливая, безнравственная. Республика Пуэрто-Рико в своем развитии пойдет некапиталистическим путем. «Было бы утопичным описывать конкретные формы, которые примет промышленная и торговая структура страны,—записано в «Доктрине»,—но фактом остается то, что при переходе от независимости к полному национальному освобождению производство и присвоение будут иметь общественный характер, а это означает, что социализм — это будущее Пуэрто-Рико» 18.

    В программе 1968 г. были сформулированы и задачи повседневной борьбы: повышение уровня жизни, протест против обязательной службы пуэрториканской молодежи в армии США, против передачи полезных ископаемых Пуэрто-Рико североамериканским монополиям, против подавления национальной культуры, против репрессий в стране.

    Основные направления в развитии МПИ были организационно и идеологически закреплены в ноябре 1971 г., когда состоялась восьмая Национальная ассамблея, утвердившая реорганизацию МПИ в Пуэрториканскую социалистическую партию (ПСП).

    В Общей декларации ПСП говорилось, что кризис, в котором находилось движение за независимость после поражения националистов, остался позади. Ключом к его преодолению послужи*

    ЛО решение двух основных проблем. Первая — определение методом классового анализа социальной базы современного этапа движения за независимость, и вторая — выяснение правильной стратегии завоевания независимости. Вся логика социально-экономического развития, практика политической борьбы, подчеркивалось далее в Декларации, доказывает, что рабочий класс — главная сила в борьбе за независимость. Основная стратегическая линия, подтверждалось в Декларации, состоит в том, чтобы способствовать углублению кризиса колониального режима США в Пуэрто-Рико 19.

    В резолюциях Национальной ассамблеи разъяснялось, что МПИ реорганизовано в Пуэрториканскую социалистическую партию для того, чтобы продолжить свое развитие в качестве авангарда рабочего класса, всех трудящихся и народа Пуэрто-Рико в борьбе за независимость, национальное освобождение и социализм. Основная цель партии — замена системы колониального капитализма, существующего в Пуэрто-Рико, социалистической республикой трудящихся. Были провозглашены и основные права пуэрториканского народа, за которые борется ПСП: право на независимость и полный суверенитет; на полное восстановление всего имущества и владений, отчужденных иностранными предпринимателями; право трудящихся на прогрессивное обобществление всех средств производства, независимо от того, будут они принадлежать иностранным или пуэрториканским собственникам; право на строительство социалистического общества, где в конечном счете не будет ни эксплуатируемых, ни эксплуататоров; право трудящихся и всего народа Пуэрто-Рико на все формы борьбы за достижение своих целей, включая революционное насилие, которое будет ответом на насилие и репрессии со стороны существующей системы. При создании ПСП еще раз было подтверждено, что партия основывает свою программу, организацию на принципах марксизма-ленинизма, творчески развитых в условиях Пуэрто-Рико.

    Таким образом, конец 60-х — начало 70-х годов характеризуется кризисом национал-реформизма, переходом левого чисто националистического движения на позиции классового движения. Патриотическая, антиимпериалистическая борьба становится борьбой и против капиталистической системы. Эта эволюция была вызвана жизнью, и она несомненно будет способствовать дальнейшему развитию и успехам национально-освободительной борьбы в Пуэрто-Рико.

    2. НАЦИОНАЛИЗМ И ОСОБЕННОСТИ ПРОЯВЛЁНИЯ ИДЕОЛОГИИ НЕГРИТЮДА НА ФРАНЦУЗСКИХ АНТИЛАХ И ГАИТИ

    Своеобразную модель расово-националистической идеологии «третьего мира» представляет собой иегритюд — один из вариантов концепции «культурной самобытности черной расы». Теория негритюда претендует объединить под своим знаменем все негритянское население Африки к югу от Сахары, негров Антильских островов, а также Северной и Южной Америки.

    Подобные масштабы сами по себе показывают, что понятие «негритюд» весьма сложно, противоречиво и многогранно. Несмотря на претензии идеологов негритюда представить его как некую универсалистскую концепцию, эта идеология имеет не только региональную окраску (африканскую, антильскую), но она и национально дифференцирована.

    Прежде чем приступить к анализу антильского негритюда, целесообразно раскрыть само понятие «негритюд», которое включает в себя весьма широкий диапазон культурно-психологических, философских и социально-политических идей. Нужно сказать, что в литературе не существует единого, раз и навсегда данного определения негритюда, ибо тот или иной идеолог вкладывал в термин «негритюд» самое различное содержание, которое в свою очередь претерпевало изменения на том или ином этапе исторического процесса.

    Обратимся к писателям, и прежде всего к духовным отцам негритюда — мартиниканскому поэту и политическому деятелю Эмэ Сезэру и африканскому поэту, президенту Сенегала Леопольду Сенгору. Так, у Сезэра, например, термин «негритюд» употребляется в многообразных вариантах: это и осознание своей принадлежности к «черной расе», и ликвидация психологического «комплекса неполноценности» негра в его эволюции от смирения к бунту; это и страстный призыв к восстанию, и требование всеобщей справедливости для того, чтобы утолить «жажду всемирную и голод всемирный»; это и идея «новой судьбы черной расы» с лейтмотивом мессианской роли негров в истории20.

    В трактовке Сенгора негритюд выступает то в качестве «эффективного инструмента освобождения» колониальных народов, то как «ансамбль культурных ценностей черного мира», то как воспевание «причудливо загадочной и неповторимо своеобразной» души «черного человека». Причем последняя включает целый комплекс морально-психологических качеств «черной расы», которой присущи, по мнению Сенгора, врожденное чувство коллективизма и солидарности, стихийный гуманизм, особый дар ритма и интуиции, повышенная эмоциональность и космическая близость к природе21. Негритюд Сенгора подразумевает при этом неизменное состояние социального бытия негра, где «черная душа» ябЛяется как бы вечной категорией, своего рода кош стантой (иначе — таким же стереотипом, как, скажем, «славян ская душа» или «французский склад ума»).

    Нельзя обойти молчанием и весьма своеобразную интерпретацию негритюда Ж.-П. Сартром, который придал этой концепции гораздо более универсальный смысл, включив негритюд в перспективу мировой истории. «Негритюд,— писал Сартр в своем знаменитом эссе «Черный Орфей» (1948), — возник как слабое звено в диалектической цепи: теоретическое и практическое утверждение превосходства белой расы — это тезис; позиция негритюда в качестве антитезиса является моментом в законе отрицания отрицания. Однако этого отрицания само по себе еще недостаточно, и черные... знают, что его цель — подготовить синтез или реализацию человечества в безрасовое общество. Таким образом, негритюд... оказывается переходной ступенью, а не результатом, средством, а не конечной целью» 22.

    Несмотря на изрядную долю релятивизма, подчеркивающего относительный, преходящий характер негритюда, существенным моментом всего сартровского построения является возведение — или сведение — негритюда до оппозиции всему «белому миру».

    В творчестве современного теоретика деколонизации, мартиниканца по происхождению, врача-психиатра по профессии Франца Фанона негритюд определен как защитная реакция «черных народов» на колониальное и расовое угнетение, что получило адекватное название «антирасистской формы расизма». «Концепция негритюда,— писал Фанон,— была эмоциональной, если не логической, антитезой тому оскорблению, которое белый человек наносил человечности» 23.

    И, наконец, в современном контексте термин «негритюд» все чаще начинает фигурировать в значении политического лозунга «власть черным», который рискует превратиться в опасную догму, став не чем иным, как вывернутым наизнанку расизмом.

    Этот экскурс в терминологию позволяет судить о сложности и многоликости негритюда как идеологии различных политических течений, способных выступать как в прогрессивной, так и в реакционной форме.

    Из удивительного многообразия различных проявлений идеологии негритюда рассмотрим подробно антильскую ее разновидность, главным образом на примере франкоязычных стран Вест-Индии— Гаити, Гваделупы и Мартиники, где негритюд получил наибольшее распространение.

