Юридические исследования - Всеобщая стачка 1926 года в Англии. Исторический очерк. Джон Мэррей. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Всеобщая стачка 1926 года в Англии. Исторический очерк. Джон Мэррей.


    Промышленная, торговая, финансовая и колониальная монополия определила дальнейшее экономическое и политическое развитие Англии. В области экономики огромные прибыли, получаемые Англией в результате ее монопольного положения, способствовали усилению загнивания и паразитизма английского империализма,что находило свое выражение в систематическом снижении процента производительного населения страны, в ограничении, в связи с усиленным вывозом капитала, капиталовложений в промышленность и сырьевые отрасли самой Англии; в снижении в связи с этим технического уровня английской промышленности и транспорта по сравнению с другими высокоразвитыми индустриальными странами; в непрерывном сокращении площадей под сельскохозяйственными культурами, что вело к прогрессировавшему упадку английского сельского хозяйства. Паразитизм и загнивание английского империализма привели в конце XIX века к тому, что Англия утратила свою промышленную и торговую монополию в пользу обогнавших ее Соединенных Штатов Америки и Германии. В силу действия закона неравномерности развития капитализма Англия все больше и больше отставала от этих стран.





    ДЖОН МЭРРЕЙ

    ВСЕОБЩАЯ СТАЧКА 1926 года В АНГЛИИ

    ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

    Перевод с английского И. И. Чернявской

    Под редакцией и со вступительной статьей В. Г. Трухановского

    И * л


    ИЗДАТЕЛЬСТВО ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ


    Москва — 1954



    Количества колоний, необъятной силой английских банков... нет кусочка земли на всем земном шаре, на который этот капитал не наложил бы свою тяжелую руку, нет кусочка земли, который не был бы опутан тысячами .нитей английского капитала» 1.

    Промышленная, торговая, финансовая и колониальная монополия определила дальнейшее экономическое и политическое развитие Англии. В области экономики огромные прибыли, получаемые Англией в результате ее монопольного положения, способствовали усилению загнивания и паразитизма английского империализма,что находило свое выражение в систематическом снижении процента производительного населения страны, в ограничении, в связи с усиленным вывозом капитала, капиталовложений в промышленность и сырьевые отрасли самой Англии; в снижении в связи с этим технического уровня английской промышленности и транспорта по сравнению с другими высокоразвитыми индустриальными странами; в непрерывном сокращении площадей под сельскохозяйственными культурами, что вело к прогрессировавшему упадку английского сельского хозяйства. Паразитизм и загнивание английского империализма привели в конце XIX века к тому, что Англия утратила свою промышленную и торговую монополию в пользу обогнавших ее Соединенных Штатов Америки и Германии. В силу действия закона неравномерности развития капитализма Англия все больше и больше отставала от этих стран.

    Первая мировая война и начавшийся во время войны общий кризис капитализма привели к дальнейшему углублению и обострению кризиса английского империализма. Победившая в России Великая Октябрьская социалистическая революция явилась коренным поворотом во всемирной истории. Она означала раскол мира па две системы — социалистическую и капиталистическую. Существование наряду с капиталистической системой хозяйства социалистической системы, успехи и победы этой системы расшатывали основы капитализма и тем самым подрывали позиции английского империализма.

    В период общего кризиса капитализма наблюдается резкое ослабление экономических и политических пози-

    ций английского империализма. Англия после первой мировой войны — это страна хозяйственного упадка. Хозяйственный упадок Англии выражался в застойном положении английской промышленности. Промышлену иое производство Англии достигло наивысшей точкш своего развития в 1913 году. В период между первой и второй мировыми войнами уровень английской промышленности в большинстве случаев был значительно ниже уровня 1913 года, и если подымался выше этого уровня, то главным- образом в связи с военной конъюнктурой. Если промышленная продукция Японии выросла в 1929 году по сравнению с довоенным периодом на 197 процентов, США — на 70 процентов, Франции — на 38 процентов, то английская промышленность к этому времени еще не достигла довоенного уровня.

    Кризис с особой остротой проявился в основных отраслях английской промышленности, являвшихся ведущими в то время, когда Англия была «промышленной мастерской мира», в таких, как угольная промышленность, текстильная промышленность, судостроение. Если в довоенный период для этих отраслей было характерно замедление их роста, то после войны для них начался период упадка. Техническая и организационная отсталость английской угольной промышленности не была преодолена после первой мировой войны. Резко сократилась добыча угля, составлявшая в 1925 году 243 миллиона тонн по сравнению с 287 миллионами тонн, добытыми в 1913 году. Снизился экспорт угля. В упадке находилась и текстильная промышленность, сокращалась ее продукция. В 1926 году в Англии было изготовлено 1300 миллионов фунтов хлопчатобумажной пряжи по сравнению с 1920 миллионами фунтов в 1913 году. Сокращалось количество рабочих-текстилыциков. Многие текстильные фабрики шли на слом. Действовавшие фабрики работали на устаревшем оборудовании 40— 50-летней давности. В крайне тяжелом положении находилось английское судостроение. Удельный вес Англии в мировом тоннаже торгового флота сокращался, уменьшалась и доля Англии в тоннаже судов, спущенных на воду. Если в 1913 году в Англии были построены суда общим тоннажем 1932 тысячи тонн, то в 1926 году тоннаж построенных судов составил только 640 тысяч тонн.

    Состояние упадка было характерно и для ряда других отраслей английской промышленности. В английской промышленности наблюдалась хроническая недогрузка предприятий. Свыше 20 процентов производственной мощности английской промышленности бездействовало. Попрежнему низким оставался технический уровень важнейших отраслей промышленности.

    Общий кризис капитализма обострил все противоречия капиталистической системы, и прежде всего противоречие между трудом и капиталом. Период после первой мировой войны отмечен крупными классовыми столкновениями в Англии. Стачечное движение достигло огромного, невиданного в истории Англии размаха. В 1919 году общая продолжительность стачек составила 35 миллионов человеко-дней, в 1920 году —26,6, а в 1921 году — 85,9 миллиона человеко-дней. Отличительной чертой стачечного движения в этот период был его политический характер. Под влиянием успехов советской власти в России английский рабочий класс начал выступать за национализацию средств производства. Борьба английского рабочего класса за свои экономические и политические ррава сочеталась с борьбой в защиту молодого советского государства против вооруженной интервенции в Советскую Россию, организованной международным империализмом. Наивысшего подъема борьба против антисоветской интервенции достигла в 1920 году, когда английский рабочий класс, создав многочисленные Советы действия, вынудил правящие круги Англии отказаться от планов вовлечения Англии в прямую войну против Советской России. ДвиЛ жение против антисоветской интервенции вызвало летом 1920 года политический кризис в Англии. Крупнейшим завоеванием английского рабочего класса этого периода явилось создание в 1920 году Коммунистической партии Англии, боевой революционной партии английского пролетариата.

    В условиях резкого обострения классовой борьбы в Англии в период послевоенного революционного подъема чрезвычайно возросла роль реакционных деятелей тред-юнионов и лейбористской партии как агентуры буржуазии в английском рабочем классе. Реакционные лидеры тред-юнионов и лейбористов помогли консервативно-либеральному коалиционному правитель-

    ству Ллойд Джорджа сорвать борьбу английских горняков за национализацию угольной промышленности. Пробравшись к руководству Советами действия, профсоюзные и лейбористские лидеры помогли буржуазии справиться с политическим кризисом в стране летом 1920 года.    1

    Предав в 1921 году горняков, профсоюзные и лейбористские оппортунистические лидеры взорвали намечавшееся единство английского рабочего класса и тем самым помогли английской буржуазии перейти в наступление на жизненный уровень и политические права английского рабочего класса. Без поддержки со стороны реакционных деятелей тред-юнионов и лейбористской    |

    партии, раскалывавших рабочий класс и срывавших его борьбу против буржуазии, английские правящие круги не смогли бы справиться с революционным подъемом, охватившим Англию после первой мировой войны.

    Изменение соотношения политических сил внутри Англии в результате общего кризиса капитализма нашло, в частности, свое выражение в закате либеральной партии английской буржуазии. После первой мировой войны либеральная партия переживает глубокий кризис и утрачивает положение одной из двух ведущих буржуазных партий, чередующихся у власти. Ее роль окончательно переходит к лейбористской партии, хотя и состоящей в своем большинстве из рабочих, но по своему характеру являющейся буржуазной партией. Элементы кризиса наблюдались и в консервативной партии, являющейся политическим штабом крупной английской бур-    *

    жуазии, основной реакционной политической силой в стране. Это выразилось в расколе руководства консервативной партии в 1922 году, в результате которого ряд видных деятелей партии — О. Чемберлен и другие — не вошел в консервативное правительство, сформированное Бонар-Jloy и Болдуином после падения коалицион-    j

    ного правительства Ллойд Джорджа.

    Об изменении соотношения классовых сил в стране свидетельствовало и сформирование первого лейбористского правительства в 1924 году. Английские правящие круги, в совершенстве владеющие мастерством политического компромисса, вынуждены были прибегать в целях сохранения своего господства к таким крупным политическим маневрам, как допуск на время "к государственной власти лейбористских и профсоюзных лидеров, наи-

    более надежных с точки зрения обеспечения интересов буржуазии. Этот маневр оказался настолько успешным, что английская буржуазия прибегала к нему и в дальнейшем.

    Удержав свои позиции с помощью лейбористской и профсоюзной агентуры в первые годы послевоенного подъема рабочего движения, английские правящие круги приступили к проведению ряда мероприятий, которые должны были стабилизировать капиталистический строй в Англии.    •

    В области политической английская буржуазия не только все более и более опиралась на оппортунистическое руководство рабочего класса в деле борьбы против рабочего движения, но и вооружалась чрезвычайным законодательством (закон о чрезвычайных полномочиях 1920 года), которое давало ей юридическую возможность, отбрасывая в сторону английскую конституцию, устанавливать в необходимых случаях режим открытой диктатуры и на «законном» основании использовать для подавления выступлений рабочего класса войска, полицию, суд и все другие карательные средства государства.

    В экономической области английские правящие круги искали выхода из переживаемого английским империализмом кризиса за счет наступления на жизненный уровень английского рабочего класса. В результате проводившейся английскими правящими кругами политики обеспечения максимальных капиталистических прибылей за счет обнищания и разорения английского народа, английский рабочий класс был отброшен к значительно более худшим условиям существования, чем он имел накануне первой мировой войны. Ко времени всеобщей забастовки в Англии индекс реальной заработной платы упал до 91 по сравнению с 1900 годом, взятым за 100. В 1926 году в Англии 12,3 процента рабочих не имели работы. Никогда в довоенные годы безработица не достигала таких размеров.

    В этих условиях английский рабочий класс быстро оправлялся от поражения, которое он потерпел в 1921 году из-за предательства реакционного руководства тред-юнионов («черная пятница»), и уже в 1925 году сумел заставить временно отступить правительство и предпринимателей («красная пятница»), «Наступление капитала, тщетно пытающегося упрочить стабилизацию, не может не вызывать ответной борьбы и объединения сил рабочего класса против капитала», — отмечалось в решениях XV конференции ВКП(б) 2.

    Находившаяся в 1925 году у власти консервативная партия, пролезшая в правительство благодаря применению во время парламентских выборов 1924 года различных фальшивок и провокаций, сознательно вела дело к тому, чтобы, вызвав крупное выступление английского рабочего«Класса, нанести ему серьезное поражение. Консервативная партия на протяжении девяти месяцев самым активным образом готовилась к этому нападению на рабочий класс. Такое вероломство со стороны консерваторов свидетельствовало о том, что они являются злейшим врагом рабочего класса.

    Английские правящие круги смогли нанести в 1926 году поражение английскому рабочему классу только благодаря тому, что руководители тред-юнионов и лейбористской партии, совершив крупнейшее в истории ’английского рабочего движения предательство, сорвали всеобщую стачку в тот момент, когда стачка была на подъеме.

    Автор убедительно показывает подготовку английских правящих кругов к конфликту и говорит об отсутствии соответствующей подготовки со стороны Генсовега тред-юнионов, показывает предательство руководителей стачки. Однако вопрос о причинах подобного поведения руководителей тред-юнионов и лейбористской партии, об условиях, породивших таких руководителей, остается вне поля зрения автора.

    К сожалению, не нашел своего отражения в книге Джона Мэррея и такой важный вопрос, как международное значение всеобщей забастовки 1926 года в Англии. Автор не показывает тревогу, охватившую во время забастовки правящие круги ряда европейских стран и Соединенных Штатов Америки. Почти ничего не сказано в книге и об отношении рабочего класса других капиталистических стран к всеобщей стачке в Англии. Рабочие многих капиталистических стран, вопреки усилиям своих оппортунистических руководителей, демонстрировали свою полную готовность поддержать английский рабочий

    класс. Международная солидарность рабочих могла обеспечить успех английской всеобщей забастовки. Генсовет тред-юнионов, II Интернационал и Амстердамское объединение профсоюзов, помешав превращению английской всеобщей забастовки в акт борьбы рабочего класса всех стран, предрешили тем самым ее провал.

    Сыграла свою роль в провале всеобщей забастовки и слабость Коммунистической партии Англии. Коммунистическая партия во время забастовки занимала правильную позицию, однако ее связи с массами*были недостаточными, она не смогла взять руководство забастовкой в свои руки, и это не могло не сказаться на исходе забастовки.

    Нападение английской буржуазии на рабочий класс в 1926 году представляло собой попытку превратить временную, частичную стабилизацию английского капитализма в прочную, длительную стабилизацию. Английская буржуазия придавала огромное значение результатам классового столкновения в 1926 году, свою победу над il рабочим классом она сравнивала по значению с победой 11 над Германией 6 первой мировой войне. Однако добиться р прочной стабилизации капитализма английская буржуазия не смогла. Не прошло и трех лет, как английский рабочий класс, в годы мирового экономического кризиса, вновь широким фронтом поднялся на борьбу против буржуазии. Кризис означал конец временной, непрочной капиталистической стабилизации не только в Англии, но и в других капиталистических странах.

    К числу недостатков книги Д>кона Мэррея следует отнести и слабое освещение положения английского рабочего класса накануне всеобщей забастовки, его жизненного уровня. Недостаточно показано поведение широких масс рабочего класса во время забастовки. Основ'ное место в книге уделено изложению хода переговоров между руководителями федерации горняков и лидерами конгресса тред-юнионов, между Генсоветом тред-юнионов и правительством Болдуина. Настроение рядовых участников стачки, их усилия, направленные на то, чтобы стачка закончилась победой, слабо показаны автором. Вопрос о том, как развивалась всеобщая стачка' на местах, в книге Джона Мэррея разработан слабее, чем в работах других прогрессивных английских авторов (Пэйдж Арнот).

    И    VI

    Книга Джона Мэррея о всеобщей стачке 1926 года представляет собой попытку осветить историю стачки с позиций передовой марксистской исторической науки. Автору удалось написать полезную работу, хотя и не лишенную некоторых недостатков. В русское издание книги автором внесены небольшие изменения и дополнения; значительно дополнена заключительная глава книги. Советский читатель с интересом ознакомится с этой книгой.

    В. Трухановский.

    ПРЕДИСЛОВИЕ К АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

    Мы живем в великую эпоху, в эпоху решающих событий. Буржуазия видит свою обреченность и стремится во что бы то ни стало спасти от краха свою загнивающую систему. Крича о свободе, буржуазия попирает человеческие свободы и права, и, в частности, право рабочих объявить забастовку для того, чтобы добиться удовлетворения своих явно неотложных нужд. Прикрываясь словом «мир», она возлагает на экономику страны непосильное бремя вооружения. Она громко кричит о единстве внутри страны и об объединении с капиталистами других стран, но в то же время разногласия, раскол и противоречия делают смехотворными все заверения в ее доброй воле.

    При таких условиях на рабочий класс ложится величайшая ответственность за будущее нашей страны. Перед ним стоит огромная задача. Он должен смести старое и построить новое. Это будет нелегко. Длинный путь к освобождению, пройденный рабочими, никогда не был легким. Им всегда приходилось вести ожесточенную борьбу, а новая борьба будет еще более ожесточенной. Но оглядываясь назад, мы видим, какие были достигнуты успехи, какие победы были одержаны, какие нанесены поражения и какие уроки прошлого нам следует извлечь для нашей дальнейшей борьбы.

    Именно эту цель — извлечь уроки из опыта борьбы — и поставил перед собой наш молодой автор, журналист и экономист, когда он решил написать историю всеобщей стачки 1926 года. Нам нужно как можно больше таких книг. Нам нужны книги, знакомящие читателей с истинными творцами истории — с единственным прогрессивным и созидающим классом, с рабочими.

    Большая часть наших признанных исторических книг весьма поверхностна. В них описываются великие события и великие люди. Но в них даже не упоминаются шахтеры, машиностроители, железнодорожники, прядильщики и все другие рабочие, заставляющие колеса вертеться и дающие возможность «великим мира сего» осуществлять свои замыслы. В этой книге речь идет о великом событии и великом классе. В ней говорится также и о слабых, но весьма самовлюбленных людях, оказавшихся во главе той борьбы, которую они вовсе не хотели вести, — о людях, подло предавших тех, кем они были призваны руководить.

    Всеобщая стачка 1926 года была одним из самых крупных выступлений английских рабочих, высшей стадией их борьбы против капиталистических эксплуататоров. Эта стачка была борьбой не только с предпринимателями, но также и с правительством Болдуина, совершенно открыто ставшим на сторону капиталистов.

    Конечно, Болдуин был бы весьма рад, если бы ему удалось навязать горнякам как свои предложения, так и предложения шахтовладельцев, не доводя дело до всеобщей стачки. Большинство лидеров лейбористской партии и профсоюзов тоже было бы этому очень радо. Но нажим, и весьма сильный, оказывался с двух сторон. Организованные рабочие настойчиво требовали, чтобы другие профсоюзы оказали горнякам полную поддержку и чтобы Генеральный совет и исполнительные комитеты профсоюзов взяли на себя выполнение этого требования. С другой стороны, воинствующие Черчилль, Ф. Е. Смит и Джойнсон Хикс «жаждали крови».

    На помощь были призваны вооруженные силы, и Черчилль с такой же злобой кричал о необходимости «действовать в открытую» по отношению к британским рабочим, с какой он теперь кричит о необходимости «действовать в открытую» по отношению к советским рабочим и рабочим Восточной Европы. В тот период, так же как и теперь, Черчилль стоял на страже интересов своего класса. Этот класс для него важнее всего, и, если для Спасения этого класса понадобится отдать страну в кабалу Америке, он, не задумываясь, это сделает.

    «Действия в открытую» имели место в 1926 году, когда рабочие поставили перед отбой задачу нанести

    поражение правительству и шахтовладельцам. И рабочие справились бы с этой задачей, если бы их руководство было решительным и стойким. Но такого руководства у них не было. Это было критическое время для капиталистического класса, и Черчилль и его единомышленники прекрасно понимали все значение событий.

    В течение девяти дней в Англии существовало два ■ правительства. Буржуазия и ее приспешники возлагали свои надежды на правительство Болдуина и действовали по его указке. Организованный рабочий класс боролся с правительством Болдуина, игнорировал его приказы и подчинялся приказам своего собственного правительства—Генерального совета; по всей стране создавался собственный административный аппарат рабочего класса — Советы действия. Во многих районах, для того чтобы привести арестованного из тюрьмы в суд или увести из суда в тюрьму, начальники полиции должны были получать разрешение от такого Совета действия. Важнейшие районы страны были в руках рабочих.

    Но лидеры рабочего класса не были готовы к подобному положению и не хотели брать на себя за него ответственность.

    Томас, Бевин и К° боялись развития событий ничуть не меньше, чем Черчилль или какой-либо другой представитель буржуазии. Ведь буржуазное общество уже приняло их в свой «избранный круг». Когда Лоу был Я еще оригинальным карикатуристом, он обычно изобра- и жал на своих карикатурах фрак — и сразу становилось f ясно, что подразумевается Джеймс X. Томас. Томас и другие лидеры были более «буржуазны», чем сама буржуазия.

    Нетрудно было предвидеть последствия такого руководства. Когда боевой дух рабочих значительно окреп и когда организация стачки намного улучшилась, в этот самый момент стачка была прекращена. Весьма показателен тот факт, что собрание, на котором было выне-. сено решение о прекращении стачки, состоялось в дома Эйба Бейли — миллионера, владевшего копями в Юж? ной Африке, близкого друга Дж. X. Томаса.

    Основной урок всеобщей стачки 1926 года — урок, который прекрасно понимают буржуазия и лейбористские лидеры, — состоит в том, что для успешного проведения

    классового выступления оно должно быть возглавлено надежным, стойким классовым руководством.

    В 1926 году один класс выступил против другого; но у одного класса, у рабочих, не было руководства, которое отстаивало бы их классовые интересы.

    В настоящее время за ширмой национального единства идет накопление классовых сил. В 1945 году рабочие решили покончить с капитализмом и для этого вернули к власти лейбористское правительство. Они считали, что программа этого правительства обеспечит разгром капитализма. Но надежды рабочих были обмануты. Теперь они находятся во власти не только своих капиталистов, но также и [американских. Ставленников миллионеров янки буржуазия хочет видеть в роли вершителей судеб рабочих как в Англии, так и в Западной Европе. Во всяком случае, Черчилль, Эттли и янки горячо надеются, что это будет именно так.

    Но на этот счет у рабочих свое мнение. Как только они приступят к действиям, загнивающая система капитализма окажется в большой опасности. Поэтому с таким неодобрением и относится буржуазия к проявлению рабочим классом какой бы то ни было активности. Капиталисты не останавливаются ни перед ложью, ни перед клеветой, лишь бы не допустить совместных действий рабочих-лейбористов и коммунистов.

    Для того чтобы обмануть и сбить с толку рабочих, чрезвычайно широко используются печать, радио, кино и церковь (за исключением немногих честных их представителей). Что касается печати, то это старая история.

    В 1920 году Роберт Смилли предупреждал горняков, когда они решили потребовать повышения заработной платы: «На вас ополчится не менее 99 процентов капиталистической прессы, которая будет врать как сивый мерин; да, пожалуй, и ни один сивый мерин не врет так, как некоторые буржуазные газеты».

    Берегитесь желтой, капиталистической прессы! Рабочие на основании своего собственного долгого опыта убедились, что этой прессе верить нельзя, и вряд ли они теперь нуждаются в таком предупреждении. Но, к несчастью, они еще не осознали, что рабочему классу нужно не только рабочее руководство*, но и свое собственное средство пропаганды и воспитания.

    министром финансов), просто стремились спровоцировать рабочий класс «действовать в открытую», что дало бы им возможность «продемонстрировать свою силу».

    Все это было известно Стэнли Болдуину в тот понедельник. Правда, в стране назревала насильственная борьба, и многих крайне поразила та быстрота, с какой развивались события, когда шахтовладельцы уведомили рабочих о предстоящем локауте. Но, по существу, эта надвигающаяся борьба была вызвана не действиями рабочих, а действиями государственных властей.

    Всеобщая стачка 1926 года была наиболее выдающимся событием в истории рабочего класса Англии. Она проводит четкую грань между началом рабочего движения и ростом и развитием современного организованного рабочего класса. И действительно, эту стачку стали считать великой вехой, «сигнальным огнем восстания», который озарил своим светом предыдущие сто лет борьбы, со времени отмены в 1825 году закона Питта, направленного против профсоюзов (Combinations Act) вплоть до событий 1926 года. Это столетие горечи и мрака привело к огромному взрыву, превратившему годы после первой мировой войны в период такой борьбы рабочих, какого не знала история ни до, ни после этого времени. И по сей день рабочее движение считает символическими те восемь лет, которые прошли между не установившимся перемирием 1918 года и всеобщей стачкой 1926 года. Эти годы символичны для рабочего движения, боровшегося за то, чтобы удержаться на бурных волнах экономической депрессии, за место в парламенте, за объединение рабочих в организацию, способную защититься от наступления предпринимателей.

    Для того чтобы полностью понять события, которые привели к всеобщей стачке 1926 года, необходимо не только рассказать историю основной причины стачки — борьбы горняков за заработную плату, которая обеспечила бы им приличный прожиточный минимум, но также разъяснить общее положение, существовавшее в Европе в конце первой мировой войны.

    Когда в ноябре 1918 года отзвучали последние орудийные залпы, Европа переживала огромные социальные сдвиги. Народы Европы устали, — устали не только от войны, но и от своих деспотических режимов. На континенте еще продолжались бурные события, когда из страшного водоворота войны вышли новые силы. Наибольшее влияние на ход послевоенных событий оказала революция, совершавшаяся в то время в России; ее влияние, подобно сейсмическим колебаниям, распространялось по всему западному миру. Взоры рабочих всего континента были устремлены на Восток, на огромную нацию, освобождавшуюся от царской олигархии. Влияние русской революции было так сильно, что на Клайде нашлись люди, искренне верившие, что настало время не только для британской всеобщей стачки, но и для создания британских советов.

    В Баварии был установлен советский режим, но просуществовал очень недолго. В Венгрии такой же режим существовал много месяцев, пока его не утопили в крови западные союзники, использовавшие для этой цели румынскую армию. Во всей Центральной Европе происходила перегруппировка национальных меньшинств, отряхнувших с себя прах рухнувшей Австро-венгерской империи. В Германии, Франции и Италии происходили стачки и восстания. Что касается Германии, то, пожалуй, лишь из-за предательства социал-демократов Эберта, Шейде-мана и Носке, находившихся в союзе с военщиной, разрозненные восстания не смогли вылиться в широкую национальную революцию, возглавляемую социалистами левого крыла: капповокий «путч» реакционеров-милитаристов не удался фактически из-за всеобщей стачки и солидарности, продемонстрированной рабочими.

    Между тем в Италии происходили зловещие события иного характера — Муссолини создал фашистскую партию.

    В Англии коалиционное правительство Ллойд Джорджа, боявшееся, что интересы Британской империи пострадают из-за войны, приступило к беспощадной расправе. Оно прибегло к «решительным мерам» в Индии — это были дни резни в Амритсаре — и высылало и бросало в тюрьмы египетских националистов. Черно-коричневые орудовали в Ирландии и внушали ужас населению: полиция попирала традиционные свободы, вламывалась в дома и с фашистской безжалостностью забирала имущество хозяев. Жертвами налетов в основном были шинфейнеры и коммунисты, которые обычно не получали никакого возмещения за свое разграбленное имущество. Взаимная ненависть англичан и ирландцев никогда не была так велика со времен Кромвеля.

    По другую сторону Ла-Манша крупные государственные деятели того десятилетия подготавливали Версальский мирный договор, закладывали основы злополучной Лиги наций и подготавливали создание Международной организации труда. В то время как Европа умирала от голода и гибла у них на глазах, Ллойд Джордж, Клемансо и президент Вильсон вели себя на Парижской мирной конференции так, что создали, по определению Кейнса, атмосферу «пустых и бесплодных интриг» 3.

    Ллойд Джордж, использовав в Париже в своих интересах разные договоры, расчленение Европы и секретные соглашения, победил на парламентских выборах 1918 года. Его национальная коалиция была избрана в палату общин огромным большинством голосов, и собравшийся в начале 1919 года парламент состоял из 359 консерваторов — коалиционистов и юнионистов (в том числе было несколько членов парламента, называвших себя «национал-юнионистами»), 127 либералов-коалиционистов и 15 входивших в коалицию лейбористов, или «национал-демократов», против 57 официальных лейбористов, 1 члена кооперативной партии и 3 неофициальных лейбористов, двое из которых в дальнейшем вошли в парламентскую фракцию лейбористской партии. В парламент были избраны также 34 независимых либерала — сторонника Асквита, 7 ирландских националистов и 73 шинфейнера (отказавшихся от своих мест), а также несколько «независимых». Фактически, в связи с отказом шинфейнеров, консерваторы представляли собой огромное большинство в палате.

    Война 1914—1918 годов была первым серьезным ударом, нанесенным английскому империализму. Но хотя политические и экономические последствия войны стали уже явно ощущаться в империи, сама британская экономика в 1919 году еще (серьезно не пострадала. «Война, — пишет Дж. Д. X. Кол, — почти не затронула британскую экономическую структуру: ее не коснулись ни борьба, которая велась из-за установления государственных границ, ни создание новых конституционных режимов. Хотя деньги уже обесценивались, все же денежная система была еще довольно устойчивой» 4.

    Кейнс подсчитал, что, хотя война и обеднила Англию, она серьезно не отразилась на богатстве нации, которое, по его утверждению, в 1919 году было таким же, как и в 1900 году5. Однако война изменила соотношение экономических сил во всем мире, в основном не в пользу Британской империи, хотя Лондон все еще оставался центром огромной и богатой колониальной империи. Но за четыре года войны возникли новые социальные и экономические проблемы, и они — как в случае с Индией — неизбежно должны были сильно повлиять на внутреннюю экономику Англии.

    Тот факт, что часть английских промышленных рабочих получала сравнительно высокую заработную плату, объяснялся прежде всего притоком в Англию огромных богатств из ее колоний. Было совершенно очевидно, что немедленно по окончании войны национально-освободительное движение и борьба за независимость должны были отразиться на британской экономике.

    Английское правительство прежде всего стремилось спастись от революционной волны, захлестывавшей всю Европу. Поэтому, когда в промышленности начались стачки, правительство затягивало переговоры со стачечниками, чтобы выиграть время. Правительство также стремилось ускорить демобилизацию, так как ему трудно было поддерживать порядок и дисциплину в армии; да и вообще существование бездействующей армии всегда опасно в условиях выступлений промышленных рабочих. Было также ясно, что при первых же неудачах британского империализма будет поставлен под удар жизненный уровень английского рабочего класса. Капиталисты вряд ли добровольно согласились бы «взять на себя часть бремени» тяжелых экономических последствий войны. В те дни впервые заговорили о снижении заработной платы и удлинении рабочего дня, впервые потребовали увеличения выпуска продукции, чтобы помочь «обедневшей» Британии. Теперь к таким зловещим разговорам привыкли, но в 1919 году правящий класс прибег к ним впервые.

    В 1919 году — в типично «историческом году» — была возобновлена деятельность Международной ■ федерации профсоюзов и Международного кооперативного союза. В самой Англии почти одновременно последовали выступления горняков, машиностроителей, железнодорожников, докеров и текстильщиков, требовавших повышения заработной платы и сокращения рабочего дня. В это же время в профсоюзах начался процесс централизации, завершившийся созданием Генерального совета Конгресса тред-юнианоз.

    Число членов профсоюзов возросло во время войны с 4 миллионов в 1914 году до 6500 тысяч к 1918 году и до 8344 тысяч в 1920 году. Вскоре стало совершенно очевидным, что послевоенный период потребует более организованного и более согласованного руководства профсоюзным движением. Было проведено слияние нескольких профсоюзов, и в 1920 году произошло наиболее важное событие: Конгресс тред-юнионов создал Генеральный совет с полномочиями, намного превышающими полномочия, которыми располагал его прежний координационный парламентский комитет. В дальнейшем спор из-за полномочий, которыми должен быть наделен Генеральный совет, превратился в ожесточенную борьбу между левыми и правыми.

    Таково, следовательно, было положение в Европе и Британии, которое привело к стачкам в промышленности, начавшимся в январе 1919 года среди судостроительных рабочих и машиностроителей в Белфасте и на Клайде. На Клайде власти были настолько встревожены, что отдали приказ, запрещающий рабочим собираться даже небольшими группами. Рабочие Белфаста требовали установления 44-часовой рабочей недели, а рабочие Клайда — 40-часовой.

    В начале 1919 года, через месяц после того, как горняки сообщили о своем намерении организовать стачку, чтобы добиться увеличения заработной платы и сокращения рабочего дня, был возрожден Тройственный союз. Создание этого союза было завершено во время войны в 1915 году, но до 1919 года он не функционировал. Союз горняков, железнодорожников в транспортных рабочих был в то время совершенно новым явлением в организации промышленного труда.

    При основании этого Союза имелось в виду создать такую объединенную организацию, члены которой будут выступать с поддержкой требований друг друга. На самом деле оказалось, что по ряду причин организовать работу этого Союза очень трудно. Прежде всего такое объединение союзов было новшеством, а профсоюзы даже тогда были весьма осторожными организациями: они относились с подозрением к новым федеральным организациям — и даже конфедеральным — и ревниво охраняли свою автономию. Соперничество и раздоры между союзами нельзя было разрешить одним росчерком пера или просто актом создания «объединения на бумаге», и поэтому скоро начались разногласия. Кроме того, сыграл роль и тот факт, что угольная промышленность, железные дороги и другие виды транспорта подвергались воздействию кризиса не одновременно.

    Когда в 1919 году Федерация горняков проголосовала за стачку, правительство немедленно осознало опасность создавшегося положения и быстро приняло соответствующие меры. Столкнувшись со сложными проблемами в Париже, Ллойд Джордж стремился во что бы то ни стало избежать беспорядков в Англии, которые могли бы ослабить его позиции на мирной конференции. Уже в этом году правительство вынуждено было договориться с железнодорожниками после проведения ими семидневной стачки по всей стране. Месяц спустя правительство увидело необычайно быстрый рост влияния Национального комитета «Руки прочь от России», поддерживаемого большим количеством участников рабочего движения.

    Тройственный союз обладал огромными возможностями, и правительство знало, что общественное мнение считает требования горняков справедливыми. Поэтому Ллойд Джордж предложил горнякам создать комиссию по углю. Эта комиссия должна была рассмотреть вопросы заработной платы, продолжительности рабочего дня и национализации промышленности; она должна была также сделать подробный отчет об общем положении в этой отрасли промышленности.

    Горняки приняли предложение о создании комиссии по углю, и 3 марта 1919 года комиссия под председательством Джона Сэнки приступила к работе. Она была первой в делом ряде таких комиссий, расследовавших в послевоенное время положение в угольной промышленности.

    Но это было не такое время, когда можно было заниматься детальными расследованиями, длящимися месяцами. Горняки настаивали на скорейшем удовлетворении предъявленных ими требований, и комиссия Сэнки постановила публиковать отчет о своей работе по частям— в два срока. Вначале должны были быть сделаны рекомендации по поводу заработной платы и продолжительности рабочего дня. Через семнадцать дней была оглашена первая часть отчета: комиссия признала необходимым повысить заработную плату, согласиться на семичасовой рабочий день и даже допускала возможность перехода в дальнейшем на шестичасовой день. Это был хитрый маневр, так как, соглашаясь почти на все требования, предъявленные горняками в отношении заработной платы и продолжительности рабочего дня, комиссия оставляла неразрешенным наиболее важный вопрос о том, кому в будущем будут принадлежать угольные копи. Но Федерация горняков доверчиво согласилась принять сделанные ей уступки, отказаться от намеченной стачки и ждать появления второй части отчета комиссии. Невозможно точно установить, в какой степени эта стратегия разделения двух вопросов повлияла на события последующих семи лет. Но все же интересно было бы выяснить это, чтобы легче было разобраться во всем происшедшем. Когда комиссия опубликовала вторую часть отчета, выяснилось, что только незначительное большинство ее членов склонялось к национализации копей, хотя вся комиссия единогласно одобряла требование считать уголь государственной собственностью. В дальнейшем этим разногласием воспользовался Ллойд Джордж, и оно дало ему возможность полностью игнорировать предложения, содержащиеся во второй части отчета.

    Джон Сэнки и шесть членов комиссии — представителей рабочих не договорились также по вопросу о контроле: рабочие настаивали на совместном контроле, осуществляемом координационным управлением, а Джон Сэнки рекомендовал осуществлять контроль через окружные советы, лишь незначительное число членов которых назначалось бы рабочими. Три представителя горняков в комиссии возражали против уплаты компенсации землевладельцам и соглашались на уплату только в том случае, если копи находились на земле, принадлежавшей концернам; другие же три представителя рабочих (в том числе и Сидней Уэбб) соглашались на выплату компенсации за всю собственность, переходящую к государству. Мы так подробно останавливаемся на отчете комиссии Сэнки потому, что ее выводы по вопросу о национализации сыграли решающую роль в последовавшем в угольной промышленности кризисе, который закончился крупными стачками в 1920 и 1921 годах, и посеяли в промышленности семена недовольства, давшие свои всходы в мае 1926 года.

    В течение всего этого времени благодаря буму послевоенного восстановительного периода занятость рабочих в английской промышленности была очень высока. Но к середине 1920 года начали появляться первые тревожные признаки депрессии. Цены, державшиеся на высоком уровне со времени перемирия, стали падать. Началось свертывание промышленности, сопровождавшееся быстрым ростом безработицы. Между тем горняки продолжали настаивать на увеличении заработной платы. Во время войны заработная плата не соответствовала ни стоимости жизни, ни производственным усилиям горняков, уровень заработной платы по отношению к выпуску продукции и стоимости жизни был фактически ниже, чем в 1914 году.

    В середине августа 1920 года вопрос о повышении заработной платы горнякам был попрежнему далек от разрешения; горняки постановили объявить стачку и обратились за поддержкой к молодому, еще не имевшему возможности проявить себя, Тройственному союзу.

    Дж. X. Томас, генеральный секретарь Национального союза железнодорожников, потребовал, чтобы во время переговоров Тройственному союзу было предоставлено право решающего голоса при урегулировании вопроса о заработной плате горняков. Горняки отказались дать свое окончательное согласие на это, и когда правительство узнало о существовании раскола между профсоюзами, оно прибегло к более решительным действиям. В конце концов, отчаявшись добиться договоренности, в октябре горняки забастовали на свой страх и риск, не пытаясь больше заручиться поддержкой Тройственного .союза. Но через несколько дней после выступления горняков Национальный союз железнодорожников заявил* что железнодорожники также примкнут к стачке, если требования горняков .не будут немедленно удовлетворены.

    Учитывая сложившуюся к концу 1920 года обстановку и возмущенное смелостью рабочих, правительство решило пустить в ход новое оружие — оружие, которое в дальнейшем применялось со все большей суровостью по мере углубления промышленного и экономического кризиса и которое применяется и по сей день для подавления стачек. Этим оружием был закон о чрезвычайных полномочиях, дававший государству широкие полномочия для предотвращения приостановки работы «важнейших служб» во время стачки и впервые в истории Англии предоставлявший правительству в мирное время неограниченные права при урегулировании конфликтов между рабочими и предпринимателями. В сущности, правительство только воспользовалось неосуществленной угрозой Тройственного союза объявить стачку, для того чтобы узаконить это новое средство угнетения рабочего класса, которое оно собиралось использовать еще с самого конца войны.

    В разгар всех этих событий в промышленности, в 1920 году, образовалась Коммунистическая партия Англии. С поразительной быстротой возникали ставшие теперь легендарными Советы действия, ставившие перед собой задачу прекратить английскую интервенцию, направленную против молодого советского правительства в России. Парламентский комитет Конгресса тред-юнионов, Национальный исполнительный комитет лейбористской партии и парламентская фракция лейбористской партии выступили совместно со следующим четким заявлением: «Вся сила организованных рабочих промышленности будет направлена на прекращение этой войны» (интервенции). Единство рабочего класса было достигнуто; великий поход начался, и в этот жаркий август 1920 года казалось, что атмосфера вновь накалилась и в самой Англии. То, что Советы действия в дальнейшем перестали выражать волю организованного рабочего класса, объясняется не тем, что у рабочих нехватило твердости, а тем, что их лидеры оказались слишком трусливыми. Советы действия, после того как они выполнили все, что от них требовалось в отношении прекращения империалистической интервенции, направленной против советской республики, были распущены. Государственная власть была опять вручена тем, кто охотно задушил бы рабочее движение. Это был первый урок. 1926 год был вторым уроком.

    К началу 1921 года кризис в английской промышленности достиг значительных размеров. Падение цен, поставки угля в счет репараций, ожесточенная конкуренция — все это оказало огромное влияние на угольную промышленность. 15 февраля правительство объявило о прекращении контроля над копями, установленного во время войны (копи находились под государственным контролем с 1916 года). Правительство решило также, что самым «подходящим» моментом возвращения копей частным владельцам будет 31 марта 1921 года, то есть когда истечет срок соглашения между шахтовладельцами и горняками, достигнутого в октябре 1920 года.

    Сразу же после того, как правительство сообщило об этом беззастенчивом маневре, шахтовладельцы (как будто они вдруг обрели дар провидения — или потому, что все уже было ими подготовлено заранее?) сообщили, что предстоит сильное снижение заработной платы. В некоторых случаях снижение должно было доходить до двух гиней в неделю. Кроме того, шахтовладельцы, вступив в тайный сговор с правительством, сочли, что настал «подходящий момент» для проведения реконверсии.

    В феврале 1921 года число безработных превысило миллион человек — небывалой для того времени цифры, а число работавших неполную неделю было намного больше. Шахтовладельцы решили, что пришло время повести наступление на горняков; чувствуя себя увереннее благодаря наличию такого большого количества безработных, они заявили о предстоящем огромном снижении заработной платы, в то время как горняки настаивали на ее повышении.

    Когда законопроект о прекращении контроля над копями 24 марта 1921 года стал законом, шахтовладельцы вывесили уведомление о локауте, и неделю спустя началось массовое увольнение рабочих. Горняки снова обратились в Тройственному союзу. Национальный союз железнодорожников и Союз транспортных рабочих согласились выступить в их защиту. Парламентский комитет Конгресса тред-юнионов и лейбористская партия выступили с совместным осуждением действий правительства и шахтовладельцев и обязались оказать поддержку горнякам. Только что образовавшаяся коммунистическая партия взяла на себя боевое руководство, и казалось, что предстоит серьезная борьба. Реакция правительства была столь же быстрой. Был приведен в действие новый закон о чрезвычайных полномочиях и объявлено чрезвычайное положение. Подготовку к вооруженному подавлению выступлений рабочих правительство начало с вызова резервистов и вербовки специального корпуса волонтеров — «корпуса обороны». Пулеметы, установленные у входа в шахты, были повернуты к горам пустой породы и притихшим стволам шахт. В крупные промышленные районы были введены войска, находившиеся в полной боевой готовности. Промышленность Англии была в осаде.