    Несмотря на тесное генеалогическое родство (африканское происхождение), общность исторических судеб (рабство, колонизация, расизм), близкий этнический состав населения (значительную часть которого составляют негры), общность культурно-психологических элементов, заимствованных из одного источника (Африка — Европа),— одним словом, все то, что выражает понятие «антильская самобытность»,— каждая страна Вест-Инд-

    5 Национализм в Латинской Америке J 29 tKOfo региона имеет при этом и свои собственные нЙцибийЛьныё черты, собственную историческую судьбу.

    Конкретно-историческая ситуация на Мартинике и Гваделупе, с одной стороны, и на Гаити — с другой, отнюдь не тождественны. Как известно, Мартиника и Гваделупа до сих пор продолжают оставаться па положении французских колоний, прикрытых так называемым статусом заморских департаментов, тогда как Гаити стала первой независимой негритянской республикой еще в начале XIX столетия (с 1804 г.).

    Специфика и трудности освободительного движения на французских Антилах состоят в сложном переплетении классовых и расовых противоречий, в неразрывной связи борьбы за национальное и социальное освобождение мартиниканского и гваде-лупского народов, страдающих от двойного гнета — местных помещиков и французского империализма. В этой ситуации, когда колониальное угнетение внешне принимает порой расовую форму, когда социальные проблемы нередко окрашиваются в расовые тона, принципиально важное значение имеет правильный, научный подход к идеологии негритюда.

    В антильской действительности широко представлены различные течения как правого, так и ультралевого негритюда, которые следует рассматривать в зависимости от конкретноисторической ситуации и с учетом тех или иных социально-политических сил, которые берут на вооружение эту специфическую идеологию. В этом смысле негритюд проделал весьма значительную эволюцию, пройдя несколько основных этапов в своем развитии.

    Контуры идеологии негритюда начали вырисовываться в 20— 30-х годах XX в. Возникнув как движение культурного возрождения «черных народов», доктрина негритюда была выработана первым поколением антильской и африканской интеллигенции, сгруппировавшейся вокруг журнала «Черный студент», основанного в 1934 г. в Париже. Основоположниками и духовными отцами негритюда по праву считаются уже упоминавшиеся мартиниканец Эмэ Сезэр, сенегалец Леопольд Сенгор, а также гвианец Леон Дамас.

    Однако первый камень в этом здании был заложен журналом мартиниканских студентов, обучавшихся во Франции, «Лежитим дефанс» («Законная защита»), единственный номер которого вышел в 1932 г. «Анализируя наше собственное положение ан-тильцев, воспитанных в духе почитания буржуазных ценностей, привыкших думать, что Мартиника — это Франция,— мы вынесли этой догме беспощадный приговор» 24,— писал один из руководителей группы, председатель Ассоциации мартиниканских студентов Этьен Леро.

    «Лежитим дефанс» не был просто литературным журналом, его единственный номер прозвучал как страстный манифест протеста против политики культурной ассимиляции, против колониального и расового угнетения антильцев. Это было первое осознанное требование признать в антильском негре человека, равного белому.

    Сам факт, что негритюд возник в Париже, в самом центре «белой» метрополии, отнюдь не случаен.

    «Ассоциируя понятие белизны кожи с понятием богатства и могущества,— писал Фанон,— оно (рабство.— Авт.) внушило черному расовый предрассудок, сделало его негрофобом»25. «В колониальном обществе,— продолжает свою мысль Фанон,— человек богат, потому что он — белый, а белый—потому что богатый» 26. Убедившись, как важно быть «белым» в социальном смысле, антильский негр с ужасом реагировал на черный цвет своей кожи, который как бы автоматически ставил его на последнюю ступень социальной лестницы.

    Колониализм не довольствовался экономическим и политическим порабощением «черных» народов, он опустошал «мозг и душу колоний», насаждая среди колонизованных свою собственную культуру, язык, традиции и стиль жизни. Указывая на этот насильственный процесс культурной ассимиляции, современный революционный поэт Гаити, коммунист Рене Депестр заявляет: «Колониальная система создала все возможное, чтобы сделать из нас, антильцев, англосаксов или латинян с черной кожей... Во мне старались создать ужасное мнение о себе самом... Все это делалось для того, чтобы я идеализировал цвет кожи, историю и культуру моих белых хозяев!»27 О том же образно писай мартиниканец Э. Сезэр: «Таково положение антильца, этого «незаконнорожденного сына» Европы и Африки, разрывающегося между своим отцом, который не признает его, и своей матерью, от которой он сам отрекся... По-видимому,— продолжает Сезэр,— есть вещи более ужасные, чем крупные колониальные бойни или зверские репрессии: это — миф о посредственности, медленно, но уверенно разъедающий душу народа» 28.

    Глубокий, обобщающий анализ психологических последствий колонизации был дан Францем Фаноном. Исследуя психологию колонизаторов и колонизуемых, белых и черных в своей работе «Черная кожа, белые маски» (1952), Фанон пришел к выводу, что в системе колониализма оба — угнетатель и угнетенный — психически изуродованы ею: «Негр — раб своей неполноценности, белый — раб своего превосходства»29. И в этом смысле негритюд возник как осознанное стремление представителей «черной» интеллигенции уничтожить мифы и стереотипы, созданные вокруг негра, преодолеть этот рабский «комплекс неполноценности».

    Фанон видел и сравнивал только две возможности «самоопределения негра» в колониальном обществе: либо ассимиляция, усвоение чужого языка и культуры, либо противопоставление угнетению своего защитного, «антирасистского расизма — негритюда» 30.

    Способствуя эволюции антильца от рабской покорности судьбе к бунту против белого угнетателя, негритюд отнюдь не сводился к расовым чувствам, ибо в колониальном контексте рост расового самосознания был определенным средством на пути становления национального сознания.

    Как это часто бывает в истории идей, негритюд нашел свое выражение прежде всего в сфере литературного творчества антильских писателей. Первыми активными его проповедниками были Ж. Прис-Марс и эндиженистское 10 литературное течение на Гаити, Э. Сезэр — на Мартинике, Э. Лежитимус — на Гваделупе, Г Лэминг — на Барбадосе, Клод Мак-Кэй и Маркус Гарви — на Ямайке.

    В эту эпоху идея культурного возрождения «черной расы» пробудила и творческие силы негритянской интеллигенции Северной Америки, где идеи негритюда вдохновляли движение «гарлемского ренессанса» под руководством известного ученого-коммуниста Уильяма Дюбуа.

    Эндиженисты на Гаити подняли знамя негритюда в условиях оккупации страны Соединенными Штатами. За 20 лет американской оккупации острова (1915—1934), когда гаитянский народ испытал все унижения и зверства расизма, социальные противоречия зачастую воспринимались как противоречия расовые. В этой ситуации негритюд становился средством укрепления солидарности против угнетателей, движением за национальное возрождение Гаити, за развитие ее самобытной культуры.

    По словам гаитянского прогрессивного публициста Реми Бастьена, это движение было «местным проявлением отрицания во всем мире европейского расизма, отражением поисков новых ценностей, а также началом антиколониальной борьбы, вдохновляемой революцией в России» 31

    Большую роль в пробуждении расового и национального самосознания гаитян в эту эпоху сыграл журнал ‘«Ревю эндижен», созданный в 1926 г. и объединивший в своих рядах цвет гаитянской интеллигенции — Ж. Румэна (одного из основателей Компартии Гаити), Ж. Бриера, Э. Румэра, Л. Л ало и др. Психологический «шок» от североамериканской оккупации способствовал быстрому повороту гаитянских поэтов к самобытному, национальному, социально заостренному искусству. И не случайно гаитянская поэзия тех лет глубоко проникнута «африканскими мотивами». Взывая к африканским истокам гаитянина — потомка мятежных рабов и наследника древнего величия Африки — эндиженисты укрепляли в нем мужество и веру в себя, призывая к протесту и неповиновению.

    Безусловно, гаитянский негритюд был вызван тогда требованием времени, необходимостью выстоять. Как пишет гваде-лупский коммунист, член Политбюро ГКП Анри Бангу, «защитный гаитянский национализм очень быстро обрел в прославленном прошлом черной эпопеи необходимый источник вдохновения для движения сопротивления чужеземному игу» 32

    Однако, несмотря на то, что в целом негритюд эндиженистов был поэзией борьбы и национального возрождения, это движение оказалось отнюдь не однородным. Если у одних поэтов тема негра получала революционное осмысление, то у других она легко переходила в экзотизм, подчеркивая в негре дикарское, темное, чувственное начало, первобытную силу.

    И в этом смысле поэмы Ж. Румэна, Ж. Бриера, Э. Румэра были проникнуты качественно иным «негризмом», их творчество, вбирая богатство негритянских ритмов и созвучий, шло к глубоким социальным обобщениям. Отправляясь от «чувства негра», напоминая ему о пережитых страданиях в своей поэме «Черное дерево» (1939), Ж. Румэн восклицает:

    Африка! Я стал твоей памятью,

    Африка! Ты во мне, как заноза, засевшая в ране...33

    И далее, пробуждая достоинство негра, ненависть к угнетателям, поэт постепенно открывает перед ним пути, роднящие тружеников всех рас и наций, ведя его к широкому революционному интернационализму:

    И все-таки,—

    Я желаю быть только вашей расы,

    Рабочие и пахари всего мира!34

    Мы уже говорили о значительной роли мартиниканца Э. Се-зэра в создании и дальнейшем развитии идеологии негритюда на Французских Антилах. Негритюд Сезэра-поэта трудно отделить от его политической деятельности. Сам оригинальный талант Сезэра убеждал мир в способности черных народов быть творцами своей судьбы и истории. В поэме «Дневник возвращения на родину» (1939) Сезэр раскрывает перед нами глубокую драму антильского негра — негра, который остается на родине, и негра, который покидает свой дом и уезжает в «белую» метрополию. На одном полюсе оказывается «нищий духом и телом черный» отец, живущий «на дне своей собственной темницы», этого «подлинного ада Данте», на другом — черный сын, проникший в самые сокровенные глубины знания, ставший администратором, адвокатом, чиновником «белой» метрополии. Испытывая отчаяние и жалость к простому антильцу, покорному и равнодушному к своей судьбе, и задыхаясь от презрения к тем интеллигентам, которые стыдятся своей расы и своего «безнадежно черного лица», нелепо гордясь при этом своей «французской кровью», Сезэр с горечью пишет:

    «И вот они те, которых никак не утешает мысль, что они похожи не на бога, а на черта. Те, которые считают, что негр — это человек второго сорта. Те, которые ожидают лучшего и верят в возможность подняться выше. Те, которые сами себе признаются в поражении и живут на дне своей собственной темницы. Те, кто, облачившись в гордое лжепревращение, говорят европейцам: «Видите, я так же, как и вы, умею лебезить, так же, как и вы, умею выражать свое почтение, и в общем-то я ничем не отличаюсь от вас. Так не обращайте же внимания на мою черную кожу: меня просто опалило солнцем»»35.

    Драмой антильца является как раз та пропасть отчуждения, которую увеличили между ним и Черной Африкой сначала изгнание, а затем рабство и ассимиляция. Предпочитая соединить в себе все добродетели и пороки «своей расы», чем быть «хорошим негром», послушным своему «белому хозяину», Сезэр призывает антильца очиститься от этого отчуждения и разорвать цепи, которые удерживают его в духовном рабстве.

    В негритюде Сезэра поочередно звучат голоса обвинения и призыва. Выступая против традиционных ценностей буржуазной цивилизации, Сезэр с неистовой силой обрушивается на ее главный остов — «разум». Разум, который уничтожил «черные цивилизации» прошлого и изобрел «кнут, суд Линча и гильотину», поэт предает анафеме, называя его «каннибализмом и безумием» 36.

    Как остроумно заметил его биограф Л. Ляно, вооружившись всеми подлинными и мифологическими чертами своей расы, «Сезэр бьет Запад по голове»37. Разуму, который отвернулся от человека и превратился в слепое безумие, Сезэр-негр противопоставляет «гуманные ценности черной расы», «тех, кто не изобрел ни пороха, ни компаса, тех, кто никогда не укрощал ни силу пара, ни электричество, тех, кто не покорял ни морей, ни неба, но тех — без кого земля не была бы землей...»38.

    Поэт говорит, что он чувствует себя одновременно Христом, спасителем, символом своей гонимой расы, вобравшей в себя всю скорбь мира. Но вот под воздействием глубокой внутренней революции он превращается в трибуна, вождя, «комиссара по крови», готового возглавить борьбу колонизованных «черных» народов за свое освобождение. При этом революция, о которой грезит поэт, не ограничивается рамками Антил или даже одной «черной расы». Ибо, по замыслу Сезэра, «гуманные ценности черной расы» должны послужить делу освобождения всего человечества.

    Значение «Дневника возвращения на родину» трудно переоценить. Поэма Сезэра явилась знаменем не одного поколения прогрессивной негритянской интеллигенции колониальных стран. Негритюд Сезэра, вплетаясь в контекст деколонизации, становится поэтическим синонимом свободы, моральной и политической основой бунта колониальных народов против угнетателей.

    И с этой точки зрения, как отмечает А. Бангу, негритюд Сезэрй «сливается с негритюдом Ж. Бриера, и в особенности Ж. Ру-мэна»39.

    Однако негритюд Сезэра в дальнейшем пройдет весьма сложный и противоречивый путь идейно-политической эволюции.

    Подводя итог первому этапу развития антильского негритюда, необходимо сказать, что в целом, являясь своеобразной формой протеста против колониального и расового угнетения, идеология негритюда имела прогрессивное звучание, хотя уже в этот период можно было разглядеть еще очень смутные и неясные очертания его будущих извращенных форм.

    Основные направления в идеологии негритюда находят весьма четкое выражение на втором этапе развития, который охватывает 40—50-е годы. Отличительной чертой этого периода является трансформация негритюда из культурного движения, каким он оставался преимущественно до второй мировой войны, в собственно идеологию.

    Характерно, что на данном этапе среди сторонников негритюда произошло размежевание по двум основным направлениям. С одной стороны, наследуя демократические элементы в негритюде, ведущие к революционному осмыслению и решению «темы негра», прогрессивное крыло «черной» интеллигенции встало на позиции научного социализма, на путь слияния с массовым антиимпериалистическим движением. С другой стороны, среди приверженцев консервативного направления в негритюде возникла опасная тенденция к абсолютизации и изоляции негритянской проблемы, к безусловному культу «черной культуры» в пику «западной модели» развития.

    Острая идеологическая борьба между прогрессивным и консервативным крылом «черной» интеллигенции получила свое отражение в работе двух всемирных конгрессов негритянских деятелей культуры *, которые были организованы группой идеологов «Презанс африкэн», созданной в 1947 г.

    Говоря о целях II негритянского конгресса, основатель «Презанс африкэн», сенегалец А. Диоп откровенно заявлял: «Не в состоянии ассимилироваться с англичанами, французами, бельгийцами, португальцами и в угоду гипертрофированным амбициям Запада отказаться от некоторых оригинальных черт нашего творческого гения, мы приложим все усилия, чтобы создать этому гению такие выразительные средства, которые соответствовали бы его собственному призванию в контексте XX столетия...» 40

    Прогрессивный лагерь на конгрессах был представлен гаитянскими коммунистами Р. Депестром и Ж. С. Алексисом, мар-тиниканским коммунистом Р. Менилем и рядом других передовых общественных деятелей, которые, выступая за реальное сочетание самобытного и всеобщего, видели в негритянских куль-

    Состоявшихся поочередно в Париже и Риме в 1956 и 1959 гг.