    А в другом уголке страны, в здании палаты общин, в тихой, обшитой панелью комнате происходило собрание, имевшее решающее значение для развертывавшихся событий и положившее конец существованию Тройственного союза. Франку Ходжесу, секретарю Федерации горняков, предложили выступить на межпартийном собрании членов парламента (в основном консерваторов), где он и изложил требования горняков. Один из членов парламента, консерватор, спросил Ходжеса, пойдут ли горняки на компромисс, если их заверят, что заработная плата обеспечит им прожиточный минимум. Мистер Ходжес, не будучи уполномочен на это исполнительным комитетом Федерации горняков, ответил, что «любое такое предложение, исходящее из авторитетного источника, будет весьма серьезно обсуждено». Ллойд Джордж, услышав об этой фразе, сразу за нее ухватился (повидимому, Ходжес этого и добивался). Но исполнительный комитет Федерации горняков отмежевался от заявления Ходжеса и продолжал добиваться удовлетворения своих основных требований — создания Национального бюро по вопросам заработной платы и Национального пула, с тем чтобы использовать эти организации для установления единой заработной платы для всех районов, то есть как для прибыльных, так и для неприбыльных каменноугольных копей.

    Между тем, пока происходили споры среди горняков, в Тройственном союзе тоже начался раскол. Железнодорожники и транспортные рабочие заявили, что не объявят стачки солидарности с горняками, пока не начнется обсуждение компромиссного предложения (на рассмотрение которого согласился Ходжес). Раскол все углублялся, и стало очевидным, что правительство снова поставило горняков в невыносимое положение, сумев ловко использовать известные ему разногласия, существовавшие в Тройственном союзе. Руководители Тройственного союза, такие, как Дж. X. Томас, конечно, с облегчением вздохнули, когда у них нашелся благовидный предлог избежать стачки, не дискредитировав себя полностью. Тем не менее, когда Дж. X. Томас объявил в пятницу 15 апреля об отказе от стачки, профсоюзы были повергнуты в состояние такой растерянности и уныния, что «черную пятницу» и по сей день считают отвратительным пятном, загрязнившим историю британского тред-юнионизма.

    Горняки назвали все происшедшее «предательством», и у них были для этого все основания. Все споры о том, что явилось причиной провала Тройственного союза, отошли уже теперь в область истории рабочего движения. Но все же совершенно очевидно, что нельзя отделять вопрос о причинах провала Тройственного союза- и последствиях этого провала от самой всеобщей стачки 1926 года, так как именно в Тройственном союзе впервые ярко проявились ошибочность руководства и отсутствие принципа подлинного единства. Если бы во главе Тройственного союза стояло смелое руководство и его деятельности было бы дано правильное направление, то Тройственный союз мог бы стать необычайно сильным оружием в руках рабочих, поскольку он пользовался поддержкой Конгресса тред-юнионов. Тройственный союз погиб из-за вздорных пререканий и интриг: соперничество и трения между союзами, которые легко можно было бы сгладить, были усилены до такой степени, что они погубили машину, созданную для коллективных действий. Трагедия «черной пятницы» заключается не столько в том, что такие события могли иметь место, как в том, что ошибки, допущенные тогда, были повторены пять лет спустя и при гораздо более серьезных обстоятельствах. Дж. Д. X. Кол пишет о «черной пятнице»: «Кто бы ни был прав или виноват, «черная пятница» явилась окончанием определенной эпохи в истории рабочего движения». Но горняки, ожесточенные и не питавшие больше никаких иллюзий в связи с углубившимся кризисом, все же продолжали бороться до июня. Затем голод и истощение погнали их обратно на работу. Их заработная плата была снижена, а соглашения с ними нарушены и порваны. Это явилось началом полного паралича, которому суждено было сковать каменноугольные бассейны на все «промежуточные годы». Чувства угнетенности и неполноправности, порождающие отчаяние, ненависть и социальное разложение, начали распространяться по всем угольным бассейнам подобно раковой опухоли. Эти чувства были порождены той системой и образом жизни, которые повергли в хаос не только Англию, но и весь капиталистический мир.

    «Черная пятница» повлекла за собой целый ряд событий огромной важности. Предприниматели, успокоенные сознанием того, что их поддерживает закон о чрезвычайных полномочиях, перешли в наступление. С циничным безразличием они относились к нищете и страда-ниям рабочих, к которым должно было привести это наступление. Прекращение контроля над копями фактически было лишь одним аспектом серьезного социального и экономического регресса, нарушившего устойчивость экономики страны. Заработная плата была снижена машиностроителям, рабочим судостроительных верфей, строительным рабочим, морякам и рабочим-станочникам хлопчатобумажной промышленности (после национального локаута). Заработная плата сельскохозяйственных рабочих была снижена, когда прекратилось субсидирование сельского хозяйства, имевшее место во время войны. Железные дороги были возвращены частным компаниям, которые немедленно перешли в наступление на жизненный уровень рабочих. К концу 1921 года у б миллионов рабочих заработная плата была снижена в среднем на 8 шиллингов в неделю (по курсу 1921 года!). Программа жилищного строительства была сокращена, и слом лачуг «отложен» (удобное слово); когда же депрессия в промышленности охватила всю Европу, и без того уже низкий жизненный уровень английского рабочего класса был снова катасгрофи-

    чески снижен. На протяжении всего 1922 года наступление продолжалось и повлекло за собой целый ряд локаутов (в том числе и локаут рабочих провинциальных типографий). В феврале того же года, когда спад в промышленности достиг кульминационного пункта, на головы рабочих был безжалостно обрушен «топор Гед-деса»:    Эрик Геддес 6 беспощадно сократил расходы

    на социальные нужды. Это было новым несчастьем, обрушившимся на рабочих и обрекшим их на большие лишения. Консерваторы считали действия Геддеса правильными, так как «экономика страны выведена травновесия». Крупнейшим конфликтом 1922 года был локаут машиностроителей, длившийся с марта по июнь; в этой борьбе участвовал не только сильный, недавно созданный (в 1920 году) Объединенный профсоюз машиностроителей, но и сорок семь их более мелких цеховых союзов. На протяжении более трех месяцев сотни тысяч рабочих-машииостроителей вели ожесточенную борьбу, не соглашаясь на те условия труда, которые им навязывали предприниматели во время локаута, причем по отношению к ним была применена почти та же тактика угнетения, которую испытали на себе железнодорожники и горняки.

    Этот период очень ослабил союзы, и число членов в них, сильно возросшее в послевоенное время, начало быстро уменьшаться. Между 1920 и 1923 годами почти 3 миллиона рабочих выбыло из союзов. Это сильно отразилось на деятельности союзов, так как они пострадали не только от уменьшения численности своих рядов, но в равной мере и в финансовом отношении.

    Поскольку число безработных продолжало возрастать (к концу 1921 года их было уже немногим больше миллиона, а в середине 1922 года — 1,5 миллиона, что составило 13,5 процента всех застрахованных рабочих), рабочий класс осознал, что разгром горняков положил начало одному из самых мрачных периодов, длившемуся двадцать лет. По всей стране весной и осенью 1921 года проводились совещания комитетов безработных (уже в октябре 1920 года происходили голодные походы безработных). Постепенно местные комитеты объединились в национальном масштабе под руководством коммуниста Уолтера Ханнинггона, рабочего-металлиста. В конце осени 1921 года оформилось Национальное движение комитетов безработных. В основу его программы было положено требование «работы или выплаты пособий безработным в размерах, установленных профсоюзами». Вскоре движение безработных насчитывало 300— 400 местных комитетов во всей Британии *.

    Но, несмотря на всю напряженность борьбы, лейбористская партия все время отклоняла предложения коммунистов об объединении сил рабочего движения. Из года в год конференции лейбористской партии поддерживали своих лидеров, отвечавших отказом на обращения коммунистической партии с просьбой о приеме ее в лейбористскую партию. В 1921 году первое обращение коммунистической партии было отклонено 4115 тысячами голосов *(за принятие проголосовало 224 тысячи человек). В 1922 году против принятия было 3086 тысяч, за — 261 тысяча. В 1923 году против — 2880 тысяч, за — 366 тысяч. В 1924 году против—3185 тысяч, за — 193 тысячи. В 1925 году лейбористская партия пошла еще дальше и исключила коммунистов, вступивших в нее в качестве индивидуальных членов.

    Много событий произошло за период между 1923 годом, когда кризис сменился временным бумом, и 1925 годом, когда начался новый глубочайший кризис. Вооруженная оккупация Рура французамиi в 1923 году положила начало непродолжительному буму в британском экспорте, так как военщина Франции, направляемая своими крупными промышленниками и капиталистами, привела Рур к застою. Что же касается немцев, принадлежавших к правому крылу, таких, как Стиннес и другие рурские промышленники, то они всячески способствовали обострению франко-германских разногласий по вопросу о репарациях. Делалось это с тем, чтобы отвлечь народное возмущение (кстати, совершенно справедливое) действиями спекулянтов, наживающихся на инфляции,

    *Wal Hannington, Unemployed Struggles, 1919—1936 (см. Уолтер Ханнингтон, Борьба безработных, 1919— 1936 гг.).

    33


    3 Дж. Мэррей и резко активизировавшихся фашистских наемных убийц. Таким образом, реакционеры трех стран использовали в своих собственных интересах отчаянное положение Европы.

    В период кратковременного и довольно неустойчивого процветания 1923—1924 годов появилось на свет первое лейбористское правительство. У этого новорожденного были влиятельные родители. И хотя оно было чрезвычайно робкой властью и опиралось на меньшинство в парламенте, это было правительство, и оно могло бы смести ту силу, которая вскоре сбросила его, если бы обратилось за поддержкой к организованному рабочему классу 7. Но это было правительство, с самого начала не верившее в свои силы. Сильнейшей партией после всеобщих выборов 1923 года оказались консерваторы, но все же они представляли собой меньшинство, так как имели на 89 мест меньше, чем либералы (158 мест в парламенте) вместе с лейбористами (191 место в парламенте) . Спустя некоторое время, после больших колебаний и горячих споров, происходивших за кулисами парламентской фракции лейбористской партии, Джеймс Рамзей Макдональд решил создать свое правительство; это было знаменательное историческое событие, значение которого сильно потускнело с годами. Интересно отметить, однако, что из 191 члена парламента больше половины были представителями профсоюзов (101 против 39 от окружных отделений лейбористской партии), а из представителей профсоюзов наибольшую группу (44 члена) составляли горняки.

    Но «лучшие дни» вместе с лейбористским правительством в придачу не привели к ожидавшемуся улучшению социальных условий. Произошел ряд стачек и локаутов, в том числе и крупная стачка строительных рабочих в июле, за которой почти немедленно последовал национальный локаут, длившийся шесть недель. Весной забастовали работники лондонского трамвая, требовавшие повышения заработной платы, и вслед за ними работники автобуса; когда работники метро также стали угрожать стачкой солидарности, лейбористское правительство (!) прибегло к ненавистному для рабочих закону о чрезвычайных полномочиях. Это был тоже исторический . прецедент, первый случай, когда рабочее правительство использовало предоставленное законом капиталистическому государству право подавления выступлений рабочих. Было бы неправильно считать, что профсоюзное «движение меньшинства» возникло только вследствие одного этого действия правительства, поскольку вопрос об организации этого движения обсуждался уже в 1923 году, и корни его следует искать в движении рабочего класса угольных бассейнов. Но этот поступок лейбористского правительства и молчаливая поддержка, оказанная ему определенной частью профсоюзных масс, бесспорно ускорили процесс его возникновения.

    Национальное «движение меньшинства» было официально организовано в августе 1924 года на конференции в Лондоне, на которой присутствовал 271 делегат; эти делегаты представляли 200 тысяч членов профсоюзов. «Движение меньшинства» должно было объединить промышленных рабочих путем создания фабрично-заводских комитетов, способствовать созданию отдельного союза для каждой отрасли промышленности (промышленный юнионизм) и добиваться решительных действий всех профсоюзов. Председателем па первой конференции был Том Манн, а генеральным секретарем был избран Гарри Поллит. В числе членов «движения меньшинства» было несколько членов Генерального совета Конгресса тред-юнионов, и среди них Джордж Хикс и А. А. Перселл. Движение сыграло очень большую роль в поднятии боевого духа рядовых членов профсоюза; наиболее ярким свидетельством этого и явилась всеобщая стачка 1926 года.

    В апреле 1924 года правительству Макдональда, балансировавшему на острие ножа, едва удалось предотвратить всеобщую стачку в угольной промышленности. Правительство заявило горнякам (которые ожидали большего от «своего» правительства), что оно внесет законопроект об установлении минимума заработной платы. Этот минимум должен был быть установлен на основании предложений комиссии расследова-

    3*


    35

    ния, возглавляемой Бакмастером. В лучшем случае, законопроект был жалким компромиссом, отнюдь не удовлетворявшим все требования горняков, но даже и он увяз в юридическом крючкотворстве; в конце концов Федерация горняков вынуждена была договариваться непосредственно с шахтовладельцами. Достигнутым соглашением устанавливалось повышение заработной платы, но срок действия этого соглашения был рассчитан только на двенадцать месяцев. Результатом этих переговоров явились события 1925 года, которые привели к всеобщей стачке.

    ГЛАВА I «КРАСНАЯ ПЯТНИЦА»

    Уинстон Спенсер Черчилль довольно интересная фигура для историка, исследующего современное рабочее движение, так как совершенно очевидно, что именно он провел ряд мероприятий, оставивших такой глубокий след в жизни современной Англии. Лучшим доказательством этого является его бесславное решение, принятое в начале 1925 года, восстановить в Англии золотой стандарт. В этот период и началась подготовка к всеобщей стачке, ибо возврат к золотому стандарту повлек за собой требование снизить стоимость продукции, с тем чтобы увеличить экспорт, а промышленники в 1925 году считали, что снизить стоимость можно только путем нового снижения заработной платы.

    Уинстон Черчилль был назначен министром финансов при правительстве консерваторов, сформированном Стэнли Болдуином после выборов в конце 1924 года. Тори, использовав пресловутую фальшивку «письмо Коминтерна», вернулись в Вестминстер, получив огромное большинство голосов. Но именно лейбористское правительство частично подготовило Черчиллю почву для восстановления в Англии золотого стандарта:    Рамзей

    А^акдональд и Артур Гендерсон поддержали американский план Дауэса — помочь восстановлению Германии, с, тем чтобы не дать ей «покраснеть». В конце концов план Дауэса был принят на лондонской конференции в августе 1924 года; немедленным последствием проведения этого плана в жизнь было укрепление германского капитализма и вовлечение его в ожесточенную конкуренцию с другими странами Западной Европы, особенно с Англией. План Дауэса во многих отношениях был похож на современный план Маршалла: он также имел целью поддержать капитализм в Европе и тем самым помешать распространению социализма. Как этот план, так и заменивший его позднее план Юнга были задуманы с целью подчинить германский потенциал господству Англии и США. Коммунистический Интернационал осудил эти планы как планы «порабощения». Такова была американская цена снижения репарационных платежей до политически абсурдного уровня. Эти планы давали возможность, особенно Соединенным Штатам, вкладывать свои капиталы на условиях «вполне приемлемого политического риска». Это было типичное капиталистическое вероломство, которое сыграло большую роль в ослаблении социалистических сил в Германии и в подготовке почвы для Гитлера. В то же время это было классическим примером того, как происки международного капитализма приводят, как при цепной реакции, к перемещению кризиса из одной страны в другую, до тех пор, пока, в конце концов, всюду не воцарится экономический и социальный хаос. Итак, уже через несколько месяцев после того, как Англия начала конкурировать с Германией, стало очевидным, что она попытается разрешить свои экономические проблемы за счет нового ухудшения положения своего рабочего класса. Во время войны Англия отказалась от золотого стандарта, но затем министр финансов консервативного правительства обязался поднять фунт стерлингов до золотого паритета. Несмотря на резкое сокращение капиталовложений, Черчилль, под явным давлением банкиров Сити, быстро ринулся в бой; и сделал он это, несмотря на все предупреждения об опасности, таящейся в восстановлении золотого стандарта.

    К 1925 году стоимость фунта стерлингов равнялась 90 процентам своей довоенной стоимости, и финансисты лондонского Сити всеми средствами пытались добиться того, чтобы Лондон остался финансовым центром мира.

    В тот период тори придерживались той же экономической философии, что и теперь: возможность поднять фунт стерлингов до золотого паритета интересовала их гораздо больше, чем заработная плата рабочих. Экономисты-консерваторы доказывали, что поднятие фунта стерлингов до золотого паритета расширит лондонскую торговлю и прекратит уже начавшееся благодаря повышению цен сокращение экспорта. Они утверждали, чт® при «повышении производительности труда в промышленности», снижении заработной платы и удлинении рабочего дня Англия сможет наверстать многое из того, что ею было упущено за четыре года войны. Итак, под давлением Сити и ученых мужей из министерства финансов Уинстон Черчилль решил положить в основу своего первого бюджета восстановление золотого стандарта фунта стерлингов. Комментируя действия Черчилля, Эмриз Хьюз в своей книге «Уинстон Черчилль во время войны и мира» пишет: «В лучшем случае его решение можно объяснить тем, что он был в блаженном неведении об экономических последствиях своего решения и о том пагубном влиянии, которое оно окажет па английскую торговлю п промышленность».

    Даже при том курсе фунта стерлингов, который существовал в 1924 году, Англии не легко было продавать свои товары за границей. Но при том положении, когда стоимость фунта равнялась 18 шиллингам золотом, восстановление золотого стандарта фунта очень усложнило проблемы экспорта, так как это буквально означало, что иностранным покупателям приходилось платить 20 шиллингов за товары, которые раньше стоили только 18 шиллингов. В конечном итоге расплачиваться должен был рабочий класс. Для толстосумов из Сити это было вовсе не плохой сделкой. Стоимость вкладов увеличилась на 10—12 процентов, и стоимость банковских вложений по военному займу увеличилась на сотни миллионов.

    Это послужило стимулом для тех, кто понимал выгодность экспорта капитала в индустриальные страны; апофеозом такого экспорта, конечно, был план Дауэса. Вопрос о восстановлении золотого стандарта фунта не дебатировался во время выборов 1924 года, да Болдуин и не нуждался ни в каких «дебатах» после «дела Кемпбелла» и «письма Коминтерна». Под прикрытием разговоров об этих двух «красных заговорах» во время избирательного периода удалось протащить восстановление золотого стандарта, являвшегося подлинной угрозой для английской экономики; в дальнейшем народу пришлось поплатиться за свою доверчивость. Дж. Д. X. Кол в своей книге «История лейбористской партии с 1914 года» пишет по этому поводу: «Профсоюзы не хотели принять этот план, который они считали попыткой переложить на рабочих всю тяжесть эко-комического кризиса; они полагали также, что кризис умышленно углубляется вредной финансовой политикой правительства, проводимой под диктовку банкиров Англии и Соединенных Штагов» (курсив мой.—Дж. М.).

    Из всех отраслей промышленности Англии больше всего пострадала от восстановления золотого стандарта угольная промышленность. В течение непродолжительного времени, в 1923 и 1924 годах, угольная промышленность переживала период процветания, искусственно вызванного французской акцией в Руре, которая привела к резкому сокращению немецкого производства и экспорта. Прекращение оккупации Рура в 1924 году, а также план Дауэса и крупные американские капиталовложения снова увеличили экспорт Германии; вскоре во всем мире началась общая депрессия, вызвавшая уменьшение спроса на уголь и резкое снижение его экспортной цены. Черчилль, пытаясь оправдаться, когда рабочие выступили против него с резкими обвинениями, заявил, что кризис в угольной промышленности совершенно не связан с восстановлением золотого стандарта фунта стерлингов. Ответил ему на это не кто иной, как Дж. М. Кейнс 8.

    «Если руководствоваться принципами социальной справедливости, то никак нельзя оправдать сокращения заработной платы горнякам. Они жертвы экономики — неумолимой, безжалостной силы. Их лишения являются наглядным свидетельством того, что представляют собой мероприятия, проведенные министерством финансов и Английским банком для того, чтобы удовлетворить нетерпение «отцов» Сити, стремившихся уничтожить разрыв между 4,40 доллара (обменный курс фунта в долларах в то время) и 4,86 доллара (номинальный паритет фунта того времени). Лишения горняков и тех рабочих, которые вскоре также подвергнутся им, — сравнительно небольшие жертвы по сравнению с тем, что еще потребуется для обеспечения устойчивости золотого стандарта. Тяжелое положение шахтеров — первый, но не последний (разве только нам уж очень повезет) результат экономической политики Черчилля. Шахтовладельцы предлагают уничтожить разрыв путем снижения заработной платы, независимо от того, будет ли понижена стоимость жизни, то есть путем понижения жизненного уровня горняков. Горняки должны приносить жертвы, чтобы спасти положение, за которое они ни в коей мере не ответственны и контролировать которое отнюдь не в их власти. Таким образом, политика, проводимая Черчиллем для повышения обменного курса на 10 процентов, стала со временем политикой, которая привела к снижению заработной платы на 2 шиллинга на фунт. В условиях прошлой весны действия Черчилля неизбежно должны были вызвать осложнения: повышая курс фунта, он тем самым обязался снизить заработную плату и цены, не имея ни малейшего представления о том, как это сделать. Почему он сделал такую глупость? Частично, возможно, потому, что не обладает инстинктом правильного суждения, который мог бы предостеречь его от совершения ошибок; частично потому, что, не обладая этим инстинктом, он был оглушен крикливыми голосами финансистов. Но главным же образом потому, что был введен в заблуждение своими экспертами. Сокращение кредита — необычайно сильное средство, и даже незначительное сокращение его приводит к серьезным последствиям, особенно в том случае, когда требуют расширения кредита. Политика преднамеренного увеличения безработицы с целью снижения заработной платы уже частично практикуется; и трагедия нашего положения состоит в том, что с вредной, официально принятой точки зрения такая политика теоретически оправдывается. Ни безработица, ни локауты не могут так повлиять на рабочих, чтобы они легко согласились на снижение заработной платы; поэтому, чтобы уверенно идти к своей цели, мы умышленно увеличиваем безработицу.

    Если Английский банк сократит кредит, то это может привести к такому увеличению безработицы, что рабочие вынуждены будут согласиться на снижение заработной платы. К тому времени, когда процесс будет завершен, стоимость жизни тоже понизится; и, если нам повезет, мы опять придем к тому же, с чего мы начали».

    Так расценивает Кейнс незадачливое хозяйничание Черчилля в министерстве финансов. Итак, Англия вступила на путь, который привел ее к всеобщей стачке.

    Но возврат к золотому стандарту был не только ошибкой ортодоксальных экономистов, которые были слишком глупы для того, чтобы понять значение финансовых мероприятий, предлагаемых Кейнсом. Это были преднамеренные действия, задуманные с целью сократить издержки на рабочую силу, снизить уровень жизни рабочих. Это был заранее рассчитанный и типичный для консерваторов ход с целью ослабить рабочий класс экономическими мерами, прежде чем нанести ему последний сокрушительный удар. Возможно, были и расхождения в вопросе о возвращении к золотому стандарту, но они касались скорее тактики, а не целей.

    Стране пришлось пройти еще один этап, прежде чем наступил кульминационный пункт борьбы. В начале 1925 года, в то время как Черчилль разрабатывал свой бюджет, основывающийся на восстановлении золотого стандарта фунта, рабочие подготавливали новую форму объединения рабочих промышленности. В январе 1925 года такое объединение было предложено Федерацией горняков, этот же вопрос обсуждался машиностроителями летом 1924 года в период создания «движения меньшинства». Федерация горняков Великобритании (предшественница теперешнего Национального союза горняков) представляла собой, как показывает само ее название, федеративное объединение двадцати отдельных союзов и охватывала все угольные копи Англии. Со времени своего создания в 1889 году Федерация выдвигала следующие требования: сокращение рабочего дня, увеличение заработной платы, увеличение компенсаций рабочим, улучшение техники безопасности в шахтах, представительство в парламенте и, возможно самое главное, национализация шахт и полезных ископаемых. Число членов этой организации возросло после войны приблизительно до 800 тысяч, и они составили боевой авангард рабочих Англии. Ожесточенная и напряженная борьба с природой вырабатывала стойкость у этих людей. Горняки видели все преимущества объединения рабочих, занятых в других отраслях промышленности, и считали, что совместные действия всех промышленных рабочих совершенно необходимы для организованной защиты их жизненного уровня. Было •внесено предложение об объединении горняков, железнодорожников, транспортников и на этот раз и машино-

    строителей. Напомним, что машиностроители не входили в Тройственный союз и что их союз быстро развивался со времени его создания в 1920 году.

    На конференции в июне 1925 года был избран подкомитет, в который входили представители от каждой профессии,и ему было поручено составить проект устава. Правительство Болдуина настороженно следило за всеми действиями подкомитета. Но очень скоро проект объединения рухнул в связи с началом нового кризиса в угольной промышленности. Переговоры не пошли дальше стадии предварительного обмена мнений о проекте устава. К тому же в самый разгар переговоров о создании объединения возникла новая проблема — намечалось генеральное наступление на всех рабочих, но, как всегда, имелось в виду прежде всего заставить повиноваться горняков, а затем.. .

    Как только правительство Болдуина пришло к власти, горняки поняли, что, когда в июле 1925 года йстечет одногодичное соглашение с шахтовладельцами, начнется новый, глубокий кризис. Этим и объясняется их стремление подготовиться к борьбе, и именно поэтому они взяли на себя инициативу создания нового объединения промышленных рабочих. Руководители союза горняков объясняли создавшееся положение членам других союзов следующим образом: если только при наступлении на горняков их разгромят, то затем немедленно же расправятся поодиночке с железнодорожниками, транспортниками и машиностроителями, то есть применят давно испытанную политику: разделяй и властвуй. В этот критический период солидарность была необходима больше чем когда-либо. В то же время горняки надеялись, что правительство все же, может быть, пойдет на какие-нибудь уступки, и решили настаивать на заключении нового соглашения с шахтовладельцами, которым предусматривалось бы установление минимальной заработной платы для всех шахтеров в 12 шиллингов за смену. Но когда в марте 1925 года горняки встретились с шахтовладельцами, последние объявили, что снизят заработную плату, а к тому же, возможно, удлинят рабочий день. Федерация горняков обратилась к правительству с ходатайством о внесении поправки в законопроект об установлении минимальной заработной платы горнякам' {этот законопроект был впервые внесен на рашмотре-ние правительством либералов в 1912 году после стачки горняков, проведенной в том же году). Согласно этой поправке, минимальная заработная плата должна была быть не ниже 12 шиллингов за смену. Горняки возобновили также ходатайство о создании национального пула и о недопущении удлинения рабочего дня. Но скоро горняки поняли, что члены правительства Болдуина и шахтовладельцы выступали совместно: они были представителями одних и тех же кругов, и у них были одинаковые социальные и экономические интересы. Когда переговоры зашли в тупик, 30 июня шахтовладельцы предупредили о прекращении действия существовавшего соглашения, о сильном снижении заработной платы, об отмене общенационального соглашения и возврате к порайонным соглашениям и отказались даже признать самую идею установления минимума заработной платы. Сроком осуществления своих угроз они объявили 31 июля.

    Лидеры горняков ожидали неблагоприятных событий, но требования капиталистов превзошли все, что можно было ожидать. Возмущенные наглостью шахтовладельцев, горняки обратились за поддержкой ко всему профсоюзному движению. Конгресс тред-юнионов обещал свою помощь и вынес резолюцию о «всемерной поддержке горняков»; он также постановил «искренне помогать им в их борьбе против снижения жизненного уровня членов их союза». За день до вынесения резолюции Конгрессом тред-юнионов Болдуин впервые вмешался в конфликт, и 14 июля премьер-министр сообщил о создании комиссии по расследованию, которой поручалось рассмотрение всего вопроса. Горняки отказались принять участие в работе этой комиссии.

    27 июля комиссия представила отчет; она полностью осудила действия шахтовладельцев, но своих собственных конкретных предложений не внесла. Между тем, пока правительство развивало за кулисами лихорадочную деятельность по созданию организаций штрейкбрехеров, все большее и большее число профсоюзов брало на себя обязательство поддержать горняков; 26 июля союзы железнодорожников и транспортников постановили наложить эмбарго на перевозку угля по всей Англии, если 'шахтовладельцы не откажутся от локаута. Эго постановление было утверждено 30 июля Национальной конференцией исполнительных комитетов профессиональных союзов, созванной Конгрессом тред-юнионов. В тот же день Болдуин вызвал лидеров горняков и в беседе с ними, в ответ на заданный ему одним из горняков вопрос, произнес свою знаменитую фразу: «Я считаю, что все рабочие страны должны согласиться на снижение заработной платы, чтобы помочь нашей промышленности стать на ноги». Горняки были ошеломлены, услышав это высказывание премьер-министра Великобритании. Болдуин же весьма загадочно и с присущей ему осторожностью не принимал никаких окончательных решений с целью выиграть время; только за двадцать четыре часа до того, как объединенные действия рабочих должны были парализовать работу транспорта всей страны, он пошел на уступки.

    В то время как все еще продолжалось специальное собрание исполнительных комитетов профсоюзов, Болдуин назначил экстренное заседание кабинета. Затем премьер-министр вновь совещался с шахтовладельцами, а потом — с горняками. Наконец, в пятницу утром, 31 июля 1925 года, английское правительство, создав впечатление, что оно в последнюю минуту предотвратило катастрофу, сообщило о своем согласии предоставить угольной промышленности субсидию на девять месяцев. Правительство объясняло свои действия желанием дать возможность правительственной комиссии подробно ознакомиться с деятельностью всей угольной промышленности. Только за сорок восемь часов до этого примейательйого демарша мистер Болдуин категорически утверждал, что «правительство не предоставит промышленности никаких субсидий». А затем эта удивительная перемена фронта и настороженный мир, объявленный в последнюю минуту! Уведомления о локауте были сняты, было объявлено, что заработная плата должна быть стабилизирована, и Национальный союз железнодорожников и союзы транспортников отказались от намерения наложить эмбарго на перевозку угля. Так была провозглашена «красная пятница» — ответ на «черную пятницу», — являющаяся примером того, к чему могут привести объединенные действия', наглядным примером правильности плана объединения промышленных рабочих. Но, несмотря на то, что рабочее движение праздновало победу и сердца рабочих наполнялись радостью, вес же чувство беспокойства не проходило. Почему правительство так быстро капитулировало, когда, казалось, оно приготовилось к борьбе?

    Не могло быть и речи о том, что премьер-министр изменил свою точку зрения и больше не считал необходимым провести снижение заработной платы, что видно из заявления Уильяма Джойнсона Хикса, министра внутренних дел, сделанного им 1 августа собравшимся в Алторп-парке: «Нам необходимо найти выход [он говорил о депрессии в промышленности], и если нужно, хотя это очень неприятно, я готов прямо сказать то, на что вчера намекал премьер-министр, а именно — может случиться, что нам придется изменить у себя условия труда, продолжительность рабочего дня и заработную плату, чтобы выдержать мировую конкуренцию». Почему же в таком случае правительство капитулировало, когда оно так удачно подтасовало карты в свою пользу? Суровую истину узнали не сразу. Она выявлялась постепенно на протяжении девяти месяцев, отделявших «красную пятницу» от начала всеобщей стачки.

    Драматическое отступление правительства, к какому оно прибегло в последнюю минуту — утром в последнюю пятницу июля, — повлияло на рабочее движение именно /ак, как этого можно было ожидать. Победа была одержана с умопомрачительной неожиданностью, в то время как весь организованный рабочий класс явно ожидал затяжных и ожесточенных столкновений в особенности потому, что правительство поддерживало шахтовладельцев и других капиталистов. Но в каменноугольных бассейнах в августе 1925 года почти никто уже не питал никаких иллюзий по поводу этой пирровой победы. Если какие-либо другие промышленные рабочие и верили, что «красная пятница» была полной победой солидарности профсоюзов, то горняки отнюдь не разделяли их уверенности. Правда, объединившись, профсоюзы одержали временную победу; верно и то, что правительство отступило перед объединенными силами организованных рабочих, зная, что если бы оно'продолжало поддерживать шахтовладельцев, то это привело бы к крупным волнениям среди рабочих по всей стране. Но истинные замыслы правительства были все же ясны, несмотря на то, что оно предоставило девятимесячную субсидию и обещало создать еще одну комиссию для расследования положения в угольной промышленности. И если эти замыслы вначале как-то вуалировались, то высказывания и поступки членов правительства в течение дальнейших нескольких месяцев совершенно их разоблачили. Болдуин капитулировал прежде всего потому, что правительство не было еще полностью подготовлено к открытой схватке с организованными рабочими 9. Воинствующий Уинстон Черчилль посоветовал правительству пойти на временные уступки и между тем подготовить штрейкбрехерскую машину, которая раздавит профессиональные союзы во время следующего их выступления. Он знал,, что это выступление начнется, как только будет прекращена выдача субсидий и как только в угольной промышленности разразится новый кризис. Бряцавший оружием триумвират — Черчилль, Биркенхед и Джойнсон Хикс — убедил Болдуина, что правящему, классу выгодно приостановить Наступление, а затем нанести сокрушительный удар по профсоюзам, когда государства будет к этому готово и правильно расставит свои силы.

    Пресса изображала дело так, будто бы «организованные рабочие нанесли правительству позорное поражение», а министр внутренних дел Уильям Джойнсон Хикс насмешливо вопрошал: «Кто же должен управлять Англией, кабйнет или кучка профсоюзных главарей?» Величественный Джеймс Рамзей Макдональд, всегда стремившийся заслужить рукоплескания реакционеров, также был встревожен. В одной из летних школ Независимой рабочей партии он презрительно заявил 3 августа: «Правительство просто сделало вид, что победили те силы, которые здравые, рассудительные и испытанные социалисты, возможно, считают своим злейшим врагом». Это было пределом цинизма даже для Макдональда, но в дальнейшем он разоблачал себя еще неоднократно.

    «Здравыми, рассудительными и испытанными социалистами», о которых говорил Макдональд, были, конечно, те Люди, которые с 1919 года всячески старались не допустить, чтобы волнения в промышленности переросли в революционное движение рабочего класса.

    Они предавали анафеме самое понятие «всеобщая стачка». В то время как в истории международного рабочего движения теория использования всеобщей стачки как политического оружия нашла широкое практическое применение, в Англии она не приобрела существенного реального значения на протяжении всего периода между восстанием чартистов и первой мировой войной. Даже после войны всеобщая стачка скорее являлась предметом теоретических дискуссий, чем планированных действий; история союзов — Тройственного союза и Промышленного союза — наглядно показывает, что рабочее движение далеко недостаточно занималось практической стороной организованных массовых выступлений.

    В буквальном смысле слова «всеобщая стачка» означают полное прекращение всей работы всеми рабочими. Анархо-сиВдикалистское движение во Франции во второй половине XIX века считало всеобщую стачку чрезвычайно эффективным оружием и универсальным средством для свержения существующего социального строя. Синдикалисты пбшли еще дальше: они считали, что всеобщая стачка может создать прекрасные условия, для того чтобы рабочие взяли в свои руки управление государственной машиной, и что при этом парламентская и буржуазная система автоматически рухнет. По их мнению, это было бы революцией, осуществленной прекращением работы.

    Однако марксисты логично опровергали их точку зрения. Они всегда считали всеобщую стачку очень сильным оружием, но рассматривали ее только как шаг на пути к осуществлению революции. Марксисты никогда не считали, что всеобщая стачка — это сама революция, для них она всегда являлась только частью всей борьбы.

    Теория всеобщей стачки впервые возникла на основе проведения ее на практике в Британии в начале чартистского движения. Это была политика действия, предложенная Уильямом Бенбоу в 1831 году и принятая съездом чартистов. В данном случае всеобщая стачка была революционной концепцией. Бенбоу считал, что ее можно использовать для ускорения массового выступления против нетерпимых социальных условий. Он обосновывал свою теорию предположением, что, привлекая массы как социальную силу для оказания давления на правительство, вполне возможно превратить отдельные выступления в революции. Именно эта концепция и была использована в Европе самой буржуазией в год революций (1848 год)- Но повсюду всеобщая стачка, в зависимости от обстоятельств, принимала разные формы. Нигде не было явно приемлемой для всех общей базы для действий. Теорию, доказывающую, что всеобщая стачка есть основное политическое оружие (в отличие от теории, рассматривающей ее как фактор повседневной экономической борьбы в промышленности), то принимали, то отвергали в зависимости от колебаний в экономике в XIX веке. Эта теория достигла расцвета между 1829 и 1848 годами, вслед за отменой в Англии закона, направленного против профсоюзов (Combinations act). Но во второй половине века, когда экономическое положение улучшилось и британские капиталисты временно повысили жизненный уровень рабочей верхушки в Англии, профсоюзы отказались от всеобщей стачки как политического оружия. По мере того как постепенно начали создаваться крупные объединения квалифицированных рабочих, руководимые влиятельным комитетом — «джунтой», сторонников всеобщего прекращения работы становилось все меньше.

    Неправильно было бы считать, что класс капиталистов понимал истинное соотношение социальных оил. Этот класс даже редко пытался анализировать свои ошибки или исправлять зло, причиняемое системой, вручавшей верховную власть и богатство небольшой кучке людей и обрекавшей массы на страдания, нищету и вымирание. Только несколько наиболее талантливых представителей класса капиталистов понимали происходящее, но боялись его признать.

    Эти люди изредка пытались вмешаться, если случаи социальной несправедливости были уж слишком вопиющими. Но все же этот класс в целом обладал особой интуицией, развившейся, правда, из боязни утратить свою власть; и эта интуиция много раз, когда класс находился почти на краю пропасти, каким-нибудь образом предотвращала окончательный крах загнивающей структуры. Понять этот класс ничего так и не сумел; но когда недовольство социальными и экономическими порядками угрожающе возросло, он уступил, хотя и не настолько, конечно, чтобы поставить свое положение под угрозу, но все же достаточно, чтобы психологически

    4 Дж. Мэррей «подкупить» часть лидеров рабочего класса. Как указывал Энгельс, эта форма коррупции возможна только в большом имперском государстве, которое может по своему усмотрению забирать у одних и передавать другим. Итак, ведя рискованную игру с социальными силами, класс капиталистов пытается предотвратить неизбежное. И ему удается его отдалить. И помогают этому те, кого он подкупает. Объяснить умение добиться отсрочки тем, что капиталисты разумны — невозможно. Что же тогда спасает эту гниль? Случай, интуитивный здравый смысл или отчаянная паника, наступающая под конец?

    49


    Но какова бы ни была истинная причина отказа в Англии от первоначальной теории всеобщей ста'чки, ясно только одно: этому способствовало умение правящего класса пойти в последнюю минуту на уступки, которыми он и отделывался вместо настоящих реформ.

    Одним из первых шагов, сделанных международным рабочим движением по пути к всеобщей стачке, была резолюция, вынесенная на VII конгрессе II Интернационала в Штутгарте в августе 1907 года; эта резолюция призывала к всеобщей стачке в знак протеста против войны и империализма 10. В Англии о всеобщей стачке как о политическом оружии мечтал Кейр Гарди, и перед самым 1914 годом анархо-синдикалистское движение перекинулось через Ла-Манш; случилось это после того, как оно приобрело известность во всей Европе благодаря «Размышлениям о насилии» Сореля. Волна стачек синдикалистского типа прокатилась по Англии незадолго до первой мировой войны, но по своему характеру и способу развития они все же сильно отличались от стачек на континенте, и синдикализм так и не пустил корней в британском профсоюзном движении. В конце первой мировой войны цены поднялись, и рабочие боролись за прекращение «замораживания» заработной платы, практиковавшегося во время войны; демобилизованные солдаты обнаружили, что страна, «достойная героев», превращалась, как в кривом зеркале, в страну, в которой безработные выстраиваются в длинные очереди, — все это вызвало в рабочем классе такой подъем революционного духа, какого страна до этого не знала в течение пятидесяти лет. Между 1919 и 1921 годами в стачках участвовало 6,5 миллиона рабочих, и суммарное количество дней невыхода их на работу составило 150 миллионов человеко-дней. Возобновились — впервые в современной Англии — разговоры о всеобщей стачке; сначала они являлись оружием революционной борьбы 11. Предлагались разные способы проведения стачки: прекращение работы в одной отрасли промышленности во всей стране; или всеобщее прекращение работы в родственных отраслях (например, автогужевой и железнодорожный транспорт); или прекращение работы всех отраслей промышленности в одном районе. Эти поиски лучших путей и боевое настроение рабочих и привели в основном к созданию Тройственного союза.

    Однако в настоящее время ни в одном серьезном исследовании уже не утверждается, что всеобщая стачка 1926 года являлась попыткой свергнуть существовавший режим. Правда, имело место глубокое стихийное чувство негодования, вызванное действиями правительства. Огромное большинство организованных рабочих твердо стояло на стороне горняков, и число их рослое каждым днем на протяжении всей стачки. Фактически всеобщая стачка была ярким проявлением чувства горечи и разочарования, накопившегося у миллионов мужчин и женщин, которые увидели, что все обещания относительно «новой и лучшей Англии после войны» не выполнены, — у рабочих, которые на своем долгом и тяжелом опыте научились ведению классовой борьбы и изучили тактику капитализма, зализывавшего нанесенные ему войной раны. Если бы их лидеры не были так нерешительны, то вполне вероятно, что рабочие, накопив силы, создали бы революционную обстановку в стране. Эта страшная мысль преследовала лидеров Конгресса тред-юнионов не меньше, чем правительство. Возможно, именно поэтому Генеральный совет сейчас же после «красной пятницы» отказался от дальнейшей подготовки к действиям, а правительство, подстрекаемое агрессивностью Черчилля, Биркенхеда и Джойнсона Хикса, продолжало оставаться бдительным и непреклонным.

    ГЛАВА II ПРАВИТЕЛЬСТВО ГОТОВИТСЯ

    С 1 августа, то есть на следующий же день после «красной пятницы», когда правительству пришлось отступить, оно начало готовиться к схватке, которую считало не только неизбежной, но и, откровенно говоря, желательной, поскольку оно стремилось разгромить все профсоюзы, и в особенности союз горняков. В основном подготовка велась правительством тайно, но в ноябре был опубликован циркуляр,, в котором разъяснялись мероприятия, разрабатываемые правительством для местных властей с целью подавления стачки.

    6 августа Болдуин уже грозно предупреждал профсоюзы в палате общин, что если они будут снова добиваться от правительства уступок, то против них будут пущены в ход все силы государства- «На прошлой неделе, — сказал премьер-министр, — крупное объединение профсоюзов предъявило нам свои требования. И если нам предстоит еще раз столкнуться с подобными угрозами, то разрешите мне заранее сказать, что в свободной стране никогда еще меньшинству не удавалось принудить к чему-кибудь все общество».