    турах мощную силу в борьбе за национальной й сбциальнбс освобождение «черных» народов.

    В свою очередь представители консервативного крыла рекламировали «черную культуру» как вечную и застывшую категорию, как некий «всемирный дух негро-африканской цивилизации». Отсюда исходила опасность своего рода апологии мнимых психофизиологических особенностей «черной расы» в качестве основы «черной культуры» и антипода «белой европейской цивилизации».

    Указывая на эту опасную тенденцию, мартиниканец Р. Ме-ниль решительно подчеркивал, что в извращенном сознании подобных идеологов негритюда «борьба ведется отныне не между пролетариатом и буржуазией, а между черными и белыми, не между двумя классами, а между двумя культурами» 41.

    Более того, среди отдельных участников обоих конгрессов раздавались голоса, предлагавшие «создать новый блок, некую разновидность бунда». Этот бунд выявит якобы общую «негроафриканскую» цивилизацию, которая в какой-то степени будет «противостоять советскому, американскому и европейскому блокам» 42.

    Однако наметившаяся антикоммунистическая ориентация, в которой впоследствии найдут свое выражение самые ультраправые, реакционные течения в негритюде, не превратилась в магистральное направление и получила справедливую критику со стороны прогрессивных сил. «Мы никогда не станем сторонниками узкой обособленности, которая разделит мир на расы и антагонистические категории» 43,— заявил Ж. С. Алексис на I съезде негритянских писателей.

    Рассматривая эволюцию негритюда от культурного движения к философской теории, нельзя обойти молчанием и тот факт, что в период 40—50-х годов идеология негритюда испытала на себе заметное влияние французского экзистенционализма и сюрреализма.

    Как известно, модернистские течения в Европе, возникшие в первые десятилетия XX в., появились как анархистский протест западной интеллигенции против традиционных ценностей буржуазного общества, и прежде всего — против жестокого подавления внутренней свободы личности в капиталистическом мире.

    Влияние французского сюрреализма на собственно антильский негритюд отнюдь не ограничивается проблемой стиля или просто литературной модой. Их тесное генетическое родство позволяет установить глубокую внутреннюю связь, при которой становится возможным отождествление ситуации отчуждения белого и черного человека в окружающей его дегуманизированной среде. И в этом смысле идеализированная особая близость негра к природному, инстинктивному, естественному началу и сюрреалистский поиск внутреннего раскрепощения личности — вот тот срез сознания, где прослеживаются точки соприкосновения «черной» и «белой» экзистенции.

    Обращение сюрреалистов к мистике черного цвета, культу тьмы и стихийных, жизненных сил мыслилось ими как обращение в поисках спасения ко всему индейско-негритянскому миру. «Я думаю, что культ дьявола более здоров, чем культ бога. Культ бога гниет, культ сатаны блистает» 44,— откровенно заявлял вождь французских сюрреалистов А. Бретон. В свою очередь антильские поэты негритюда обращались к сюрреализму как средству «идеальной эмансипации черной личности» в той ситуации, когда условия для реальной эмансипации якобы еще не созрели. Антильские и французские сюрреалисты как бы органически дополняли друг друга: одни мыслили себя реальным воплощением того, что искали другие.

    Мессианская тема сюрреализма получила свое подлинное завершение в сартровском «Черном Орфее», который, по выражению Ф. Фанона, «составил своего рода эпоху в интеллектуализации черной экзистенции» 4б. Пером Сартра негр наделен чертами мессии не только как олицетворение некой космической близости к непостижимой тайне бытия, но и главным образом как «великий страдалец и мученик», распинаемый за все человечество.

    Характерно, что тема «черного мессианства» явственно звучит уже у Э. Сезэра:

    Как существуют люди-гиены, люди-пантеры,

    Я стану человеком-евреем, человеком-кафром,

    Индусом Калькутты, негром Гарлема...

    Человеком-голодом, человеком-пыткой46.

    Сартр сообщает этой теме более универсальный смысл, венчая выстроенный Сезэром ряд аналогий символическим образом негра-Христа. «Абсурдной суете белого человека, — пишет Сартр,— негр противопоставляет сосредоточенную подлинность своего страдания, и потому, что он имел страшную привилегию испить всю чашу со дна, черный народ — народ избранный» 47.

    Подобная универсализация негритюда разрывала и без того непрочную связь последнего с конкретно-исторической и национальной почвой, отчего идеология негритюда как бы утрачивала свой первоначальный смысл. И с этой точки зрения речь шла не столько об антильском негритюде, сколько об идеологии негритюда в целом.

    Возвращаясь к собственно антильскому негритюду, необходимо прежде всего подчеркнуть, что послевоенная ситуация 40-х — середины 50-х годов отнюдь не способствовала росту национального самосознания антильцев. Оно было в значительной степени парализовано политикой ассимиляции, превратившей антильские колонии Франции в заморские департаменты (1946). Напротив, можно сказать, что в первое послевоенное десятилетие мобилизация антильцев шла в сторону поисков лишь гражданского равенства. Одиако это не было банальной ошибкой. Как указывает А. Байгу, «национальное самосознание гваделупцев» в этот период «объективно было химерой» 48.

    Этот «наивный поиск равенства», получивший, однако, одобрение широких антильских масс, Э. Сезэр объясняет тем, что «первым коллективным стремлением людей, в течение веков признанных лишь формальными гражданами государства, было не отбрасывать мнимую форму гражданства, а превратить ее в подлинное гражданское равенство» 49.

    Однако по мере обострения социальных противоречий, углубления фактического неравенства подобные иллюзии антильцев уже с середины 50-х годов уступили место глубокому чувству разочарования политикой ассимиляции. Как отмечал еще в 1955 г. французский исследователь колониальных и расовых проблем М. Лейри, «департаментализация привела к такому парадоксальному результату, что антилец стал считать себя мартиниканцем или гваделупцем в гораздо большей степени, чем в ту эпоху, когда не была еще осуществлена полная политическая интеграция с метрополией» 50.

    Более того, мощная волна африканской деколонизации, политическая эмансипация английской части Антильских островов наряду с резким обострением классовых противоречий на самих Французских Антилах способствовали бурному взрыву антильского мелкобуржуазного национализма, поднявшего знамя негритюда в обстановке 60-х годов.

    Характерно, что в новой исторической ситуации, в эпоху мощного размаха национально-освободительной борьбы колониальных народов, идеология негритюда перестает быть предметом чисто философских споров и переходит из области теории в область политической практики.

    В Африке негритюд облачается в одежды концепции «культурной самобытности черной расы», отвергающей «западный путь» развития и сам принцип европейского «способа быть». В США, в обстановке глубокого кризиса партии «Черные пантеры», начавшегося в середине 60-х годов, идеи негритюда вдох новляют политическое движение «Власть черным», объявившее себя «революционным авангардом» негритянской освободительной борьбы.

    Что касается, наконец, собственно Французских Антил, то в условиях небывалого взрыва антильского национализма периода 60-х — начала 70-х годов идеология негритюда инспирирует деятельность ряда ультралевых националистических течений и группировок, окрашенных в расовые тона.

    Выдвигая лозунг борьбы за немедленное национальное освобождение и апеллируя к «революционной расовой мистике», эти экстремистские группировки стараются внушить черным антиль-цам ненависть и неприязнь ко всем белым вообще,

    Левацкие теоретики Мартииики и Гваделупы пытаются при этом взять на вооружение некоторые концепции Фанона, интерпретируя их на свой собственный лад и раздувая пропаганду «черного расизма». Поднимая на щит известные слабости Ф. Фанона и сознательно замалчивая его сильные стороны, антильские ультралевые порой до неузнаваемости искажают его взгляды. В действительности же, считая, что негритюд возник как закономерная фаза в духовном развитии негритянской интеллигенции, Фанон убедительно писал: «Антирасистский расизм и защита собственной жизни достаточны, чтобы вступить в борьбу, но они не могут питать освободительную войну»51. В конце 40-х годов 23-летний студент Фанон испытал на себе известное влияние идеологии негритюда, четко разграничив при этом в своем сознании понятия «защитного» и «черного расизма». «Для нас тот, кто обожает негров, столь же ненормален, как и тот, кто испытывает к ним отвращение...»52 — недвусмысленно заявлял он, подчеркивая необходимость покончить с «культом негра», преодолеть расовый уровень мышления.