    Такие высказывания были обычными на протяжении всего периода, пока правительство было занято подготовкой. Один из наиболее крупных шахтовладельцев в стране, Лондондерри, вскоре после «красной пятницы» разразился необычайной тирадой. «Сколько бы крови и денег это ни стоило, — кричал он, — мы добъемся полкого разгрома профсоюзов» 12.

    Но о намерениях правительства узнавали не только из различных заявлений, «не подлежащих оглашению».

    Уинстон Черчилль сообщил о них в своей речи, произнесенной в парламенте 10 декабря 1925 года.

    Министр финансов консервативного правительства, уже тогда увлекавшийся риторикой, заявил, что кабинет считал свои действия 31 июля необходимыми в связи с предстоящим оживлением торговли и общим улучшением экономического положения во всем мире. Сгоряча он изрек следующее: «Мы также считались с тем фактом, что страна в целом была недостаточно осведомлена о характере и серьезных последствиях той борьбы, которая ей предстояла. . . поэтому мы решили отдалить кризис и, если удастся, совсем избежать его, а если не удастся, то успешно справиться с ним, когда настанет для этого время». Однако, несмотря на то, что лидеры Конгресса тред-юнионов прекрасно сознавали, что «мнимый мир» приведет только к еще более ожесточенной борьбе в промышленности, они почти совсем не готовились к ней. Кажется невероятным, что дело обстояло именно так, но это неопровержимо доказано. Эрнест Бевин, завоевывавший себе тогда популярность в роли генерального секретаря профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих, писал после стачки в журнале своего профсоюза «Рекорд» о том, как она была проведена Генеральным советом: «Это было первое такое движение в нашей стране; к нему совершенно не готовились; оно было стихийным».

    Тот факт, что Конгресс тред-юнионов был полностью в курсе намерений правительства, подтверждается циркулярным письмом, разосланным филиалам союзов после «красной пятницы» и подписанным председателем Генерального совета А. Б. Суэйлсом и Уолтером Ситрином, исполнявшим в то время обязанности секретаря. В этом письме сначала расхваливалась «крупная победа, одержанная в пятницу 31 июля», расценивавшаяся даже как «огромный стимул для каждого 'Члена профсоюза», затем шло предупреждение: «Движение профсоюзов должно быть начеку; оно должно быть бдительным, так как, возможно, ему снова придется встать на защиту жизненных интересов рабочих». Смысл письма был совершенно ясен, но составители письма не прислушались к своему собственному предупреждению. Горняки же, уже полностью осознавшие нависшую над ними угрозу, говорили: это первый раунд, подготовимся к решающей

    , битве. Коммунистическая партия предлагала ответить на угрозу Болдуина проведением кампании под следующими лозунгами:    стопроцентное    вступление    в    проф

    союзы, создание авторитетных фабрично-заводских комитетов и советов профсоюзов, подготовка центрального аппарата к проведению всеобщей стачки. Партия преду-| преждала, что во время такой стачки рабочие, по всей [вероятности, подвергнутся неспровоцированным нападениям «другой стороны», и рекомендовала рабочему Ьвижению создать отряды обороны для защиты от таких нападений. Но лидеры Генерального совета, а также парламентская фракция лейбористской партии отвергли предложения коммунистической партии под предлогом, что тогда действия рабочих могут быть истолкованы как «провокационные». Это необычайное смирение и согласие на то, чтобы капиталистическое государство создавало свою военную машину, а рабочие оставались бездеятельными, сразу же выявило, что в случае объявления всеобщей стачки рабочий класс окажется перед лицом двух врагов — правительства, беспощадного, решительного и прекрасно подготовленного' к борьбе, и своих собственных нерешительных лидеров, которые, возможно, были еще опаснее правительства.

    Между тем в начале сентября, в то время как Конгресс тред-юнионов заседал в Скарборо, правительство создало щмиосшд по углю под председательством Гер-берта^ХйШО&Дй (теперь он стал лордом). Это было пятое со времени окончания войны и третье за два года расследование положения в угольной промышленности. Но на этот раз правительство позаботилось о том, чтобы отчет комиссии не мог оказаться благоприятным для горняков (то есть таким, как отчет комиссии Сэнки). В состав комиссии не вошел ни один человек, которого мож1но было бы заподозрить хотя бы в малейших симпатиях к социализму. Членами комиссии Сэмюэля были: Герберт Сэмюэль — председатель, Уильям Беверидж, генерал Герберт Лоуренс и Кэннет Ли. Комиссия Сэнки, в отличие от этой, состояла из председателя и двенадцати членов, из которых шестеро были горняками — или, во всяком случае, представителями рабочего движения, — остальные шесть были шахтовладельцами или их друзьями. Расследовательская комисоия Бакмастера в Л 924 году и такая же комиссия Макмиллана в 1925 го-

    ду — обе оостояли из трех членов, из которых один, в каждой комиссии, был представителем рабочих. В данном случае такой «ошибки» не допустили. Что может быть лучшим доказательством политики правительства, 'гём биография каждого из этих четырех людей? Сэр Герберт Сэмюэль с 1905 года занимал в либеральном правительстве следующие посты: помощника министра внутренних дел, министра почт, министра внутренних дел, а в 1920 году был назначен верховным комиссаром в Палестине. Его называли «либеральным человеком» и «честным либералом»; возможно, оба эти прозвища были правильными. Но зато неправильным было бы предполагать, что сэр Герберт придерживался левых убеждений. Сэр Уильям Беверидж (теперь лорд) в 1906—1908 годах писал передовицы Для «Морнинг пост». Он «изобрел» биржу труда и во времявойны работал в министерстве военного снабжения, а затем в министерстве продовольствия. Генерал Герберт Лоуренс — младший компаньон крупного банкирского дома «Глин, Миллс и К°» 'и член правления, по крайней мере, десяти других крупных компаний. Кэннет Ли — председатель правления крупной хлопковой фирмы Тутол, «Бродхарст Ли и К°», а также директор банка «Дистрикт бэнк». Последние двое были связаны общими интересами в угольной промыЩленности. Трудно себе представить какую-нибудь другую небольшую группу людей, которая более полно выражала бы интересы капиталистов и была-,бы лучше подобрана для того, чтобы рассматривать 'кРин фликт с рабочими с точки зрения охраны интересов 'капиталистов и сохранения общего статус-кво.

    Но, несмотря на такой состав комиссии, она все же-получила ряд ценных признаний. Председатель Ассоцйа-.. ции горнопромышленников, например, признал, что если «удлинить рабочий день в такой мере, как это предла-' гает комиссия, то его продолжительность будет больше чем в любой другой стране в Европе, за исключением Силезии»; он указал также, что «принятие предложения об удлинении рабочего дня лишит работы 100 000 горняков, так как уже теперь добывается больше угля, чем может поглотить рынок» 13.

    Комиссия работала с 15 октября 1925 года до 14 января 1926 года и представила свой знаменитый отчет о работе в марте- Но прежде чем рассматривать выводы, сделанные комиссией, необходимо вернуться к сентябрю, к событиям, которые произошли за период между сентябрем и моментом опубликования отчета, и в особенности к съезду Конгресса тред-юнионов в Скапбопо. который J был одним из наиболее важных съездов в эти послевоеи-V ные годы. «Скарборо явился самым ярким выражением полевения в профсоюзах» 14. Но на конгрессе это полевение выразилось лишь на бумаге: он принял левые резолюции, но избрал в Генеральный совет правых лидеров, которые не захотели или не сумели добиться осуществления требований съезда. Председатель А. Б. Суэйлс произнес чрезвычайно восторженную речь.

    «Последовательно и неуклонно проводимая боевая и прогрессивная политика, — заявил он, — есть единственная политика, которая объединит, сплотит и вдохновит наших рядовых членов профсоюзов. Настал момент, когда союзы должны вновь взять инициативу в свои руки и отвоевать сданные ими позиции, для чего потребуется большая сплоченность профсоюзов». В своем выступлении председатель затем коснулся вопроса, который был центральным на этом конгрессе, но так и не был окончательно разрешен, — вопроса о расширении полномочий Генерального совета. Суэйлс говорил, что Генеральный совет должен являться «центральным контролирующим и направляющим органом британского профсоюзного движения» и должен быть наделен «широчайшими полномочиями для создания необходимой организации, способной дать отпор всякому выступлению йаших противников». Заключительная часть его речи привела конгресс в полное смятение. «Мы вступаем в новую стадию развития борьбы нашего класса. Повсюду наблюдаются признаки того, что в народах всех стран пробуждается уверенность в обреченности существующей системы общественного устройства».

    Но как же все-таки был разрешен чрезвычайно важный вопрос о полномочиях Генерального совета? Кон-

    греос не пожелал принять окончательного решения и ностановил передать вопрос на рассмотрение самого Генерального совета, которому предложили сообщить свои, соображения специальной конференции исполнительных комитетов профсоюзов. Но Генеральный совет, руководивший Конгрессом тред-юнионов после Скарборо--Дж. X. Томас в него вернулся, а Эрнест Бевин был избран впервые, — не собирался воспользоваться представившейся ему возможностью расширить свои полномочия.

    Пока Конгресс тред-юнионов обсуждал эти резолюции, (но, по существу, почти ничего не делал для проведения их в жизнь, правительство деятельно готовилось к наступлению. В конце сентября по15чва была так хорошо подготовлена,фто «добровольная» штрейкбрехерская организация, которая будто бы не пользовалась г(од-держкой правительства, открыто заявила о своем существовании и о своей готовности предоставить себя в распоряжение «общества» в случае всеобщей стачки. Создание так называемой «организации по обеспечению снабжения» «ознаменовало собой зарождение в Британии легального фашизма» *. Во главе этой организации стояли виднейшие представители капиталистического класса, и именно им надлежало взять на себя активное руководство, когда правительство отдает приказ «действовать». Адмирал флота Джелико; генерал Френсис Ллойд, бывший начальник гвардии; Линден Мекесси, знаменитый адвокат; Джоффри Дрейдж, связанный с обществом благотворительности; и главная фигура — Гардинг Пенхорст, бывший вице-король Индии, чиновник министерства иностранных дел — все они были верными и преданными слугами правящего класса Англии. В случае, если рабочие превратились бы в «вышедшую из повиновения толпу», эти люди, без сомнения, так натравили бы на них свою «добровольную организацию», что члены профсоюзов надолго бы это запомнили. Крупные промышленники тайно предоставляли, в конце каждой недели железнодорожные ветки, подведенные к их заводам, и учебные площадки для обучения-паровозных машинистов и водителей грузовиков; они

    гакже обучали «добровольцев» работе телефонистов н телеграфистов 16.

    Президент и вице-президент Британской фашистской организации перешли в «организацию по обеспечению снабжения», так как считали, что «в данный момент наиболее эффективную помощь государству молено оказать поддержкой деятельности именно этой организации 17.

    Но если это была, как она громогласно провозглашала, стихийно возникшая добровольная организация, то каково было отношение к ней властей? Какое место занимала такая организация в рамках капиталистической демократии? Уильям Джойнсон Хикс, министр внутренних дел, сам может ответить на этот вопрос. Пресса довольно холодно отнеслась с созданию «организации по обеспечению снабжения», и 1 октября министр внутренних дел опубликовал ответ «анонимному корреспонденту». Джойнсон Хикс писал этому таинственному корреспонденту:    «Благодарю Вас за Ваше вчерашнее

    письмо, в котором Вы сообщаете об организации, известной под названием «организации по обеспечению^ снабже-ния». Буду с Вами совершенно откровенен. О создании этой организации я узнал много недель тому назад. -Люди, собиравшиеся ее создать, даже советовались со мной по этому поводу. Я им откровенно ответил, что поддержание порядка в случае эксцессов и обеспечение страны всем необходимым для ее существования является обязанностью государства. И государство готово выполнить свой долг. Соответствующие планы давно уже мной разработаны и одобрены правительством» (курсив мой. — Дж. М.).

    Затем министр внутренних дел продолжал излагать свою точку зрения на «организацию по обеспечению снабжения»: «Из этого сообщения Вы увидите, что у Вас нет никаких оснований возражать против этой организации; более того, Вы или любой другой гражданин, стремящийся к поддержанию мира, порядка и к тому, чтобы иметь хорошее правительство в трудные времена, только выполните свой патриотический долг, если вступите в эту или в какую-нибудь другую подобную организацию, созданную с единственной целью помочь властям указанным мной путем».

    Однако государство усовершенствовало также и свою собственную ма!шину. Оно приветствовало помощь фашизированных организаций, считая ее частью общих мер, к которым надлежало прибегнуть. В частности, Уинстон Черчилль не собирался всецело полагаться на-организации добровольцев: предстоящие события были слишком соблазнительны, чтобы Уинстон разрешил «любителям» контролировать их. Итак, страна была разделена на десяты..адмдаиетрвчч№цых округов, каждый из которых возглавлялся каким-нибудь министром, выступавшим в роли государственного комиссара. Каждый округ располагал своим контингентом государственных служащих для обеспечения продовольствием, транспортом, почтовыми услугами и топливом; каждый район также имел свою собственную организацию. Правительству надлежало выбрать председателя, который должен был образовать комитет для рекрутирования «добровольцев» и руководить этим комитетом- Правительство собиралось предоставить членам комитета особые права на основании закона о чрезвычайных полномочиях. В этом и заключалась серьезная военная операция, при помощи которой правительство собиралось прекратить всеобщую стачку, о которой тогда еще даже и не упоминали. Правда, большинство людей понимало, что стачка может быть объявлена. И все же на протяжении всего периода новейшей истории английское правительство никогда раньше не прибегало к подобным действиям. Что же в конце концов все это означало? То, что консервативное правительство, поддерживающее требование шахтовладельцев о Снижении заработной платы горнякам (в первую очередь), подготовилось к «столкновению классов»; оно готово было также применить военную

    силу, для того чтобы капиталистическое государство •казалось победителем.

    / Денег, затраченных на подготовку разгрома стачки, /могло бы хватить на выдачу субсидий горнякам, по I крайней мере, еще на двенадцать месяцев, даже при Существовавших тогда условиях. Но нет, правительство было преисполнено решимости наступать. Это должно было быть «игрой в открытую», надо было заставить рабочих понять, кто истинный хозяин положения. «К ноябрю, — пишет Аллен Хатт в своей книге «Послевоенный период истории английского рабочего класса», — основная часть работы (приготовления правительства) была завершена, подбор и расстановка людей были закончены, и циркуляром № 636 от 20 ноября министерство здравоохранения оповестило все местные власти об основных намечейных мероприятиях. В последующие месяцы в планы этих мероприятий были внесены уточнения. На конференциях, проводившихся в округах в декабре 1925 года и январе 1926 года, обсуждались вопросы бесперебойной работы транспорта, разрабатывались маршруты и подчеркивалась необходимость полной готовности моторизованных отрядов полиции к немедленным действиям в угрожаемых районах. На конференциях, происходивших в марте, еще раз был» проштудирован весь план и исправлены некоторые его детали. Всех служащих, которые должны были участвовать в борьбе со стачечниками, предупредили, что последняя конференция состоится 27—28 апреля. Эго был уже канун кризиса, и хотя решение об объявлении стачки еще не было вынесено, комиссары округов и их помощники находились на своих постах. Все было готово, настал час атаки. Условным сигналом должна была служить телеграмма из Уайтхолла, состоящая из одного* слова: «Action!» («К бою!»). В ночь с 2 на 3 мая (1926 года) эта телеграмма была отправлена — и машина приведена в действие».

    Эти строки можно читать как отрывок из сенсационного романа или, пожалуй, из детективного рассказа, но, тем не менее, все происходило именно так, как описано. По мере того как подготовка к действиям со стороны правительства приближалась к концу, лица, связанные с кабинетом, все смелее рассказывали о том, что происходит за кулисами. И уж во всяком случае люди, уэнав-шие о замыслах правительства или через парламент, или через влиятельных лиц в промышленности, были полностью осведомлены о всем, что происходило с того самого момента, как Болдуин пошел на уступки в «красную пятницу».

    Но в то время как Конгресс тред-юнионов принял решение начать если не практическую, то, по крайней мере, поихологическую подготовку к действиям, лейбористская партия на Ливерпульской конференции в конце сентября 1925 года полностью сдала свои позиции. В ушах делегатов все еще звучали трескучие фразы председателя Конгресса тред-юнионов Суэйлса: «Последовательно и неуклонно проводимая боевая и прогрессивная политика есть единственная политика, которая объединит, сплотит и вдохновит наших рядовых членов профсоюзов». Но после этого его выступления прошли две «долгие» недели. Теперь же в Ливерпуле лидеры лейбористской партии, вдохновляемые ярым ревнителем*, «консолидации» социалистов Джеймсом Рамзеем Макдональдом, приступили к исключению коммунистов ИЗ рядов своей партии: они лишили нленов коммунистиче! ской партии права состоять одновременно в лейборист? ской партии. Но эта действия, хотя и наносили вред ин| тересам объединенного рабочего фронта, все же были лишь провозвестником гораздо худших вещей.

    Через неделю после конференции лейбористской партии в Ливерпуле консерваторы созвали свою ежегодную конференцию в Брайтоне. Делегаты, присланные на это сборище тори, никак не могли простить Болдуину уступки, сделанные им горнякам в июле. Но они были быстро умиротворены, когда премьер-министр сообщил им, что правительство предполагает начать преследования коммунистов. Коммунистическая партия раздражала правительство своими настойчивыми предупреждениями о том, что рабочим необходимо проводить «контр-яодготовку». Болдуин был достаточно умен, чтобы понимать, что если даже коммунистов поддерживает не очень большое количество людей, то все же их предо стережения настолько здравы и серьезны, что в случ объявления всеобщей стачки они станут во главе весьма опасного движения (опасного, конечно, для правящего класса). Поэтому на своей конференции консерваторы поставили перед правительством две задачи: во-первых, преследовать руководителей коммунистической партии и, во-вторых, узаконить разгром профсоюзов. Первый пункт был осуществлен через неделю, второй должен был быть осуществлен после объявления всеобщей стачки. Через 'неделю после окончания конференции консерваторов в Брайтоне на штаб-квартиру коммунистической партии в Лондоне был совершен налет: были захвачены документы и арестованы двенадцать руководителей партии 18. После того как их судили на Олд Бейли по обвинению в антиправительственной агитации через печать (генеральный прокурор обвинял их в «издании работ мистера Ленина»), двенадцать коммунистов были приговорены к тюремному заключению на сроки от шести до двенадцати месяцев — этого было достаточно для того, чтобы они не могли помешать расправе с горняками в конце апреля 1926 года, когда начался новый кризис в угольной промышленности. В основе суда над руководителями коммунистической партии лежало не только намерение сковать деятельность центрального руководства партии, но также и запретить всякую другую коммунистическую и близкую к коммунистической деятельность, так сильно мешавшую правительству готовиться к борьбе со всеобщей стачкой. Но протест со стороны рабочего движения был настолько силен, что Болдуин и многие рядовые члены партии консерваторов-решили пересмотреть свои позиции. Во главе организаций, заявивших свой протест, стояла федерация горняков, и поэтому около пятидесяти горняков были заключены в тюрьму в Южном Уэльсе во время одной из особенно упорных стачек в угольных копях. В результате всего этого число членов коммунистической партии удвойдось-^-в---те«ште-д1ветя.,jjecHп,ев; в этот же период коммунистическая партия и «движение меньшинства» продолжали разъяснять рабочим смысл событий и предупреждали их об ожидавших их опасностях.

    Сразу же после своего образования летом 1920 года Коммунистическая партия Англии стала играть исключительную роль в английском рабочем движении. Она всегда была немногочисленной, причем число ее членов

    непрерывно изменялось, колеблясь между 5000 и 10 000. Но ее влияние, ее способность руководить борьбой рабочих, ев организованность были весьма высоки и отнюдь не определялись ее численностью. В течение пяти с половиной лет, со времени своего основания до заключения в тюрьму ее крупнейших руководителей, коммунистическая партия вселяла новый боевой дух в левое крыло рабочего движения. Это-то и вызывало тревогу у правого его крыла. Время от времени коммунисты заставляли действовать руководителей лейбористской партии или Конгресса тред-юнионов, которые не хотели поднимать рабочих на борьбу. Макдональда и его приспешников раздражало то, что коммунистическая партия пробуждает сознание рабочего класса.

    Коммунистическая партия сделала многое для организации рабочих на борьбу во время ожесточенных стачек и локаутов 1921 —1924 годов. Ее руководители подняли английское рабочее движение на борьбу под лозунгом «Руки прочь от России!» и во время исторического инцидента с пароходом «Джолли Джордж». С зтим инцидентом часто связывают имя Бевина, однако в действительности Бенина заставили действовать такие боевые руководители рабочих, как Гарри Поляит.

    Во время «черной пятницы» и «красной пятницы» коммунисты активно поддерживали действия масс. Когда стало ясно, что они превращаются в новую силу внутри рабочего движения, конференция лейбористской партии в Ливерпуле исключила их и помогла Болдуину упрятать ! в тюрьму руководителей коммунистической партии. Но даже и после этого коммунистическая партия нашла в себе силы для того, чтобы играть решающую роль в подготовке рабочего класса к тем крупным боям, которые ожидали его впереди. Пожалуй, только одна компартия по-боевому руководила рабочими и провела определенную подготовку к «майским событиям». Через своих членов, входящих в профсоюзы и организации «движения меньшинства», коммунистическая партия пыталась подготовить к бою армию рабочих: ясно, это было не под силу столь малочисленной организации, располагающей весьма ограниченными средствами. В лучшем случае партия могла надеяться лишь на частичный успех в некоторых наиболее важных районах. Тем не менее всегда следует иметь в виду, что коммунисты сражались*

    не иротив нежелания рабочих бороться, а против оппо-*иции лейбористских лидеров.

    Гроза надвигалась, и перед рождеством 1925 года рабочие уже явно начали проявлять недовольство бездеятельностью Генерального совета и лейбористской партии. К этому времени стало совершенно очевидным, -что Генеральный совет не ведет подготовки к схватке с правительством и возлагает почти все свои надежды на удовлетворительное решение вопроса комиссией Сэмюэля.

    Генеральный секретарь Федерации горняков Артур _Дж. Кук понял, что если горняки хотят взять инициативу в свои руки, они должны рассчитывать только на себя. Бессмысленно было попрежнему полагаться исключительно на то, что Генеральный совет разработает план кампании. Поэтому Федерация повторила попытку создать Промышленный союз, и 5 ноября в Лондоне состоялась конференция для рассмотрения и утверждения предложенного устава союза. Идею создания Промышленного союза немедленно поддержал ряд крупных союзов, в том числе союзы транспортников, паровозных машинистов, железнодорожников, литейщиков, металлургов, электриков и машиностроителей.

    Промышленный союз выдвинул требование, чтобы все союзы, желающие в него вступить, взяли на себя обязательство — независимо от того, имеются ли у них какие-либо другие обязательства, — «действовать по указаниям Генеральной конференции Промышленного союза». Р. Пейдж Арнот пишет в своей книге «Всеобщая стачка», что предложение о создании Промышленного союза было не чем иным, как попыткой «создать верховный военный совет промышленных союзников». Промышленный союз ставил перед собой задачу объединить и укрепить сильный промышленный блок профессиональных союзов и дать этому блоку возможность четко и решительно выступать в Генеральном совете Конгресса тред-юнионов. Это была база для всеобщей промышленной конфедерации. Все было тщательно разработано и спланировано так, чтобы избежать деликатного вопроса о том, кому будет предоставлено право решающего голоса, то есть вопроса, который привел к расколу Тройственный союз.

    Два обстоятельства погубили Промышленный союз <нуть ли не прежде, чем он успел возникнуть. Первое — многозначительное добавление, сделанное Национальным союзом железнодорожников на конференции 5 ноября- Железнодорожники требовали, (чтобы одним из условий вступления в Промышленный союз было согласие вступающего профсоюза участвовать в подготовке к реорганизации профсоюзов по производственному принципу, то есть к тому, чтобы каждая отрасль промышленности охватывалась одним единым для данной отрасли союзом. Но как только Национальный союз железнодорожников внес это внешне безвредное, а теоретически даже полезное добавление, сразу стало ясно, что оно направлено на создание раскола между Национальны^ союзом железнодорожников и Объединенным обществам паровозных машинистов и кочегаров, являвшимся противником производственного принципа. Кроме того, это добавление должно было послужить предлогом для выхода Национального союза железнодорожников из Промышленного союза, что никак не одобрял секретарь Национального союза железнодорожников Дж. X. Томас. Со времени внесения этого неуместного дополнения Промышленный союз начал постепенно распадаться. Большинство других союзов заявило, что вопрос о вступлении в Промышленный союз должен решаться путем проведения голосования среди членов их союзов, и только в марте 1926 года, за несколько недель до объявления всеобщей стачки, некоторые союзы сообщили о результатах голосования. Но к этому времени уже поздно было говорить о «контрподготовке», так как наступил самый канун битвы.

    Уже в феврале 1926 года Джойнсон-Хикс проболтался, что правительство завершило свою подготовку. Просочились на поверхность некоторые сведения о характере планов правительства.

    Как стало известно, было решено при возникновении какой-либо крупной стачки образовать узкий кабинет «решительных людей». Он будет иметь самые широкие полномочия и будет состоять из Болдуина, Нэвиля Чемберлена, лорда Биркенхеда, Джойнеона-Хикса, Кейва (юрист), Бриджмена (от военно-морского флота), Уортингтон-Эванса (от армии) и Сэмюэля Хора (от военно-воздушного флота). Страна будет разделана hj 14 окру-гов, во главе каждого округа будет поставлен министфТ' Под его руководством будет находиться настоящий военный штаб, в который будут включены и чиновники, работающие в области транспорта и снабжения. Составлены списки «добровольцев» (которых насчитывалось около 75 000 человек), сделаны необходимые запасы. Войска будут размещены во всех важнейших районах. Втихомолку увеличивался контингент полицейских. Когда, наконец, наступил кризис, правительство — в результате соглашения с частными владельцами машин — имело в своем распоряжении 200 000 грузовиков и почти пятимесячные запасы угля для газовой и электроэнергетической промышленности, а также для других важнейших служб.

    ГЛАВА III КАНУН БИТВЫ

    Новый год не принес передышки рабочим. Было совершенно очевидно, что правительство не отступит ни на шаг от своих замыслов; предприниматели, собрав свои силы и убедившись, что за их спиной вся мощь государственной машины, перешли в наступление на жизненный уровень рабочих. Наступление велось не только на горняков: машиностроителей вынудили работать большее количество часов за ту же плату (что было равносильно снижению заработной платы), а железнодорожников пытались заставить согласиться на прямое снижение их заработной платы. Какие бы шаги ни предпринимали хозяева, они всегда ссылались на заявление Болдуина, что рабочим придется согласиться на снижение заработной платы, чтобы промышленность имела возможность стать на ноги. Это было достаточным оправданием любых действий предпринимателей.

    Между тем Генеральный совет Конгресса тред-юнионов все еще не был готов к тому, чтобы дать отпор наступлению предпринимателей, и не провел «контрподготовки», весьма необходимой, если учесть воинственность правительства. В течение января и февраля Федерация горняков, сознавая, что затягивание событий невыгодно горнякам, побуждала Промышленный комитет Конгресса тред-юнионов предпринять какие-нибудь решительные действия. Наконец, после долгих разглагольствований, в конце февраля комитет согласился направить всем входящим в Конгресс профсоюзам циркуляр, в котором подтверждалось, что прежнюю политику следует считать правильной. «Позиция профсоюзного движения, — говорилось в циркуляре, — была четко изложена в июле прошлого года, а именно: проф-

    союзы твердо решили дать организованный отпор всем попыткам вновь понизить жизненный уровень горняков. Они решили не допустить снижения заработной платы, удлинения рабочего дня и нарушения принципа общенациональных соглашений. Профсоюзное движение считает такую позицию правильной и сегодня»-Конечно, того, что говорилось в циркуляре, было недостаточно, но, во всяком случае, мысль, высказанная в нем, не допускала никаких кривотолков. Конгресс тред-юнионов заявил, что считает программу горняков правильной, и подтвердил (что особенно важно отметить в связи со всеми дальнейшими событиями) «недопустимость снижения заработной платы». На этом необходимо остановиться потому, что по мере приближения всеобщей стачки и даже после ее начала трусливые лидеры Генерального совета, всячески пытаясь оправдаться и ища козла отпущения, ухватились за спорный вопрос о заработной плате, чтобы как-то объяснит^. ,свою нерешительность и даже свое дальнейшее предательство.

    10 марта появился отчет комиссии Сэмюэля. Мы бы очень упростили вопрос, если бы сказали, что правительственная комиссия потерпела полный крах или что ее работа была сплошной мистификацией. Когда самонадеянные и напыщенные члены этой комиссии представили свой отчет, то выяснилось, что не напрасны были все сомнения и страхи горняков, все их недоверие к деятельности этой комиссии, так как, хотя в своем отчете * мудрейшая комиссия и использовала все тонкости юридического крючкотворства и составила его подозрительно многословно, по существу, все сводилось к одной безжалостной рекомендации: заработная плата должна быть снижена. С чрезвычайной торжественностью в отчете говорилось: «Угольная промышленность, которая более столетия была оплотом экономической мощи страны, переживает тяжелые времена. Такое изменение обстоятельств вызвано серьезными экономическими факторами...» Какая великая мысль: ценный вклад в политическую эко-номию! Но предложение о национализации шахт, которое, как было известно комиссии, горняки считали основой своих предложений, она безапелляционно отвергла, * отделавшись пустой фразой: «Мы не убеждены, что предложенный нам план, реален и, что он явно выгоден для общества. Мы считаем, что в нем таится серьезная опасность для экономики, а преимуществ, которые он мог бы дать, можно легко добиться другими путями». Так было отвергнуто предложение о национализации шахт. Однако комиссия рекомендовала провести национализацию угля: «Нужно исправить ошибку, допущенную когда-то, и не разрешать, чтобы уголь попадал в частные руки. Уголь должен принадлежать государству...» В этом не было ничего революционного или нового: такое же предложение было сделано комиссией Сэнки семью годами раньше, но оно не было воплощено в жизнь. Комиссия Сэмюэля прекрасно понимала, что и впредь по этому предложению ничего не будет сделано. Комиссия совершенно правильно указала, что национализация шахт «невыгодна», но «невыгодна» она была не для горняков, а для лиц, чьи интересы эта комиссия защищала; также правильно и то, что в ней «таится серьезная опасность», — опасность для капиталистов.

    Комиссия разделила свои рекомендации на две части. В первую часть попали так называемые реорганизацйон-ные вопросы, разрешение которых было рассчитано на долгий период времени. И вот на них-то комиссия и направила всю свою конструктивную энергию, хотя, правда, даже и здесь !не было ничего особенно нового. Комиссия предлагала объединить мелкие копи для повышения эффективности; расширить связь между копями и другими смежными отраслями промышленности, такими, как добыча газа, электричества, нефти, производство химикалий, чугуна и кокса. Никаких рекомендаций о передаче копей в собственность государству ре делалось, и это заставляло предполагать, что комиссия.рекомендует создать частные промышленные картели. Комиссия предлагала рассмотреть весь вопрос об угольной промышленности с более научной точки зрения; она считала необходимым, чтобы государство оказывало помощь в проведении научных исследований в этой области, и предлагала пересмотреть всю систему распределения угля. Комиссия рекомендовала также в каком-то отдаленном будущем установить продолжительность рабочего дня в семь с половиной часов, создать на шахтах совместные комитеты предпринимателей и рабочих, выдавать премии за увеличение добычи, сделать рабочих участниками в прибылях. Комиссия сделала еще один благородный жест, заявив: «Мы считаем, что, когда в промышленности снова начнется процветание, необходимо будет предоставить горнякам право на ежегодный оплаченный отпуск». Все это было лишь подслащиванием пилюли, так как в отношении разрешения «задач ближайшего времени» предложения комиссии сводились к недвусмысленному заявлению: «По истечении срока соглашения (то есть 30 апреля) выдача субсидии должна быть прекращена, и в дальнейшем к ней никогда не следует больше прибегать».

    Затем отчет выносил убийственный приговор: снижение заработной платы должно быть проведено. В отчете указывалось, что это «необходимо» осуществить в интересах промышленности. Комиссия сообщала, что в последнем квартале 1925 года, если не считать субсидии, 73 процента угля добывалось в убыток. Следовательно, стоимость добычи должна быть понижена; этого можно добиться, утверждала комиссия, только единственным способом — снижением заработной платы. В отчете комиссии был также пункт, гласивший, что если горняки предпочитают удлинить свой рабочий день, с тем чтобы в какой-то мере сократить снижение заработной платы, «парламент, бесспорно, не откажется санкционировать это». Таков был великодушный тон, присущий комиссии Сэмюэля. Яд подслащивался на каждом шагу, но, тем не менее, оила его действия от этого не. уменьшалась. В отчете даже говорилось о том, что комиссией предусматриваются мероприятия, которые в некоторых местах лишат шахтовладельцев «нормальных прибылей», а в большинстве районов оставят их совсем без прибылей. Но с расширением торговли и поднятием цен прибыли шахтовладельцев должны были возрасти, в противном случае предпринимателям пришлось бы добиваться этого путем увеличения производительности копей. Это был заколдованный круг, так как фя увеличения «производительности» шахтовладельцы заставляли горняков работать свыше всяких человеческих сил.

    Интересно было бы здесь провести параллель с выводами комиссии Сэнки в 1919 году, которые, после того как Ллойд Джордж) положил их под сукно, так никогда и не увидели света. В этих выводах было сказано: «Современная система владения копями и работы в угольной промышленности не выдерживает вика кор критики; эта система должна быть заменена какой-нибудь другой: необходимо или провести национализацию, или найти какой-либо другой способ унификации, осуществляемый либо путем закупок угля государством и совместным контролем, либо только совместным контролем». Можно ли в таком случае сказать, что комиссия Сэмю: эля больше способствовала разрешению спорного вопроса, чем комиссия Сэнки? Никак нельзя. В большинстве случаев правительственная комиссия, возглавляемая Гербертом Сэмюэлем, проявила себя менее способной к анализу событий, чем комиссия Сэнки, и ее рекомендации, бесспорно, менее прогрессивны. Комиссия Сэмюэля объявила: «Угольная промышленность стоит перед катастрофой», — йо она не занялась обсуждением внешней политики правительства в отношении экспортной торговли. Она не осмелилась критиковать факт прекращения торговли с Россией (главным потребителем британского угля и продуктов, получаемых из угля); она не осмелилась также критиковать тот факт, нто Германия, финансируемая по плану Дауэса, выплачивала свои репарации союзникам углем. Все эти жизненно важные вопросы комиссия обошла молчанием, случайно ли?

    Чтобы понять, что означало для 1112 тысяч горняков снижение заработной платы, необходимо ознакомиться с финансовым положением, в котором они находились в то время. Средний дневной заработок горняка колебался от 8 шиллингов 5 пенсов до 10 шиллингов 4'пенсов. Если считать с июля 1914 года, то заработная плата повысилась примерно на 50—60 процентов, в то время как официальный индекс стоимости жизни был на 75 процентов выше уровня 1914 года. Секретарь Федерации горняков Артур Дж. Кук в марте 1926 года в своей статье в «Лейбор мансли» писал, что «средний реальный заработок горцяка не превышает 48 шиллингов 6 пенсов в неделю». Отметим, что такая заработная плата выплачивалась рабочему, являвшемуся, выражаясь словами отчета комиссии Сэмюэля, «производственной единицей» в той промышленности, которая на протяжении более ста лет была «основой экономической мощи страны». Не может служить оправданием снижению заработной платы горняков и тот факт, что, как отмечала комиссия, заработная плата рабочих некоторых других категорий еще ниже, чем у них.

    Однако, с другой стороны, шахтовладельцы кричали о своей бедности. Они утверждали, что угольная промышленность неприбыльна и что себе в убыток они затрачивают на нее значительную часть своих капиталов. Проанализируем это утверждение. Прежде всего надо отметить, что люди, владевшие угольной промышленностью (люди, подобные самому Болдуину), были также связаны с рядом других отраслей промышленности, тех отраслей, которые или сами потребляли большое количество угля, или были связаны с потребляющими отраслями. Поэтому даже приводимые ниже цифры, показывающие прибыли, полученные в самой угольной промышленности, не дают точного представления о том, какой же процент получали предприниматели на свой капитал. Все же ниже мы приводим данные о всех прибылях, полученных от угольных копей начиная с 1913 по 1925 год включительно (конец каждого года — 31 марта):

    Год

    Прибыли* (тысячи фуитов стерлингов)

    Год

    Прибыли* (тысячи фунтов стерлингов)

    1913

    16 900

    1920

    41 800

    1914

    21 100

    1921

    3 100 .

    1915

    13 900

    1922

    — 1 800**

    1916

    26 200

    1923

    15 800

    1917

    39 800

    1924

    28 800

    1918

    26 300

    1925

    6 900

    1919

    22 300

       

    * А. Дж. Кук привел эти цифры в своей статье в „Labour Monthly" („Лей-бор мансли") в марте 1926 г.

    ** Минус означает убыток. — Прим. ред.

    Помимо тогог что угольная промышленность должна была обеспечить прибыли шахтовладельцам, она должна была также выплачивать огромные суммы в качестве арендной платы землевладельцам за разработку недр и за право проезда по земле, лежащей на пути к шахтам; по всей Великобритании эта суммы составляли приблизительно 6 миллионов фонтов стерлингов еже-    л

    годно. Среди лиц, получавших арендную плату за разработку недр, были и такие люди, как маркиз Бют, получавший после войны больше шести лет подряд в сред-

    нем по 115 772 фунта стерлингов прибыли в год. Наибольшую прибыль получали религиозные организации — в среднем 370 тысяч фунтов стерлингов в год. Были и другие:    герцог Гамильтонский получал

    113 793 фунта стерлингов; лорд Тредгар — 83 827 фунтов стерлингов; герцог Нортумберлендский — 82 450 фунтов стерлингов. Таким образом, когда члены комиссии Сэмюэля говорили об ужасном положении в промышленности и рекомендовали принять решительные меры, которые должны были на долгий период снизить жизненный уровень горняков, они не учли некоторых основных, важнейших аспектов финансового положения угольной промышленности.

    В таком же положении находятся и многие другие твердыни капитализма. Как только вы начинаете распутывать узел, сейчас же становится очевидным, что-помочь могут только корённые изменения. Наглядным примером правильности этого положения явилась, в 1926 году угольная промышленность; никакая другая отрасль промышленности не нуждалась так сильно в коренном изменении социальных условий, а не в простых реформах. Несмотря на это, почти никто «з участников рабочего движёния не ожидал от комиссии Сэмюэля предложений об изменении социальных условий, и меньше всего ожидали этого горняки. И все же Генеральный совет Конгресса тред-юнионов все время твердил, что профессиональное движение не должно прибегать ни к каким «провокационным» мерам, пока не будут получены выводы комиссии Сэмюэля. Лидеры Конгресс* профсоюзов ожидали их с показным благоговением. Позднее, несмотря на непримиримые позиции, занятые комиссией, 'настаивавшей на понижении жизненного-уровня рабочих, руководство Генерального совета ссылалось на отчет комиссии, чтобы оправдать свою неподготовленность и свое, по существу, предательское поведение по отношению к горнякам. Отзыв Рамзея Макдональда об отчете комиссии типичен для настроений, царивших среди руководства лейбористской партии и Конгресса тред-юнионов. Он называл этот отчет «круп'ной вехой в истории политической мысли...» и говорил: «.. .звезды в своем движении борются за нас». Пусть это не удивит читателя, знакомого со следующим заявлением, сделанным лидером лейбористской:

    партии Макдональдом в палате общин за двенадцать месяцев перед этим: «Страну не могло постичь большее несчастье, чем то, что появившийся крупный блок профсоюзов, с одной стороны, и капитал — с другой, ведут между собой в промышленности войну, равносильную самоубийству».

    Вся деятельность комиссии Сэмюэля интересовала правительство лишь с одной точки зрения. Правительство, оценивая отчет комиссии Сэмюэля, считало существенным в нем лишь следующее предложение: горняки должны согласиться на снижение заработной платы. Это было все, чего добивался Болдуин. Горняки говорили: «Если отчет комиссии и привел к каким-нибудь результатам, так только к тем, что дал правительству и шахтовладельцам нужный им повод для начала наступления на заработную плату горняков19». Пэйдж Арнот еще резче отозвался о всем происходившем в своей книге «Всеобщая стачка». Он писал: «Составители отчета стремились расколоть рабочее движение, убедить тех, кто хотел быть убежденным, и тех, кто не очень этого хотел, в том, ^то горняки должны примириться со снижением заработной платы. Составители отчета доказывали также, что другие профсоюзы не должны повторять те , действия, к каким они прибегли в июле прошлого года. Комиссии удалось ослабить своим отчетом боевой дух профсоюзов. И если бы новые предложения шахтовладельцев, сделанные в конце марта, не вызвали изменения стратегии, то глава из истории угольной промышленности, посвященная 1926 году, заканчивалась бы согласием профсоюзов с выводами отчета, правительственной комиссии и отказом поддержать горняков в их борьбе против снижения заработной платы».

    В Промышленный комитет Конгресса тред-юнионов, созданный для разбора июльского конфликта 1925 года, теперь входили: Артур (позже — сэр) Пью, председатель; Дж. Бромлей, член парламента; А. Хейдей, член парламента; Джордж Хикс; А. Б. Суэйлс; Дж. X. Томас, член парламента; Бен Тиллет; А. Дж. Уолкден и Уолтер М. Ситрин (позже — лорд), исполняющий обязанности •секретаря. Этот комитет собрался через день после •опубликования отчета комиссии Сэмюэля, но, по дого-

    воренности с горняками, постановил не высказывать своего окончательного мнения, пока не будет полностью изучен точный смысл отчета. На следующий день 12 марта, Федерация горняков созвала специальную конференцию, которая совершенно определенно высказалась против принятия выводов комиссии. Однако конференция не вынесла такого постановления и приняла решение выждать, пока делегаты на месте не выяснят мнения горняков; делегаты должны были сообщить о настроениях горняков на конференции делегатов 9 апреля.

    Но до того как можно было созвать эту конференцию, горняки дали ясно понять, что они прежде всего стремятся получить окончательное решение Конгресса тред-юнионов. Больше уже нельзя было отделываться пустыми обобщениями и бессмысленными банальностями. Что собирается делать Генеральный совет? — спрашивала Федерация горняков. Правительство настаивало, конечно, на том, чтобы горняки согласились с выводами комиссии Сэмюэля; вместе с шахтовладельцами оно пыталось убедить горняков в необходимости немедленного снижения заработной платы, утверждая, что в дальнейшем это принесет свои плоды. Некоторые из наиболее малодушных членов Генерального совета уже проявляли признаки беспокойства. Играя на былой розни между ними самими и лидерами горняков, они конфиденциально советовали, чтобы Федерация «отступила в полном боевом порядке». Но какой здравомыслящий человек мог представить себе, что какой-либо Лидер горняков отправится в горняцкие поселки и города и будет рекомендовать горнякам согласиться на снижение заработной платы, даже если бы сама эта идея была хоть в малейшей степени приемлемой? Было бы бессмысленным считать, что профсоюзные лидеры горняков согласятся на такое предложение.

    Через десять дней после появления отчета комиссии Сэмюэля Том Майн выступил на конференции «движения меньшинства», на которой присутствовало 883 делегата, представлявших почти миллион членов профсоюза. Эта конференция назвала себя Национальной конференцией действия. Делегатами на ней были люди, выражавшие мнение всех участников «движения меньшинства». Председательствующий Том Манн горячо заявил, что

    рабочее движение должно во что бы то ни стало поддержать горняков; его выступление было встречено бурными аплодисментами. Артур Хорнер, в прошлом рабочий-шахтер, который был тогда одним из лидеров Федерации горняков Южного Уэльса, сказал: «Необходимо, чтобы у всех участников рабочего движения было одно центральное руководство, способное отразить наступление и удовлетворить требования рабочих всех профессий». Предлагали также, чтобы каждый совет профсоюзов создал свой Совет действия, мобилизовав все силы рабочего движения в своем округе, и чтобы Генеральный совет Конгресса тред-юнионов создал Национальный конгресс действия. Эти предложения были трудно выполнимы, но впол'не реальны. Только наиболее неисправимый лидер лейбористской партии мог назвать такие предложения провокационными. Это были призывы не к наступлению, а к обороне. Правительство, давно себя разоблачило, а рабочие лишь теперь, в последнюю минуту, стремились мобилизовать все свои силы и сплотить их для того, чтобы до конца защищаться от капиталистического государства, переживающего глубокий кризис.

    Надо напомнить, что конференция делегатов горняков была назначена на 9 апреля. Но вплоть до 8 апреля Генеральный совет не принял еще окончательного решения по этому вопросу. В период между опубликованием отчета комиссии Сэмюэля и 8 апреля в печати высказывались предположения, что Генеральный совет больше уже не поддерживает горняков и пытается добиться «соглашения». Если продумать, почему в прессе появились такие сообщения, то станет ясно, что хотя большая их часть являлась результатом досужих вымыслов, несомненно, некоторые из них были помещены предна-" меренно, с целью создать впечатление, что они «просочились». Не приходится удивляться, что Федерация горняков стремилась выяснить истинную позицию Генерального совета. Наконец, 8 апреля Промышленный комитет состряпал следующую резолюцию:

    «Обсудив с представителями Федерации горняков существующее в угольной промышленности положение и учитывая отношение горняков к высказываниям шахтовладельцев по поводу отчета комиссии по углю, Промышленный комитет вновь подтверждает свое преж-

    нее заявление о поддержке горняков в их стремлении добиться справедливого разрешения основных спорных вопросов. Комитет придерживается того мнения, что переговоры между Ассоциацией горнопромышленников и Федерацией горняков Великобритании должны быть безотлагательно продолжены с целью достижения полного взаимопонимания по вопросу об отчете комиссии по углю и сближения точек зрения по спорным вопросам. Комитет обязуется всемерно способствовать достижению удовлетворительного соглашения».

    К резолюции было приложено письмо Уолтера Си-трина, исполняющего обязанности секретаря Промышленного комитета, в котором говорилось:

    «Промышленный комитет Генерального совета детально ознакомился с Вашей точкой зрения, изложенной ему Вашими представителями на сегодняшнем совещании (8 апреля). Вы просите, чтобы Комитет указал, какую поддержку он мог бы оказать Вашей Федерации при попытках шахтовладельцев заставить Вас согласиться на:

    а) возврат к порайонным соглашениям;

    б) удлинение рабочего дня;

    в) сокращение заработной платы.

    Комитет полностью сознает серьезность существующего положения, но считает, что события еще не настолько развернулись, чтобы Генеральный совет выступил с окончательным разъяснением своей политики».

    Дальше в письме повторялись пункты постановления комитета.

    Такой ответ никого не мог ввести в заблуждение, меньше всего горняков. Они не этого ожидали от Генерального совета. Это было совершенно явным отступлением, и к тому же чуть ли не полным отступлением от позиций, которые Генеральный совет занимал в конце февраля. Раскол стал очевидным, но неправильно было бы считать, что он только тогда начался. Письмо от 8 апреля играет огромную роль в истории всеобщей стачки, так как в нем впервые четко наметилось предательство некоторых лидеров Конгресса тред-юнионов. Невозможно точно установить, где и как появились первые трещины. Вероятно, они таились в провале Тройственного союза, или в мертворожденном Промышленном союзе, или в дюжине мелких стычек, происходивших из-за соперничества и недоверия, существовавших между отдельными союзами.

    Но что представлял собой Генеральный совет? На конгрессе в Скарборо в 1925 году в выступлениях членов Генерального совета и в принимавшихся резолюциях высказывались наиболее левые взгляды со времени войны; но действия Генерального совета были явно менее боевыми. Например, по основному вопросу о полномочиях Генерального совета конгресс высказался за расширение полномочий центрального органа и передал этот вопрос на рассмотрение вновь избранного состава Генерального совета. Это оказалось роковой ошибкой. Ошибкой это было потому, что в новый состав Совета вошел впервые Эрнест Бевин, а Дж. X. Томас был вновь переизбран от железнодорожников, после того как он в течение непродолжительного времени был членом лейбористского правительства в 1924 году. Хиксы, перселлы и тиллеты составляли меньшинство. Совет начал праветь.

    Поражение всеобщей стачки было фактически провалом руководства в самом широком смысле слова; это был провал не просто какой-нибудь пары десятков лиц, входивших в Генеральный совет, но провал всей политики правого курса, проводимой этими людьми. Тот факт, что значительную часть членов Совета составляли масоны, отнюдь не способствовал его боеспособности; сама их принадлежность к масонству показывает, каковы были их склонности и образ мыслей. На протяжении многих месяцев, прошедших со времени «красной пятницы», наблюдалось значительное усиление правого крыла, и лица, принадлежавшие к нему, заняли все официальные посты в рабючем движении. В советах профсоюзов, филиальных отделениях союзов, в местных организациях лейбористской партии и в кооперативной партии — повсюду, вопреки обстоятельствам, появилась тенденция назначать на ответственные должности представителей правого крыла. И это способствовало такому развертыванию событий, которое привело к страшному предательству.

    Конечно, было бы явным упрощением возложить ответственность за такую политику на какого-нибудь одного человека. Но, бесспорно, многое из того, что произошло в Генеральном совете, было инспирировано

    Дж. X. Томасом, и поэтому было бы так же неправильно при серьезном изучении всеобщей стачки придерживаться латинской пословицы: «Demortuis nil nisi bonum»*.

    Этот человек (в 1926 году Томасу был пятьдесят один год) родился на окраине Ньюпорта в октябре 1874 года. Когда ему было 9 лет, он подметал лавку аптекаря и выполнял поручения хозяина за 4 шиллинга в неделю. Потом был приказчиком в мануфактурном магазине, работал в паровозной бригаде и был профсоюзным работником. В возрасте двадцати девяти лет (в 1904 году) Джеймс X. Томас стал самым молодым председателем Объединенного общества железнодорожных служащих — организации, породившей Национальный союз железнодорожников. Он был честолюбив, решителен и хитер; в возрасте сорока двух лет Джеймс X. Томас стал генеральным секретарем Национального союза железнодорожников. В то время как рабочие готовились к всеобщей стачке, чтобы защитить свои права, Томас был занят приобретением друзей в высшем обществе, по примеру Макдональда. Даже Филлип Сноуден, у которого у самого рыльце было в пушку, говорил о Томасе20: «Я подсчитал, что целые три недели в год ои проводит на конференциях лейбористской партии; 150 дней он присутствует на завтраках и обедах, даваемых различными обществами. Я также высчитал, — добавлял Сноуден, — что там он выпивает девять галлонов шампанского и платит по счету прачке за накрахмаленные рубашки до 18 фунтов стерлингов в год».

    Большинство биографов Томаса придерживается мнения, что он никогда не был социалистом и всегда был достаточно осторожен, чтобы не выдавать себя за социалиста. Его стихией были короли и принцы, миллионеры, герцоги и послы. Но не рабочие. Он любил хвастаться тем временем, которое провел «на подножке паровоза», но одна мысль о возвращении 'на паровоз приводила его в трепет. Он делал все, чтобы этого не случилось. Консерваторы ценили его, и лорд Биркенхед, его друг (!), сделал, ему достаточно двусмысленный комплимент, когда отозвался о нем, как о самом умном политике •среди социалистов. А кому же было лучше знать его, как не Биркенхеду?

    9 апреля состоялась конференция Федерации горняков и вынесла следующую резолюцию, которую она рекомендовала принять всем районам: не соглашаться ни на какие предложения об удлинении рабочего дня, придерживаться принципа общенациональных соглашений и не соглашаться на снижение заработной платы.

    13 апреля состоялось совещание горняков и шахтовладельцев, и стало уже совершенно очевидным, что наступает последняя стадия борьбы. На этом совещании Центральный комитет Ассоциации шахтовладельцев поставил горняков в известность, что в будущем он будет вести переговоры и заключать соглашения только с отдельными районами и откажется от общенациональных соглашений, которые были раньше заключены с Федерацией горняков. Совещание не привело ни к каким результатам, и когда представители обеих сторон покидали его, над всеми угольными копями начали 'собираться темные тучи, предвещавшие грозу. На следующий день представители горняков опять присутствовали на заседании Промышленного комитета Конгресса тред-юнионов; они сообщили там о результатах своего совещания с хозяевами, и комитет сделал более многообещающее заявление. В нем говорилось: «Комитет подтверждает, что он попрежнему готов оказать полную поддержку горнякам в их. борьбе против снижения уровня жизни, за справедливое решение вопроса о заработной плате, о продолжительности рабочего дня и об •общенациональных соглашениях». Эта позиция в корне отличалась от позиции, занятой всего шесть дней тому назад. Внешне это сообщение было повторением февральской декларации и соответствовало духу «красной пятницы». Во всяком случае, так толковали его сами горняки. Между тем и Международная федерация горняков подтвердила свое обязательство наложить эмбарго на перевозку угля, предназначавшегося для замены английского угля в случае прекращения работы.

    Но попытки добиться соглашения все еще продолжались. В тот самый день, когда Промышленный комитет объявил о своем решении поддержать горняков, Болдуин вызвал к себе представителей Конгресса тред-юнионов и горняков. Ходатайство о продлении субсидий было отвергнуто, но Болдуин все еще рядился в тогу миротворца; 22 апреля он опять председательствовал на совместном совещании шахтовладельцев и Федерации горняков, стараясь показать, что правительство в последний раз до начала всеобщей стачки пытается убедить обе стороны прийти к соглашению. Но соглашение не было достигнуто, да и на самом деле трудно представить себе, как на этой стадии могло быть достигнуто какое-либо соглашение, поскольку обе стороны были непреклонны, а правительство, хотя и делало вид, что жаждет мирного урегулирования, было готово к борьбе.

    Но члены Промышленного комитета, всячески пытаясь найти выход из тупика, вновь посетили премьер-министра ночью 22 апреля, после того как переговоры между горняками и шахтовладельцами были прерваны из-за невозможности достигнуть соглашения. Члены комитета просили личного вмешательства Болдуина и настаивали на том, чтобы он занял более «твердую позицию в деле разрешения спорных вопросов». Они просили его еще раз созвать обе стороны и возобновить переговоры под его личным руководством. Болдуин дал свое согласие и действительно снова вызвал обе стороны 23 апреля, но это ни к чему не привело, и положение попрежнему было безнадежным. Шахтовладельцы отказались вести переговоры об установлении минимума заработной платы на основе общенационального соглашения. Они даже отказались обсуждать в национальном масштабе вопрос о порайонных ставках заработной платы. После этого стало совершенно очевидным, что разрешить спорные вопросы не удастся.

    Артур Пью сообщил позднее в своем отчете, что «обсуждение вопроса зашло в тупик». В это именно время Специальный промышленный комитет пригласил Рамзея Макдональда и Артура Гендерсона присутствовать на всех совещаниях Совместного совета, посвященных разбору конфликта в угольной промышленности. Премьер-министр, говоря позднее о происходивших в последнюю минуту переговорах, признал, что, по существу, все сводилось к вопросу о продлении субсидий — хотя бы на две недели, — тогда как можно было бы решительно попытаться достичь хотя бы временного мира. Только неделю спустя Дж. X. Томас заявил в палате общин, что Конгресс тред-юнионов умолял премьер-министра предпринять, пока не поздно, какие-нибудь меры. «В течение десяти дней мы вели переговоры, — говорил Томас, — в течение десяти дней мы убеждали правительство: заставьте шахтовладельцев сообщить нам свои условия, пусть даже самые жесткие. Они послужат отправной точкой для наших переговоров. Правительство ответило отказом» (курсив мой. — Дж. М.). Болдуин признал, что если горняки не согласятся на общенациональное снижение заработной платы на 13У4 процента, то тогда не удастся также добиться и того, чтобы шахтовладельцы согласились на предложения комиссии Сэмюэля.

    В последних числах апреля больше уже не приходилось сомневаться в том, каков будет выход из создавшегося положения. «Все знали, что кризис наступит 1 мая», — говорил Томас в палате общин после начала стачки. Горняки постановили назначить специальную ^конференцию делегатов на среду 28 апреля; было решено также, что Конгресс тред-юнионов созовет на следующий день экстренную конференцию исполнительных комитетов всех объединяемых им профсоюзов. Но до того как состоялись эти две важные конференции, мистер Болдуин встречался с Промышленным комитетом еще в понедельник, 26 апреля, и во вторник, 27 апреля; были сделаны новые попытки возобновить переговоры между шахтовладельцами и горняками. Болдуин просил Конгресс тред-юнионов помочь ему возобновить непосредственные переговоры и предложить горнякам включить нескольких представителей Промышленного комитета в комиссию по переговорам. Эта комиссия состояла из девяти человек и уже проводила совещания с шахтовладельцами под председательством Болдуина. По поводу этого предложения Болдуина Пыо говорит: «Конгресс тред-юнионов заверил премьер-министра в своем согласии и в том, что приветствует оба эти предложения»'. Но на следующий день (27 апреля) Болдуин сообщил Конгрессу тред-юнионов, что шахтовладельцы не хотят, чтобы при переговорах присутствовала «третья сторона».

    Но насколько Болдуин — или его кабинет — стремился к мирному разрешению вопроса, можно судить по событию, которое произошло 26 апреля, в тот самый день, когда премьер-министр вызвал к себе представителей Конгресса тред-юнионов. В тот день Центральный совет консервативной партии направил редакторам газет секретное письмо, в котором было сказано: «Бесспорно, Вы будете публиковать материалы о дебатах по бюджету. Будьте Любезны вручить прилагаемый материал Вашему корреспонденту по вопросам труда. Правительство считает необходимым обратить внимание общества па серьезность экономического положения в угольной промышленности; статистические данные, представленные на прошлой неделе палате общин, показали, что на большей части шахт добыча угля приносит убыток. Было бы также хорошо затронуть вопрос о продолжительности рабочего дня; желательно привлечь внимание именно к этому вопросу, а не к вопросу о сокращении заработной платы» (курсив мой. — Дж. М.).

    Над этим документом интересно поразмыслить не только потому, что он показывает, насколько пресса «свободна от внешних влияний», и не только потому, что он является наглядным примером всей иллюзорности мнения, что консерваторы как политическая партия^не влияют на консерваторов в правительстве; самым примечательным фактом является то, что в тот самый момент, когда этот необычайный меморандум отправляли в редакции газет, Стэнли Болдуин, лидер консерваторов и премьер-министр, выступал в роли главного посредника между шахтовладельцами и горняками и лицемерно взывал к помощи Конгресса тред-юнио'нов. Такова была атмосфера, царившая на последнем этапе предварительных стычек.

    Памятная специальная конференция исполнительных комитетов всех профсоюзов в Мемориал-холле на улице Фаррингдон в Лондоне была кульминационным пунктом «апрельских дней». Но что же в действительности представляла собой эта конференция? Была ли она собранием военных стратегов, готовых доработать детали великого плана действий, который сразу мобилизовал бы организованный рабочий класс в случае стачки? Была ли она генеральным штабом рабочих, полных решимости сражаться и ожидающих боевого сигнала «обнажить мечи»? Как это ни трагично, но единственным ответом может быть печальное «нет». Рабочие были готовы к бою только в смысле их боевого настроения, но одной храбростью никогда не одолеть в бою организованную силу капиталистического государства. В Лондоне состоялась многолюдная конференция представителей исполнительных комитетов, которые были созваны сюда для того, чтобы они были в курсе переговоров — на их последней стадии — между горняками, шахтовладельцами и правительством и всех непоследовательных действий Конгресса тред-юнионов. Правда, в конце концов эта конференция вынесла историческую резолюцию — «бастовать». Но только много месяцев спустя обнаружилось, насколько руководство было нелодготовлено к стачке. В январе 1927 года, отчитываясь перед конференцией исполнительных комитетов профсоюзов по вопросу о всеобщей стачке 1926 года, Эрнест Б евин от имени Генерального совета заявил следующее21:

    «До 27 апреля никакой подготовки к стачке не велось, и я не хочу, чтобы кто-нибудь ушел с этого совещания под впечатлением, что у Генерального совета был выработан какой-нибудь особый план руководства стачкой. Фактически Генеральный совет не приступал к составлению планов^ до своего заседания 27 апреля...»

    На этой конференции также выяснилось, что Уолтер Ситрин, исполнявший в то время обязанности секретаря Конгресса тред-юнионов, фактически подготовил «меморандум действия» после пресловутой речи Уинстона Черчилля, произнесенной в декабре 1925 года. Но Генеральный совет отказался от меморандума. Объяснял он это тем, «что в этот период нежелательно было к нему прибегать».

    Об этих фактах, конечно, не сообщили исполнительным комитетам профсоюзов на конференции 29 апреля. Мы в этом отношении находимся в более выгодном положении, так как можем рассматривать события не в их хронологической последовательности, но как бы в перспективе панорамы. Это обязанность историка — и особенно историка-социалиста. Специальная конференция открылась 29 апреля и продолжалась до второй половины дня в субботу, 1 мая. За эти два с половиной дня было сказано много пустых слов. Крупнейшие ораторы движения, люди, подобные Бевину, Томасу и самому Рамзею Макдональду, разливались соловьями перед лидерами организованного рабочего класса. Это было время большой взволнованности. В день открытия конференции Артур Пью, председатель Генерального совета, изложил ход развития конфликта начиная от «красной пятницы» и до опубликования отчета Сэмюэля и последующих встреч с мистером Болдуином. Он подчеркнул позицию, занятую Генеральным советом по отношению к отчету комиссии, и даже привел выдержку из отчета: «Прежде чем требовать жертв от рабочих, занятых в этой отрасли промышленности, нужно, чтобы между сторонами установилось полное взаимопонимание по поводу того, что все реальные меры по улучшению организации промышленности и повышению ее эффективности будут предприняты немедленно, как только обстоятельства в каждом отдельном случае сделают это возможным». При этом Пью заметил: «Теперь ясно, что при обсуждении проблемы следовало руководствоваться этим положением. Оно должно было явиться отправной точкой для начала переговоров. Когда отчет был опубликован, многие из нас надеялись, что стороны, непосредственно заинтересованные в реализации выводов комиссии Сэмюэля, объединят свои усилия, для того чтобы добиться проведения в жизнь рекомендаций комиссии, сделанных в духе приведенной мной выдержки из отчета».

    Из всего сказанного ясно, что Генеральный совет действительно возлагал чуть ли не все свои надежды на то, что горняки согласятся с выводами комиссии, с предложением снизить заработную плату. В последней части своего выступления председатель, сославшись на свои беседы с Болдуином, заявил: «В настоящее время переговоры не привели еще ни к каким определенным результатам, но лично я считаю, что у нас есть основания надеяться на благоприятное разрешение вопроса». Но, несмотря на речь Пью, Генеральный совет сделал совершенно другие рекомендации (в параграфе 4): «Мы полагаем, что заработная плата горняков уже настолько низка и условия их труда так тяжелы, что необходимо искать других способов, а не продолжать ухудшать уровень их жизни...» 22 Это положение было совершенно противоположно основному пункту отчета комиссии Сэмюэля.

    Затем Генеральный совет предложил отложить обсуждение до утра пятницы, чтобы была возможность продолжать переговоры с Болдуином.

    Предложение прервать работу конференции исходило от Дж. X. Томаса и было поддержано Эрнестом Бевином. Секретарь Федерации горняков Артур Дж. Кук, выступая по этому вопросу, заявил, что рассматривает его как «подтверждение заявления от 26 февраля». Затем он продолжал: «Когда мы обратились к вам, вы тогда сказали, что будете поддерживать нашу борьбу против удлинения рабочего дня, снижения заработной платы и за общенациональные соглашения». Помимо Томаса, Бевина и Кука, в этот день в прениях принял участие еще только один человек — У. Дж Браун. В то время он был генеральным секретарем Ассоциации конторских служащих государственных учреждений. Его речь была наиболее яркой и разоблачительной. Джимми Томас в основном подчеркивал пункт о прекращении локаута горняков. Бевин высказался более резко; он заявил конференции:    «Положение принимает такой

    оборот, что, может быть, уже через двадцать четыре часа вы больше не будете представлять собой отдельные союзы. Вам придется слиться в один, лишенный автономии союз. Горнякам придется связать свою судьбу с судьбой всего рабочего движения. Рабочее движение должно будет взять на себя ответственность за доведение деда горняков до конца». Это высказывание было сильнее высказывания Томаса, но У. Дж. Брауну, занимавшему в тот период несколько более левые позиции, чем теперь, показалось, что этого недостаточно. Он высказал, к большому неудовольствию президиума, весьма неприятную истину, что эта конференция далеко не так полна энтузиазма, как конференция, состоявшаяся 30 июля 1925 года: «Я сравниваю атмосферу, царящую на этой конференции, с атмосферой, царившей девять месяцев тому назад. Все присутствующие здесь бесспорно чувствуют, что сейчас атмосфера довольно прохладная».

    Делегаты ответили на это заявление Брауна криками «нет». Но он затронул больное место. Он продолжал критиковать медлительность Генерального совета, не возглавившего движение: «Я хочу сказать конференции, что самое главное в наших переговорах — это то, чтобы Генеральный совет разъяснил точку зрения рабочего движения .. . По моему мнению, мы допустили ошибку, — заявил он.— Мне кажется, что мы должны объявить свой план действий именно теперь, а не после начала бурных событий». Никто не мог бы обвинить У. Дж. Брауна в стремлении ускорить развязку. Он совершенно недвусмысленно оказал, что он, так же как и все, стремится к приемлемому разрешению вопроса. Но в то же время он видел, что творится на совещаниях руководителей. Он видел, что Генеральный совет пагубно влияет на целеустремленность всего рабочего движения своим упорным нежеланием занять ясную и четкую позицию. Наиболее ярким подтверждением того факта, что Браун затронул больное место Генерального совета, является раздраженное замечание Дж. X. Томаса: «Мистеру Брауну, хотя бы из приличия, не следовало бросать такие обвинения». Браун критиковал парламентскую фракцию лейбористской партии, и это также злило Томаса. Основным было то, что руководитель профсоюза служащих государственных учреждений затронул самое уязвимое место Генерального совета: отсутствие решительности. Поэтому Томас и сделал свой напыщенный упрек.

    На протяжении всей той ночи, после перерыва в работе конференции, и весь следующий день — в пятницу 30 апреля — Промышленный комитет, лидеры горняков и премьер-министр в течение долгих мучительных часов пытались найти хоть какую-нибудь возможность договориться с шахтовладельцами. Разбирали одно предложение за другим. Отпадали одна за другой разные формулировки, раскритикованные какой-либо из сторон. После внесения огромного количества предложений и контрпредложений выяснились два важных момента. Во-первых, Болдуин стал открыто поддерживать шахтовладельцев, и это было весьма важным фактом; и, во-вторых, Промышленный комитет, стремясь во что бы то ни стало избежать окончательного разрыва, убедил себя в том, что горняки согласны рассмотреть вопрос о снижении заработной платы, в случае если все предложения комиссии Сэмюэля будут выполнены. Это и послужило причиной крупных разногласий между лидерами горняков и Генеральным советом, причем представители горняков заявили, что горняки и в мыслях не имели соглашаться на снижение заработной платы. Но психологическое состояние Промышленного комитета было уж^ таково, что он готов был цепляться за любые иллюзищ лишь бы они помогли ему найти возможность спастись от Немезиды. О маневрах Болдуина профессор Ласки писал в тот период: «Он убеждал горняков согласиться на удлинение рабочего дня, хотя даже в выводах комиссии Сэмюэля указывалось, что это неприемлемо; согласиться на снижение заработной платы без гарантии, что положение промышленности улучшится в следующие три или четыре года; согласиться, даже не будучи уверенными в том, что скромные обещания комиссии будут полностью выполнены; согласиться, зная, что снижение заработной платы горняков будет началом общего наступления на жизненный уровень рабочих».

    В ту пятницу, в последний день апреля, Промышленный комитет Конгресса тред-юнионов был занят напряженными переговорами с Болдуином, длившимися более двенадцати часов. Между тем конференция исполнительных комитетов терпеливо ждала сообщений, которые делались с трибуны почти каждый час А. А. Перселлом, членом парламента и членом Генерального совета. Так, в 7 часов 15 минут вечера Перселл взошел на трибуну и сказал при драматическом безмолвии присутствующих: «Я только что вернулся из конференц-зала палаты общин, и я не могу точно указать время,- когда специальный комитет прибудет сюда. Совещания, проводившиеся долгое время между комитетом по переговорам, премьер-министром, лордом Биркенхедом и сэром Остином Чемберленом, теперь возобновлены, и в них участвуют представители горняков. Я не уполномочен излагать вам ход переговоров, но считаю своим долгом сообщить, что положение чрезвычайно серьезно, и совершенно необходимо, чтобы мы все оставались здесь или находились где-нибудь поблизости».

    Время тянулось, и поздно вечером все собравшиеся лидеры профсоюзов запели хором, чтобы хоть немного отвлечься. Наконец, в 11 часов 25 минут вечера комитет по переговорам вернулся на улицу Фаррингдон и сообщил, что положение безвыходное.

    Артур Пью, председатель Конгресса тред-юнионов, зачитал конференции письмо, посланное премьер-министром Герберту Смиту, председателю Федерации горняков. Значение их переписки настолько велико для последних нескольких часов переговоров перед началом всеобщей стачки, что необходимо привести здесь их письма полностью; они дадут нам возможность понять, чего же добивался Стэнли Болдуин.

    Премьер-министр обратился к председателю Федерации горняков со следующим письмом:

    «Дорогой мистер Смит!

    Обращаюсь к Вам с письмом, так как важно сэкономить время. Я получил от шахтовладельцев нижеследующее предложение, которое, как я говорил Вам вчера вечером, они составили вместе со своими районными представителями. Предложение сводится к следующему: единый общенациональный минимум заработной платы, превышающий индекс заработной платы 1914 года на 20 процентов, при восьмичасовом рабочем дне, с соответствующей продолжительностью рабочего дня для рабочих, работающих на поверхности земли. (Представители Северного Уэльса хотят, чтобы их также включили в общенациональное соглашение, но в то же время считают, что при намечаемых размерах минимума заработной платы шахты этого района не смогут работать.) Излагая Вам предложение шахтовладельцев, прошу Вас обратить внимание на то, что, как я разъяснил Вам вчера, предполагается оставить в своде законов только закон 1919 года ( о семичасовом рабочем дне); новым законодательством будет предусмотрено временное удлинение рабочего дня. Не позднее 31 декабря 1929 года правительство создаст комиссию, которая должна будет решить, улучшилось ли положение в угольной промышленности (в результате ли реорганизации или улучшения торговли или в связи с обоими этими факторами) настолько, что можно вернуться к прежней продолжительности рабочего дня. Будет, конечно, достигнуто общенациональное соглашение на основе проекта шахтовладельцев, который уже представлен Вам, но в него будут внесены поправки, предусматривающие общенациональный минимум. Я хотел бы, чтобы Вы мне сообщили, как будет встречено это предложение. Следует обратить внимание на то, что единый общенациональный минимум может быть установлен только в том случае, если на некоторое время будет изменена существующая теперь продолжительность рабочего дня. Если горняки не согласятся на удлинение рабочего дня, то хозяева будут настаивать на принятии их старых предложений. Однако они готовы обсудить этот вопрос с Вами, прежде всего в национальном масштабе, в соответствии с предложениями отчета комиссии Сэмюэля. Как уже указывалось, шахтовладельцы не откажутся от общенациональных соглашений. Правительство, по существу, уже дало свое согласие принять предложения комиссии Сэмюэля при условии, что они будут приняты также шахтовладельцами и горняками; и хотя, к несчастью, шахтовладельцы и горняки еще не выразили своего полного согласия, правительство, тем не менее, хочет подтвердить свою готовность провести в жизнь те предложения комиссии, которые, по нашему мнению, будут способствовать улучшению положения в угольной промышленности. В частности, правительство предлагает в любом случае сразу же приступить к тщательному изысканию лучших методов осуществления предложений комиссии, касающихся торгующих организаций и объединений. Если эти предложения для Вас неприемлемы, буду рад получить от Вас Ваши пожелания. Готов снова встретиться с Вами, как только Вы дадите мне знать, что желаете продолжить обсуждение. Посылаю копию этого письма мистеру Пью.

    Искренне Ваш, Стэнли Болдуин».

    Горняки рассмотрели новое предложение премьер-министра и шахтовладельцев, и Герберт Смит немедленно ответил правительству:

    «Дорогой премьер-министр!

    Переданные нам сегодня предложения шахтовладельцев были рассмотрены нашим Исполнительным комитетом, а также конференцией, которая, как Вам известно, происходит в Лондоне начиная со среды. Мы уполномочены направить Вам нижеследующий ответ:    горняки

    с сожалением отмечают, что, хотя отчет комиссии по углю был представлен 6 марта 1926 года, шахтовладельцы заговорили об общенациональном соглашении и «общенациональном едином минимуме заработной платы только в 1 час 15 минут 30 апреля. К этому времени, по крайней мере, две трети горняков уже подверглись шахтовладельцами локауту в угольных бассейнах. Предложения шахтовладельцев, по существу, предусматривают возврат к минимуму заработной платы 1921 года, то есть только 20-процентную надбавку к минимуму 1914 года, что означает повсеместное снижение заработной платы горняков на 13'/з процента. Кроме того, шахтовладельцы указывают, что они согласятся на установление минимума лишь при условии удлинения рабочего дня на срок свыше трех лет, причем это соглашение должно быть пересмотрено по истечении декабря 1929 года.

    Рассмотрев предложения в свете сложившейся обстановки, горняки сообщают:    они    единогласно    высказы

    ваются за то, что указанные предложения не могут быть приняты. С другой стороны, они считают, что предложения, представленные Конгрессом тред-юнионов (при сем прилагаемые), являются разумной базой для переговоров и разрешения спорных вопросов. Наша точка зрения по вопросу об удлинении рабочего дня Вам хорошо известна. Необходимо только сказать:

    а) что в настоящее время продолжительность рабочего дня достаточно велика, чтобы полностью удовлетворить спрос на уголь;

    б) что она велика настолько, насколько она может быть велика для людей, занятых таким опасным и тяжелым трудом;

    в) что удлинение рабочего дня при существующих условиях просто пополнило бы ряды безработных;

    г) что удлинение рабочего дня побудило бы наших иностранных конкурентов прибегнуть к таким же мерам;

    д) что такие мероприятия противоречат предложениям правительственной комиссии.

    Что касается наших контрпредложений, то можно сказать следующее: мы стремимся активно сотрудничать с правительством и хозяевами, чтобы можно было провести реорганизацию, рекомендуемую комиссией Сэмюэля. И впредь, до того как такая реорганизация улучшит состояние промышленности, не следует требовать от горняков согласия на снижение их заработной платы и понижать их жизненный уровень, и без того уже достаточно низкий.

    От имени Федерации горняков преданные вам Герберт Смит (председатель),

    Т. Ричардс (заместитель председателя),

    У. П. Ричардсон (казначей),

    А. Дж. Кук (секретарь)».

    С трибуны Мемориал-холла Артур Пью разъяснял, что переговоры прерваны не из-за каких-либо серьезных разногласий, а в связи с тем, что правительство уклонилось от сути вопроса, неправильно истолковав ответ горняков. Однако фактически дело было в том, что обсуждение совершенно зашло в тупик и уже начались объявленные ранее локауты горняков. По всей стране в шахтах прекратилась работа. После полуночи, вернее уже ранним утром 1 мая, Джимми Томас внес заключительный вклад в работу специальной конференции исполнительных комитетов. Он торжественно заявил: «Никогда не было, и я надеюсь, что никогда больше не будет, такого серьезного кризиса, который сейчас переживает не только рабочее движение, но и вся страна». Но Томас, несмотря на всю торжественность, не забыл свою роль. В глубине души он оставался руководителем, боявшимся руководить. «Друзья мои, — сказал он, — когда появится стенографический отчет моего выступления, я думаю, мои всегдашние критики скажут, что Томас чуть ли не пресмыкался, и это верно. На протяжении всего моего долгого опыта — а я вел много переговоров — я никогда не просил и не молил так, как в течение всего сегодняшнего дня. Я молил не только потому, что верю в дело горняков, но также и потому, что я до глубины души уверен, что в этом мой долг перед страной».

    В заключение Томас сказал: «Завтра Вам предложат вновь продумать создавшееся положение. Вам, как исполнительным комитетам, предложат принять решение, наиболее важное из всех, которые когда-либо принимались какой-нибудь профсоюзной организацией. Не принимайте решения поспешно или сгоряча. Не думайте, что с таким положением можно шутить. Существующее положение не допускает пустых фраз и опрометчивости, так как, каковы бы ни были результаты, в дальнейшем придется столкнуться с холодными, безжалостными фактами экономики. Не теряйте голову. Мы прилагали все усилия, мы умоляли, мы просили мира, так как хотели мира. Мы и теперь хотим мира. Нация хочет мира. Те, кто хочет войны, должны взять на себя всю ответственность».

    Это был почти патетический финал слишком затянувшихся переговоров. Джимми Томас, один из главных участников переговоров, лидер крупного союза, лидер объединенной огромной силы, — он чуть не корчился от страха перед предстоящими массовыми выступлениями рабочих. Томаса беспокоило не прекращение переговоров, а мысль о том, какими последствиями чревата всеобщая стачка для профсоюзных руководителей. Вот почему он боялся стачки.

    На следующий день—1 мая 1926 года — вскоре после полудня конференция снова начала свою работу. В предыдущую ночь, после того как комитет по переговорам вернулся из Вестминстера, всем профсоюзам был разослан печатный документ, в котором излагалась политика координирования стачки. По существу, это был приказ Генерального совета о мобилизации. В этом документе перечислялись все отрасли хозяйства, которым надлежало прекратить работу, например: транспорт (все виды); печать (включая газеты); производящие отрасли промышленности (например, металлургическая, основная химическая и машиностроительная); строительство (за исключением строительства жилых домов и больниц). Профсоюзам рабочих газовой промышленности и электропромышленности было предложено «примкнуть к стачке с целью прекращения подачи энергии». Но при этом профсоюзам были даны указания, что население должно быть обеспечено медицинской помощью, продуктами и санитарным обслуживанием. Отдельные профсоюзы должны были сами, по своему усмотрению, объявлять стачку в каждой отдельной отрасли хозяйства, хотя всем им рекомендовалось «предоставить себя в распоряжение Генерального совета». К советам профсоюзов обратились с призывом помочь в работе стачечных организаций. Было выпущено обращение к стачечникам, в котором им рекомендовали остерегаться провокаторов, которых, как предполагалось, правительство, несомненно, использует. И, наконец, Генеральный совет требовал, «чтобы исполнительные комитеты заинтересованных союзов ясно заявили, что, в случае если будут предприняты какие-нибудь действия и соглашения профсоюзов с предпринимателями окажутся под ударом, они будут бороться против решения о возвращении на работу до тех пор, пока эти соглашения не будут окончательно утверждены».

    Когда конференция, на которой присутствовало 884 делегата, вновь собралась в субботу утром, председатель Артур Пью попросил присутствующих разрешить Генеральному совету удалиться на некоторое время, для того чтобы «обсудить план действий в свете принятого постановления»,' а также чтобы дать возможность союзам проголосовать меморандум Генерального совета. Час спустя, когда Генеральный совет вернулся, были сообщены результаты: за политику Генерального совета проголосовало 3 653 527 человек, против — 49 911.

    Это был очень волнующий момент. Эрнест Бевин сообщил, что отрасли хозяйства, перечисленные в меморандуме, прекратят работу с полночи в понедельник 3 мая. Фактически всеобщая стачка уже началась в этот самый момент в Мемориал-холле. Все присутствовавшие там навсегда запомнили эту сцену — целые ряды напряженных лиц лидеров профсоюзов, хранивших молчание и ловивших каждое слово, доносившееся до них с трибуны. Целые ряды людей, которым вскоре предстояло возглавить организованных рабочих Англии в их борьбе с промышленниками. Размеры этой борьбы были так велики, что никто из присутствующих не мог тогда полностью осознать всю важность назревающих событий. Но никто из тех, кто даже сегодня -ознакомится с речами, произносившимися тогда с трибуны, не станет сомневаться в том, что все присутствующие все же сознавали, что наступил исторический момент в жизни страны.

    Генеральный совет решился на всеобщую стачку частично под влиянием провокационных действий правительства. Эрнест Бевин заявил с трибуны, после того как Пью огласил результаты голосования, что меморандум о стачке был составлен только накануне ночью (в пятницу), когда Промышленный комитет узнал об опрометчивых действиях правительства: о подписании разрешения на применение закона о чрезвычайных полномочиях и о сдаче в печать объявлений, призывающих вступать в «организацию по обеспечению снабжения». Местные власти уже получили приказ принять чрезвычайные меры, ранее предусмотренные циркуляром 636, выпущенным министерством здравоохранения.

    Бевин резко заявил: «Когда наши люди были там и мы не знали, что, собственно, происходит, мы сочли этог и я думаю, что вполне основательно, показателем того, что правительство мобилизует все силы для войны. Иногда говорят, что поднявший меч от меча и погибнет;, мы думаем, что действия правительства по своей глупости равны действиям крепко нам запомнившихся лорда Норса и Георга III, вместе взятых. В результате действия правительства могут привести к таким же серьезным последствиям, к каким некогда привели действия Георга III.

    «Мы не объявляем войны народу, — продолжал Бевин. — Война была объявлена правительством, подстрекаемым подлым капитализмом...»

    Когда филиальные отделения профсоюзов живо откликнулись на его выступление, единственное, что Бевин счел нужным сказать, было: «Мы считаем, что Ваше «да» означает, что Вы возложили всё на алтарь этого великого Движения, и так как Вы это сделали, то если Вы и потеряете все до последнего пенни, все до последней нитки, история когда-нибудь отметит, что это было великолепное поколение, готовое скорее от всего отказаться, чем согласиться на то, чтобы горняков превратили в рабов». Это выступление вызвало у делегатов, огромный энтузиазм. Несколько • минут не умолкали рукоплескания. Эрнест Бевин уже тогда умел глубоко взволновать своих слушателей и заставить их почти, автоматически вскакивать с места. В заключение Бевин сказал: «От имени Генерального совета я выражаю уверенность, что каждый рабочий и каждая работница будут бороться за сущность Труда и за спасение горняков».

    Джон Бромлей, член парламента, выступая от Объединенного общества паровозных машинистов и кочегаров, заявил, что паровозные машинисты выполнят роль «ударных отрядов». Герберт Смит, председатель Федерации горняков, в прочувствованной речи сказал, что ои удовлетворен тем, что его собственный союз и Генеральный совет сделали все, что только возможно для того, чтобы спасти положение.

    Затем был сделан последний вклад — Джеймсу Рамзею Макдональду предложили выступить с речью. Ни одному лидеру-социалисту в Англии не представлялось лучшего случая, и Рамзей как истый оппортунист ухватился за него обеими руками и произнес напыщенную речь. Конечно, она пестрила характерными для стиля его речей фразами, и особенно типичным было одно многозначительное высказывание в конце речи. «В понедельник, — сказал он, — мы начнем дебаты в палате общин, но я надеюсь, я все еще надеюсь, я верю, я не могу не верить, что до этого произойдет что-нибудь такое, что даст нам возможность на следующей неделе заниматься своей работой весело, искренне и быть преисполненными надежд». Да, Рамзей все еще надеялся, все ■еще молился о том, чтобы «подвернулось» что-нибудь такое, что помешает рабочему движению приступить к действиям; эти действия не радовали его сердце, энтузиазм, звучавший в его словах, был фальшивым, и в его «социалистической» душе не было убежденности.

    И все же, когда делегаты покинули Мемориал-холл 1 мая 1926 года под пение «Красного знамени», первая всеобщая стачка в истории английских профсоюзов была объявлена. Но ни один из присутствовавших в зале лидеров профсоюзов, загипнотизированных ораторскими чарами Макдональда, и не подозревал о том, что таилось в душе Рамзея, когда он, стоя на трибуне, посылал их в бой. Один из его биографов пишет *: «Присутствующие не знали, что он был чуть ли не единственным человеком из всего огромного количества собравшихся там людей, категорически не соглашавшимся не только с задачами конференции, но и с решением, принятым с таким огромным воодушевлением. Казалось, что среди присутствующих не было ни одного человека, которого либо какая-нибудь форма интуитивного внушения, либо телепатическая проницательность предупредили бы о том, что всех их ввели в заблуждение, что оратор настроен совсем не так, как они думали. Только значительно позже они поняли, что их обманули, а некоторые и до сих пор не уяснили себе, ни как их обманули, ни всю глубину обмана... Некоторые ожидали, что речь Макдональда вдохновит присутствующих и они поддержат предложение об объявлении стачки солидарности, но ни на этой конференции, ни позже в палате общин он не обмолвился ни словом о такой стачке».