    И не удивительно, что именно сильные стороны мировоззрения Фанона игнорируются антильскими экстремистами, выступающими под флагом ультралевого негритюда. «Наша левацкая мелкая буржуазия, — отмечают мартиниканские коммунисты,— заимствует у Фанона лишь то, что необходимо для поддержания тезиса, согласно которому якобы весь мартиниканский народ (рабочие и буржуазия) должны подняться на освободительную борьбу против всего французского народа (рабочих, буржуазии и государственного аппарата)» 53.

    Стремясь придать социальной борьбе антильских трудящихся расовый, «антибелый» характер, левацкие теоретики Мартиники и Гваделупы пытаются подменить классовую структуру антильского общества дифференциацией по расовому признаку. Призывая не подражать «белой Европе», они решительно отказываются от завоеваний европейской революционной мысли и хотят «делать историю с нуля». Выдвигая концепцию «глобального народа» как претензию на новую теорию деколонизации, ультралевые сторонники негритюда откровенно заявляют о том, что марксистская теория классовой борьбы не применима к колониальной ситуации, ибо, на их взгляд, «классовая борьба тормозит освободительное движение... отдавая предпочтение классу в ущерб всей нации» 54.

    Для теоретиков «глобального народа» колонизованный ан-тилец — это в равной степени «негр-коммерсант и негр — безземельный крестьянин, негр — владелец торгового судна и докер, интеллигент, ассимилированный в систему колониализма, и безработный» 55. Точно такой же знак равенства ставится между правящим расистским классом и пролетариатом метрополии, которые одинаково обвиняются в том, что оба живут за счет колониальной эксплуатации» 56

    Проповедуя расовое единство как некую «священную и нерушимую связь», антильские сторонники негритюда призывают мартиникацский и гваделупский рабочий класс отказаться от своих классовых интересов во имя спасения так называемой антильской черной души.

    Подобные сепаратистские теории современных идеологов негритюда идеально соответствуют империалистической политике раскола трудящихся при помощи расизма.

    «Но империалистический враг, его союзники и сообщники бывают разных цветов кожи,— указывает американский марксист, Национальный председатель Компартии США Генри Уинстон.— Его штаб расквартирован и в Токио, и в Вашингтоне, и в Париже, и в Лиссабоне, и в Претории. Предатели народа в Судане, в Конго, в Гане, во Вьетнаме, в Гватемале, в Боливии, в Бразилии, в Парагвае, в Пакистане, на Филиппинах или в Гайане имеют кожу всех цветов. Самих угнетателей никогда не разделяет цвет кожи» 57

    Не удивительно, что попытки приверженцев негритюда под тем или иным предлогом избежать классовой борьбы в конечном счете приводят даже отдельных прогрессивных представителей антильской интеллигенции на путь антикоммунизма. И в этом смысле весьма показательна эволюция духовного отца негритюда Э. Сезэра, который, впрочем, никогда не скрывал своего страстного желания быть «творцом мифов» в политике. Начиная с 1934 г. Сезэр сотрудничал с Л. Сенгором и Л. Дамасом, вырабатывая совместную концепцию негритюда. Позже, перейдя на позиции научного социализма, с 1945 по 1956 г., он являлся Генеральным секретарем ЦК Мартиниканской коммунистической партии (до 1957 г. входившей на правах федерации во Французскую компартию), и в этот период в его идеологии мистические элементы негритюда были смягчены.

    После выхода из Компартии (1956) и создания своей мелкобуржуазной Мартиниканской прогрессивной партии (МПП) Сезэр становится открытым поборником доктрины негритюда в ее реакционном виде. В его письме к Морису Торезу (1958) содержится изложение основных политических аспектов идеологии негритюда, пронизанное пропагандой «национализма цветных» и резкими антикоммунистическими выпадами. И не случайно, что в ходе подобной эволюции уже к началу 70-х годов Э. Сезэр фактически оказался ;в одном лагере с ультралевыми, став лидером консолидации левацких националистических группировок в антило-гвианском масштабе. Так негритюд, эволюционируя вместе со своим создателем, привел Сезэра на платформу, где одновременно смешиваются элементы ультралевизны и правого оппортунизма.

    Стратегия и тактика антиколониальной борьбы, построенная на мифе «расовой солидарности»,— идеологический абсурд: отвлекая массы от подлинной борьбы и исповедуя голую абстрактную Схему, антильские сторонники негритюда противопоставляют «белый» и «черный» миры как два непримиримых лагеря.

    «Под предлогом сохранения особой черной культуры,— заявляет мартиниканский коммунист Р. Мениль,— теоретики пе-гритюда хотели бы обойти молчанием тот факт, что расовая общность оказывается непрочной перед реальностью добровольного присоединения к делу мировой солидарности белых и черных пролетариев, поднимающихся против общего врага современного человека — капитализма и его высшей формы — империализма» 5

    Недаром «стратегия по признаку цвета кожи» обнаруживает свою полную несостоятельность при первом же столкновении с социальной реальностью, и наглядным примером такой реальности может служить современная Гаити.

    Антильским вариантом практического негритюда, возведенного в ранг государственной политики, является режим династии «черных» диктаторов Дювалье на Гаити. В теории и практике Франсуа Дювалье пресловутая идея «власть черным» поистине достигла своего апогея.

    Придя к власти в 1957 г. и провозгласив себя «духовным вождем гаитянской революции», Ф. Дювалье демонстративно заявил, что все проблемы негров могут быть разрешены только с помощью теории негритюда. В работе «Классовые проблемы на протяжении гаитянской истории» Ф. Дювалье обстоятельно изложил свою собственную теорию негритюда, ставшую идеологической основой дювальеристской тирании 59.

    ’С точки зрения Дювалье, движущей силой классовой борьбы на Гаити является расовый фактор. В силу этого, характеризуя классовую дифференциацию общества по расовому признаку, Дювалье делит гаитянское население на три основных категории— «мулатскую буржуазию», «средний класс» и «народ». Две последние категории, по мнению Дювалье, так тесно связаны, что в сущности на Гаити существуют лишь два класса — «класс мулатов», с одной стороны, и «класс негров»—с другой. И «классу черных» надлежит объединиться против «реакционной мулатской буржуазии».

    Таким образом, все негры Гаити, независимо от их интересов, убеждений и социального положения, должны были объединиться вокруг личности Дювалье во имя так называемой социальной республики. Одержимый манией величия, Дювалье провозгласил себя гаитянским мессией, призванным смыть с негров «вековой плевок белых колонизаторов» и показать «величие черной расы». «Я — новая Гаити,— демонстративно заявлял Дювалье,— уничтожить меня — значит уничтожить саму Гаити. Я живу для нее, а она существует мною. Я — гаитянское знамя, единое и неделимое» 60.

    Спекулируя на чувствах негритянского населения, составляющего подавляющее большинство страны, Дювалье постоянно

    прикрывал свою диктаторскую сущность «африканизмом», представляя ее соответствующей «древним традициям предков» и «негритянскому складу души». Пользуясь суеверными предрассудками и невежеством гаитянских крестьян, он объявил себя «помазанником» африканских богов и даже самим богом, сконструировав миф о своем всеведении и всемогуществе.