    ♦ L. Macneill Weir, The Tragedy of Ramsay MacDonald ,(Л. Макнейл Уир, Трагедия Рамзея Макдональда).

    Почему же в таком случае, если он был таким! ярым противником стачки, Макдональд согласился выступить с речью? Его биограф объясняет это следующим образом: «Он не мог поступить иначе. Все рабочее движение стало на сторону горняков. Томас также был противником стачки, но Национальный союз железнодорожников полностью ее одобрял. Если Томас хотел сохранить свой пост, он вынужден был согласиться на политику союза. Если бы он этого не сделал, то он лишился бы поста генерального секретаря уже в 1926 году, а не пятью годами позже, когда он вошел в национальное правительство».

    Положение было совершенно необычайным, феноменальным. Все рабочее движение приготовилось к бою; это был период глубочайшего кризиса на протяжении всей истории движения; этот кризис не был вызван желанием ускорить наступление революции, он был результатом самого хода событий и кратко изложенных нами обстоятельств. И все же, несмотря ни на что, это было невозглавленное массовое движение, или возглавленное людьми, которые сами отнюдь ему не сочувствовали. «Конгресс профессиональных союзов выступал в роли борца,—пишет Кингсли Мартин23,—которому борьба навязана и который боится оказаться победителем. Силами рабочего движения руководили социал-реформа-торы, а силами правительства — люди, обладавшие чувством классового сознания и верившие в неизбежность конфликта».

    Правительство провело весьма тщательную подготовку во всей стране. На всех постах стояли бдительные часовые. Запасы угля были сделаны такие, что их хватило бы, даже если бы стачка длилась пять месяцев. По всей стране до самого начала стачки полиция пополнялась новыми людьми. А Конгресс тред-юнионов не сделал совершенно никаких приготовлений, помимо того, что ночью 30 апреля вручил меморандум профсоюзным лидерам и отпечатал уведомления о начале стачки. «Коммунисты предупреждали всех участников рабочего движения о необходимости подготовиться к борьбе, — добавляет Кингсли Мартин. — Они настаивали на формировании рабочих отрядов обороны, на расширении пропаганды, особенно в армии и флоте, на создании комитетов на фабриках и в мастерских, на частных соглашениях между кооперативными обществами и профсоюзами. Они считали, что Конгрессу тред-юнионов надлежит противопоставить себя правительству».

    Ощущение, что громогласные призывы к действию со стороны лидеров Конгресса тред-юнионов являются блефом, породило у горняков недоверие еще до того, как был сделан первый «выстрел». Они знали, что для того, чтобы чего-нибудь добиться, горнякам начиная с 1889 года приходилось вести с хозяевами или с правительством (или с обоими вместе) ожесточенную и длительную стачечную борьбу. Но Конгресс тред-юнионов, хотя бы даже тем, что он не подготовился к борьбе, создал непоколебимое убеждение, что с самого начала он был против даже самой идеи всеобщей стачки солидарности с горняками. Когда же, в конце концов, Конгресс осознал, что события сильнее его, единственным его стремлением стало найти компромисс—как бы он ни был невыгоден для горняков, — прежде чем массы выйдут из повиновения и движение превратится в нечто действительно опасное. . , то есть действительно опасное для общественного статус-кво.

    Такова была ситуация с самого начала, почти невыносимо тяжелая для организованного рабочего класса. Когда Лондон отмечал 1 мая 1926 года одной из самых крупных в истории английского рабочего движения демонстраций, Гайд-парк представлял собой как бы огромное море марширующих рабочих, причем моральное состояние рабочей «армии» было великолепным. Но за кулисами «фельдмаршалы» Томас и Макдональд уже готовили безоговорочную капитуляцию.

    ГЛАВА IV БИТВА НАЧИНАЕТСЯ

    С самого начала было очевидным, что лидеры Конгресса тред-юнионов и горняки расходятся во мнении по основному вопросу—о дальнейших переговорах. Некоторые члены Промышленного комитета — в особенности Дж. X. Томас — считали, что решение, принятое в Мемориал-холле, можно использовать как фактор, на основе которого следует вести переговоры с правительством. Томас, да и не он один, думал, что Болдуина, Черчилля и остальных членов кабинета все еще можно запугать. Но на этот раз даже Томас недооценил своих друзей — членов консервативной партии. Они не хотели играть в запугивание. Они были предельно серьезны и стремились к схватке с организованными силами рабочего класса; они хотели полностью разгромить профсоюзы. Горняки всегда недоверчиво относились к внутренним побуждениям людей, подобных Томасу. Они помнили, как в прошлом при создании Тройственного союза, а затем Промышленного союза эти люди пытались внести раскол в рабочее движение. Уже по одной этой весьма важной причине Герберт Смит и Артур Дж. Кук остерегались предоставить Генеральному совету неограниченное право вести от их имени переговоры с Болдуином и кабинетом и принимать окончательные решения. Но Генеральный совет добивался именно этого. Он доказывал, что на основании постановления, вынесенного длившейся три дня конференцией исполнительных комитетов, можно сделать следующий вывод: весь вопрос передается целиком на усмотрение Генерального совета, которому предоставляется право прийти через посредство своего Промышленного комитета к соглашению с правительством «в должное время». Горняки ответили, что, поскольку весь конфликт сводится к вопросу об их жизненном уровне, за ними и должно остаться решающее слово, если придется принимать или отклонять какое-нибудь новое предложение. Эго разногласие так и не было урегулировано, и битва началась при наличии сомнений, подозрений и тревожной недоговоренности.

    Между тем моментом, когда всеобщая стачка была объявлена, и ее фактическим началом прошло двадцать шесть с половиной часов. Ярким свидетельством разногласий, существовавших между Генеральным советом и руководителями горняков, является то, как был использован этот промежуток времени. Руководители горняков выехали в свои районы сейчас же после окончания конференции. Они выехали с целью подготовиться к битве, которая, как все они знали из своего опыта, должна была быть долгой и ожесточенной. Секретарь Федерации горняков Артур Дж. Кук в своей книге «Девять дней.» писал: «Они уехали подготавливать стачку, вполне уверенные, что, поскольку правительство, несмотря на длительные переговоры, неоднократно отказывалось прийти к какому-нибудь справедливому соглашению с горняками и поскольку конференция исполнительных комитетов почти единогласно приняла решение вести борьбу, а Конгресс тред-юнионов высказался за то, чтобы не вести никаких переговоров без лидеров горняков, они спокойно могут покинуть Лондон...»

    Но как только горняки уехали из Лондона, Генеральный совет немедленно вступил в переписку с Болдуином и сообщил ему о своей готовности в любое время возобновить переговоры. Ситрин направил на Даунинг-стрит два письма. В первом он писал: «Я должен поставить Вас в известность о том, что исполнительные комитеты профсоюзов, объединяемых Конгрессом тред-юнионов, включая Федерацию горняков Великобритании, постановили уполномочить Генеральный совет Конгресса тред-юнионов предпринимать необходимые действия и вести переговоры с целыо разрешения конфликта. В связи с этим я уполномочен сообщить Вам, что Генеральный совет готов приступить к ведению переговоров в любой момент, как только правительство сочтет это желательным».

    Через несколько часов Болдуин получил еще одно письмо от Ситрина. В нем говорилось: «Дорогой сэр, я уполномочен сообщить Вам, что в том случае, если союзы, объединяемые Конгрессом тред-юнионов, объявят стачку солидарности с локаутированными горняками, Генеральный совет готов принять участие в организации распределения продовольствия. Если правительство пожелает обсудить этот вопрос, Генеральный совет готов приступить к такому обсуждению в любое время. Генеральный совет просит Вас сообщить Ваши соображения по этому поводу».

    Кук сказал, что узнал об этих двух письмах только около 9 часов вечера в субботу и что к этому времени комитет по переговорам Конгресса тред-юнионов уже находился на Даунинг-стрит и вел переговоры с Болдуином и его советниками. Повидимому, все это было результатом недоразумения. И если пожелать быть великодушным, то при исследовании всего происходившего нужно будет признать, что маловероятно, чтобы Конгресс тред-юнионов согласился опять встречаться с премьер-министром, не известив о своем намерении горняков. В январе 1927 года Ситрин заявил специальной конференции по вопросу о всеобщей стачке (конференции, назначенной для проведения расследования), что ‘решение Генерального совета встретиться с премьер-министром было принято в субботу в 3 часа 30 минут. Он заявил также, что «буквально через две минуты после того, как это решение было принято, мы направили нашего сотрудника к телефону, чтобы поставить мистера Кука в известность об этом решении и чтобы сказать ему, что копии писем, направленных премьер-министру, ‘пересылаются ему с рассыльным». Кука в это время в конторе не было, и, как оказывается, он обнаружил письмо Ситрина с копиями намного позже, вечером, «совершенно случайно».

    Перед тем, как представители Конгресса тред-юнионов пришли (в ту субботу вечером к Болдуину, правительство приступило к завершению своих предварительных «оборонных мероприятий». Железные дороги были загружены до предела, и во все уголки страны рассылались люди, продовольствие и топливо. Происходила расстановка людей на разные посты. Бразды правления на Уайтхолле .были вручены У. Митчелл-Томсону, баронету, члену парламента, главному государственному комиссару. Министерство здравоохранения направило список государственных комиссаров и их персонала, а также их адреса всем руководителям муниципальных, графских, лондонских, городских и районных городских советов. Под начальством Митчелл-Томсона были такие люди, как майор Филлип Сассун, граф Уинтертон, граф Кла-рендонский, граф Стэнхоп, Кингсли Вуд и подполковник Дж. Т. С. Мур-Брабазон (теперь лорд). Англия и Уэльс были разделены на одиннадцать округов, каждый из которых должен был находиться под контролем одного из людей Митчелл-Томсона. В Шотландии были свои собственные организации, находившиеся под началом генерального прокурора. Военная машина была готова к пуску.

    В 8 часов вечера 1 мая премьер-министр пригласил на Даунинг-стрит руководителей Конгресса тред-юнионов. Лидеры вошли один за другим, и противные стороны критически осмотрели друг друга. Одна сторона — подготовленная, жаждущая действий; другая — боязливая, нерешительная, стремящаяся обмануть льва в его берлоге. Положение дел было таково: делегаты длившейся три дня конференции разъезжаются по домам, по всей Англии. У них много планов, и они готовы повести огромную армию рабочих на защиту горняков. А верховное командование заигрывает с врагом.

    На протяжении всей той ночи, до утра воскресенья 2 мая и затем до утра понедельника 3 мая Генеральный совет предлагал один вариант разрешения конфликта за другим и искал в них спасения. В конце концов Болдуин сам захлопнул дверь перед носом униженных членов Генерального совета.

    Когда члены Конгресса тред-юнионов вошли в зал заседаний на Даунинг-стрит, их было девять человек; со стороны Болдуина — шесть. Болдуин счел, что такое число слишком велико для успешного хода переговоров. Он предложил, чтобы комитет по переговорам каждой стороны состоял из трех договаривающихся лиц и одного обслуживающего. Он сказал, что каждая сторона может докладывать о положении дел своим более расширенным «кабинетам». Конгресс тред-юнионов был представлен Томасом, (Цитрином и Пью. В ту ночь эта группа не раз принимала решения вопреки голосу своей совести. Болдуин требовал безоговорочного принятия предложений комиссии Сэмюэля. Он предложил следующую формули-

    ровку резолюции по переговорам:    «Премьер-министр

    в результате переговоров, которые он вел с представителями Конгресса тред-юнионов, получил их заверение в том, что если переговоры будут продолжаться (подразумевается, что локаут будет прекращен), то можно будет прийти к соглашению не позже, чем через две недели на основе отчета комиссии». (Курсив мой. — Дж. М.) На следующее утро, в воскресенье 2 мая, Кука вызвали в подкомиссию на Экклестон-сквер (главный штаб Конгресса тред-юнионов). Там ему рассказали, что «внутренний кабинет», состоящий из трех лиц, встретился с Болдуином предыдущей ночью и без всяких оговорок принял следующую невероятную резолюцию:

    «Мы будем рекомендовать горнякам уполномочить нас на ведение переговоров, причем, само собой разумеется, что они и мы согласимся принять выводы комиссии Сэмюэля за основу для разрешения спорных вопросов. Мы идем на это, зная, что за этим может последовать некоторое снижение заработной платы».

    Кук категорически протестовал против этой «основы» и заявил Томасу и остальным членам комитета по переговорам: «Вы не имеете права проводить совещания в отсутствие моих коллег. Вы не имеете права принимать какие-либо обязательства от нашего имени, так как Вы знаете наш ответ на предложения комиссии, поскольку он Вам был вручен».

    Комитет предложил ему вызвать в Лондон Исполнительный комитет Федерации горняков, и Кук согласился на это. Однако Кук вспоминает, что, прежде чем он ушел с собрания, к нему обратились два человека: Джон Бромлей (Объединенное общество паровозных машинистов и кочегаров) и Дж. X. Томас (Национальный союз железнодорожников). «Оба они доказывали, что им пришлось согласиться на снижение заработной платы, и горнякам придется сделать то же самое» 24. Почти все члены Исполнительного комитета Федерации горняков вернулись в Лондон в это воскресенье ночью, и когда Кук сообщил им, что здесь происходило за время их пребывания в своих районах, они были глубоко возмущены. Позиция Кука была одобрена, и он решил немедленно снестись с Генеральным советом. Но чудеса еще не кончились. Когда Кук позвонил по телефону на Эккле-стон-сквер, чтобы сообщить о прибытии Исполнительного комитета, ему ответили, что все члены Генерального совета находятся на Даунинг-стрит вместе с самим маэстро — Джеймсом Рамзеем Макдональдом. Подкомиссия из трех человек уже заседала с премьер-министром.

    Переговоры с премьером основывались главным образом на предположении, что горняки согласятся на предложения комиссии и тем самым — на сокращение заработной платы. Лидеров горняков вызвали на Даунинг-стрит в субботу в 11 часов вечера. По прибытии они застали там в полном составе Генеральный совет и комитет по переговорам. Артур Пью, председатель Конгресса тред-юнионов, немедленно начал задавать вопросы. Все они сводились к одному: как отнесутся горняки к возобновлению переговоров на основе отчета комиссии? Герберт Смит, президент Федерации горняков, суровый йоркширец, который, когда ему приходилось бывать на Даунинг-стрит, любил носить свою суконную кепку в стиле Кейра Гарди, прямо заявил им, что горняки не собираются возобновлять работу, если им сократят заработную плату или заставят их приносить еще какие-нибудь жертвы. Между тем Болдуин ожидал ответа. Проходили минуты. И в это время произошло казалось бы незначительное событие, имевшее весьма важные последствия.

    На Кармелит-стрит (возле Флит-стрит) вот-вот должно было начаться печатание первого выпуска «Дейли мейл». В газете была помещена передовая статья: «За короля и страну». Эта статья приравнивала всеобщую стачку к войне с другим государством и призывала «всех уважающих закон мужчин и женщин» быть готовыми помочь «нации» отразить нападение красных мятежников. В передовице «Дейли мейл» говорилось, что эта стачка — «революционное движение, направленное на то, чтобы причинить страдания огромному числу невинных членов нашего общества. . .», что с ней надо бороться всеми силами, которыми общество располагает.

    Все было готово, и газета уже должна была поступать с ротационной машины. Но как только первые гранки попали в печатный цех, печатники и их помощники собрались вокруг сырых гранок, чтобы ознакомиться с их содержанием. Члены Национального союза печатников организовали собрание типографских рабочих и после короткого обсуждения заявили руководству «Дейли мейл», что они не согласны принимать участие в печатании такого материала. Если руководство хочет, чтобы газета вышла, пусть снимут провокационную передовую статью. Это был удивительный стихийный акт. В других цехах «Дейли мейл» печатников и их помощников поддержали линотиписты и упаковщики. Аллен Хатт пишет 25: «Возможно, что никакое другое выступление за все время всеобщей стачки не вызывало такого восхищения всего движения рабочего класса».

    На Даунинг-стрит Генеральный совет продолжал обсуждать с горняками предложения правительства. Болдуин терпеливо ожидал, покуривая трубку. Проходили минуты. Тогда-то и оказали свое влияние на ход напряженных переговоров действия печатников «Дейли мейл». В то время, когда Генеральный совет все еще спорил с горняками, ему был передан документ, сыгравший огромную роль в истории всеобщей стачки. В нем говорилось: «Правительство его величества полагает, что приемлемого и удовлетворительного для обеих сторон разрешения конфликта в угольной промышленности невозможно будет достичь до тех пор, пока не будут полностью приняты предложения комиссии. Под выражением «приняты предложения комиссии» подразумевается реорганизация промышленности, к которой следует приступить немедленно, а также такое изменение, заработной платы и продолжительности рабочего дня (до того времени, пока не скажутся результаты реорганизации), которое сделает экономически возможным дальнейшее функционирование этой отрасли промышленности.

    Между тем, если горняки или профсоюзный комитет от их имени четко заявят, что они примут это предложение комиссии, правительство согласится возобновить переговоры и продлить субсидию на две недели. Но правительству стало известно, что во время переговоров между горняками и членами профсоюзного комитета исполнительные комитеты профсоюзов, представленные на конференции, созванной Генеральным советом Конгресса тред-юнионов, разослали от своего имени особые инструкции, согласно которым члены этих исполнительных комитетов были направлены в наиболее важные отрасли народного хозяйства, с тем чтобы в следующий вторник начать всеобщую стачку. Более того, уже произошел ряд открытых выступлений, к числу которых принадлежит имевшее место грубое нарушение свободы печати. Подобные действия являются вызовом конституционным правам и свободе нации.

    Поэтому, прежде чем правительство его величества сможет продолжать переговоры, оно считает необходимым потребовать от профсоюзного комитета как осуждения уже имевших место актов, так и немедленного и безоговорочного отказа от инструкций о начале всеобщей стачки».

    «Миротворцы» и обманщики пришли в состояние полной растерянности и расстройства. Болдуин захлопнул дверь у них перед носом.

    У некоторых членов Генерального совета, ознакомившихся с этим документом, возникло желание немедленно броситься к Болдуину и отмежеваться от действий печатников «Дейли мейл». Генеральный совет поручил комитету по переговорам снова встретиться с премьер-министром, с тем чтобы разъяснить ему создавшееся положение и заверить его, что печатники действовали на свой страх и риск. Но было уже слишком поздно. Им вежливо ответили, что премьер-министр лег спать и что скоро в доме № 10 потушат свет. Когда обескураженные лидеры Конгресса тред-юнионов вышли из резиденции премьера, было уже далеко за полночь. Томас повернулся к Артуру Куку и кисло сказал: «Теперь, Кук, нам предстоит тяжелая борьба». А представителю прессы он заявил, что «правительство объявило войну». Томас не смог скрыть своего разочарования. Получилось так, что именно эта маленькая группа печатников из «Дейли мейл», а не Болдуин разоблачила его лицемерную двойную игру. И Томас как «хороший тред-юнионист» был глубоко возмущен действиями этой группы, главным образом по этой причине.

    В 3 часа 30 минут в ночь на понедельник 3 мая Генеральный совет направил свой ответ на демарш, сделанный Болдуином в полночь. Естественно было бы предположить, что ответ на заявление премьер-министра будет четким и решительным. Но на самом деле письмо Конгресса тред-юнионов было составлено в извиняющихся тонах. Оно гласило: «Ваше письмо чрезвычайно удивило и огорчило Генеральный совет. Представители профсоюза не ожидали, что правительство по причине, изложенной в Вашем письме, без всякого предупреждения прервет возобновившиеся переговоры. Эти переговоры, как мы надеялись, могли бы послужить основой для более детальных и решающих переговоров, свободных от всякого давления на какую-либо из сторон».

    Затем Генеральный совет весьма старательно пытался доказать, что инструкции о прекращении работы, данные им конференции исполнительных комитетов профсоюзов, состоявшейся в Мемориал-холле, не представляют собой «ничего необыкновенного».

    «Причиной, на основании которой было принято решение в данном случае, являлось стремление добиться для горняков таких же прав по отношению к предпринимателям, на которых настаивают предприниматели в отношении горняков, а именно: переговоры должны проводиться без запугивания стачками или локаутами...

    Что касается вопроса о том, что произошел ряд выступлений, в числе которых было грубое нарушение свободы печати, то Генеральный совет весьма сожалеет, что в Вашем письме не содержится никакой информации по этому поводу. Генеральный совет не знал, что такие выступления имели место, и в принятом Генеральным советом постановлении категорически запрещались такие самостоятельные, несогласованные действия. Совету не известны обстоятельства, при которых произошли вышеупомянутые выступления. Генеральный совет не считает себя ответственным за них и предпринимает срочные меры, чтобы предотвратить любые случаи проявления недисциплинированности.

    Генеральный совет выражает свое сожаление, что правительство, вместо того чтобы дать ему [Совету] возможность расследовать вышеуказанные инциденты и принять соответствующие меры, использовало их как предлог для прекращения переговоров о разрешении конфликта, которые уже были начаты. Народ будет судить о намерениях правительства по его поспешному и пагубному решению, принятому по этому вопросу. Мы, члены Генерального совета, весьма сожалеем, что все старания, которые Генеральный совет прилагал к тому, чтобы добиться справедливого урегулирования конфликта, сведены на нет беспрецедентным ультиматумом, предъявленным правительством».

    Одним из наиболее опасных явлений во всем конфликте было двуличие Генерального совета. С одной стороны, его лидеры прочувствованно говорили об ожесточенной борьбе, которая должна была вскоре начаться во всей стране: в своих речах, в которых они пытались подражать выдающимся пионерам социалистического движения, всякие томасы и бевины убеждали все другие профсоюзы выступить в защиту горняков. С другой стороны, покинув конференцию рабочих, на которой царила атмосфера бодрости и мужества, они начали пресмыкаться перед Болдуином: вкрадчивыми и мягкими словами они выражали свое страстное желание найти компромисс— любой компромисс, как признал позже Томас, который избавил бы их от необходимости возглавить упорную борьбу рабочих.

    Рабочие начинали уже чувствовать, что их руководители далеко не таковы, какими они должны были быть. Об этих настроениях рабочих узнали те, кому поручалось узнавать о них, и в понедельник утром 3 мая газета «Дейли геральд» опубликовала весьма показательную передовую статью под названием «Доверяйте Вашим лидерам». «Это никогда не было так необходимо, как теперь,— убеждала газета. — Это необходимо для того, чтобы добиться успеха. Не слушайте никого, кто плохо отзывается о руководстве. Не слушайте тех, кто вселяет в Вас сомнения или хотя бы заикнется о своих колебаниях, будь то открытые враги или люди, выдающие себя за друзей. Генеральный совет предостерегает вас от шпионов, от негодяев, подговаривающих к нападению на отдельных лиц или на их имущество.

    Немедленно расправляйтесь с этими вредителями, независимо от того, получают ли они за свои действия жалованье у капиталистов, или пытаются вызвать волнения из других побуждений. Сейчас необходимо отбросить всякие подозрения и страх. Лидеры уже сделали это. Забыта былая вражда, личное недовольство. Пусть так же поступят и рядовые члены союзов. Если мы хотим добиться успеха, мы должны поступать только так. Люди, стремящиеся вызвать недоверие, — худшие враги Труда;

    они хуже любого капиталиста. Капиталиста легко разоблачить и бороться с ним. Другие же враги маскируются. Если они будут пытаться оказывать свое тлетворное влияние, расправляйтесь также и с ними».

    Недоверие к руководству получило широкое распространение. «Увещания лидеров Генерального совета были составлены весьма хитро, и подлинный смысл их был тщательно завуалирован; но когда теперь все отошло уже в прошлое, то за версту стало видно, что все их слова были только камуфляжем. Такие фразы, как: «Люди, стремящиеся вызвать недоверие, — худшие враги Труда; они хуже любого капиталиста», ясно показывают позицию лидеров Конгресса тред-юнионов. Они боялись «толпы» больше, чем государственной власти. Эти люди были гораздо меньше заинтересованы в том, чтобы осуществлять мнимое руководство организованным .рабочим классом, чем в том, чтобы сохранить за собой свое «положение». Перспектива того, что всеобщая стачка может вылиться в «нечто большее», страшила их так же, как и Болдуина. Но, несмотря на это, Генеральный совет вынужден был идти в ногу с требованиями членов объединяемых им союзов. Организм требовал действий — и голова должна была предпринять какие-то действия. В воскресенье поздно вечером, пока Болдуин готовился к прекращению переговоров, Генеральный совет подготавливал прокламацию, выпущенную позже. Генеральный совет узнал, что даже в то время, когда в доме № 10 велись переговоры, министр внутренних дел дал указания государственному комиссару выпустить обращение со следующим призывом: «Страна должна быть готова к тому, что в понедельник ночью начнется всеобщая стачка во многих отраслях промышленности и коммунально-бытового обслуживания». В обращении государственного комиссара указывалось также, что правительство предпринимает все меры для того, чтобы нормальное снабжение населения не прекращалось, чго набор добровольцев будет производиться в понедельник утром и что все «лояльные граждане» должны быть готовы оказать помощь правительству.

    В прокламации Генерального совета говорилось, что, несмотря на длительные переговоры между самим Генеральным советом, горняками и премьер-министром, соглашение достигнуто не было. Совет, гласила проклама-цпя, «был вынужден организовать объединенное сопротивление попыткам навязать разрешение проблемы в угольной промышленности за счет снижения заработной платы горняков». Дальше говорилось, что профсоюзы снимают с себя всякую ответственность за «надвигающееся бедствие. Предпринимаемые действия отнюдь не направлены против населения страны. Ответственность за все последствия прекращения работы всеми рабочими целиком лежит на шахтовладельцах и правительстве». В прокламации говорилось также, что шахтовладельцы впервые внесли свои предложения только за несколько часов до начала решительных действий и уже после того, как многие тысячи горняков подверглись локауту. Пока длился конфликт, говорилось дальше, Конгресс тред-юнионов неоднократно обращался к правительству с ходатайством о том, чтобы ему был предоставлен более длительный срок для обсуждения ряда вопросов, которые могли бы лечь в основу урегулирования конфликта. «Даже теперь, когда скоро должна полностью прекратиться работа на транспорте и в производительной промышленности, представители профсоюзов полагают, что можно достичь почетного соглашения». И затем наиболее важный раздел: «Но, по их мнению, совершенно необходимо, чтобы правительство отказалось от своего требования, чтобы лидеры горняков еще до начала переговоров согласились на снижение заработной платы; помимо того, локауты должны быть прекращены — все это даст возможность вести переговоры так, чтобы их исход не был заранее предрешен.. .»

    Такой подход к разрешению конфликта в корне отличался от подхода, о котором Томас и Бромлей поставили в известность Кука и который был нами описан раньше. Означало ли это, что Генеральный совет изменил свое мнение по поводу того, согласятся ли горняки на снижение заработной платы? Или это означало, что Генеральный совет пытался ввести в заблуждение рядовых членов профсоюзов, то есть тех людей, на которых и было рассчитано это обращение, и пытался создать впечатление, что он решительно отвергает все попытки снизить жизненный уровень горняков? Учитывая все беседы Болдуина, Промышленного комитета и горняков, наиболее вероятно, что именно последнее предположение является правильным.

    В то время как промышленные рабочие — участник» рабочего движения — относились ко всему происходящему весьма осторожно, политическое крыло движения готовилось к критическим дебатам в палате общин в 'самый канун стачки. Ввиду чрезвычайных обстоятельств Генеральный совет кооптировал в свой состав Рамзея-Макдональда и Артура Гендерсона, и последние приготовились к выступлению в палате. Это предоставляло лидерам лейбористской партии прекрасную возможность, открыть стране глаза на все происходящее, полностью разоблачить все махинации'правительства Болдуина, показать, что крылось под сладкими речами Черчилля, и разоблачить его как человека, готовящего военную машину, чтобы разгромить организованных рабочих. Для. чего же и существовала палата общин, как не для таких разоблачений?

    Если бы все было подготовлено, если бы было искреннее стремление превратить их в демонстрацию силы рабочего класса, то тогда дебаты, происходившие днем и вечером в понедельник 3 мая, могли бы сыграть огромную роль. На самом же деле, с точки зрения рабочих, это был сплошной фарс, а для Болдуина это была несомненная победа.

    Премьер-министр говорил очень долго. Он не только говорил об истории конфликта, но также и о причинах возникновения кризиса в угольной промышленности 26. Он указывал, что правительственная субсидия в 750 тысяч, фунтов стерлингов в неделю дала возможность многим шахтам продолжать работу; что без субсидии работа в этих шахтах была бы прекращена. На основании этого премьер-министр делал вывод, что гарантированный уровень заработной платы горняков «базировался на ненормальном положении, возникшем вследствие оккупации Рура, и ошибочен с точки зрения экономики». Болдуин заявил: «Мы не можем продолжать выплачивать заработную плату горнякам и прибыли шахтовладельцам за счет налогоплательщиков. Это невозможно хотя бы потому, что среди налогоплательщиков имеется огромное количество людей, рабочий день которых более продолжителен, чем у горняков, и имеется очень много людей, зарабатывающих меньше их». Это высказывание было встречено криками «нет» со скамей, занятых лейбористами.

    Тон Болдуина стал более злым, когда он начал рисовать картину переговоров между ним самим и Конгрессом тред-юнионов в том виде, в котором эта картина •ему представлялась, и в особенности, когда он рассказал о случае в «Дейли мейл». Болдуин заявил, что Конгресс тред-юнионов действовал антиконституционно, когда принимал решения, за которые не проголосовали члены профсоюзов. Он описывал призыв к стачке в следующих выражениях: «Эта деспотическая власть. . . врученная небольшой группе людей, входящих в исполнительные комитеты в Лондоне.. . эта безответственная власть является грубым нарушением принципа демократизма». 'Она угрожала основе «законного правительства», кричал он, и мы были намного ближе к «объявлению гражданской войны, чем в течение многих предыдущих столетий». Он пристально посмотрел на Макдональда и заявил, что, согласно достоверным сведениям, лидер лейбористской партии выступал против «стачки солидарности». Макдональд никак не реагировал на это заявление. Продолжая свои разглагольствования, премьер-министр, 'Снова заговорив напыщенным тоном, провозгласил: «Сегодня в Англии почти нет людей, у которых было бы легко на сердце. .. под угрозой стоит не заработная плата, а свобода самой нашей конституции». Когда он кончил свою речь, тори ликовали. Спикер повернулся к скамьям лейбористов, и тогда встал Дж. X. Томас. Снова в палате наступила полная тишина. Все с нетерпением ждали, что он скажет.

    Позднее, на той же неделе, Томас утверждал в той же палате: «За одну минуту до двенадцати часов в ночь на понедельник я бы униженно молил о мире, я бы умолял министра финансов (Черчилля), так как мне ненавистна война...» Теперь он пытался доказать, что некоторые обвинения Болдуина, касающиеся переговоров, были неосновательны. Он заявил, что «все знали, что кризис должен начаться 1 мая. ..» (это было интересным "признанием). В ответ на циничную ссылку Болдуина на заработную плату горняков Томас заявил, что 40 тысяч человек в Южном Уэльсе работают нять дней в неделю и получают меньше 7 шиллингов в день 27. «В течение десяти дней мы вели переговоры,—говорил Томас,— в течение десяти дней мы убеждали правительство: заставьте шахтовладельцев сообщить нам свои условия, пусть даже самые жесткие. Они послужат отправной точкой для наших переговоров. Правительство ответило отказом. И ничто не было предпринято до 1 часа 15 минут в пятницу...», когда горняки были уже локаутированы. Это не было революцией, защищался Томас. Он доказывал, что в случае проведения опроса в пользу революции высказалось бы не больше 2 процентов населения Англии. Он прочувствованно говорил о «трудном положении» Болдуина; он простер руки по направлению к нему и прошептал: «Чтобы ни принесло нам ближайшее будущее, подавим в себе чувство ожесточения». Таково было выступление великого профсоюзного лидера — члена большой тройки лейбористской партии, в которую входили также Макдональд и Сноуден. С такой речью выступил человек, который в то же самое утро наряду с другими просил «Дейли геральд» напечатать -передовую статью с призывом, чтобы рабочие не теряли веры в своих лидеров. Консерваторы чуть было не начали рукоплескать оратору и с трудом скрывали самодовольные улыбки.

    Рамзей Макдональд говорил приблизительно то же самое, что и Томас. Он отвергал утверждения, что это был революционный инцидент. Он говорил о заработной плате горняков и привел несколько цифр (больше для того, чтобы произвести впечатление на задние ряды, чем на консерваторов) о недельных ставках заработной платы в шести шахтах: 1 фунт стерлингов 8 шиллингов 9 пенсов; 2 фунта 9 пенсов; 2 фунта 11 шиллингов 2 пенса; .2 фунта 1 шиллинг 3 пенса; 1 фунт 5 шиллингов 5 пейсов и 1 фунт 5 шиллингов 5 пенсов.

    Ллойд Джордж заявил: «Мы стоим перед лицом событий, каких не знала раньше наша страна». У Ллойд Джорджа хватило честности, чтобы признать, что проблема угольной промышленности возникла еще до первой мировой войны и что в ней нет ничего специфически послевоенного. «Во всей этой промышленности в целом есть что-то в корне неправильное», — заявил он с боль-

    I

    шей искренностью, чем Томас или Макдональд. Роберт Хорн, всемогущий тори, капиталы которого были вложены в угольную промышленность, сердито бросил вызов Конгрессу тред-юнионов: они — члены этой непокорной хунты —■ уничтожают все хорошее, что есть в этой свободной стране.

    Уинстон Черчилль твердил свое. Ежегодная субсидия, отнимавшая у страны 24 миллиона фунтов стерлингов в год, была непосильным для него бременем. Она «разоряла страну и нарушала финансовое равновесие два года подряд...» По поводу национализации промышленности он заявил с заметной дрожью: «Если мы попытались бы найти еще 100 миллионов фунтов стерлингов, чтобы выкупить у владельцев землю, в недрах которой находятся залежи угля, это сильно повредило бы проводимой нами конверсии». Он выразил сочувствие шахтовладельцам, так как они теряли 600 тысяч фунтов стерлингов в год, но тут же выразил опасение, что если будет прекращен локаут, то правительству придется продолжать субсидировать эту промышленность.

    Сэр Альфред Монд (позднее лорд Мелчетт), который несколько лет спустя ввел систему участия в прибылях, сказал, что извещения о локауте, по сути дела, вовсе и не являются настоящими извещениями о локауте — это только извещения, «оповещающие о прекращении работы с определенного числа и указывающие, что с этого числа работа будет продолжаться по другой ставке» (конечно, более низкой). Лейбористам, занимавшим задние скамьи, была предоставлена возможность, поскольку нх лидеры не проявили никакого к этому стремления, направить дебаты в сторону реальных проблем.

    Члены парламента, представляющие горняков, были злы и ожесточены. Г. Холл с ненавистью заявил: «На содержание заключенного тратят чуть ли не столько же, сколько получают некоторые горняки, работающие полную неделю». Он сказал также, что больше всего от новых ставок заработной платы, предложенных предпринимателями, пострадают горняки Южного Уэльса. Стоимость пропитания в Южном Уэльсе равняется 8 шиллингам 3/,1 пенса в день. По предлагаемым новым ставкам женатый человек будет получать 5 шиллингов в день плюс 5-процептная надбавка и 1 шиллинг 5 пенсов, выдаваемых ему на пропитание, в результате чего его заработная плата составит в целом 6 шиллингов 8 пенсов в день вместо 8 шиллингов 3/4 пенса по соглашению 1914 года.

    Рабочий, получающий сдельную оплату, сказал Холл, потеряет приблизительно 22 шиллинга в неделю, или 3 шиллинга 7 пенсов за смену. Для Шотландии это будет означать снижение на 2 шиллинга за смену, в Нортумберленде — 2 шиллинга 4 пенса, в Дургаме — 2 шиллинга 10 пенсов. Для всей страны в целом это выразится в снижении заработной платй горняков в среднем на 13,25 процента.

    Холл, разбиравшийся в финансовых вопросах, заявил Черчиллю, что по бюджету 305 миллионов фунтов стерлингов ассигнуются для выплаты процентов по национальному долгу и 50 миллионов фунтов стерлингов — на погашение долга. Вся же заработная плата горняков в целом в 1925 году составила только 142 миллиона фунтов- стерлингов. «Это означает, — сказал он, — что люди, получающие проценты за долг и получающие в счет погашения долга 50 миллионов фунтов стерлингов, получают суммы, превышающие заработную плату горняков в два с половиной раза... Страна, которая может разрешить себе выплачивать такое количество денег акционерам и выплачивать такие суммы в счет погашения долга, не может ожидать, что ее горняки будут работать за такую жалкую заработную плату, которую они получают в настоящее время».

    Член парламента Марди Джонс, представляющий горряков Южного Уэльса, выступил очень резко. «Не было ми одного случая ни в этой стране, ни в индустриальной Америке или индустриальной Европе как до войны, так и после нее, когда бы рабочие согласились, чтобы их положение было ухудшено таким значительным удлинением их рабочего дня... Это нападение на горняков является только частью общего нападения на организованный рабочий класс в нашей стране».

    Джордж Баркер, другой член парламента, представляющий горняков, сказал, что никто из рабочих других профессий не приносил таких жертв, какие приносили горняки на протяжении пяти лет начиная с 1921 года. «В 1921 году, — заявил он,—их заставили согласиться па сокращение заработной платы на 30 шиллингов в неделю, и вот за короткий промежуток времени (5 лет) их заработная плата сократилась на 375 миллионов фунтов стерлингов. Никакого дальнейшего сокращения заработной платы они уже не могут выдержать! — воскликнул Баркер. — А какие жертвы принесли шахтовладельцы? Какие жертвы принесли владельцы недр? За двенадцать лет их прибыли составили 232 миллиона фунтов стерлингов...»

    Он сказал, что основная проблема в угольной промышленности состоит в том, что угля добывается на 20— 30 миллионов тонн больше, чем продается. «Таково положение вещей не только у нас в Англии, — добавил он, — но и во всех странах Европы». Для разрешения этой проблемы Баркер рекомендовал провести в жизнь рекомендации комиссии Сэнки — шестичасовой рабочий день, пенсии для пожилых рабочих и планирование работы промышленности.

    Но было слишком поздно. По всей Англии рабочие включались в стачку. Советы профсоюзов создавали стачечные организации и местные Советы действия. Выдача отпускных свидетельств в армии была полностью прекра-ащна. Король подписал закон о чрезвычайных полномочиях, прошедший через парламент без обсуждения. Была создана специальная организация для подавления стачки. «Организация по обеспечению снабжения» передала всю свою машину—включая фашистов и им подобных — правительству.

    Настало время действовать.

    ГЛАВА V «ДЕВЯТЬ ДНЕЙ»

    Это был замечательный подвиг, замечательное достижение, окончательно доказавшее, что в рабочем движении есть люди, способные в критических обстоятельствах найти способ увлечь за собой страну. Кто может забыть, какое впечатление производили автомобили с наклеенными на них пропусками «С разрешения Конгресса тред-юнионов». Правительство со своей «организацией по обеспечению снабжения» было совершенно деморализовано. Несмотря на то, что волонтеры, штрейкбрехеры и констебли вызывали большое раздражение, повсюду царили порядок, уверенность и спокойствие.    Единство,    про

    являемое рабочими, было необычайно. Прекрасная дисциплина!    Огромная    пре

    данность!

    А. Дж. Кук, Девять дней.

    Невозможно подробно рассказать в одной главе всю историю огромного сражения, длившегося те девять дней, когда фактически происходила стачка.

    Каждый промышленный город, каждый городок, каждая деревня и деревушка были охвачены стачкой: иногда влияние ее было только косвенным, но чаще жители принимали в ней непосредственное участие. Для тех, кто    в    наши    дни иногда сомневается в    боевом    духе

    англичан,    эти    девять дней являются свидетельством    того,

    какой бой они способны дать, когда их к этому побуждают. Равным образом, для тех, кто считает, что

    английская судебная практика и «царство- закона» заключают в себе все, что есть хорошего в буржуазной демократии, период стачки является периодом познавания правды. Со всей жестокостью полицейского государства, со всей бесчеловечной злобностью фашизма английское правительство, использовав в то время закон о чрезвычайных полномочиях, прибегло к террору для устрашения рабочих. Люден арестовывали целыми группами, и после лицемерного короткого судебного разбирательства приговаривали к тюремному заключению. Для того чтобы привести рабочих к повиновению, беспрерывно прибегали к угрозам: вся прекрасно организованная машина государственной власти действовала беспощадно и эффективно; правительство твердо шло к намеченной цели. В этом и состояло все различие. Черчилль с его способностью хорошо разбираться в существующем положении, с его воинственным мышлением, направленным на проведение конкретных действий, необходимых в каждом отдельном случае, прекрасно знал, как распорядиться силами, отданными под его начало. Генеральный совет Конгресса тред-юнионов оказался на краю пропасти. Надо, правда, признать, что Генеральный совет прилагал все усилия — особенно Эрнест Бевин, — чтобы пустить в ход наскоро сколоченную машину, но было очевидно, что Генеральный совет был гораздо слабее правительства, заранее подготовившегося и спланировавшего свои действия.

    Профессор Дж. Д. X. Кол пишет 28: «Призыв к стачке получил огромный отклик во всех отраслях промышленности, которые должны были в ней участвовать. .. [но] было ясно, что ни Генеральный совет, ни его Промышленный комитет не провели надлежащей подготовки к этой стачке: основная тяжесть организации стачки легла главным образом на местные советы профсоюзов или на поспешно созданные Советы действия. Большинство этих организаций проявило исключительную способность принимать быстрые решения и проводить их в жизнь».

    Эти советы профсоюзов — их было более ста — во многих случаях являлись главным штабом районного командования. Там, где раньше были только остовы организации, они превратились в крепкие отделения профсоюзов; в других местах, где раньше совсем не было местных профсоюзов, они возникли в час, когда началась битва. В тот период, когда Генеральный совет выпустил свой призыв к стачке, советы профсоюзов в большинстве случаев были организациями, устраивающими собрания делегатов филиальных отделений союзов раз в месяц. Почти ни в одном совете не было оплачиваемых работников, и только у небольшого количества советов было свое помещение. «Почти все советы профсоюзов проявляли такую энергию и инициативу, которая удивляла всех, кто их прежде знал. Советы, которые раньше нельзя было даже считать существующими, советы, которые, как считали, дышат па ладан, так же как и нормально работающие советы, — все, казалось, ощутили новый прилив сил, выработали новые формы организации и деятельности, привлекли к себе огромное количество новых сторонников и впервые на протяжении всей своей истории. .. стали истинными представителями движения низов» 29.

    Регулярно выходившие раньше газеты исчезли, но правительство распорядилось занять помещение «Мор-нннг пост» и выпускало там под редакцией Уинстона Черчилля «Бритиш газетт», используя для этого штрейкбрехеров. Конгресс тред-юнионов разрешил издавать «Бритиш уоркер»; кроме этих двух, все крупные газеты национального масштаба перестали выходить. Некоторые из них, например «Таймс» и «Дейли экспресс», пытались выпускать листки, но они выходили нерегулярно и, конечно, распространялись только в больших городах. Из 1870 газет, насчитывавшихся в Англии, издавались только сорок. «Дейли мейл» пыталась выйти из положения путем ввоза своего парижского издания.

    Возможно, что факт прекращения выпуска газет больше чем что-либо другое заставил буржуазию и интеллигенцию уверовать в то, что «начинается революция». Для того чтобы убедить население в том, что всеобщая стачка не является революцией или попыткой изменить конституцию, некоторые лидеры профсоюзов доказывали, что печатники не должны участвовать в стачке. Но социалисты не даром всегда относились к хозяевам прессы с большим недоверием и подозрением. «Свобода печати сегодня, — писал Кингсли Мартин в своей книге «Британский народ и всеобщая стачка (1926 г.)», — означает неограниченное право лорда Би-вербрука, лорда Ротермира и нескольких других частных лиц сообщать только то, что им угодно, и навязывать любые мнения такому количеству населения, какое им удается заставить покупать у них известия и мнения... при таких обстоятельствах приверженцы Труда считают, что довольно нелепо говорить о «свободе печати».. .» Но перед закрытием газет был дан последний залп огромной силы: ничто так наглядно не показывало, что за последние несколько дней массовая борьба велась уже совершенно открыто. Например, газета «Дейли телеграф», трубившая все время о войне и печатавшая слово «ВОЙНА» огромными буквами, заявляла, что всеобщая стачка, в сущности, является «гражданской войной», поскольку она делит нацию на людей лояльных и нелояльных. Призыв к стачке со стороны Конгресса тред-юнионов, добавляла «Дейли телеграф», носит на себе печать «иностранного происхождения». Даже «Таймс» прибегала к подобным же фразам накануне стачки.

    В распоряжении правительства находилась, конечно, и Британская радиовещательная корпорация (Би-би-си), которая была использована для того, чтобы пропагандировать такие же антипрофсоюзные взгляды, как и «Бритиш газетт». Теперь обе стороны выпускали тысячи листовок, распространявшихся как в тех районах, где они входили, так и по всей стране.

    Во вторник утром 4 мая работа была полностью пре-[щена. Индустриальное сердце страны почти совсем перестало биться. Огромные машины стояли тихо и неподвижно; дыхание легкого майского ветра вокруг фабрик создавало атмосферу воскресного утра. Трамваи не ходили; автобусы выстроились в ряд в своих гаражах. Газ и электричество горели неярко и мерцали. Но жизнь нации не замерла. Полиция устраивала стычки со стачечниками, фашисты нападали на пикеты, выставленные против штрейкбрехеров; и когда работа промышленности начала прекращаться во всей стране, массовая борьба приняла еще более ожесточенный характер. Переговоры были прерваны. Каждая сторона замкнулась в своей крепости и приготовилась к борьбе. Вечерние газеты не # вышли — стачка началась с них. Не было пассажирских /У поездов; во всей стране курсировало очень мало автобу- I сов; на лондонских улицах осталось всего несколько ;1 такси. Организованный рабочий класс широко включился I в стачку; он удивил даже своих собственных лидеров. I Сплошь и рядом неорганизованные рабочие также присоединялись к стачечникам. Несколько союзов еще не присоединилось к стачке, главным образом по организационным причинам; в основном же, по сведениям, получаемым из всех концов Англии, всеобщая стачка приняла очень широкий размах и явилась наиболее крупным событием в истории рабочего класса страны. Инициатива, изобретательность и вдохновляющая энергия нескольких миллионов рабочих если не полностью, то, во всяком слу- j чае, частично восполняли отсутствие^ подготовки со сто- I роны верховного руководства./П<Г прихбдйлось' 'сомневаться в том, что многие лидеры, принадлежавшие к правому крылу рабочего движения, были «против стачки». Что могло быть более полным разоблачением, какие призывы могли быть более деморализующими, чем те,, с какими выступил в своей речи лидер парламентской фракции лейбористской партии? Эту речь он произнес в то самое утро, когда началась борьба: «Как я понимаю, мы будем продолжать стачку. Вообще же я не сторонник всеобщих стачек. Я не изменил к ним своего отношения.

    Так я говорил и в палате общин. Мне не нравятся стачки: я прямо говорю, они мне не нравятся. Но, честно говоря, что можно сделать?» Таково было патетическое высказывание Джеймса Рамзея Макдональда, приведенное газетой «Дейли геральд» утром 4 мая. Хороший же тон он задал в самом начале этой грандиозной битвы!

    J Во многих районах страны именно коммунистической ) партии пришлось взять на себя руководство, которого /( теперь требовали рабочие. Центральный комитет партии- И выступил накануне стачки со следующими призы- Г вами:    I    

    «Ни пенса из заработной платы,- ни секунды к рабо-' 1 чему дню».    ;    1

    «Создадим Советы действия в каждом городе». ; \ «Приобретайте друзей среди солдат».    г

    «Все на защиту горняков».    )

    Не кто иной, как коммунисты, на протяжении девяти месяцев предупреждали рабочих о готовящемся наступлении на горняков, а затем на весь рабочий класс. Именно поэтому лидеры коммунистов томились теперь в тюрьмах. Уильям Галлахер в своей книге «Раскаты грома» говорит о том, что «повсюду под любым предлогом стачечников арестовывали и бросали в тюрьмы. Целые процессии арестованных направлялись в Уандсворт. Каждый день на прогулке арестованные видели новые лица и слышали все новые голоса, звучавшие через весь двор: «Здорово, старина Уол!» Уолтер Ханнингтон был наиболее популярным человеком в этот период в Уандсворт-ской тюрьме...» Галлахер рассказывает о том, сколько людей посещало коммунистических руководителей и как они узнавали о событиях, происходящих во «внешнем мире». Когда через массивные стены тюрьмы к ним просачивались известия о том, как горячо рабочие откликнулись на стачку, настроение у коммунистов улучшалось и вся тюрьма ликовала, к великому ужасу тюремных властей.

    В первый день стачки было арестовано еще два лидера коммунистов. С. Саклатвала, член парламента, коммунист, представляющий Северную Баттерси, был арестован за речь, произнесенную им 1 мая в Гайд-парке. Его приговорили к двум месяцам тюремного заключения («уголок ораторов» в одном из углов Гайд-парка отнюдь не всегда был «образцом английской демократии»). Стокер, лидер коммунистов из Манчестера, был арестован и также приговорен к двум месяцам. Позже, на той же неделе, организатор лондонского районного комитета коммунистической партии Р. У. Робсон был приговорен к шести месяцам каторжных работ; Изабелла Браун, арестованная в Понтефракте за «мятежную речь», была приговорена к трем месяцам.

    На вторую ночь всеобщей стачки два сыщика из Скотланд Ярда и целая армия специальных констеблей устроили налет на главный штаб коммунистической партии в Ковент-гардене. Они принесли с собой ломы, отмычки и другие инструменты, чтобы взломать, двери, ворвались в книжный магазин и разбросали всю литературу, обыскали и перерыли помещение сверху донизу. У них было с собой разрешение на конфискацию любого материала, приготовленного для стачечной газеты или листка (коммунистический «Уоркерз булетин» — ежедневный листок, рассылавшийся из Лондона, — беспокоил правительство больше, чем «Бритиш уоркер»).

    Но в помещении коммунистической партии полиции удалось найти только мимеограф Ронео, которым не пользовались уже много лет. Арестовывать было не за что, и полицейским так и не удалось предъявить ордера на арест. Они ушли весьма разозленные.

    Между тем в соответствии с требованиями обстановки было решено приступить к организации генерального штаба в помещении Конгресса на Экклестон-сквере. Тот факт, что планы создавались только через два дня после того, как битва уже началась, наглядно показывает, какой хаос царил в верхах. Организационному стачечному комитету потребовалось целых два дня, чтобы понять, что для решения огромной стоявшей перед ним задачи нужно создать ряд подкомитетов, которые занимались бы более мелкими вопросами. Генеральный совет создал пять комитетов: а) по транспорту и связи; б) по информации; в) по обеспечению продовольствием; г) по контролированию и инструктированию; д) по финансированию. Организационный стачечный комитет очень напряженно работал под энергичным руководством Эрнеста Бевина. Перед ним стояла огромная задача. Даже в том случае, если бы стачка была хорошо подготовлена, все же комитету пришлось бы столкнуться с очень большими трудностями. Необходимо учесть, что уже в самом начале нужно было координировать действия и политику восьмидесяти двух отдельных союзов, полностью или частично включившихся в стачку. Отдельным союзам, которые ревниво оберегали свои цеховые предрассудки, предложили связать их судьбу с судьбой промышленных союзов и союзов неквалифицированных рабочих. О соперничестве между отдельными лицами — а такого соперничества немало в профсоюзном мире — забыли или, во всяком случае, сделали вид, что забыли. «Старые цеховые настроения и предрассудки, все традиции групповщины, преданности главным образом своему союзу и повиновение распоряжениям только своих собственных руководителей и исполнительных комитетов — все это подрывало основы всеобщей солидарности. В отдельных случаях распоряжения стачечных комитетов разных союзов частично повторяли распоряжения советов профсоюзов. Чрезвычайно обособленно держались печатники, и иногда приходилось долго их убеждать и уговаривать, прежде чем они соглашались приступить к выпуску местных изданий органа Генерального совета. ..» 30

    Таким образом, когда мы пытаемся определить, насколько успешно проходила стачка, ее огромные достижения становятся сразу очевидными, если учесть, что уже в первые несколько дней в нее включилось почти 3 миллиона рабочих, несмотря на то, что ее руководство, даже по самому мягкому определению, было не на высоте.

    Мы уже указывали, что разногласия между Федерацией горняков и Генеральным советом Конгресса тред-юнионов с самого начала сильно ухудшили моральное состояние руководителей стачки.1/Дело приняло еще худший оборот после того, как были созданы препятствия для участия горняков в работе Генерального совета. С первого дня борьбы горняки были лишены представительства в Генеральном совете, который беспрерывно заседал на протяжении всех девяти дней. Произошло это следующим образом. Том Ричардс, один из представителей горняков, был слишком болен, чтобы присутствовать на заседаниях; другой — Боб Смилли, член парламента, — выехал в понедельник вечером в Шотландию, полагая, что его присутствие жизненно необходимо шотландским горнякам, и ожидая, что его коллеги в Конгрессе тред-юнионов будут продолжать вести борьбу «прямо и честно»31. v Герберту Смиту и Артуру Куку, а также и казначею Федерации горняков разрешили присутствовать на совещаниях Генерального совета, но только в качестве наблюдателей, что означало, что они не имели права участвовать в прениях или голосовать. Кук ходатайствовал перед советом, чтобы на некоторое время вместо отсутствовавших были кооптированы два других представителя Федерации горняков. Ему отказали в этой просьбе, причем особенно упорно противился этому Дж. X. Томас, доказывавший, что кооптация противоречит уставу

    Генерального совета и что такое разрешение могло бы быть использовано как прецедент.

    v/'Кажется почти невероятным, что на протяжении всего периода всеобщей стачки горняки, защита интересов которых была первопричиной всего конфликта, не имели своих представителей в Генеральном совете. Можно было бы пытаться доказывать, что это не имело решающего значения, поскольку, в случае если бы правительство или шахтовладельцы внесли какое-нибудь предложение для урегулирования вопроса, мнение горняков, бесспорно, было бы принято во внимание. Но, как показали события, это доказательство оказалось несостоятельным. При более углубленном изучении вопроса выяснилось, что когда велись реальныепереговоры и принимались реальные решения, то мнения горняков не спросили. Все переговоры происходили при закрытых дверях, держались по большей части в тайне, и немалую роль при этом играли интриги и обман. По поводу совещаний Генерального совета, проводившихся в течение девяти дней, Кук пишет: «Если бы можно было напечатать стенографический отчет обо всем, что там происходило, это не только было бы поучительно для рабочих, но и явилось бы материалом, которым мы могли бы руководствоваться в наших будущих боях. К несчастью, там постановили ничего не стенографировать. Поэтому я опасаюсь, что никогда нельзя будет узнать всей правды. ..»

    первом вечернем выпуске, в среду 5 мая, в «Бритиш уоркер» было помещено обращение Генерального совета, усиленно подчеркивающее, что «стачка является конфликтом в промышленности». Это было ответом «Бритиш газетт», кричавшей об угрозе конституции и законному правительству. Генеральный совет, говорилось далее в обращении, «ожидает, что все участники стачки будут вести себя образцово и не дадут повода для вмешательства полиции. Любое нарушение порядка сильно повредило бы перспективам успешного разрешения конфликта. Совет обращается особо к пикетам с просьбой избегать стычек и не выходить за рамки своих непосредственных обязанностей». На протяжении всей стачки газета Конгресса тред-юнионов высказывалась весьма осторожно. На каждое нападение «Бритиш газетт» она отвечала тщательно сформулированными опровержениями, но сама ни разу не перешла в наступление. Она приводила случаи избиения рабочих полицией, но никогда не использовала этот материал для разоблачения правительства.

    Много волнений было связано с организацией издания этой газеты. В среду вечером, в восемь часов, все было готово: была разрешена сотня проблем; последняя строчка была отредактирована и набрана; последняя печатная форма была готова и вложена в ротационную машину; печатный цех ожидал последних указаний. В это время от нового недостроенного здания «Дейли мейл» через Кармелит-стрит проследовал отряд пеших и конных полицейских. Они оттолкнули рабочих от машин и выставили кордон. Один из сыщиков вышел вперед и заявил, что они не разрешат пустить печатные машины. Он также заявил, что министр внутренних дел снабдил его орденом на произведение обыска и конфискацию всего тиража «Дейли геральд» за 4 мая. Он сказал, что должен также конфисковать весь материал, использованный для этого номера газеты, и любойдругой материал, который может быть использован при издании любого документа, рассчитанного на то, чтобы помешать мероприятиям по обеспечению населения основными видами обслуживания. Однако было совершенно очевидно, что полиция больше интересовалась «Бритиш уоркер» за 5 мая, чем «Дейли геральд» за 4 мая. Полицейский инспектор попросил оттиснуть дюжину экземпляров для комиссара города. Если тот одобрит материал, его можно будет печатать, если нет—он пожал плечами...

    Инспектор ушел, забрав свою дюжину экземпляров, и оставил полицейских охранять печатные машины. Тем временем один из членов штаба отправился на Эккле-стон-сквер, и почти сейчас же Уолтер Ситрин, Бен Тернер и Бауэн пришли на место действия как представители Генерального совета. Немедленно была извещена парламентская фракция лейбористской партии, и Рамзей Макдональд ■ и Артур Гетщерсон тут же снеслись с правительством. Запрещение печатать номер было снято. Когда полицейские отошли и газета начала сходить с громадных ротационных машин, рабочие запели «Красное знамя». В первый же день выхода «Уоркер» разошелся в количестве 320 тысяч экземпляров.

    История «Бритиш газетт» полностью отражает пристрастие Уинстона Черчилля к мелодраматизму. Мысль об издании этой газеты волновала его одаренный богатой фантазией ум. Много лет спустя он описал волнение, которое испытал при работе в крупной газете, когда «машины грохотали и, казалось, растирали все в порошок». Он признавался, что это напоминало ему комбинацию первоклассного боевого корабля и первоклассных всеобщих выборов. Для психоаналитика такое признание, бесспорно, является интересным отправным пунктом. Теперь Черчилль вторично выступал в роли редактора газеты — в школе он выпускал газету под названием «Критика». Но «Бритиш газетт» не только критиковала — она была арбитром для правительства. Эта правительственная штрейкбрехерская газета начала издаваться 5 мая 1926 года. Сначала она печаталась на одном листке, но затем, к 13 мая, она уже занимала четыре страницы и тираж ее увеличился с 230 тысяч до 2250 тысяч экземпляров. Такое необычайное увеличение тиража является, конечно, еще одним подтверждением того, что Черчилль и правительство использовали всю свою власть, чтобы помешать распространению «Бритиш уор-кер» и способствовать распространению «Бритиш газетт». На столбцах этой газеты Черчилль не помещал никаких объективных сведений, он широко освещал в ней ход событий, но изображал их в угодном правительству свете. В связи с таким недобросовестным использованием в своих целях газеты Черчилль приобрел много-врагов среди разных слоев населения. Либералы, хотя с виду они полностью придерживались политики Болдуина, на самом деле, за кулисами, разделились на несколько групп. Начались серьезные разногласия между крылом Асквита и радикалами Ллойд Джорджа. Вероятно, именно это и заставило Ллойд Джорджа высказаться о редакторстве Черчилля следующим образом: «Первостатейная нескромность в мишурном наряде низкосортного журнализма».

    В первый день стачки палата общин заседала несколько часов, и с общего согласия никакие спорные вопросы не обсуждались. Из-за прекращения работы типографий в кулуарах передавались из рук в руки только двадцать экземпляров официального отчета о заседаниях парламента. Члены парламента, казалось, рады были выбраться из палаты общин. Но на второй день стачки положение в корне изменилось. Вспыхнула прежняя вражда: разгоревшиеся страсти и старое недовольство находили себе выход в резких словах. В этом было мало смысла, зато звучало это хорошо. Генеральный прокурор Дуглас Хогг потребовал от палаты общин предоставления ему большей свободы действий, сославшись на статью закона о чрезвычайных полномочиях. Он настаивал на том, чтобы правительству было предоставлено право — позже он добился этого — задерживать любого человека, препятствующего «поддержанию законности и порядка»... с учетом «установившейся за этим человеком репутации». .Другими словами, если за человеком «установилась репутация» социалиста, тогда, в силу самого этого факта, его разрешалось арестовать. Для этого достаточно было застать этого человека в условиях, дававших властям основание полагать, что его присутствие угрожает поддержанию «законности и порядка».

    Это была, конечно, явно террористическая тактика полицейского государства. Члены лейбористской партии категорически ее осуждали. Генеральный прокурор отрицал очевидные факты, когда доказывал, что это не политическое законодательство; тут же он довольно нелепо опровергал свои собственные слова, когда говорил, что по отношению к пикетчикам, препятствующим работе на шахтах, можно будет применять положение «с учетом установившейся репутации». На это Марди Джонс, член парламента от горняков Южного Уэльса, ответил со всей присущей ему кельтской горячностью: «Я заявляю генеральному прокурору и правительству, что и я, и каждый другой представитель горняков в палате сделаем все, что от нас зависит, и не допустим, чтобы на шахтах работали штрейкбрехеры. Поскольку дело касается горняков, все эти правила — пустые бумажки. Пусть генеральный прокурор учтет, что его слова не забудутся и в конце недели будут повторяться по всей стране. Достопочтенный джентльмен бросил нам вызов — мы принимаем его, и правительству придется об этом пожалеть». Джордж Д. Гарди, другой лейборист, сидящий на задних скамьях, страшно разгневанный, бросая сердитые взгляды на скамьи для правительства, битком набитые крупными джентри, принадлежавшими к партии тори, резко заговорил: «Хотел бы я вас всех до одного втиснуть в шахтерскую клеть и спустить в шахту на пару часов, а я был бы вашим хозяином... Вы потратили больше денег на сколачивание сил для подавления выступлений горняков, чем затратили бы на субсидии в течение двух лет... Каждый день горняки рискуют своей жизнью... А за что? .. В Ланкашире — за 36 шиллингов в неделю».

    Но генеральный прокурор добился своего. Был утвержден еще один закон, согласно которому полиции разрешалось входить в любые помещения при подозрении, что они используются для печатания, выпуска, опубликования или распределения каких-либо документов, рассчитанных на то, чтобы вызвать мятеж, или могущих привести к мятежу, бунту или недовольству среди полиции, войск, пожарников или (и это главное) гражданского населения. Наряду с этими мероприятиями министр внутренних дел сэр Уильям Джойнсон-Хикс обратился к стране через «Бритиш газетт» и Британскую радиовещательную корпорацию с извещением о наборе добровольцев-констеб-лей. На это Генеральный совет, как всегда занимающий оборонительные позиции, ответил через «Бритиш уор-кер». «Не поддавайтесь панике из-за провокационных выступлений министра внутренних дел,—увещевал он.— Из речи, с которой министр выступил по радио и в которой он объявлял о наборе констеблей, видно, что министр сделал совершенно неправильные выводы, поскольку он говорил, что профсоюзное движение нарушает законность и порядок. Фактически только в это самое утро Генеральный совет... официально призывал всех стачечников вести себя образцово и не давать повода для вмешательства полиции». Это было вполне в его стиле. Это был жалкий ответ на переданную по радио речь министра внутренних дел, полную классовой ненависти.

    В своих наиболее важных решениях Генеральный совет придерживался той же политики. В среду днем Болдуин заявил в палате общин, что «ни одно правительство ни при каких обстоятельствах не может пойти на уступки всеобщей стачке. Правительство согласно возобновить переговоры, когда стачка будет прекращена без каких-либо предварительных условий со стороны стачечников». После такого заявления боевому руководству сразу стало бы ясно, как надо действовать: у него не было бы сомнений по поводу того, что на это нужно ответить очень резко. Но Генеральный совет покорно сказал: «Мы готовы в любую минуту возобновить переговоры, чтобы добиться почетного разрешения вопроса. Мы [Генеральный совет;] не ставим никаких условий для возобновления предварительного обсуждения с правительством любого аспекта конфликта».

    В отличие от Генерального совета коммунисты продолжали настаивать на принятии более решительных мер. В «Уоркерз булетин» — листке, который они продолжали выпускать, несмотря ни на какие полицейские преследования, коммунисты подчеркивали «политическое значение всеобщей стачки». Коммунистическая партия предупреждала рабочих о том, «что делаются попытки ввести борьбу в прежние рамки, то есть заставить их только обороняться от наступления капиталистов. На самом же деле, — говорили коммунисты, — поскольку они вступили в борьбу, единственный путь к победе — идти вперед и нанести сокрушительный удар» 32. Коммунисты инструктировали членов союзов и побуждали рабочих немедленно создавать Советы действия там, где их еще не было; создать из членов профсоюзов оборонные рабочие отряды для борьбы против «организации по обеспечению снабжения» и против фашистов; организовать снабжение питанием совместно с обществами кооператоров; организовать массовые митинги и знакомить войска с целями стачки. Коммунисты требовали также национализации шахт без компенсации, отставки правительства Болдуина и сформирования лейбористского правительства.

    К 5 мая происходили уже типичные для стачек сцены. В Кемберуэлле совет лондонского графства пытался организовать курсирование шести трамваев, обслуживаемых волонтерами; во время работы водители и кондукторы охранялись полицией. Но толпы рабочих расправились с ними: разбили камнями стекла и захватили штрейкбрехеров — водителей и кондукторов. Полицейская охрана, ожесточенно молотившая дубинками, сильно поранила семерых стачечников, но трамваи вернулись в депо.

    В Глазго, Эдинбурге и Лидсе толпы рабочих организовывали стычки с штрейкбрехерами, работавшими иа автобусах: они поломали моторы и повредили бензоподачу. Некоторые районы, такие, как Гамильтон, были совершенно отрезаны: сообщение с ними по шоссе и по железной дороге было прервано. Когда были сделаны попытки пустить автобусы в Ма'нсфильде, Шеффильде и Барнсли, то горняки стали на дорогах и загородили проезд. По всем магистралям страны рабочие собирались группами, чтобы помешать машинам, не имеющим специального разрешения, идти прямиком — без дороги. В районах угольных бассейнов не пропускали ни одной легковой машины без проверки. Шоферам, пытавшимся прорвать блокаду, подчас очень сильно влетало — пару машин даже сожгли.

    Правительство пыталось убедить жителей Лондона, что железная дорога работает нормально, и организовало фиктивное «обслуживание пассажиров» на железной дороге, называвшейся тогда «Сазерн рэйлуэй», от вокзала Виктория до узловой станции Клапхем. Но обман был скоро открыт. Единый фронт рабочих и их солидарность были необычайно крепки.

    К этому времени поддержку стачке оказывали уже рабочие всего мира. Даже из далекой Японии доходили приветствия и слова поддержки, посылаемые Всемирным движением профсоюзов. В Германии лидеры рабочих Рура заявили, что прекратят работу, если Конгресс, тред-юнионов обратится к ним за активной поддержкой. Из Голландии, Ирландии, Америки и Канады приходили сообщения о горячей поддержке и предложения помочь довести конфликт до успешного разрешения. Международный союз транспортных рабочих обратился с призывом ко всем союзам не доставлять уголь в Англию и не грузить углем те суда, на которых он раньше доставлялся. Всесоюзный Центральный Совет Профессиональных Союзов был одним из первых, кто не ограничился посылкой приветственных телеграмм, но и оказал вполне конкретную помощь. Он дал указания помочь английским рабочим, находившимся на судах, стоявших в советских портах, и призвал команды советских кораблей, направлявшихся в Англию, выразить свою солидарность со стачечниками. Всесоюзный Центральный Совет Профессиональных Союзов выразил также пожелание внести 2 миллиона рублей (около 100 тысяч фунтов стерлингов в тот период) в стачечный фонд Генерального совета. Но эти деньги не были приняты, так как лидеры Конгресса тред-юнионов боялись, что все их последующие действия будут приписывать влиянию «золота Москвы». Даже в Индии, где британское империалистическое правление осуществлялось в тот период особенно жестоко, члены профсоюзов выражали свою солидарность со стачкой. Рабочий класс всего мира выступил в поддержку британских рабочих в трудный для них час: сказались великие традиции международной солидарности.

    В самой Англии битва принимала все более ожесточенный, все более острый характер. В Каннингтауне и Попляре около 50 тысяч рабочих пикетировали дороги, ведущие с доков. Делалось это с целью помешать грузовикам, не имевшим на это разрешения, доставлять товары (Конгресс тред-юнионов разрешил доставлять только наиболее необходимые пищевые продукты). Сплошь и рядом полиция избивала дубинками безоружных рабочих. Несколько сот рабочих были ранены. В Ливерпуле правительство пополняло военные части. Товары доставлялись на военных судах. В Глазго уличные сражения закончились арестом 66 рабочих; было много раненых. В Эдинбурге было произведено 22 ареста. Ряды стачечников все пополнялись — к началу третьего дня стачки (четверг, 6 мая) в нее включилось еще огромное количество рабочих. Общее число стачечников достигло 4 миллионов.

    В среду вечером Макдональд и Гендерсон попытались добиться встречи с Черчиллем: им это не удалось. Встречался ли с ним кто-нибудь из них в те дни, до сих пор не установлено. Но когда стало известно, что эти два лидера лейбористской партии просят аудиенции у человека, больше всех ответственного за создание правительством штрейкбрехерской машины, это вызвало большое возмущение. Теперь мы твердо знаем, что какие-то встречи, бесспорно, устраивались, частным образом и тайно. Читателю предоставляется самому судить, какое влияние оказали такие интриги на прекращение стачки как раз в тот период, когда с ней начали усиленно солидаризироваться. В то время и в течение многих лет в дальнейшем наличие секретных переговоров категорически отрицалось.

    Пока еще законность стачки не стала предметом парламентских дебатов. Правда, правительство заявило, что прекращение работы противоречит конституции и интересам нации. Но как только сэр Джон Саймон (теперь виконт) выступил в палате общин в четверг 6 мая с заявлением, что стачка «совершенно противозаконна», все начали усиленно кричать об этом. Сэр Джон, крупный адвокат, пытался убедить палату общин, ссылаясь на закон, изданный в 1066 году Вильгельмом Завоевателем, и утверждая, что, согласно этому закону, стачечников следует заключать в тюрьму. Почти в то же время судья Астбэри вынес решение о временном запрещении деятельности отделения союза моряков в Тауэр-Хилле. Но перспектива посадить в тюрьму почти 4 миллиона человек не привлекала даже Болдуина и Черчилля. Они решили, что разглагольствования Джона Саймсна о законе — вполне подходящее занятие для либерально-консервативного юриста такого типа, но сами предпочли разрешать конфликт другим путем. И пока доблестный рыцарь перелистывал страницы сводов старинных законов в поисках прецедента, Болдуин сам создавал прецедент: в этот день премьер-министр сообщил через «Бритиш газетт», что «конституционное правительство подверглось нападению» (в дальнейшем Конгресс тред-юнионов, весьма оскорбившись, категорически отверг такое обвинение). На следующий день, в пятницу 7 мая, правительство выступило с погромным обращением. «Все королевские вооруженные силы, — гласило оно, — извещаются, что любые действия, к которым они сочтут нужным прибегнуть, честно стремясь оказать помощь государственным властям, встретят как теперь, так и в дальнейшем полную поддержку правительства его величества». Вполне вероятно, что если бы Джон Саймон, большой охотник находить в законах прецеденты, поискал бы и такой, возможно, он его обнаружил бы в обращении Карла I к своим упавшим духом роялистам. Однако в современной истории не было случая, чтобы вооруженным силам предоставлялась такая неограниченная власть.

    Министр внутренних дел подкрепил обращение правительства сообщением, что к понедельнику должен быть закончен набор еще 50 тысяч специальных констеблей. «Дело не терпит отлагательства, — взывал он по радио к населению, — чем скорее в нашем распоряжении будут огромные силы, тем скорее я смогу обеспечить защиту людей, в особенности в Лондоне». Этот набор проводился с целью разгрома пикетчиков; в слова «обеспечить защиту» министр внутренних дел вкладывал именно этот смысл, и сам признавал это. Но со всех сторон страны поступали сведения о том, что, несмотря на все угрозы правительства и действия полиции, в стачку включалось все большее количество рабочих и работа стачечных организаций улучшалась. Доменные печи в Мидленде были погашены, все рабочие лондонской электростанции бастовали, Лондонский стачечный комитет снял рабочих, обеспечивавших электричеством палату общин; стачка охватила почти всю текстильную промышленность; в Глазго печатники отказались стать штрейкбрехерами и прекратили работу. Специальный газетный листок этого времени выпускался старшими мастерами, начальниками цехов и корректорами, но некоторые газетные агенты отказывались иметь с ним дело, а водители грузовиков не соглашались его развозить. По всему северо-восточному и Йоркширскому побережью механики и кораблестроители включились в стачку «все как один». В разных районах организационные формы стачки были разными. В небольших районах и в местах, где преобладала какая-нибудь одна отрасль промышленности, стачкой руководил комитет профсоюза какой-нибудь одной организации; в других местах, где существовало много разных отраслей промышленности и торговли, деятельность стачечников координировалась Советом действия, имевшим довольно сложную структуру и осуществлявшим свои функции при помощи местного совета профсоюзов. У Советов действия были свои подкомитеты и организационная надстройка, созданная по образцу высших инстанций; иногда исполнительная власть находилась в руках даже более обширных организаций, так, например, в Нортумберленде и Дургаме был создан общий стачечный комитет для координации деятельности рабочих во всей этой огромной промышленной области. Его деятельность оказалась настолько успешной, что в Ньюкасле «организация по обеспечению снабжения» потерпела полный крах. Успех движения на северо-востоке, движения, которое можно было сравнить с формой советского руководства, был так велик, что Кингсли Вуд — представитель правительственной администрации в этой области — обратился к стачечному комитету за помощью при распределении предметов первой необходимости. Вуд предложил отказаться от услуги «организации по обеспечению снабжения» и установить систему двойного контроля. Но комитет от этого предложения отказался, поскольку рн уже создал свою собственную организацию для доставки гражданскому населению предметов первой необходимости. «Уоркерз кроникл», выпускаемая Советом действия профсоюзов Ньюкасла, была одной из наиболее популярных листовок среди стачечников. Руководство на северо-востоке было прекрасное, и настроение рядовых стачечников — боевое. Это был исключительно яркий пример боевого руководства, по сравнению с которым руководство на Экклестон-сквере выглядело довольно неприглядно.

    Сами выражения «всеобщая стачка» и «всеобщее прекращение работы» считались на Экклестон-сквере опасными и «провокационными». Обычно говорили: «Общенациональное прекращение работы», — считалось, что это более достойное и менее опасной название для конфликта. Подобно «золоту Москвы», термин «всеобщая стачка» пробуждал ужас в сердцах Макдональда и Томаса.

    Знали ли «эти люди», какими силами они руководили? Понимали ли они огромные массы рабочих, с трудом встающих на ноги, пытающихся отбросить наследие социального неравенства, увеличившегося с годами, по мере того как с каждой новой фазой промышленной революции увеличивался разрыв между техническим и социальным прогрессом? Политический багаж их был весьма неприглядным: мошеннический характер и глупость их трусливых действий, а также их предательство были чудовищны. Однако в тот период «эти люди» номинально стояли во главе рабочего движения — люди без принципов и совести. Вопреки им всеобщая стачка перерастала в ожесточенную классовую борьбу. На улицах и даже в домах — повсюду в Англии наблюдался огромный социальный Подъем. Именно потому, что они боялись этого подъема, «эти люди» бросились спасаться, проявляя раболепный страх перед справедливым гневом рабочих масс, вызванным их медлительностью.

    В Лондоне волонтеры-полицейские свирепствовали особенно сильно. Они пускали в ход все имеющиеся у них средства, и это было настолько же типичным для их классовой сущности, насколько солидарность была

    типична для рабочего класса. Полиция охраняла автобусы и поезда метро. Окна автобусов или были забиты досками, или затянуты проволочной решеткой; капоты на моторах были обмотаны колючей проволокой. Тот факт, что Лондон был... ну, просто, обычным Лондоном. .. означал, что в огромной столице все было к услу-^гам правительства и все было направлено на то, чтобы j разработать тактику борьбы со стачкой намного лучше, ! чем в провинции.

    i Пикеты безжалостно избивались толпами волонтеров-полицейских — молодых джентльменов, тори, уже превращавшихся в фашистов. Их перебрасывали в «места беспорядков» на грузовиках, и, высадившись из машин, размахивая своими дубинками, они набрасывались на невооруженных стачечников. Избиения происходили в Кемберуэлле, страшные сцены можно было наблюдать в Степни. Благодаря такой тактике правительства даже , та часть населения Лондона, которая одно время относилась к стачечникам неодобрительно, перешла на сторону рабочих. Бастующим стали симпатизировать даже те люди, от которых этого никак нельзя было ожидать.

    Городские ратуши во всей стране временно использовались как помещения для набора волонтеров, но волонтеров было гораздо меньше, чем рассчитывало правительство. На всем протяжении Норд-род грузовикам со штрейкбрехерами, пытавшимся прорваться без пропусков, группы стачечников преграждали дорогу и, забрасывая их камнями, заставляли остановиться. Дж. Т. Мэрфи писал 33, что во время его поездки из Шеффилда в Лондон, через Лестер и Дерби, он видел по дороге только шесть автобусов; трамваи использовались для перевозки продовольствия, о чем сообщалось в наклеенных на них пропусках. Он встретил также всего два поезда, да и то почти без пассажиров. Провинция — особенно крупные промышленные области — была полна решимости продолжать борьбу.

    Все население было потрясено быстрым развитием событий. В связи с отсутствием информации (даже крупные области не получали почти никаких известий,

    или, в лучшем случае, до них доходили какие-то отрывочные сведения) резко повысился спрос на радиоприемники, а затем и на примитивные телевизоры. Много' Д/ недобросовестных агентов решило на "этом «гнажиться», и в течение нескольких дней в некоторых районах радио- приемники продавались по спекулятивным ценам.

    В пятницу, 7 мая, архиепископ кентерберийский,, с полного одобрения англиканской церкви, вмешался в стачку и призвал обе стороны начать вести переговоры «в духе товарищества и сотрудничества на общее благо...» После детального обсуждения вопроса со служителями христианской церкви архиепископ предложил базу для соглашения: а) прекращение всеобщей стачки Конгрессом тред-юнионов; б) возобновление правительством своего предложения об оказании угольной промышленности помощи на определенный (короткий) срок и в) отказ шахтовладельцев от недавно предложенных ставок заработной платы (то есть от извещений о локаутах). К удивлению самого архиепископа, «Бритиш газетт» отказалась Напечатать его обращение, а Британская радиовещательная корпорация хранила полное молчание. Полностью высказала свое мнение только «Бритиш уоркер». Генеральный совет в предисловии к публикации (8 мая 1926 г.) писал: «Генеральный совет, хотя он и не считает обязательным принятие предложенных пунктов соглашения, обращает внимание народа страны на то, как правительство относится к усилиям, направленным на мирное урегулирование вопроса».

    Когда в палате общин Черчилля осуждали за то, что сн не опубликовал обращения архиепископа, Черчилль, пытаясь оправдаться, сказал, что оно было получено-слишком поздно и поэтому не могло попасть в печать.

    Профсоюзные массы так и не знали точно, велись ли какие-нибудь переговоры. Заявление, сделанное Макдональдом в пятницу, так и не разъяснило этого вопроса.

    Он сказал: «Я напрягаю все усилия для того, чтобы каждый момент был использован для обеспечения мирного разрешения конфликта и достижения соглашения». Возможно, что это высказывание самого лидера лейбористской партии и побудило «Бритиш уоркер» напечатать в тот же самый день материал, озаглавленный. «Каково же наше положение». В газете говорилось:

    «Нас усиленно убеждают в том, что Рамзей Макдональд, Герберт Смит, Артур Кук и другие лидеры профсоюзов пытаются возобновить переговоры с целью прекращения всеобщей стачки. Генеральный совет заявляет, что такие утверждения совершенно ложны. Никакие официальные и неофициальные предложения правительству не делались ни каким-либо отдельным лицом, ни группой лиц и ни с санкции Генерального совета, ни без нее. Генеральный совет не вступал ни в какие переговоры с правительством с того самого времени, как послал свое письмо с категорическим протестом против неспровоцированных действий кабинета — прекращения происходивших тогда мирных переговоров.

    Точка зрения Генерального совета может быть изложена коротко и ясно. Генеральный совет готов в любое время приступить к предварительному обсуждению вопросов: о снятии извещений о локауте, об окончании всеобщего прекращения работы и о возобновлении переговоров, с тем чтобы достичь разумного разрешения конфликта в угольной промышленности. Это обсуждение должно начаться без каких-либо предварительных условий». Дальше в этом заявлении повторялось, что никто не собирался нападать на конституцию.

    Болдуин ответил на это по радио в субботу вечером. Его выступление сводилось к тому, что стачка должна быть прекращена до того, как правительство возобновит переговоры. Но хотя выход из тупика все еще не был найден, все же заявление Генерального совета давало основание полагать, что рабочее руководство заняло более непримиримую позицию. Четкое заявление лидеров о том, что обсуждение должно начаться «без каких-либо предварительных условий», повидимому, свидетельствовало, что Генеральный совет не собирался больше принимать отчет комиссии за базу для переговоров: он знал, что согласие с отчетом, как Томас сказал Куку, «может повлечь за собой снижение заработной платы».

    Нажим со стороны правительства ежедневно усиливался. Не сумев закрыть «Бритиш уоркер» или решив из благоразумия отказаться от этого намерения, в пятницу вечером кабинет дал указания прекратить отпуск бумаги для печатания газеты. Реквизировав все запасы газетной бумаги, правительство получило возможность диктовать свою волю нескольким еще выходившим газетам.

    Конечно, это поставило в чрезвычайно выгодное положение любимую игрушку Черчилля — «Бритиш газетт». Но хотя газетная бумага находилась в доках или на бумажной фабрике, в распоряжении правительства, газета «Бритиш уоркер» обходилась своими ранее сделанными запасами; правда, это привело к тому, что размер газеты сократился с восьми до четырех страниц.

    Усиливающийся правительственный нажим почти не повлиял на позиции Генерального совета. Высказывания его лидеров все еще не носили категорического характера ни когда они отвечали Болдуину, «и когда опровер: гали обвинения в «революции» (а такие обвинения ежедневно бросались им со столбцов черчиллевской «Бритиш газетт»), Болдуин в своей субботней речи по радио заявил, что стачка носит политический характер. Произнес он эту речь вскоре после того, как стачечники заставили грузовики с продовольствием, шедшие из доков под вооруженной охраной — в сопровождении броневиков, солдат в боевых касках и полицейских, — свернуть в Гайд-парк, к месту хранения правительственных запасов. Каковы бы ни были взгляды на стачку как на Поли-тическое оружие, очень немногие разумные лидеры профсоюзов могли бы честно сказать, что положение в промышленности и политику можно отделить друг от друга. Они неразрывно связаны, и, защищая выступления в промышленности, такие, как стачка, вряд ли стоит отрицать, что она имеет определенную политическую окраску; следовало бы лучше установить, насколько стачка политически оправдана экономической политикой, проводимой правительством. Но Генеральный совет не придерживался такой точки зрения. В воскресенье, 9 мая, «Бритиш уоркер» опубликовала ответ Генерального совета на вызывающее выступление по радио премьер-министра. Ответ начинался со следующего -совершенно противоречивого указания: «Рабочие не должны быть введены в заблуждение тем, что мистер Болдуин возобновил вчера вечером свои попытки изобразить проводимую сейчас стачку как политическое выступление. Профсоюзы борются за одно, только за одно — они борются за то, чтобы защитить жизненный уровень горняков».

    В ответе повторялось, что Генеральный совет готов «в любой момент» возобновить с правительством переговоры с того пункта, на котором они были прерваны.