    Эта безудержная демагогия отнюдь не помешала тому, что режим Дювалье на Гаити снискал себе репутацию одной из самых кровавых диктатур на нашей планете. Жестокости, совершаемые в этой маленькой карибской стране, стали своего рода классическим символом дикого произвола. Как известно, опорой Дювалье являлась созданная им личная гвардия тонтон-маку-тов, бесцеремонно расправлявшихся с каждым, кто посмеет критиковать дювальеристский режим. За 14 лет президентства Ф. Дювалье (1957—1971) 11, сопровождавшихся политикой кровавого террора, десятки тысяч гаитянских патриотов были убиты и брошены в тюрьмы, а сотни тысяч гаитян эмигрировали из страны. Политика «величия черной расы» привела Гаити к полной экономической разрухе, политическому маразму и крайнему обнищанию гаитянских масс.

    Идея «расовой солидарности» Дювалье была призвана затушевать реальную природу классовых отношений, скрыть «присутствие» в гаитянском обществе «черной» буржуазии, истоки формирования которой восходят еще к началу XIX в. Гаитянский пример воочию показал, что «белизна кожи» не является критерием, определяющим истоки эксплуатации и угнетения, что феномен социальной несправедливости и беззакония может выступать (и выступает) и в облике негритянской буржуазии, негритянских помещиков, продающих свою страну империализму.

    Как писал еще в 1934 г. Ж. Румэн, «черный буржуа ничуть не лучше какого-нибудь буржуа-мулата или белого, а негр-полицейский так же отвратителен, как и полицейский-мулат или белый» 6 И не удивительно, что в руках Ф. Дювалье лозунг «власть черным» превратился в духовное и политическое орудие подчинения негритянских народных масс классовым интересам правящей гаитянской верхушки. В теории и практике Ф. Дювалье идея «естественной общности черной расы» оказалась самой реакционной и примитивной разновидностью негритюда. Этот негритюд отнюдь не помешал гаитянскому диктатору чинить кровавые расправы над своими «братьями по расе», ибо убийцы гаитянских патриотов, орудовавших по приказу черного диктатора, были одного цвета кожи со своими жертвами.

    По определению гаитянского коммуниста Р. Депестра, негритюд Дювалье и его сторонников «является не чем иным, как антильской формой фашизма, главными жертвами которого оказались миллионы негритянских крестьян и трудящихся масс Гаити» 62.

    *

    Подводя итог анализу антильского негритюда, необходимо еще раз подчеркнуть всю сложность и многогранность этой специфической идеологии, способной выступать как в прогрессивной, так и в реакционной форме. Рассматривая основные этапы эволюции негритюда (культурное движение — философская теория— политическая практика), необходимо прежде всего сказать: в той мере, в которой негритюд способствовал росту национального самосознания антильцев, он ознаменовал целый этап в борьбе против колониального отчуждения, за возрождение антильской культуры и самосознания народа.

    В этот переходный исторический момент негритюд выступает как путь 1к цели, средство ее достижения, а не как конечная цель. Однако по мере того как из формы «защитного расизма», движения протеста против колониального угнетения он постепенно превращается в абсолютный культ негра, переходящий в опасную идею «власть черным», негритюд сам становится не чем иным, как идеологией «черного расизма». Ярким примером правого, реакционного, мистического негритюда может служить «чер-цый расизм» дювальеристского типа на Гаити.

    Не менее опасную тенденцию представляет собой и ультралевая разновидность антильского негритюда, возникшая в колониальных условиях как ответная реакция части мелкобуржуазной интеллигенции на французскую политику «мнимой де-партаментализации». При углублении на Французских Антилах процесса так называемой псевдоколонизации идеология негритюда рискует превратиться из законной формы протеста в опасную догму экстремистов, в «черный национализм», отражающий своего рода болезнь роста в антильском освободительном движении.

    Выступая за тесную, органическую связь борьбы за национальное и социальное освобождение карибских народов, антильские коммунисты подвергают решительной критике как правые, так и ультралевые течения в негритюде, наносящие серьезный ущерб революционному освободительному процессу. Как отмечает Р. Мениль, вред подобных тенденций в негритюде состоит в том, что «черные подвергаются опасности утерять часть своих сил, ту часть, которую они могут и должны почерпнуть в солидарности со своими братьями по классу, белыми пролетариями»63.

    Выдвинув лозунг автономии как первый этап борьбы за полное национальное освобождение, как наиболее реальное и возможное решение проблемы статуса в данный исторический момент, мартиниканские и гваделупские коммунисты интегрируют расовую и национальную проблему в реальные рамки социальной, классовой борьбы. Продолжая лучшие традиции антильского негритюда 20—30-х годов, коммунисты Мартиники и Гваделупы видят в негритюде прежде всего утверждение антильской культурной самобытности, источник антиассимиляционистских идей и одно из средств мобилизации народа, утверждения его национального самосознания. И с этой точки зрения Мартиникан-ская и Гваделупская компартии сознают настоятельную необходимость «включить негритюд в общую борьбу за деколонизацию» 6

    Антильские коммунисты не отвергают идей, созданных людьми другой расы; в свою очередь негритюд в их понимании как признание антильской самобытности отнюдь не противоречит универсальности законов, открытых Марксом, и в соответствии с ними обозначает диалектическое единство всеобщего и частного, универсального и особенного.

    3. НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЕ ТЕЧЕНИИ В АНГЛОЯЗЫЧНЫХ СТРАНАХ БАССЕЙНА КАРИБСКОГО МОРЯ

    Особенности развития национализма в англоязычных странах бассейна Карибского моря (так называемой Британской Вест-Индии) обусловлены их политической историей и внутренней культурно-этнической ситуацией. Британские колонии до 60-х годов нашего века находились в стороне от мирового потока национально-освободительного движения. Затянувшаяся колониальная зависимость, а также африканское происхождение большей части населения способствовали определенному отрыву этого региона от социально-экономической и политической жизни Латинской Америки и заметному тяготению к африканским странам, переживающим сходную историческую ситуацию.

    Необходимость борьбы за политическую независимость и дальнейшее самостоятельное развитие породили идеологию так называемого креольского национализма. В колониальной ситуации этот национализм, развившийся со временем в довольно широкое и социально неоднородное движение, стал идеологией национально-освободительной борьбы. Популярность идеалов и лозунгов национализма объясняется тем, что, с одной стороны, довольно низкий уровень общественного сознания и политического развития трудящихся масс делал их особенно восприимчивыми к такого рода идеологии, а с другой стороны, программа «креольских националистов» периода борьбы за независимость действительно отражала насущные задачи, стоящие перед странами Вест-Индии.

    Однако уже в этот период стало очевидно, что идея единого «национального сообщества» и объединяющие цели борьбы против колониализма и угрожающей империалистической экспансии оказались не в состоянии преодолеть одну из самых сложных проблем Вест-Индии — проблему расовой и культурной гетерогенности, порожденную сосуществованием двух основных этнических групп: негров и индийцев. Первые из них — это потомки рабов, ввозимых с XVI в. из Африки для работы на плантациях. После отмены рабства в 1838 г. подавляющее большинство их переселилось в города, составив тот социальный слой, из которого постепенно выделялись промышленный пролетариат, мелкая и средняя буржуазия, интеллигенция. На плантациях,же их заменили индийцы, массовый ввоз которых начался с 40-х годов XIX в. Приток индийских сельскохозяйственных рабочих был настолько значительным, что он существенным образом изменил состав населения. Так, на Тринидаде и Тобаго и в Гайане к началу 70-х годов XIX в. индийцы составляли более половины населения 65 Между этими общностями с самого начала сложились отношения недоверия и недоброжелательства, поскольку «городские» негры считали себя стоящими на более высокой ступени социальной лестницы, чем индийцы на плантациях. Принадлежность к разным расам, различные культурные и религиозные традиции усугубили взаимную неприязнь.