    Не было и речи о том, чтобы бросить вызов конституции, возмущенно протестовал Генеральный совет. «Генеральный совет не ставит под сомнение ни одно правило, закон или обычай, установленные конституцией: он хочет только оградить интересы горняков...» В этом ответе Генерального совета сказалось раздражение и стремление доказать, что обвинения правительства необоснованны. Тон ответа был явно умиротворительным. Генеральный совет чуть ли не упрекал правительство: как оно могло даже предположить, что у Конгресса тред-юнионов могли возникнуть такие безумные идеи! Рядовые члены профсоюзов резко критиковали это заявление Генерального совета. Коммунистический «Уоркерз булетин», отмечая раздражение, вызванное этим выступлением, заявил:    «Стремление «Бритиш

    уоркер» всех заверить, что стачка является только «конфликтом в промышленности», просто наивно. Такое высказывание Генерального совета совершенно правильно определяет его собственное отношение к стачке, но правительство с каждым часом все больше приписывает ей политический характер. То, что правительство ■захватило запасы газетной бумаги, не только доказывает, что оно дошло до крайности, но свидетельствует также и том, что при существовании закона о чрезвычайных мерах «конституция» такова, какой правительству угодно было ее сделать. Правительство уже произвело сотни арестов; каждый час приносит все новые сведения о налетах и арестах, а также о переброске войск .. .»

    Но если официальные заявления Генерального совета не обеспечивали энергичного боевого руководства 4 миллионам бастующих рабочих, то высказывания отдельных его членов были еще менее вдохновляющими. Дж. X. Томас, выступая на собрании стачечников в Хаммерсмите в то же воскресенье, заявил: «Я никогда не скрывал, что не одобряю принципа всеобщей стачки». Томас имел, конечно, полное право придерживаться собственных взглядов на принцип всеобщей стачки, но он их высказал в исключительно неблагоприятный момент: он их высказал тогда, когда историческое стачечное движение достигло своего кульминационного пункта и когда Гарри Гослинг, старый президент Союза транспортных и неквалифицированных рабочих, сказал: «Я рад, что дожил до этого чудесного проявления солидарности — солидарности, какой не знала мировая история» (эти его слова вызвали необычайный подъем). А в то же время Томас, один из наиболее крупных руководителей профсоюзов, выступил с таким заявлением, которое могли приветствовать только враги стачки и враги организованного рабочего класса.

    Заявление Генерального совета, сделанное в понедельник 10 мая, в котором сообщалось, что «все в порядке», звучало более чем иронически. В начале второй недели стачки совет отмечал, что «из всех мелких и крупных городов и графств в Генеральный совет поступают сведения, что стачечники держатся очень стойко... задание на начало второй недели стачки: «Держитесь крепко... Выполняйте инструкции и доверяйте вашим лидерам». Рабочие держались стойко, совершенно верно; колебались не они, а их лидеры и, как показывает дальнейший ход событий, колебались уже давно.

    Во всей стране рабочие держались мужественно и бы'ли полны радужных надежд. В книге «История рабочего движения в период великой стачки» начало второй недели описывалось как стадия, на которой рабочие «стремились к новым достижениям. Согласно многочисленным сведениям, борьба только развертывалась, и вся сила наступления рабочих только начинала ощущаться. Массовое пикетирование, отряды обороны, пропаганда, комиссариат, объединение в более крупные районы — все это только вступало в игру» 34.

    Такие настроения вызывали большую тревогу у лидеров. Они прекрасно понимали, что стачка начинает принимать политический характер и что, если к ней присоединится еще большее число рабочих — на второй неделе прекратили работу машиностроители и судостроители, — ее политическая сущность проявится еще сильнее. К каким же «страшным» результатам это может привести? Какой кровавый мятеж таит в себе будущее? Не сорвут ли рабочие в приливе революционного энтузиазма не только невидимые оковы дисциплины, но и не сметут ли они также и своих лидеров? Эти «страшные» вопросы волновали умы многих членов Генерального совета в самом начале второй недели. Они считали, что нельзя ослаблять крепкую узду, в которой удавалось удерживать стачку. Нужно во что бы то ни стало придерживаться примирительного тона. Нужно было использовать все возможности, для того чтобы вступить в переговоры с правительством и прекратить конфликт — пусть даже на невыгодных условиях, — только бы обуздать неистовство этих «диких людей». Такова была их философия и путеводная звезда, которая по прошествии трех дней привела их в тихую пристань безоговорочной капитуляции перед правительством, а профсоюзное движение — на подводные скалы, причинившие ему непоправимый вред.

    Начиная с субботы, 8 мая, Генеральный совет был занят почти исключительно «закулисными» переговорами, направленными на окончание стачки. Как это часто случается, правду все-таки узнали, и узнали ее из американской газеты. В ту субботу «Нью-Йорк уорлд» поместила сообщение своего лондонского корреспондента о том, что Рамзей Макдональд дал неофициальное интервью репортерам в палате общин. Во время этого интервью лидер лейбористской партии сообщил, что он беспрестанно встречается с Болдуином и «ежечасно совещается с ним» по поводу окончания стачки. Американская газета добавляла, что это известие вызвало «немедленный отклик и такое глубокое негодование» в редакции «Бритиш уоркер», что мудрые головы запретили его опубликование.

    Человек, выступавший в роли главного полномочного представителя правительства, был не кто иной, как Герберт Сэмюэль — председатель знаменитой комиссии по углю. Сэру Герберту, человеку, обладающему чувством большого внутреннего достоинства, выдающемуся государственному деятелю, было, несомненно, дано поручение найти выход из тупика за счет горняков. Правительство понимало все значение стачки. Оно понимало, что нужно сделать какой-нибудь эффектный ход, чтобы подорвать растущую мощь стачечного движения. О возвращении Сэмюэля в Англию из-за границы — он отдыхал в Италии — и о том, как он снова включился в разбор конфликта, А. Дж. Кук писал: «Я не знаю, был ли он вызван или вернулся по собственному желанию.

    Важно то, что немедленно после своего возвращения в Англию у него произошли встречи с досточтимым Дж. X. Томасом и другими и 'началось неофициальное обсуждение вопросов стачки. Все те, кто колебался и неохотно включался в ста'чку, все время искали возможности покончить с ней».

    Пока профсоюзные лидеры вели весьма секретные переговоры с правительством — часто в уединенных особняках каких-нибудь магнатов, вдали от неприятной реальности и даже от психологической атмосферы стачки, — борьба рабочих не только не ослабевала, а даже усиливалась. Страх перед выступлениями воинственно настроенных рабочих заставил правительство создать военный кордон вокруг лондонских доков. Прямое или косвенное влияние стачки сказалось на всей промышленности, и корреспондент «Нью-Йорк геральд трибюн» писал в конце той недели о том, что в промышленности совершенно четко начинает ощущаться «сжимание тисков стачки». «Одно за другим закрываются промышленные предприятия, рабочие которых не получали приказа включаться в стачку, но которые не могут продолжать работу без топлива и сырья, а доставка их невозможна из-за отсутствия транспорта... Вообще пульс жизни нации начинает заметно ослабевать. Уличное движение теперь уменьшилось настолько, что лишь слабо напоминает тот огромный Иоток, который обычно заливал главные городские артерии.. .» При том положении, когда пульс промышленности обслуживания населения ослабевал, а возбуждение обеих сторон усиливалось, значительно увеличилась возможность! того, что из тлеющих углей первой недели вспыхнет и распространится огромный пожар.

    Боясь этого, лидеры профсоюзов рекомендовали рабочим не проводить время на улицах, заниматься играми или своими огородами. Весьма характерным в этом отношении был совет Центрального стачечного-комитета Кардиффского района. Он призывал членов профсоюзов сохранять спокойствие. «Не унывайте! — взывал он.— Не поддавайтесь провокациям. Идите к себе в сад. Ухаживайте за женой и ребятишками. Если у Вас нет своего сада, поезжайте за город, в парк и на спортивные площадки. Не задерживайтесь в центре города. Отправляйтесь в деревню, нет более здорового

    занятия, чем прогулки». В городе было открыто восемь мест развлечений для стачечников; и хотя войска Чеширского полка маршировали по городу, между ними и стачечниками сохранялись чудесные отношения. Дисциплинированность рабочих в основном была отличная. Они редко поддавались на провокации и почти не организовывали выступлений.

    Эрнест Бевин и Гарри Гослинг в качестве генерального секретаря и председателя Союза транспортных и неквалифицированных рабочих разослали в начале второй недели стачки всем членам своего союза обращение, в котором говорилось, что первая неделя потребовала много мужества и что было принесено много жертв. «Но сегодня, — говорилось дальше, — мы так же тверды и сильны, как и раньше. Если понадобится, мы должны принести еще большие жертвы. Не допустим разгрома горняков. Никаких беспорядков! Сохраняйте верность и спокойствие. Не отступайте!» Это короткое, но полное призывов послание не давало ни малейшего представления о том, что в действительности происходило среди лидеров. «Бритиш уоркер» ничего не сообщала не только о переговорах Герберта Сэмюэля, но даже и о его поспешном возвращении из-за границы. Очень краткие намеки на то, что готовится нечто новое, промелькнули в «Бритиш газетт», да и то разобраться в чем-нибудь на основании этих заметок мог бы лишь весьма вдумчивый читатель. Черчилль вдруг перестал кричать о «революции» и о том, что нации угрожает гражданская война. Но предательство Генерального совета было так фантастически велико, что еще в самый канун прекращения стачки на первой странице «Бритиш уоркер» огромными буквами было напечатано требование: «НЕ ОТСТУПАЙТЕ! Число стачечников не умень- ^ шилось: оно растет. Сегодня в стачке участвует большее ' количество рабочих, чем когда-либо до сих пор». Еще в одном обращении к членам своего союза Союз транспортных и неквалифицированных рабочих заявлял: «Мы не перестанем защищать справедливость и правое дело». Это обращение также было одобрено Эрнестом Бевином, который, конечно, был руководителем стачечного организационного комитета.

    Но, несмотря на тот факт, что сведения о шагах, .предпринимаемых Сэмюэлем для достижения мира, рас-

    пространились в понедельник, «Бритиш уоркер» еще ничего не сообщала. К этому времени переговоры о мирном урегулировании конфликта шли уже весьма успешно. Сэр Герберт составил проект заявления, обсуждавшийся Промышленным комитетом Конгресса тред-юнионов совместно с Исполнительным комитетом Федерации горняков в воскресенье 9 мая. Горняки отвергли его, упорно не соглашаясь на снижение заработной платы, которое, как было известно, предусматривалось меморандумом Сэмюэля. Сам Сэмюэль неоднократно отрицал, что он действует по указаниям правительства или даже хотя бы с санкции правительства. Он заявлял Промышленному комитету: «Я выступаю исключительно по своей собственной инициативе». Но как бы ни объяснял Сэмюэль свое вмешательство, нельзя было отрицать, что его предложения ничуть не отличались от предложений, которые уже делал раньше Болдуин.

    9, 10 и 11 мая были днями многочисленных совещаний. Представители комитета по переговорам Конгресса тред-юнионов имели продолжительные беседы с Гербертом Сэмюэлем, и изредка сведения о ходе переговоров доходили до Федерации горняков. Однако горнякам всего только один раз предложили принять участие в переговорах — в понедельник, 10 мая, — и тогда Герберт Смит (председатель), А. Дж. Кук (секретарь) и Ричардсон (казначей) категорически отказались от предложения прекратить стачку и тем самым дать возможность продолжать переговоры на основе сокращения заработной платы. «Было совершенно очевидно, —• писал А. Дж. Кук *, — что эти переговоры и совещания достигли той стадии, когда комитет по переговорам и лидеры лейбористской партии почувствовали, что добились чего-то вполне ощутимого, что дает им возможность предложить прекратить всеобщую стачку».

    Кук указывает, что переговоры с Томасом и Бромлеем навели его на мысль о том, что некоторые члены Генерального совета использовали переговоры с Сэмюэлем только как предлог, чтобы оправдать прекращение стачкй. «Некоторые лица» опять начали оказывать нажим на горняков, с тем чтобы заставить их рассмотреть предложения о снижении заработной платы; коми-

    :: A. J. Cook, The Nine Days, p. 18, тет по переговорам Конгресса тред-юнионов опять предпринимал попытки составить проект с новыми формулировками. «Ужасно то, — пишет Кук, — что нам приходилось бороться не только с правительством и шахтовладельцами, но также и с некоторыми лейбористскими лидерами...»

    Борьба продолжала носить все такой же ожесточенный характер, и пока, прикрываясь лозунгами и обращениями, Промышленный комитет Конгресса тред-юнионов готовил путь к отступлению, по всей стране рабочих арестовывали и бросали в тюрьмы. К тому времени как во вторник, 11 мая, переговоры с Сэмюэлем достигли своего кульминационного пункта, число арестов, произведенных за последние несколько дней до этого, достигло 374; в одном только Глазго общее количество арестованных со дня начала стачки было больше 200; в Бирмингаме шесть коммунистов были, арестованы за опубликование стачечного бюллетеня; даже Ной Аблетт, член Исполнительного комитета Федерации горняков, был арестован: его судили и приговорили к уплате 10 фунтов стерлингов судебных издержек.

    За день до прекращения стачки Марджери Поллит, жена Гарри Поллита, уже находившегося в Уандсворст-ской тюрьме вместе с другими лидерами коммунистов, была арестована за выпуск коммунистического листка «Уоркерз булетин». Но полиции не удалось найти место, где этот листок печатался, и он продолжал выходить. «Дейли мейл» в передовой статье своего листка, который ей удавалось выпускать, требовала ареста Генерального совета Конгресса тред-юнионов. С каждым часом репрессии усиливались. Верховный суд признал всеобщую стачку незаконной; такое решение им было вынесено в связи с тем, что Хейвлок Уилсон — председатель Национального союза моряков и кочегаров—обратился в суд с требованием, чтобы отделениям союза было запрещено выплачивать стачечные деньги членам союза. Некоторые отделения союза моряков и кочегаров забастовали без разрешения исполнительного комитета, и Уилсон обратился по этому поводу в суд. Решение судьи мистера Астбери по этому делу гласило: «Так называемая всеобщая стачка, объявленная Комитетом Конгресса тред-юнионов, незаконна; лица, подстрекающие других принять в ней участие или' сами участвующие в ней, не охраняются законом 1906 года о конфликтах в промышленности...» После этого Джон Саймон заявил в палате общин, что характер этой стачки «совершенно антиконституционен и незаконен. . . каждый лидер профсоюза, рекомендовавший стачечникам нарушить контракт или подстрекавший их к этому, обязан полностью расплатиться за причиненные убытки из своих личных средств...»

    Следует отметить, что даже «Солиситор джорнэл», весьма популярный юридический еженедельник, выразил в тот период свое полное несогласие с точкой зрения Джона Саймона. В журнале говорилось: «Ученый королевский советник не дает объяснений и не указывает, какие у его основания для такого огульного утверждения; несмотря на все наше к нему почтение, мы вынуждены заявить, что таких оснований не существует». Несмотря на все возрастающее наступление со стороны правительства, стачечники держались очень стойко. «Второй линии» — машиностроителям—предложили включиться в стачку (-следует отметить, что это сделал Генеральный совет), а накануне официального ее прекращения Конгрессом тред-юнионов Британская радиовещательная корпорация сообщила: «Прекращения стачки пока еще не предвидится».

    О начальной стадии переговоров с Гербертом Сэмюэлем «Бритиш уоркер» не упомянула ни единым словом. И даже, как уже отмечалось выше, во вторник вечером, когда переговоры были уже почти закончены, в готовившейся к печати «Бритиш уоркер» на первой странице был помещен призыв: «Не отступайте!» — набранный огромными буквами. Такая осторожность, бесспорно, объясняется тем,, что ни одно верховное командование не захотело бы, чтобы его непобежденная армия знала, что ведутся переговоры о перемирии. Унижение было бы слишком велико, и, как бы ни было хорошо моральное состояние армии, все же ему был бы нанесен сокрушительный удар. Дело не только в том, что рабочим ничего не сообщили, важно было то, что лидеры выразили желание вступить в переговоры с врагом в самый разгар борьбы, в тот период, когда правительство начало проявлять признаки беспокойства перед лицом небывалого единства организованных рабочих и когда стремительный натиск смелого и решительного руководства мог бы привести стачку к победе. Правительство Болдуина было бы свергнуто не какими-нибудь неконституционными методами, не путем революции — кровавой или еще какой-либо, — а чисто парламентскими методами. Общественное мнение — это довольно туманное отражение происходивших событий — проявляло все признаки сочувствия стачечникам и было полно антипатии к холодному макиавеллизму правительства Болдуина.

    Но все свелось к тому, что во вторник вечером, 11 мая, Герберт Сэмюэль окончил составление еще одного проекта меморандума и вручил его Генеральному совету- Встреча состоялась в доме одного южноафриканского архимиллионера Эйба Бейли (личного друга Дж. X. Томаса), любезно предоставившего свой дом Генеральному совету для таких важных переговоров. После непродолжительного обсуждения меморандум был единогласно принят за основу для переговоров о прекращении стачки. Затем вызвали горняков. Еще до этого днем Исполнительный комитет Федерации горняков собрался и обсудил положение в разных районах. Члены Исполнительного комитета при обсуждении сложившейся обстановки уже знали, что за спиной у них ведутся переговоры о прекращении стачки. Тем не менее горняки были настроены решительно: нельзя допускать отступления, унизительной сдачи. В 8 часов Исполнительный комитет Федерации горняков был вызван в полном составе в Генеральный совет. Атмосфера была очень напряженной. Когда председатель Генерального совета Артур Пью начал обрисовывать положение, он понял, что горняки уже в курсе происходящих событий. Огромное состязание умов, попытки каждой стороны запугать другую, борьба между людьми решительными и малодушными приближались к концу. Председатель Пью сообщил горнякам, что Генеральный совет принял определенное решение по поводу стачки. Он заявил, что Герберт Сэмюэль внес определенные предложения и они приняты комитетом по переговорам.

    Лучшее описание этих минут мы находим в книге А. Дж. Кука «Девять дней»:

    «В длинной речи Пью торжественно и серьезно излагал точку зрения Генерального совета: эти предложения должны быть приняты представителями горняков за основу для переговоров. Стачку Генеральный совет пре-

    кращает. У него есть гарантии, что правительство согласится на эти предложения и что, когда стачка будет прекращена, будет также прекращен и локаут. Горняки должны вернуться на работу -при статус-кво (но, конечно, за возобновлением работы последует снижение заработной платы). Нам заявили, что никакие изменения в эти предложения внесены не будут, к ним нельзя также сделать никаких добавлений, что мы должны принять их полностью и что таково единогласное решение Конгресса тред-юнионов. Герберт Смит, я и мои товарищи неоднократно обращались к мистеру Пью с вопросами: в чем состоят упомянутые гарантии и кто их дал. Ответа мы не получили. Но Дж. X. Томас, когда я лично спросил его, примет ли правительство предложения Сэмюэля и какие у него есть гарантии, ответил мне:    «Вы можете не верить мне, как человеку, но

    неужели Вы возьмете под сомнение слово, которое Вам дает английский джентльмен, бывший губернатор Палестины?»

    Наш председатель, я и мои товарищи задали еще несколько вопросов. Мы спрашивали:    какова точка

    зрения других рабочих? Ведь раньше было единогласно принято решение о том, что мы вернемся на работу только все вместе, не дадим увольнять своих товарищей за участие в стачке и добьемся того, чтобы все рабочие были вновь приняты на работу на тех же условиях, на которых они работали до стачки. Нам ответили: «Все будет улажено». Мы неоднократно возвращались к этому вопросу, и Дж. X. Томас, наконец, ответил: «Я позаботился о защите членов союза железнодорожников» — из этого следовало сделать вывод, что нам нечего вмешиваться в дела других союзов».

    Кук с большим искренним чувством пишет о «пропасти», разверзшейся перед ним и его товарищами. В этот мрачный момент им казалось, что все, к чему они стремились, исчезло в зияющей бездне. Он описывает это так: «Это было кульминацией бесконечных дней малодушия». Горняки просили Генеральный совет устроить перерыв в переговорах и удалились в помещение лейбористской партии, примыкавшее к дому Конгресса тред-юнионов на Экклестон-сквере.

    Вскоре после полуночи они вернулись в Конгресс тред-юнионов. Предложения Генерального совета были отвергнуты. В резолюции, вынесенной горняками, говорилось, что, в лучшем случае, предложения предусматривают сокращение заработной платы большому количеству горняков, а это идет вразрез с неоднократными высказываниями по этому поводу Федерации горняков. Дальше в резолюции говорилось, что горняки сожалеют о том, что их представители не имели возможности раньше ознакомиться с содержащимися в проекте предложениями. «Кроме того, — гласила резолюция, — если такие предложения вносятся с целью прекратить всеобщую стачку, то в случае принятия их вся ответственность целиком ложится только на Генеральный совет».

    Вся низость капитуляции Генерального совета стала еще более очевидной, когда выяснилось, что комитет по переговорам уже договорился о встрече с премьер-министром в ту же самую ночь. Но упорная оппозиция горняков сорвала этот план. Потом даже выяснилось, что, пока горняки знакомились с меморандумом Сэмюэля, из Даунинг-стрит звонили Уолтеру Ситрину и справлялись: «Когда же комитет по переговорам покончит с этим вопросом».

    Горняки ушли из помещения Генерального совета на Экклестон-сквере в среду рано утром. «Мы устали, были измучены и удручены; мы почти потеряли надежду, — говорил Кук, — но были твердо уверены, что поступили правильно и честно и оправдали доверие, оказанное нам миллионами горняков и членами их семей; мы также были убеждены, что рядовые участники нашего движения готовы защищать жизненный уровень горняков».

    На следующий день дело было улажено. В полдень в среду, 12 мая, члены Генерального совета встретились с Болдуином и сообщили ему, что решили 'прекратить всеобщую стачку. Перед встречей с премьер-министром комитет по переговорам опять совещался с горняками и просил их способствовать прекращению стачки. На этот раз горняки ответили почти незамедлительно. Их ответ сводился к следующему: «Выслушав отчет представителей Конгресса тред-юнионов, мы снова подтверждаем наше решение от 11 мая. Мы выражаем свое глубокое восхищение огромной солидарностью всех рабочих, немедленно прекративших работу в целях защиты жизненного уровня горняков. Мы готовы полностью отчитаться в своих действиях перед конференцией, которую следовало бы назначить как можно скорее». На этот раз горняки не упоминали о своем разочаровании, но Кук писал: «Еще бы несколько дней — и правительство, капиталисты, финансисты и другие паразиты и эксплуататоры были бы вынуждены пойти на соглашение с горняками. Мы добились бы такого разрешения конфликта в угольной промышленности, которое оказало бы честь английскому рабочему движению и явилось бы должным вознаграждением за солидарность, проявленную рабочими. Они [лидеры] отказались от возможности добиться победы, наиболее крупной из всех, какие когда-либо одерживал британский рабочий класс»-

    Болдуин принял сообщение о том, что Генеральный совет прекращает стачку, с подчеркнутой холодностью. После того как Пью выступил от имени Конгресса тред-юнионов, премьер-министр заявил, что не хочет сейчас делать подробных сообщений, но немедленно назначит совещание кабинета. Томас и Бевин попросили, чтобы Болдуин обещал им повлиять на предпринимателей и не допустил бы никаких осложнений. Томас выразил это следующим образом: «У йас ни в коем случае не должно быть гражданской войны». Болдуин резко ответил, что должен «рассмотреть» этот вопрос. Томас и Бевин продолжали уговаривать Болдуина, и стало совершенно ясно, что они никогда и не получали никаких гарантий по вопросу о том, что не будут допущены «увольнения рабочих, участвовавших в стачке»; во вторник вечером они просто лгали горйякам.

    Бевин продолжал свои попытки добиться хоть каких-нибудь мелких уступок от Болдуина, но это ни к чему не привело. В конце концов Болдуин своим презрительным отношением вылил на комитет Конгресса тред-юнионов ушат холодной воды. «Теперь, мистер Пью, — сказал премьер-министр, — как я уже раньше указывал, йам с Вами предстоит много беспокойной и трудной работы; я полагаю, что чем скорее Вы займетесь Вашей работой и чем скорее я приступлю к своей — тем лучше». Получив под конец такую оскорбительную пощечину, члены комитета поплелись по Даунинг-стрит, угрюмые и подавленные. Говорят, что Томас выглядел «совершенно растерявшимся и угнетенным», — этому не приходится удивляться. Но все же Дж. X. Томас был человеком весьма гибким, и уничтожающего презрения премьер-министра было далеко недостаточно, чтобы его сразить. Томас считал, что в своей области он все еще будет очень влиятельным человеком, и он не ошибся. Он был и влиятельным и опасным.

    Болдуин назначил совещание кабинета и затем отправился в палату общин сообщить о своем триумфе как о «победе здравого смысла». За этот день вышло три номера «Бритиш уоркер». В каждом новом номере ход событий описывался все более подробно. Но ни в одном из этих номеров газета Конгресса тред-юнионов даже не упоминала о факте — решающем факте, — что Федерация горняков заявила о том, что она «ни в коей мере не причастна» к прекращению стачки. В среду вечером, в последнем номере «Бритиш уоркер», были помещены сообщения с заголовками на всю ширину полосы: «Сегодня закончилась стачка»; «Генеральный совет Конгресса тред-юнионов уверен, что вопрос о горняках будет разрешен справедливо». Впервые газета упоминала о переговорах с Сэмюэлем и частично опубликовала переписку Конгресса тред-юнионов и Герберта Сэмюэля. В письме Сэмюэля, датированном 12 мая, содержался такой абзац: «С самого начала я разъяснил вашему комитету, что действую исключительно по собственной инициативе; правительство не уполномочивало меня давать от его имени какие-либо обязательства». Таким образом, правительство оказалось в наиболее выгодном положении. Оно необычайно успешно «воспользовалось услугами» Герберта, не предоставив ему в то же время права идти на уступки. Официальным поводом для прекращения стачки послужил меморандум Сэмюэля, и хотя бы на основании одного этого факта он является историческим документом. Состоял он из следующих пунктов:

    1. Переговоры относительно условий труда в угольной промышленности должны быть возобновлены, причем следует также возобновить субсидию на срок, необходимый для ведения переговоров.

    2. Нельзя рассчитывать на успех переговоров, если не будут предусмотрены какие-либо другие способы разрешения конфликта, помимо совещаний, проводимых только между шахтовладельцами и горняками. Необходимо создать Национальный совет по вопросам заработной платы, в который должны войти представители обеих сторон и нейтральные лица. Председатель недолжен быть связан ни с одной из сторон.

    3. Стороны должны иметь право вносить на рассмотрение совета любые вопросы, которые, по их мнению, могут иметь значение для разрешения конфликта. Совет должен будет рассматривать эти вопросы.

    4. Прежние ставки заработной платы не подлежат пересмотру до тех пор, пока не будет иметься достаточных гарантий того, что меры по реорганизации, предлагаемые комиссией по углю, будут действительно приняты. В соответствии с предложением премьер-министра надлежит создать комитет, в который должны войти представители, рабочих; на его обязанности будет лежать сотрудничество с правительством в деле подготовки необходимых законодательных и административных мероприятий. Этот комитет или Национальный совет по вопросам заработной платы должен внимательно относиться ко всем мероприятиям, направленным на улучшение положения в угольной промышленности, и не затягивать проведение их в жизнь.

    5. После согласования всех этих пунктов и после того, как Национальный совет по вопросам заработной платы горняков рассмотрит- все имеющиеся возможности разрешить существующие финансовые затруднения, совет может, если он сочтет это необходимым, приступить к выработке соглашения относительно заработной платы.

    6. Любое такое соглашение должно предусмотреть следующие моменты:

    а) по возможности придерживаться более простой, чем раньше, схемы;

    б) не снижать заработной платы низкооплачиваемым рабочим;

    в) установить разумный предел, ниже которого-никакой категории рабочих ни при каких обстоятельствах нельзя снижать заработную плату за их нормальную, обыч'-ную еженедельную работу;

    г) в случае внесения каких-нибудь поправок совет по вопросам заработной платы должен периодически пересматривать их, если необходимость этого будет доказана.

    7. Необходимо принять соответствующие меры, для того чтобы при наличии безработных горняков не допу-екать набора в угольную промышленность новых рабочих старше восемнадцати лет.

    8. Горняков, уволенных в результате закрытия убыточных копен, следует обеспечивать:

    а) правительственной помощью, которая может понадобиться, в соответствии с рекомендациями отчета правительственной комиссии при переводе на другую работу тех горняков, которые могут переехать на новое место;

    б) пособием в течение какого-нибудь установленного периода тем горнякам, которые не могут переехать на работу :на новое место и для которых не удается подыскать другой соответствующей работы; такое пособие должно выразиться в выдаче определенных оговоренных сумм сверх норм, предусматриваемых законом об установлении пособий безработным; министерство финансов должно сделать соответствующие ассигнования для выплаты этих дополнительных сумм;

    в) быстрым строительством новых домов для размещения переведенных на новую работу рабочих. Конгрессу тред-юнионов надлежит облегчить все эти задачи путем консультации и сотрудничества со всеми заинтересованными лицами и учреждениями.

    В основном между предложениями меморандума и предложениями правительственной комиссии никакой .разницы не было. Как бы ее ни прикрывали красивыми фразами, сущность была одна — снижение заработной платы. Сделанное в ходе переговоров предложение о восстановлении субсидии вовсе не было новой уступкой: Болдуин согласился на это еще до начала стачки. Главной особенностью меморандума было не его содержание, а то, когда он был вручен. Вручен же он был в момент, когда взаимное недоверие между Генеральным советом и горняками достигло предела. Меморандум натравил обе стороны друг на друга. После усиленных убеждений Томаса, Бромлея и других члены Генерального совета начали проникаться мыслью, что горняки ведут себя слишком неуступчиво и слишком многого требуют от своих сотоварищей. «Призыв Кука «ни пенса из заработной платы, ни секунды к рабочему дню» начал уже раздражать, а не вдохновлять его союзников, — отмечал Роберт М. Рейнер. — Кроме того, далеко не в пользу горняков говорил тот факт, что этот лозунг был очень охотно подхвачен коммунистами, а от них-то высокопОчтенные члены Генерального совета особенно стремились изолировать и себя и профсоюзное движение» 35.

    Когда во все районы поступили предписания прекратить стачку, наступили полный хаос и растерянность. Неожиданность такого предписания была ударом грома среди ясного неба для людей, приготовившихся не к отступлению, а к нападению. Король обратился к своему народу из Букингемского дворца. Он говорил, что теперь, по окончании борьбы, и после того как страна пережила «необычайные волнейия», пора отказаться от озлобления и затаенной вражды. Британская радиовещательная корпорация, оповещая всю страну о «радостном» событии, возносила по радио свою благодарность к богу. Мистер Болдуин закончил свое выступление эпилогом из Блейка: он говорил о построении Иерусалима в цветущей и радостной стране — Англии.

    Однако сердца рабочих были полны отчаяния и гнева; рабочие были одновременно ожесточены и разочарованы. Коммунистическая партия прилагала все усилия к тому, чтобы не допустить прекращения стачки и поднять дух организованных рабочих. «Уоркерз булетин» обращался к рабочим с призывом: «Поддерживайте горняков». Коммунисты настаивали на немедленном созыве всех стачечных комитетов и Советов действия, для того чтобы продолжать борьбу и заставить продолжать ее также и лидеров. Они требовали созыва общенациональной конференции делегатов стачечных комитетов совместно с исполнительными комитетами для руководства борьбой, которая должна была продолжаться. «Отказывайтесь возвращаться на работу, — призывал «Уоркерз булетин». — Не принимайте меморандума Сэмюэля».

    Но отлив уже начался. Болдуин говорил об обязанности нации «забыть все взаимные обвинения». Он говорил, что предприниматели должны быть великодушны, а рабочие должны отдаться работе всем сердцем. «Необычайно важно, — говорил он, — чтобы весь британский народ смотрел не назад, а вперед и взялся за работу, проникшись духом сотрудничества и доброй воли, отказавшись от чувства злобы и жажды мести». Но премьер-министр упустил из виду некоторые характерные черты, присущие классу капиталистов. Теперь, когда рабочие отступили, предприниматели по всей стране старались безжалостно рассчитаться с ними. Миллионам рабочих предложили вернуться на работу, по работать за более низкую заработную плату. Некоторым совсем отказали в работе. Такая расправа с рабочими производилась не только частными предпринимателями, — государственные учреждения поступали точно таким же образом. Адмиралтейство заявило, что впредь до особого распоряжения рабочие предприятий, находящихся в ведении адмиралтейства, будут временно уволены. Военное министерство уведомляло', что людям, не покидавшим работу или вернувшимся на работу до среды, в отношении найма будет оказано предпочтение, вне зависимости от их прежнего срока службы или их характеристики. В палате общин Дж. X. Томас — человек, уверявший горняков, что они не будут подвергнуты репрессиям за участие в стачке и что ему даны гарантии в этом, — рассказал, что 4 миллиона рабочих все еще не прекратили стачку, так как предприниматели ставят им неприемлемые условия для возвращения на работу. Он рассказал, как одна крупная транспортная компания (компания Патерсона) заявила, что разрешит своим рабочим возобновить работу, только если они согласятся на снижение заработной платы.

    На железных дорогах, в доках, на пассажирском транспорте, в печати — повсюду предприниматели использовали создавшееся положение. Рабочим давали подписывать унизительные «документы». Над ними, как дамоклов меч, нависла угроза— сокращение заработной платы и удлинение рабочего дня. В результате всего этого стачка неофициально продолжалась еще в течение нескольких дней. Фактически всеобщая стачка была прекращена только к следующему понедельнику, и только к этому времени союзы и предприниматели составили новые соглашения. Болдуин притворялся весьма огорченным всем, что произошло, и говорил об этом с прискорбием. Генеральный совет возмущался и заявлял, что есть основания сомневаться в добросовестности премьер-министра. Национальный союз железнодорожников (союз Томаса), Союз транспортников и Национальный союз неквалифицированных рабочих и коммунальников дали указания членам своих союзов не прекращать стачки до урегулирования всех вопросов. «Нью-Йорк геральд три-бюн» описывала положение следующим образом: «Британские предприниматели ведут войну с союзами.. . Стачка окончилась, но начались локауты... теперь очередь предпринимателей объявить стачку». Содержание каблограммы лондонского корреспондента «Нью-Йорк гаймс» было аналогичным. Рабочие, оказавшиеся «между небом и землей», по признанию председателя Национального союза железнодорожников С. Т. Крэмпа, категорически отвергали условия, предложенные железнодорожными компаниями. В конце концов союзы железнодорожников все же вынуждены были подписать соглашения, которые, хотя и не предусматривали снижение заработной платы, были чрезвычайно унизительными. Представители союзов поставили свои подписи под соглашениями, в которых стачка называлась «преступным актом», направленным против компаний. В этих соглашениях были также пункты, согласно которым в будущем союзы лишались права включать в стачку рабочих некоторых профессий. Немногого, следовательно, стоило заявление, сделанное Томасом горнякам во вторник вечером: «Я позаботился о защите членов союза железнодорожников. ..»

    Известие о том, что горняки не приняли меморандума Сэмюэля, — этот факт «Бритиш уоркер» предусмотрительно не упоминала в выпусках, посвященных «окончанию стачки», ■— вызвало еще больший гнев рабочих всей страны. В Генеральный совет посыпались телеграммы с требованием официального возобновления стачки. Члены Генерального совета весьма своеобразно реагировали на критику их действий. В четверг вечером «Бритиш уоркер» опубликовала следующее сообщение: «Всеобщая стачка окончилась. Она не потерпела поражения. Она способствовала возобновлению переговоров в угольной промышленности и тому, что правительство продолжало оказывать финансовую помощь на протяжении всего периода ведения переговоров». Конец сообщения был таким же интриганским и бесчестным, как и начало; в нем содержалось предупреждение: «Не подписывайте никаких индивидуальных соглашений»; «Советуйтесь с лидерами ваших союзов и следуйте их указаниям. Ваш союз защитит вас и будет настаивать, чтобы все ранее действовавшие соглашения сохранили свою силу...-» (курсив мой. — Дж. М.)

    «Бритиш уоркер» снова выполняла ту же самую роль, как и в последние дни стачки. Она публиковала «боевые» послания Генерального совета, но забывала публиковать то, что действительно происходило за кулисами. И это делалось в то время, когда рабочие всей страны оказались перед лицом предпринимателей, чувствовавших себя победителями и выставлявших требования, в которых сказывалось их желание отомстить рабочим. В субботу, 15 мая, Конгресс тред-юнионов напал на своих критиков, использовав для этого столбцы свое» газеты. Он старался оправдаться и заявлял, что «Генеральный совет поступил весьма мужественно, прекратив стачку». Но Конгрессу пришлось все же признать, что никакие официальные меры еще не предприняты и еще нет официальных гарантий. Однако существующее положение, заявляли члены Генерального совета, удовлетворяет «честных людей, стремящихся к миру».

    Только в понедельник утром, 17 мая, в последнем номере «Бритиш уоркер» сообщалось на первой странице о том, что локаут горняков еще не прекращен. Введенные в заблуждение, упавшие духом рабочие начали постепенно осознавать всю серьезность последствий недавних событий. Они все вернулись на работу, а горняки? Горняки снова остались одни.

    Правительство предложило горнякам новые условия— слегка подправленный меморандум Сэмюэля,— но 20 мая на конференции делегатов горняки отклонили компромисс и обратились к своим старым товарищам — ооюзам железнодорожников и транспортников'—с призывом оказать им поддержку и наложить эмбарго на уголь. Но они не откликнулись на призыв горняков. Как кроты, эти союзы зарылись в свои норы и не желали видеть, что делается вокруг них. Их не волновало, что единство рабочих, проявившееся в самый славный период истории английского рабочего класса, было превращено в смятение, растерянность и разгром.

    ГЛАВА VI

    ПОСЛЕДСТВИЯ

    Наиболее важно то, что сам народ теперь осознает и чувствует свою власть. За десять дней стачки и за три дия, прошедшие с момента ее прекращения, родилось подлинное классовое сознание... Всеобщая стачка объединила рабочий класс.

    «Лейбор вумэн» (орган лейбористской партии), июнь 1926 г.

    В одном отношении, имеющем большое значение, анализ стачки, данный Генеральным советом, был абсолютно правильным: нельзя считать, что всеобщая стачка потерпела полное поражение. Даже наиболее строгие критики вынуждены были признать, что такое проявление единства чуть ли не 4 миллионами организованных рабочих (из 5,5 миллиона членов профсоюзов) было совершенно исключительным явлением в истории Англии. Уже один этот факт говорит отнюдь не о ее провале. Стачка была изумительным достижением левых, но в то же время и чудовищным торжеством правых. Противники всеобщей стачки, а к числу их принадлежали 1наряду с открытыми противниками социализма и некоторые лейбористы, относились ко всему происходящему с большим опасением. Каждая политическая группа жаждала найти объяснение стачке и установить причины и следствия. Довольно долгий период времени теоретики выдвигали всевозможные постулаты и немедленно сами же их опровергали. В поисках объяснений все передрались между собой. Противники стачки, по причинам, которые -стали теперь совершенно ясными, с особым жаром доказывали рабочим, что, по существу, ее значение не столь уж велико, да и, во всяком случае, разве мы не сумели ее завершить типичным для Англии путем — путем компромисса? Долой вражду, возьмемся теперь за работу. Крах стачки опять поставил на повестку дня вопрос, является ли всеобщая стачка эффективным оружием как метод революционной борьбы или ее цели строго ограничиваются — особенно в Англии — возрастающей мощью государственной машины в высокоразвитом промышленном капиталистическом обществе.

    Теоретические споры длились месяцами, и тем временем из всеобщей стачки извлекались заведомо неверные уроки. Наиболее показательны комментарии лидеров ортодоксальных лейбористов, например таких людей, как Артур Гендерсон, который, в конечном счете, был намного искреннее, чем некоторые из его коллег. Гендерсон заметил, что стачка открывает «ужасную перспективу» крушения существующего социального и политического строя. Председатель Национального союза железнодорожников С. Т. Крэмп кричал: «Это никогда не повторится». А Рамзей Макдональд внес невероятную путаницу своим заявлением о том, что рабочему движению необходимо почти совсем отказаться от практики проведения всеобщих стачек. Он считал, что в том случае, если они не поддержаны вооруженными силами, к ним нельзя прибегать ни при конфликтах в промышленности, ни при политических конфликтах. Поскольку эта стачка была направлена против «общества», «общество» (то есть государства) вынуждено было защищаться- Отнюдь не удивительно было услышать этот потрясающий образец софистики из y-ст подстрекателя из Лоссимауса 36. Но, правда, надо отдать ему должное, он никогда не скрывал, что всеобщая стачка ему не по душе. Он чувствовал себя гораздо лучше в кругу знатных людей, когда попивал коктейль в обществе не слишком разборчивых аристократов. Рамзей всегда содрогался при мысли о действительно успешной всеобщей стачке. Это означало бы позорную отставку для лидера лейбористской партии.

    Но гораздо более серьезным фактом, чем банкротство правого крыла лейбористской партии, была дискредитация левого крыла. Опасность теперь состояла в том, что организованный рабочий класс начал терять доверие к так называемым лидерам левого крыла. В более ранний период эти люди боролись против Макдональдов и томасов лишь для того, чтобы позже примкнуть к ним; последние перетянули их на свою сторону, льстиво взывая к их «здравому смыслу». Наибольшее негодование вызывали именно эти люди, особенно в горняцких поселках, где мрак, уныние и голод окутали все подобно смертоносному облаку ядовитого газа.

    Горняки продолжали борьбу одни. Одиноко прозвучали их призывы к солидарности; руководители других профсоюзов молчали, а правительство было чудовищно равнодушно.

    Коммунисты убеждали горняков не обвинять своих товарищей — членов других профсоюзов; обвинять следовало лидеров, которые «продали» стачку и предали их. Но трудно было разъяснить это людям, в глаза которых глядел голод, которые еще так недавно чувствовали близость победы, людям, чье мрачное будущее не сулило им никаких надежд.