    Зародившийся в этих условиях негритянский национализм приобрел двоякий характер: с одной стороны, он был закономерной реакцией на несколько столетий рабства и дискриминацию цветного ’населения 66, но с другой — он принял со временем агрессивный и дискриминирующий характер по отношению к индийцам. Таким образом, креольский национализм и так называемый негризм развивались параллельно, преследуя различные задачи. И если «креольские националисты» стремились к консолидации и сглаживанию расовых противоречий во имя целей политического и социально-экономического развития своих стран, то большинство негритянских националистов превыше всего ставили именно «расовый момент».

    Зарождение креольского национализма в Вест-Индии относится к середине XIX в., когда формирующаяся местная буржуазия и креольская интеллигенция стали предпринимать первые попытки мобилизовать массы на борьбу за определенные уступки со стороны колониальной администрации, выдвигая националистические лозунги и апеллируя к идеалам независимости и социальных реформ. Затем, по мере развития, программа националистов становилась все радикальнее, а социальная база значительно расширилась. Особенно это движение усилилось после первой мировой войны, когда националистические лидеры (в основном выходцы из мелкой и средней буржуазии и интеллигенции) становились во главе создававшихся в 20-е годы так называемых представительных ассоциаций и рабочих союзов.

    стремясь внедрить в самые широкие массы народа идею политической независимости 67 Одним из таких лидеров был тринидадец А. Э. Киприани, основавший Ассоциацию трудящихся Тринидада и затем — Лейбористскую партию, с программой демократических преобразований и изменений в системе управления страны 68.

    Уже в 30—40-е годы, выступая единым фронтом и выдвигая целый ряд прогрессивных задач, «креольские националисты» ратовали за создание прочного национального единства в своих странах. При этом одни усматривали основное препятствие для единства в расовой неоднородности населения 69, а другие считали возможным сглаживание противоречий между вест-индцами африканского и индийского происхождения посредством просвещения и сотрудничества в общих организациях. Так, за создание «многорасового союза» постоянно ратовал А. Э. Киприани, убежденный борец с расовыми предрассудками, выдвинувший лозунг: «Агитировать, просвещать, объединять!»

    Что же касается проблемы политической независимости, то по этому вопросу мнения «креольских националистов» расходились: одни из них, стремясь к самоуправлению, стояли за сохранение определенных связей с Англией (это А. Э. Киприани, ямайцы А. Бустаманте и Н. Мэнли). Другие же (например, тринидадец Э. Уильямс) были настроены более радикально и критически. Стремясь к осуществлению своих политических целей, молодые националистические лидеры (в большинстве своем интеллигенты с университетским образованием) искали себе поддержку в самых различных слоях населения. И их националистические идеи и лозунги действительно находили отклик в народных массах, мечтающих освободиться от господства метрополии и, что главное, связывающих с достижением независимости радужные надежды на социальные преобразования, тем более что в пропаганде националистов политические изменения и социально-экономические реформы выступали как взаимосвязанные.

    Однако, как уже говорилось, одновременно с национализмом этого толка в Вест-Индии развивался и негритянский национализм, явившись идеологией определенной части «черной» интеллигенции. Родившееся в самосознании негритянского населения еще во времена рабства стремление что-то противопоставить угнетающему, презирающему и отрицающему его «белому миру», наряду с социальным протестом проходит через всю вест-индскую литературу на темы рабства 70 На смену психологическому комплексу, порожденному веками угнетения и дискриминации,— «походить на белых» — негритянские националисты выдвигают чувство «гордости быть негром». Но по мере того как пережитки рабства все больше изживались, в развивающемся обществе вест-индских стран «защитительное» содержание негритянского национализма сменялось гиперболизацией исклю* чительности «черной души» и исторической судьбы «черной расы» и нарастающими тенденциями панафриканизма.

    Мощным внешним стимулом для развития этого национализма явилось всемирное панафриканистское движение первой половины нашего века. Концепции и лозунги панафриканизма (создание «нового негра», образ «Матери-Африки»; идея солидарности всех «черных людей») захватили негритянскую интеллигенцию Вест-Индии, не находящую средств для самовыражения в застойной атмосфере колониального общества. Именно Вест-Индия дала движению панафриканизма такого выдающегося идеолога и организатора, как Маркус Гарви. Уроженец Ямайки, в 1916 г. он переехал в США, где надеялся найти осуществление своим замыслам в обстановке мощного негритянского движения 20-х годов. Начав свою агитационную деятельность в Гарлеме, он стал основателем Всеобщей ассоциации по улучшению положения негров и инициатором кампании по возвращению американских негров в Африку. Будучи высланным из США на Ямайку, он организовал в 1929 г. Народную политическую партию; однако колониальная администрация всячески препятствовала развертыванию его политической деятельности, и вскоре он навсегда оставил родину, эмигрировав в Англию.

    В идеологии Гарви нашли особенно яркое выражение основные положения того национализма, которое У. Фостер метко охарактеризовал как «негритянский сионизм»71. Сущность его состоит в неприятии норм капиталистического общества, трактуемого как некая обобщенная «белая цивилизация». Это и проповедь «особой души черного человека», и концепция Африки как обетованной земли всех негров. В своих выступлениях, статьях и поэмах Гарви стремился пробудить «чувство расовой гордости» и призывал к единению 72.

    Для Гарви, как и для других негритянских националистов, было характерно подменять социальные проблемы расовыми, а классовую борьбу трудящихся — сепаратизмом. Он был противником смешанных браков, отрицательно относился к мулатам и не принимал их в свою Ассоциацию. «Мы не ищем социального равенства,— писал он.— Мы не хотим вступать в брак с белыми людьми. То, чего мы просим,— это право иметь свою собственную страну, где мы могли бы развивать свою собственную культуру и цивилизацию» 73.

    Идеи «черного Моисея» (как характеризовали Гарви его многочисленные последователи) имели большое влияние не только на формирование мировоззрения негритянской интеллигенции Вест-Индии, но находили также сочувственный отклик в широких народных массах. Многие из его поэм пелись как гимны; несмотря на запреты властей, негритянское население островов посылало к Гарви своих делегатов. Причины такого влияния следует искать в тяжелом социальном положении трудящихся-негров, их политическом бесправии 7 Реальная ситуация их

    стран не сулила им никакого улучшения жизни* поэтому путь, на который указывал Гарви, многим представлялся единственным.

    Эти настроения находили отражение в образовании ряда сект (обычно группирующихся вокруг африканских культов — оуби, воду, шалтер-пакомания). «Братья» секты Растафари на Ямайке считали обетованной землей негров Эфиопию и собирались туда переселиться.

    Характерные черты негритянского национализма и панафриканизма нашли отражение в мировоззрении и творчестве целого поколения негритянских интеллигентов Вест-Индии — литераторов, ученых и публицистов 75 и, в частности, известного поэта и писателя Клода Мак-Кея, так же как и Гарви, эмигрировавшего с Ямайки в США и участвовавшего в литературно-идеологическом движении «Гарлемного ренессанса» начала 20-х годов.

    Таким образом, объединительным устремлениям креольского национализма противостояли определенно выраженные сепаратистские тенденции негритянских националистов, стремящихся выделить проблемы «черного населения» и противопоставить их общим задачам борьбы за политические и социальные преобразования в вест-индских странах.

    Движение за самоуправление, автономию и независимость заметно усилилось после 1945 г.76 Лидеры креольского национализма продолжали активную пропагандистскую и просветительскую работу в массах. Этой цели, например, служил так называемый Университет Вудфорд Сквеа на Тринидаде в 50-е годы, который способствовал установлению связей с широкими народными массами в подготовке их к грядущим политическим битвам; так, одна из лекций о конституционной реформе в 1955 г. закончилась призывом к массовым действиям. Особенную популярность у трудящихся приобрел Э. Уильямс (будущий премьер-министр Тринидада и Тобаго), сумевший одновременно заслужить репутацию «мудрого лидера» и у средней буржуазии, на поддержку которой также рассчитывали националисты. Горячий отклик встречали у народа социальные требования, выдвигаемые в этот период националистами: повышение жизненного уровня, улучшение условий труда, борьба с безработицей.

    На эти годы приходится активная деятельность партий, созданных еще в 30—40-е годы: Народной национальной партии Ямайки, Прогрессивной лиги Барбадоса, Вест-Индской националистической партии Тринидада и Тобаго. Социальная база этих партий была довольно широкой и неоднородной: сельскохо-. зяйственные рабочие, фермеры, мелкая и средняя буржуазия, интеллигенция. В основе их программ лежала идея самоуправления, а затем — независимого политического и экономического развития.

    Однако единодушие в лагере креольских националистов длилось только до 50-х годов. Затем на первый план стали вы-

    Двйгаться не столько общие задачи независимости, сколько частные интересы каждого из островов. Поэтому концепция единой «карибской нации», выдвинутая в эти годы Э. Уильямсом, не встретила понимания и поддержки. «Карибская нация», в создании которой Уильямс видел единственный исторически перспективный путь дальнейшего независимого развития региона, мыслилась им как прочное политическое, социально-экономическое и культурно-психологическое единство. Однако большинство националистических лидеров выступали против любой идеи объединения, и особенно против созданной в 1958 г. по инициативе Англии Вест-Индской федерации и способствовали ее распаду в 1962 г.

    После ликвидации Вест-Индской федерации на островах началась усиленная пропаганда «местного национализма»77. Когда большинство этих государств к середине 60-х годов добились независимости, в каждом из них правящая националистическая элита стала ставить задачу формирования «единого национального сообщества» и заметно противопоставлять свои интересы интересам соседей, бывших соратников по борьбе за независимость. В каждой стране разрабатывались свои планы национального развития экономики и просвещения народных масс с целью создать чувство национальной общности.

    Однако, как показало развитие политической и идеологической жизни региона в конце 60-х — начале 70-х годов, этим националистам было свойственно несколько преувеличивать степень^ единства и закрывать глаза на существование довольно сильных внутренних расовых противоречий. Эти противоречия накладывали заметный отпечаток на социальное и культурное развитие англоязычных стран Карибского бассейна, что особенно сильно проявилось в Гайане (бывшей Британской Гвиане).

    Развитие националистического движения здесь с самого, начала имело свою специфику, и разногласия в среде националистов Гайаны проявлялись уже в конце 40-х годов. Более радикальное крыло во главе с Ч. Джаганом рассматривало освободительное движение в своей стране как часть международного рабочего движения. Другие же считали, что любая связь между националистическим движением и, как они говорили, «коммунистами» приведет только к отсрочке независимости Гвианы78. Созданная в 1950 г. индийцем Ч. Джаганом и негром Ф. Бернхэмом Народная прогрессивная партия (НПП) стремилась объединить интересы негритянского и индийского населения и направить усилия масс на достижение политической независимости и экономического развития. Расовые разногласия казались тогда вполне преодолимыми в процессе построения («нового и свободного общества». Однако это оказалось далеко не так, и когда в 1955 г. внутри НПП произошел раскол, «расовый момент» сыграл в этом не последнюю роль79, хотя прогрессивные элементы партий приложили много усилий по сглаживанию расовых антагонизмов. Вскоре после раскола, в 1957 г., Бернхэм организовал свою партию — Народный национальный конгресс (НКК). Это было концом единого националистического движения Гвианы, крушением самой идеи национального единства, поскольку партия Бернхэма в какой-то мере способствовала сохранению расовой вражды и взаимного недоверия в массах.

    Идеология и политика креольских националистов, ставших в 60—70-е годы у кормила власти в ряде государств, не представляла собой чего-то особенного и принципиально отличного от идеологии и политики большинства националистических лидеров в развивающихся странах, причисляющих себя к «третьему миру». В центре их программ продолжала оставаться идея независимого экономического развития. Создавались также свои «национальные модели» этого развития, как, например, программа установления «кооперативной республики», а позднее — «кооперативного социализма», выдвинутая в Гайане Ф. Бернхэмом, которая хотя и имела своей основной целью обеспечение «классового мира» во имя общенациональных интересов развития, содержала, однако, и ряд позитивных, социально-реформаторских моментов.

    В последние годы антиимпериализм в идеологии многих националистических лидеров начинает все больше приобретать специфические очертания. На первый план выдвигается идея «исключительности карибского общества», образовавшегося в результате космополитического смешения различных рас и культур, что обусловливает якобы особый путь развития 80 и неприемлемость марксизма. Для идеологов этого толка характерно враждебное отношение к коммунистам и международному рабочему движению, как к чему-то, не имеющему никакого отношения к проблемам их стран. Антиимпериалистическая борьба все чаще трактуется как «восстание новых стран против господства влиятельных государств», широко используется тезис о «бедных и богатых нациях» 8l.

    Политически это находит выражение в стремлении крепить связи со странами «третьего мира». Так, свою близость к освободительному движению «третьего мира» еще в 1956 г. декларировала партия Народное национальное движение (Тринидада).

    Подобное развитие креольского национализма обусловило также и пересмотр точки зрения на взаимоотношения самих карибских государств: на смену сепаратизму 60-х годов пришло стремление к усилению регионального сотрудничества и единству действий в целях «коллективной экономической защиты»82, нашедшее отражение в идее создания Карибского содружества наций.

    Что же касается негритянского национализма, то его развитию и усилению после достижения независимости странами Вест-Индии способствовал культурный плюрализм, который продолжал составлять одно из основных препятствий на пути консолидации общества бывших колоний. В то время как интеллектуальная негритянская элита стремилась к созданию национальной литературы и театра на основе «африканских ценностей и традиций», представители индийского населения — средних слоев — прилагали усилия к упрочению позиций индийской драмы и музыки, к дальнейшему развитию культурных традиций «Матери-Индии».

    На дальнейшее развитие панафриканистских настроений и концепций в среде негритянской интеллигенции большое влияние оказало политическое и культурное пробуждение Черной Африки после второй мировой войны. В условиях колониальной Вест-Индии многие негры — литераторы, ученые и публицисты — были вынуждены искать в эмиграции, главным образом в Лондоне и Париже, применения своим способностям, возможность выразить себя в литературе и искусстве. Тесные контакты с молодыми интеллигентами из различных стран Африки и Америки породили у них чувство единства и общности интересов всей «черной расы». Эти связи, с одной стороны, стимулировали развитие дальнейшей борьбы за политическую независимость их стран, но, с другой стороны, способствовали укреплению идеи «африканской специфики» и недоверия к «белому миру». Социальный и расовый протест все больше уступал место «расовой мистике», откровенному национализму, который уже в начале 60-х годов стал заявлять о себе и в политике.

    Так сложился определенный мировоззренческий комплекс негритянского интеллигента, который нашел образное отражение в художественной литературе 50—60-х годов. Типологически этот комплекс весьма сходен со многими вариантами концепции «культурной самобытности» в Африке. Характерной чертой этой идеологии является ее откровенная «антибелая» направленность. Питательной почвой ее служат еще живые в памяти народа ужасы непрощенного и психологически далеко еще не изжитого рабства, поэтому апелляция негритянских идеологов именно к этому моменту всегда находила горячий отклик в народных массах 83.

    То обстоятельство, что большинство черного населения и сейчас занято самой тяжелой, неквалифицированной и низкооплачиваемой работой, обусловливает также популярность известного тезиса, выдвинутого Л. Сеигором: «Белый человек символизирует собой капитал, а черный — труд»84. Тем самым классовые противоречия принимают видимость расовых противоречий (а нередко негритянские националисты сознательно стремятся* придать им эту видимоеть).

    Одним из наиболее важных стереотипов этой идеологии является образ «Матери-Африки», возникший еще в 30-е годы и в значительной степени отражавший стремление вест-индской негритянской интеллигенции об