    Вдали от угольных бассейнов, в тепле и тиши палаты общин, Уинстон Черчилль разглагольствовал о том, во что обошлась стачка. Он говорил, что прямые расходы страны составили приблизительна 750 тысяч фунтов стерлингов, но косвенные — гораздо больше. А как обстояло дело в союзах? По имеющимся сведениям, Национальный союз железнодорожников выплатил, по крайней мере, миллион фунтов стерлингов. Помимо сумм, внесенных другими союзами, Генеральный совет выплатил Федерации горняков 63 тысячи фунтов стерлингов. В особом же фонде горняков имелось 93 тысячи фунтов стерлингов, сумма, крайне незначительная для удовлетворения их нужд. Стачка повлекла за собой колоссальные затраты: огромные суммы были выплачены за ведение тяжб, таких затрат раньше не производил ни один зарегистрированный профсоюз. Общие фонды профсоюзов снизились с 12 750 тысяч фунтов почти до 8500 тысяч фунтов стерлингов. Только в 1921 году, когда союзы выдали безработным „7 миллионов фунтов стерлингов, их фонды были также сильно опустошены. Правительство, конечно, не признавалось в тот период, что к моменту окончания стачки молочный пул, созданный правительством в Гайд-парке для снабжения столицы, принес прибыль в размере 73 тысяч фунтов стерлингов.

    Тот факт, что всеобщую стачку «продали», вызвал в рабочем движении отчаяние и растерянность, а это привело к тому, что большое количество рабочих вышло из профсоюзов и, что было еще более важно с точки зрения организации движения, профсоюзные фонды резко сократились. Между 1926 и 1934 годами профсоюзное движение было сильно ослаблено. «Глубокий послевоенный кризис в начале двадцатых годов, — пишет профессор Н. Бару 37, — сильно отразился на профсоюзах, и они были в гораздо более тяжелом положении, чем в период 1914—1918 годов. Но за все годы между двумя войнами наиболее примечательным было то, что количество членов профсоюзов непрерывно уменьшалось в период последовавшего оживления в экономике (1927— 1929 годы). Совершенно несомненно, что поражение всеобщей стачки в 1926 году было основной причиной, помешавшей росту профсоюзов в конце двадцатых годов».

    В настоящее время никто уже не может серьезно сомневаться в том, что поражение всеобщей стачки и тот факт, что рабочее движение тщательно не.проанализировало причины ее поражения, привели к ослаблению лейбористской партии и профсоюзов, а также ослабили боевой дух всей организации рабочего класса. Поражение стачки сломило сопротивление рабочих, которым грозила массовая безработица, и привело в конце концов к расколу в лейбористской партии и к предательству Рамзея Макдональда в 1931 году. Всему рабочему движению пришлось в дальнейшем тяжело поплатиться за ошибки его лидеров, совершенные ими как до начала всеобщей стачки, так и во время стачки.

    Несомненно то, что, хотя всеобщая стачка и не потерпела поражения в широком политическом смысле, все же ей было нанесено поражение в промышленности. В связи с этим рассмотрим, каким образом ее пораже-

    ние причинило еще один огромный ущерб рабочему движению. Ослабленные действиями нерешительного руководства, профсоюзы сократили сферу своей деятельности. Это дало возможность ожесточенному и жаждавшему мести правительству повести наступление ’на права профсоюзов. Наступление это закончилось изданием в 1927 году закона о конфликтах в промышленности. Закон этот был наиболее мстительным из всех политических законов, издававшихся каким-либо правительством консерваторов с начала первой мировой войны. Почва для него была тщательно подготовлена, предварительная работа спланирована до мелочей. Что касается приготовлений правительства к борьбе со стачкой, то оно четко все заранее продумало, проявив большое знание дела. Правительство видело, что настроение рабочих таково, что если бы у них было боевое руководство, то немедленно последовало бы повторение всеобщей стачки. Следовательно, необходимо было предотвратить ее, пресечь ее в корне. Для этого правительство издало закон 1927 года. В 1926 году из-за стачки было потеряно 160 миллионов рабочих дней. Болдуин и его кабинет решили, что 1926 год не должен повториться. . .

    Одно обстоятельство — только одно — задерживало контрнаступление правительства: продолжавшееся сопротивление горняков. Пока горняки еще боролись, ни одно, правительство не осмелилось бы прибегнуть к такому суровому законодательству, поскольку оно привело бы именно к тому явлению, которое собирались пресечь, — ■ к единству рабочего класса. Борьба горняков, длившаяся в течение шести долгих месяцев и принесшая горнякам-невероятные лишения, заслуживает того, чтобы ей была посвящена отдельная книга. В нояб|1е~492ё--года,--когда голод и истощение погнали горняков обратно на работу, закончился один из наиболее величественных этапов в борьбе рабочего класса. Вспомним, что горнякам был объявлен локаут за несколько дней до начала всеобщей стачки. Им пришлось принять на себя главный удар и больше всех пострадать. Теперь горняки возвращались на работу, не имея ни гроша за душой, ожесточенные и полные ненависти, той ненависти, которая и по сей день светится у них в глазах, когда кто-нибудь напомнит о «скверных былых днях».

    Сразу же после возобновления работы были предприняты новые шаги, чтобы свести горняков с правительством. Но 17 мая постоянный помощник министра угольной промышленности сделал весьма интересное заявление по поводу меморандума Сэмюэля. Он заявил Федерации горняков, что «предложения правительства следует рассматривать как совершенно не связанные с предложениями, содержащимися в меморандуме Сэмюэля: последний документ не имеет никакой официальной силы, и если бы горняки приняли его, имея в виду, что правительство поступило так же, то тогда для всех заинтересованных сторон создалось бы невыносимое положение» 38. (Набранное курсивом полностью опровергает наличие того повода для прекращения всеобщей стачки, на который ссылался Генеральный совет.)

    Только за два дня перед этим лейборист, чшен парламента Уитли, опросил премьер-министра, высказывал ли тот когда-нибудь во время стачки желание принять меморандум Герберта Сэмюэля за основу для разрешения конфликта в угольной промышленности. Болдуин сказал: «Я отвечаю на это отрицательно».

    Горняки никогда не обольщались обещаниями, которые раньше им давали как официальные, так и неофициальные лица. Но последние два высказывания заставили их относиться с недоверием чуть ли не к каждому предпринимаемому шагу.

    Они категорически отказались от другого «предложения» Болдуина, согласно которому правительство бр ало на себя следующее обязательство: принять другие рекомендации отчета правительственной комиссии Сэмюэля, в случае если бы горняки согласились на общее 10-процентное сокращение заработной платы. На следующий же день после того, как премьер-министр сообщил о своем предложении (1 июня), закон о чрезвычайных полномочиях был снова пущен в ход. Этот закон оставался в силе на протяжении всего периода борьбы горняков, и на основании его в 1926 году было осуждено 6 тысяч человек.

    Через две недели правительство совершило свой наиболее скандальный поступок: оно пошло вспять и отменило закон о семичасовом рабочем дне, утвержденный в 1919 году. Это озна'чало, что теперь горняков заставят не только получать более низкую заработную плату, но вдобавок и удлинят их рабочий дечь. Это шло вразрез с предложениями правительственной, комиссии. Кроме того, удлинение рабочего дня оставило без работы еще десятки тысяч горняков — «в некоторых районах управляющие позаботились о том, чтобы рабочие, принимавшие активное участие в стачке, увольнялись бы с работы в первую очередь» 39. Члены парламента лейбористы открыто обвиняли премьер-министра в том, что он «подкуплен» шахтовладельцами. На удар он ответил ударом, заявив, что проведет закон о реорганизации (но не национализации) угольной промышленности, если стороны, договорятся, другими словами, если горняки капитулируют.

    Но недобросовестность правительства выразилась не только в этом. Оно приложило все усилия к тому, чтобы сломить стачку: сотни пикетчиков и рабочих, принимавших активное участие в стачке, были арестованы и брошены в тюрьмы. На собраниях в шахтах широко практиковалась палочная расправа — горняков буквально избивали. Кроме того-—и это было наибольшей жестокостью, — принимались меры к тому, чтобы не пропустить помощь голодающим горнякам и их семьям, поступающую из разных концов страны и из-за границы.

    Местным властям были даны указания задерживать помощь и прекратить обслуживание, например бесплатную раздачу молока младенцам и бесплатного питания школьникам — детям наиболее нуждающихся родителей. Был даже издан закон, дающий министерству здравоохранения право временно прекращать работу попечительских советов, не подчинившихся инструкциям Уайтхолла о прекращении обслуживания. Положение было настолько бедственным, что некоторые попечительские советы взяли дело в свои руки и бросили тем самым вызов министерству. Но их деятельность была быстро прекращена. Злоба правительства не ограничивалась пределами своей страны. Накануне того, как в августе 1926 года делегация горняков прибыла в Соединенные Штаты, Болдуин направил американским властям письмо, заявляя в нем, что в угольных бассейнах Англии горняки не испытывают особой нужды. Национальное общество защиты детей от жестокого обращения поддержало премьер-министра; оно представило отчет, в котором говорилось, что дети горняков не нуждаются ни в какой экстренной помощи. В своей книге «Женщины и локаут горняков» 40 доктор Марион Филлипс пишет, что, когда одного из руководителей Национального общества защиты детей от жестокого обращения один из журналистов спросил, не может ли в результате этого отчета прекратиться финансовая помощь горнякам, получаемая ими как от населения своей страны, так и из-за границы, он ответил: «Именно на это мы и рассчитываем».

    Но не все добровольные организации поддерживали государственную власть. Большую помощь оказывали жителям горняцких поселков в угольных бассейнах Британии простые люди, которые глубоко сочувствовали горнякам — этим стойким мужчинам и женщинам, принес шим все, что у них было, на алтарь борьбы рабочего класса.

    Женский комитет по оказанию помощи женам и детям горняков, возглавляемый доктором Марион Филлипс (она ведала в лейбористской партии работой среди женщин), провел огромную работу. Он собрал 313 тысяч фунтов стерлингов и распределил эту сумму среди горняков. Несмотря на попытку правительства задержать помощь из-за границы, помощь горнякам шла из СССР, из Америки и от европейских профсоюзов, особенно бельгийских. Наиболее крупная сумма поступила в фонд помощи горнякам от советских профсоюзов — около миллиона фунтов стерлингов. Эта сумма была получена в результате добровольного сбора, проведенного среди русских рабочих. В отличие от Генерального совета, Федерацию горняков нельзя было запугать тем, что эту помощь заклеймят как «золото Москвы».

    В начале июня Генеральный совет решил назначить конференцию исполнительных комитетов профсоюзов,

    чтобы провести расследование по поводу всеобщей стачки. Сначала Генеральный совет не очень был склонен это делать, но затем согласился под давлением ’    филиальных отделений союзов. Лидеры этих союзов

    }    испытывали потребность в центральном руководстве,

    которое помогло бы им противостоять серьезному недовольству рядовых членов профсоюзов. Коммунисты и участники «движения меньшинства» уже предъявили Конгрессу тред-юнионов требование о проведении сбора средств среди всех работающих членов профсоюзов и о наложении эмбарго на ввоз угля из других стран. Когда в Борнемуте в 1926 году собрался конгресс тред-юнко-нов, в отношении сбора еще ничего не было сделано, но постепенно давление снизу настолько усилилось, что была созвана специальная конференция, выразившая согласие организовать проведение добровольного сбора. За два месяца было собрано свыше 43 тысяч фунтов стерлингов: «Фонд горняков, формально созданный Генеральным советом раньше, собрал только 9525 фунтов ,    стерлингов за 19 недель» 41. Что же касается бойкота

    угля, ввозимого из-за границы, этот вопрос больше не поднимался, и в конце концов о нем совершенно перестали говорить. В сентябре Международная федерация горняков сообщила, Что готова объявить международную стачку, если британский Конгресс тред-юнионов одобрит это, но ее предложение не получило отклика.

    Между тем в июне профсоюзные массы с нетерпением ожидали конференции исполнительных комитетов, на которой должен был полностью выясниться вопрос о том, как и почему была прекращена стачка. Была установлена дата созыва конференции — 25 июня. Генеральный совет подготовил пространный отчет для пред-‘    ставления исполнительным комитетам профсоюзов.

    Затем забили отбой. За три дня до открытия конференция была неожиданно отменена. Сообщили, что Конгресс тред-юнионов и Федерация горняков решили отложить «расследование» до прекращения локаута горняков. Говорили, что этот шаг предпринят с тем, чтобы ничто не могло помешать горнякам в их борьбе. Доказывали также, что на конференции могут обнаружиться факты

    и взгляды, которые могут дискредитировать обе стороны. Поэтому договорились, что, пока продолжается локаут, следует согласиться на перемирие и отказаться пт взаимной критики, что Артуру Дж. Куку надлежит временно прекратить выпуск его наиболее популярной брошюры о стачке под названием «Девять дней» (в ней резко критиковались действия Генерального совета) и что не следует предпринимать ничего такого, что могло бы подвергнуть риску дело горняков. Казалось, что навным стремлением было не допуокать на этот период никаких публичных обсуждений. Но с такой же горячностью другая сторона доказывала, что участники профсоюзного движения имеют право Немедленно узнать положение дел. Каждый, бастовавший в течение девяти дней имеет право требовать отчета от руководителей. В доводах каждой стороны было рациональное зерно, хотя трудно представить себе, что, собственно, могли потерять горняки в результате открытого обсуждения вопроса. Однако Кук в соответствии с волей своего исполнительного комитета выразил мнение, что локаут и так доставляет достаточно забот и что при существующей конъюнктуре не стоит осложнять положение борьбой с Генеральным советом. В качестве компромисса вместо конференции предлагались неофициальные встречи исполнительных комитетов, по крайней мере на некоторое время.

    Итак, «июньский пакт» (такое название получило соглашение между Конгрессом тред-юнионов и горняками) не нарушался. Только в сентябре на конгрессе тред-юнионов в Бернемуте достаточно большое количество членов профсоюзов получило наконец возможность обсудить стачку, но и это обсуждение велось больше на основании предположений и догадок, поскольку запрет «йюньского пакта» сказался также и на работе конгресса. Однако это не помешало Генеральному совету продолжать нападать на «позицию» горняков, и в отчете, подготовленном для июньской конференции, которая была отложена, горнякам был брошен следующий язвительный упрек: «Стачка была прекращена на основании только одной веской причины, а именно потому, что, в связи с позицией, занятой Федерацией горняков, продолжение ее было бесцельным». Какой вздор! Провозглашать подобно невинным агнцам, что Федерация горняков должна была не посчитаться с предстоящим сильным снижением заработ

    ке

    ной платы большинству ее членов только лишь для того,, чтобы не выступать против предавшего горняков Генерального совета. Другими словами, согласиться с политикой отступления, которая, как доказано фактами, ни. в чем не имела никаких официальных гарантий.

    Артур Пью в своем обращении к Борнемутскому конгрессу по существу свел на нет аргументацию своего собственного совета, когда сказал: «Конфликт в угольной промышленности, как бы он ни был важен по своим* немедленным последствиям, явился лишь кульминационным пунктом чего-то такого, что гораздо важнее самого этого события. Стачка отразила возрастающее недовольство рабочих всей структурой и политикой промышленной системы; она отразила также их решимость сопротивляться установившемуся представлению о том, что убыточную отрасль производства можно сделать прибыльной, экономику — жизнеспособной и промышленность — оздоровленной только путем понижения уровня* жизни рабочих». Трагично то, что такое высказывание-совершенно противоречило позиции, которую Генеральный совет занял во время стачки.

    Джек Таннер, который был в то время лидером-левого крыла Объединенного профсоюза машиностроителей, пытался добиться обсуждения отчета, с тем чтобы-начать на конгрессе дискуссию по поводу всеобщей стаЧки. У. С. Лебер, от Национального союза железнодорожников, поддержал его. Но их попытки ни к чему не привели в основном из-за вмешательства А. Дж. Кука, просившего делегатов считаться с «июньским пактом».. В то время Кук пользовался огромным авторитетом. Если бы он тогда же отверг «июньокий пакт», он, бесспорно, увлек бы за собой всех делегатов конгресса, но горняки были верны соглашению, и, хотя их действия были неблагоразумны, как показали последующие события, никто не может отрицать, что их честность была непоколебимой.

    Боб Смилли, член парламента и член Генерального совета, который й прошлом сам был горняком, довел, конгресс до слез своим взволнованным выступлением: он говорил о необходимости удвоить усилия в деле сбора-денег для горняков и их семей. Его громкий голос гремел: «В каждом горняцком городе и деревне —я сам это видел в некоторых местах — случалось, что мужьяе из-за невыносимо тяжелых условий дома начинали терять присутствие духа. И я тогда слышал, как женщины говорили: «Ни шагу назад! Не надо возвращаться на работу, пока не будет справедливого решения...»

    И именно тогда произошла одна из наиболее поразительных сцен, когда-либо разыгрывавшихся на каком-нибудь конгрессе тред-юнионов. Джон Бромлей — секретарь Ассоциации паровозных машинистов и кочегаров, единомышленник Дж. X. Томаса — был избран Генеральным советом в помощь Бобу Смилли, ведающему сбором денег. Вряд ли совет мог сделать более бестактную вещь. Горняки были возмущены: приблизительно за два месяца перед этим Бромлей совершенно вопиющим образом нарушил «июньский пакт». В июльском номере журнала своего союза Бромлей опубликовал почти весь отчет, который Генеральный совет должен был представить так и не состоявшейся специальной июньской конференции. В тот период этот отчет еще не оглашался, и естественно, что вслед за Бромлеем его немедленно опубликовала вся пресса. Это вызвало огромную шумиху, поскольку «позиция» горняков во время всеобщей стачки подвергалась резкой критике. Хатт пишет42: «Статью Бромлея можно считать вопиющим, даже если не преднамеренным, нарушением «июньского пакта»; во всяком случае, из-за этой статьи пакт потерял всякий смысл. Вполне вероятно, что позиция Генерального совета станет нам более ясна, если мы учтем, что Генеральный совет па конгрессе в Борне-муте при официальном разрешении проблемы оказания помощи горнякам избрал своим представителем именно мистера Бромлея».

    Как только назвали фамилию представителя, делегация горняков подняла страшный шум. Горняки разбросали стулья и построились четырехугольником, как бы готовясь к драке; некоторые делегаты горняков попытались прорваться к трибуне. Когда наконец председателю удалось добиться относительной тишины, он отложил заседание. Горняки ушли, распевая «Красное знамя». Этот ■'беспрецедентный случай наглядно свидетельствует о напряженности, царившей на конгрессе. Потребовалась только искра, чтобы на конгрессе со всей силой вспыхнул пожар: посыпались взаимные обвинения, проявилась затаенная вражда. «Инцидент с Бромлеем» отнюдь не способствовал улучшению отношений между Генеральным советом и горняками, но к этому времени озлобление было уже настолько велико, что он их и не ухудшил

    Еще до Бормемутского конгресса вновь делались попытки заставить горняков и шахтовладельцев прийти к соглашению, но все они оказывались тщетными из-за старого непреодолимого препятствия — сокращения заработной платы. В июле свое посредничество предложила церковь. Она рекомендовала шахтовладельцам согласиться на общенациональные соглашения и не проводить снижения заработной платы. Исполнительные комитеты горняков приняли это предложение, и когда они передали его ка рассмотрение районов, оно было принято большинством их; правда, при общем подсчете выяснилось, что число голосов, поданных против предложения, было больше — хотя и незначительно — числа голосов, поданных за него (367 650 и 333 036). Но из этого ничего не вышло, поскольку правительство категорически отказалось от предложения епископа. Несколько позже, в том же месяце, парламентская фракция лейбористской партии предложила обсудить все возможности достижения соглашения; но предложения фракции были менее благоприятны для горняков, чем предложения церкви, и горняки с негодованием отвергли их. Встречи между горняками и правительством, происходившие в августе, не дали никаких положительных результатов. В октябре конференция делегатов Горняков снова отвергла компромисс и даже обострила конфликт, присоединившись к резолюции Южного Уэльса, требующей прекращения работы всеми рабочими так называемой «службы безопасности». На этой конференции группа из угольных бассейнов Мидленда и Ноттса пыталась вызвать раскол между горняками, но это почти ни к чему не привело, и большая часть горняков решительно поддержала своих лидеров.

    К этому времени лидеры коммунистов были выпущены из тюрьмы, но министр внутренних дел Джойнсон Хикс настаивал на том, чтобы наблюдение за ними не прекращалось. Он даже издал приказ, которым Уильяму Галлахеру запрещалось выступать с речами в графстве

    Дургам. Но все же вопреки запрещению Галлахер сумел произнести целый ряд речей на собраниях местных профсоюзных организаций горняков, и всегда ему удавалось сделать эго раньше, чем приходила полиция. Сам Галлахер пишет:

    «Наши товарищи твердо решили, что я буду выступать всюду, где уже об этом известили горняков. И каждый раз я выступал на многолюдных собраниях горняков, на которых даже присутствовали все руководители местных организаций. Когда выступления были в полном разгаре, меня проводили в дом, и я немедленно начинал говорить; обычно мое выступление длилось сорок или сорок пять минут; затем меня выпускали прежде, чем полиция успевала добраться до дома, где я выступал. Полиция никогда не знала—да и я сам не знал, — где я буду выступать в следующий раз. ..» 43 Во время всеобщей стачки и на протяжении долгих месяцев борьбы горняков коммунистическая партия, «движение меньшинства», во главе которого стоял Гарри Поллит, и Национальное движение безработных, которым руководил Уол Ханнингтон, развернули большую кампанию в защиту горняков. Все их усилия были направлены на поддержание борьбы. Но коммунистическая партия была еще малочисленна и не располагала необходимыми средствами. Все же ее влияние возрастало, и уже к осени 1926 г. 'число ее членов удвоилось (с 5 тысяч до 10 тысяч членов). В то же время все охотнее раскупались коммунистические газеты и журналы, тираж которых непрерывно увеличивался. Но только на основании этого нельзя еще было делать никаких выводов, так как число членов коммунистической партии еще в период «конференции единства» в 1921 году доходило-до 10 тысяч, но затем к 1923 году снизилось до 5 тысяч человек. Было совершенно ясно, что необходимые уроки не были извлечены, и к концу 1927 года число членов коммунистической партии опять снизилось до 5 тысяч. В основном такие колебания в численности состава объяснялись расправами с рабочими и длительной безработицей. Фактически это может служить наглядным доказательством того, что одно только ухудшение условий существования и понижение жизненного уровня не может само по себе привести к расширению коммунистического движения. И на самом деле, рабочее движение резко ослабло за три года, прошедшие после всеобщей стачки. Сама же лейбористская партия понесла очень большой урон в связи с изданным в 1927 году законом о конфликтах в промышленности и о профсоюзах. Теперь при желании сделать взнос в фонд партии надо было подать специальное заявление, в то время как раньше заявления подавались лишь в случае отказа от уплаты взносов.

    Национальное движение безработных вело в угольных бассейнах широкую агитацию против безработицы н нищеты. После окончания всеобщей стачки, в период затянувшихся локаутов, это движение встало на защиту горняков. Под необычайно энергичным руководством Уола Ханнингтона комитеты безработных проводили кампании в угольных бассейнах еще в 1927 и даже в 1928 году. Именно в результате этих кампаний в ноябре 1927 года отправились в поход в Лондон горняки заброшенных шахт Ронты. Комитеты безработных подготовили и поход шотландских горняков в Эдинбург в 1928 году. Но к этому времени Генеральный совет Конгресса тред-юнионов уже полностью предал интересы горняков; он не только отказался помогать им в борьбе против нищеты, но делал все, что было в его силах, чтобы саботировать походы горняков. Генеральный секретарь Конгресса тред-юнионов Ситрин, действуя по поручению Генерального совета, разослал советам профсоюзов письма с указанием не участвовать в организации встречи отправившихся в поход горняков.

    Ханнингтон живо описывает сцены, разыгрывавшиеся в те дни в угольных бассейнах 44. Он пишет: «В разных угольных бассейнах, например в Южном Уэльсе, было множество горняков, дошедших до предела нищеты и не получавших никакой поддержки. Им приходилось платить за жилье, так как за неуплату их бы выгнали из домов, и тысячи семей в буквальном смысле слова голодали. Правительство консерваторов, хотя оно было прекрасно осведомлено о бедственном положении горняков, заявило, что не располагает средствами для оказания помощи. Различные постановления, принятые министерством труда на основании закона страхования от безработицы, давали . возможность лишать горняков права на получение пособия под самыми разнообразными предлогами. Людей лишали права на пособие потому, например, что «не было перспектив на предоставление работы»; других лишали этого права на том основании, что будто бы они «не прилагают достаточных усилий, чтобы найти работу»; некоторым отказывали в пособии потому, что они слишком стары, другим— потому, что они слишком молоды; им говорили, что их должны содержать родственники, если в их доме доход превышал 13 шиллингов в неделю на человека».

    26 октября 1926 года Генеральный совет Конгресса тред-юнионов решил опять взять на себя инициативу свести обе стороны; через четыре недели после того, как без конца вносились предложения и контрпредложения, было объявлено, что ожесточенная борьба закончена. Но даже и в это время большинство горняков считало необходимым ее продолжать.

    В результате предпринятых Конгрессом тред-юнионов шагов правительство внесло следующее предложение: порайонные соглашения; распределение чистого дохода между рабочими и хозяевами в соотношении 87: 13 или 85 : 15; определенные гарантии, ограничивающие размер снижения заработной платы. В ноябре горняки согласились поставить это предложение на голосование в двадцати районах. Итоги голосования были таковы:    за

    предложение правительства — 313 200, против—-460 806. Однако одиннадцать районов проголосовало за, семь--против, а два района воздержались от голосования.

    Крупные районы угледобычи — Дургам, Южный Уэльс, Ланкашир и вся Шотландия — все еще настаивали на продолжении борьбы. Дербишир, Мидлендс и йоркшир возражали против этого. Но, несмотря на то, что теперь люди отказывались от борьбы, исполнительный комитет Федерации горняков ясно сознавал, что- только необычайное присутствие духа помогало им выдерживать стачку. Их сопротивление было сломлено голодом, истощением и страданиями. На протяжении всех летних месяцев и в начале зимы они мужественно боролись, надеясь, что их борьба послужит примером для всех других профсоюзов и что те тоже к ней примкнут. Но наступил конец. 19 ноября конференция делегатов горняков рекомендовала районам приступить к самостоятельным переговорам, добиваться возможно лучших условий и направлять соглашения на утверждение Национальной конференции. Начались порайонные переговоры — и привели в некоторых местах к очень плачевным результатам. Силы рабочего движения истощились, и 26 ноября конференция делегатов официально объявила о прекращении стачки.

    Невозможно описать все страдания, пережитые горняками, все преследования, которым они подвергались в дни этой исторической борьбы. Мы можем надеяться лишь на то, что нам удастся немного приоткрыть завесу, чтобы увидеть хоть мельком то ужасное положение, в котором они находились, и безжалостную невозмутимость всей государственной машины, направленной на то, чтобы их сломить.

    Какой огромной, какой ожесточенной, потрясающей была эта битва! Как могли так долго продержаться эти мужчины, женщины и дети, когда их одежда уже висела клочьями, когда по их глазам было видно, как они голодны, когда отчаяние и уныние царили в их домах? Бесполезно искать причины этого; бессмысленно придумывать теории или искать внутренние побуждения. Эти люди боролись по тысяче разных причин, но все же была и одна основная: они испытали силу единства, они уже знали, что значит стоять плечом к плечу со своими братьями; интуитивно они видели возможный ответ на все это в будущем; они заражались уверенностью своих товарищей рабочих. Ведь что еще могло поддерживать огонь их надежды, когда все кругом было испепелено?

    Горняки всех угольных копей опять стали рабами...

    В четверг, 20 января 1927 года, в Сентрал-холлс в Вестминстере проходила двухдневная специальная конференция исполнительных комитетов профсоюзов. Эго было долгожданное расследование всеобщей стачки, проводившееся «посмертно». Возможно, что за все время существования профсоюзного движения не было другой конференции, на которой так сильно проявилась бы смертельная вражда. Большая часть отчета Генерального совета — следует напомнить, что отчет этот был подготовлен для отложенной июньской конференции 1926 года, — стала известна уже задолго до того, как была созвана январская конференция. Генеральный совет знал, что его действия подвергнутся резкой критике, и хорошо к ней подготовился; горняки же решили высказаться без обиняков. Почти никто ничего не выиграл за эти два дня, полных взаимных упреков. Но зато конференция превратила в крупного профсоюзного деятеля человека, который в последующие годы стал центральной фигурой всего профсоюзного движения.

    До этого времени Уолтер М. Ситрин исполнял обязанности генерального секретаря. На Экклестон-сквере он добился многого, но зато и приобрел там нескольких врагов среди лиц, стремящихся к власти, которые видели в нем не политического противника, конечно, а опасного соперника. Среди руководства Генерального совета было несколько человек вполне заслуживающих названия •карьеристов. В ряде случаев им явно мешала восходящая звезда — Уолтер Ситрин. Но Ситрин изучил технику достижения успеха: он решительно шел к намеченной цели. Впервые он ослабил вожжи в Сентрал-холле в тот знаменитый день, когда гибла репутация людей, стоявших у власти в течение многих лет. Когда в конференц-зале люди набросились друг на друга с ожесточенными взаимными упреками и чуть ли не со звериным рычанием, Ситрин попытался внести успокоение. Он все время выступал в незаметной роли миротворца и не становился на защиту ни одной из сторон. Одно время он благоволил к горнякам и составил план подготовки всеобщей стачки, который в дальнейшем Генеральный совет отверг. С другой стороны, он никогда не проявлял себя активным сторонником стачки, и, таким образом, ни у одного из членов совета не было повода обвинить его в чем-либо и сказать: «Ситрин — бунтовщик». Теперь, в критический для профсоюзов период, -он выступал как сторонник разумных действий. В этой атмосфере взаимных упреков он выступил с блестящей речью и призывал всех забыть старую вражду и работать совместно на пользу рабочего движения. Это был смелый ход, но для него удачный. С этого момента среди членов Генерального совета не осталось ни одного человека, который мог бы сравниться с Уолтером Ситрином.

    На этой конференции Ситрин выступил непосредственно после уничтожающего нападения на Генеральный совет со стороны Артура Дж. Кука. Он торжественно заявил: «Это важная конференция, возможно, — одна из наиболее важных конференций, а может быть, даже и самая важная из всех конференций в истории нашего движения. ..» 45

    Он блестяще защищал полную неподготовленность Генерального совета, хотя сам и подготовил план. Он обвинял горняков в медлительности. В заключение он сделал следующее заявление, которое хорошо объясняет те приемы, к которым прибегал Ситрин: .

    «Этому Генеральному совету и нашему Конгрессу, если он стремится открыть основные причины поражения, придется провести расследование гораздо более тщательно, чем это делалось раньше. Я надеюсь, что придет время, когда, вместо того чтобы признавать правыми то Генеральный совет, то горняков, мы рассмотрим вопрос объективно и установим все недостатки. Пока мы этого не сделаем, мы ничего не добьемся ни тем, что сменим лидеров, ни тем, что пожертвуем головой Джимми Томаса. Вы можете отделаться от всех ваших лидеров, если вам угодно; я слишком скромен, чтобы применить этот термин к себе. Я предпочитаю, чтобы меня называли представителем. Я знаю, что есть люди, которые называют себя лидерами и тут же говорят, что все, что они делают, делается по воле рядовых членов профсоюзов. (Смех.) Мне кажется, что если уж называешь себя лидером, то будь готов к критике и бери на себя ответственность. За то, что произошло, нельзя снять ответственность ни с Федерации горняков, пи с Генерального совета. Я прошу вас не обвинять отдельные личности и отнестись ко всему объективно: скажите себе сами — в чем состояли ошибки? Поступили ли бы при сложившихся обстоятельствах другие люди иначе?» 46.

    Возможно, что в своей речи Ситрин многое и пропустил; он, например, не ответил на множество вопросов, заданных Куком, но все же совершенно бесспорно то, что он сумел привлечь конгресс на овою сторону. Если считать, что какая-либо речь способствовала победе Генерального совета (2840 тысяч голосов против 1095 тысяч), то это была речь Ситрина. Однако все же вражда не кончилась; на следующий же день у делегата Федерации горняков С. О. Дэвиса (теперь лейборист, член парламента) произошла крупная стычка с председателем Национального союза железнодорожников С. Т. Крэм-пом. Покойный Чарльз Дьюкс, генеральный секретарь Союза неквалифицированных рабочих и коммунальников, поднял старый и горячо дебатировавшийся вопрос о полномочиях .во время всеобщей стачки. Он заметил, что конференция в Мемориал-холле создала у него такое впечатление, что все исполнительные комитеты «отказались от своей самостоятельности и передали все свои полномочия Генеральному совету». При этом замечании послышались крики «нет». Но не приходится сомневаться, что сам Генеральный совет придерживался взглядов мистера Дьюкса и никогда не скрывал этого факта от Федерации горняков. Почти последним на конференции выступил молодой делегат Федерации горняков Питер Чемберс; в конце своей речи он повернулся к трибуне и бросил следующий вызов Генеральному совету: «Мы объявим следующую всеобщую стачку без вас — и мы ее выиграем».

    Две диаметрально противоположные фразы звучали в ушах делегатов, когда они покинули Сентрал-холл в сумрачный январский день: «Это никогда не повторится» — Крэмпа и «Мы объявим следующую всеобщую стачку» — Чемберса. Делегаты, несмотря на все обращения к ним, были непримиримы. Они едва ли понимали — а может быть и понимали? — каким репрессиям их подвергнут в течение следующих нескольких месяцев. Правительство знало, что, в то время как между лидерами можно создать раскол, рабочие вряд ли скоро забудут единство действий, вкус к которому они уже почувствовали. Болдуин считал, что для того, чтобы предотвратить новые выступления рабочих, законодательная машина должна действовать быстро. Поэтому он и действовал быстро и безжалостно; в феврале, когда дебатировалась речь короля, он провел позорный закон о конфликтах в промышленности (1927 г.), или, как его обычно называли, «хартию штрейкбрехеров».

    Этот чисто политический закон, бесспорно, был проведен правительством со злобным намерением отомстить за всеобщую стачку; этот закон был неотъемлемой частью политики, направленной на недопущение повторения всего, что произошло; он являлся также шагом вперед в программе правительства, стремящегося привести рабочих к эре «счастливых отношений в промышленности», несколько сходных с отношениями в «корпоративном государстве» Муссолини.

    Есть много доказательств того факта, что этот закон подготавливался в течение долгого времени и что Болдуин только ожидал подходящего момента, чтобы ' его провести. Какой же момент мог быть более подходящим, чем тот, когда профсоюзы никак не могли договориться по вопросу о том, какие ошибки были допущены во время всеобщей стачки. Какой же момент мог быть более подходящим, чем тот, когда многие союзы еще выплачивали крупные суммы в качестве компенсации предпринимателям, начавшим судебные процессы из-за нарушений контрактов во время стачки? Уже 8 мая 1926 года, в самый разгар стачки, Артур Стил-Мейтленд, член кабинета Болдуина, писал Герберту Сэмюэлю по поводу попыток последнего выступить в роли посредника-«.. .если бы Вам удалось добиться окончания всеобщей стачки путем переговоров, то это самым роковым образом помешало бы правительству оправиться с задачей, которую оно как опекун общества считает своим долгом разрешить. . . Правительство полагает, что всеобщая стачка нарушает конституцию и что она незаконна. Правительство должно предпринять меры, которые сделают повторение стачки невозможным. Поэтому ясно, что оно не может согласиться ни на какие переговоры, которые.. . могут помешать проведению таких законов, которые правительство считает необходимым провести в связи с недавними событиями» 47.

    Согласно закону 1927 года о конфликтах в промышленности и о профсоюзах, устанавливался новый вид «незаконных стачек»; когда же стачка подпадала под эту категорию, издавалось предписание, запрещавшее оказывать ей поддержку из фондов профсоюзов. Но закон этскг был направлен не только на то, чтобы задушить стачку, он предназначался для нанесения удара, и самого болезненного удара, по профсоюзному движению как организации. Накладывая запрет на деньги профсоюзов, закон не только почти лишал профсоюзы возможности не соглашаться на условия, которые им навязывали, но и пресекал также источник пополнения фондов лейбористской партии. Партии правого крыла широко финансировались крупными промышленниками и богатыми семьями. Но лейбористская партия существовала почти исключительно на деньги, собираемые профсоюзами — член профсоюза платил около шиллинга в год в политический фонд своего профсоюза, если только он не подавал специального заявления об отказе от уплаты взносов. Закон изменил этот порядок, сделав обязательным для отдельных членов профсоюзов подавать заявление при желании делать взносы. Это был, конечно, ловкий маневр, рассчитанный на недостаточную политическую сознательность рядового члена профсоюза, который не захочет возиться с заполнением бланков для получения разрешения делать взносы. В 1910 году на судебном процессе, возникшем в связи с иском Осборна, было вынесено решение, согласно которому снималось обязательство уплаты взносов в фонд партии; законом о профсоюзах от 1913 года практика взимания взносов снова была легализована. В 1927 году консерваторы ввели, как писал тогда «Обсервер», типично «классовое законодательство».

    Закон этот почти свел на нет право рабочих на стачку. Всякий, кто высказывается за стачку, подстрекает или побуждает других принять в ней участие или еще как-нибудь способствует проведению стачки, объяв-, ляется действующим незаконно и может быть приговорен к тюремному заключению сроком на два года. Сам термин «незаконные стачки» давал реакционному правительству неограниченную возможность произвольно толковать вопрос, и, бесспорно, все действия, которые хотя бы в какой-то мере напоминали всеобщую стачку, немедленно были бы заклеймены как совершенно «незаконные».

    Но этим дело не ограничивалось. Запрещение распространялось на все стачки, которые охватывали больше одной отрасли промышленности и «были рассчитаны на то, чтобы принудить правительство пойти на уступки или путем непосредственных действий стачечников, или путем причинения ущерба обществу». Наряду со стачками запрещались и локауты, как это делалось и во всех других законах о конфликтах в промышленности. Но это ничего не меняло, поскольку действия, юридически определяемые как локауты, очень редки. Обычно предприниматели достаточно умны: они вынуждают рабочих отказаться от «новых соглашений» и провоцируют их тем самым на стачку; вдобавок они изображают дело так, что будто бы обстоятельства вынуждают их объявить локаут. В основном закон был рассчитан на то, чтобы помешать профсоюзам прибегать к объявлению стачек, которые, как предполагалось, могли повлечь за собой длительные тяжбы сторон после вынесения судебных решений. Следовательно, закон был рассчитан скорее на то, чтобы служить предостережением, нежели орудием непосредственного притеснения. Но все же, поскольку этот закон лишал рабочих возможности добиваться лучших условий при переговорах и, следовательно, отразился на их жизненном уровне, влияние его было точно таким же, какое оказало бы и законодательство, рассчитанное на непосредственное притеснение рабочих.

    Этот закон давал судам возможность широчайшего его толкования. Кроме того, для рабочих, занятых в основных отраслях промышленности, в связи с наличием пункта о «незаконных стачках» вообще было опасно объявлять стачки, даже если у них имелись вполне законные основания для недовольства.

    Закон также ограничивал пикетирование; он запрещал государственным служащим вступать в профсоюзы, связанные с Конгрессом тред-юнионов и лейбористской партией; он запрещал местным властям руководствоваться при найме на работу тем, является ли нанимаемый членом союза, и создавать для членов союза лучшие условия. Последний пункт был явным намеком на то, что лицам, работающим на государственной службе в местных учреждениях, совершенно не обязательно вступать в профсоюзы — у них будут равные с членами профсоюзов права и в то же время они будут освобождены от взносов. Тот же принцип распространялся и на тех, кто работал по передоверенным контрактам местных властей; это означало, что закон распространялся на весьма большую часть местной торговли и промышленности. В законе также имелся пункт, согласно которому нарушение контракта рабочим «основных отраслей промышленности» считалось наказуемым преступлением. Как подчеркивал Дж. Д. X. Кол, «это было возвратом

    к старому закону о хозяине и слуге, замененному в 1875 году законом о предпринимателях и рабочих».

    Все пункты закона — а в законе было семь пунктов, непосредственно касающихся ограничения стачек, — сви-

    ■ детельствовали о том, что новое законодательство было ! явным шагом назад в отношении политической свободы, j Пункт 1 объявил незаконными всеобщие стачки и1 стачки j солидарности и предоставлял судам право широкого j толкования. Пункт 2 предусматривал охрану штрейк-! брехеров. Пункт 3 делал пикетирование почти невоз-

    ■ можным, во всяком случае, согласно этому пункту, пике-; тирование могло повлечь за собой серьезные послед-I ствия. Пункт 4 запрещал союзам финансировать своих

    представителей в общественных организациях. Пункт 5 / запрещал почтальонам и другим государственным слу-I жащим присоединяться к организациям рабочего класса. ! Пункт 6 запрещал муниципалитетам принимать на ра-! боту только членов профсоюзов, и, согласно этому же ! пункту, если служащие муниципальных предприятий ор-| ганиэовывали стачку без предупреждения, это являлось ! преступлением. Пункт 7 превращал генерального проку-i рора в сторожевого пса: ему поручалось следить за профсоюзами и быть арбитром (стоящим даже над законом) их добропорядочного поведения.

    Уолтер Ситрин отметил, что с принятием закона о конфликтах в промышленности «погибнет почти все, чего удалось добиться за пятьдесят лет, и организованные рабочие окажутся больше чем когда-либо во власти организованного капитала»48.

    Но несмотря на гневный протест со стороны профсоюзных организаций, законопроект был утвержден парламентом простым большинством голосов, которыми располагало правительство Болдуина. Профсоюзы продолжали организацию широкой кампании против этого закона. Но те же самые люди, которые теперь больше всех кричали и возмущались законом, довели рабочих до «безнадежного уныния»; они выпустили из своих рук инициативу, и, начиная с этого времени, в течение многих лет подряд консерваторам предстояло наслаждаться своей месгью.

    Закон 1927 года сильно отразился также и на лейбористской партии. Число членов партии сократилось с 3388 тысяч в 1926 году до 2077 тысяч за последующие два года. За этот же период, число членов профсоюзов сократилось с 5218 тысяч до 4804 тысяч. В период между 1927 и 1929 годами лейбористская партия потеряла свыше четверти своего дохода, получаемого от взносов членов партии. Сокращение профсоюзных фондов также означало, что союзы вынуждены были сильно сократить финансирование лейбористской партии. Начиная с этого года и вплоть до второй мировой войны работа лейбористской партии была затруднена препятствиями, сознательно чинимыми ей партией тори. Хотя бы уже по одной этой причине первым же актом лейбористского правительства, когда оно вернулось к власти в 1945 году, была отмена порочного закона 1927 года.

    Прекращение всеобщей стачки имело еще ряд серьезных последствий. Рабочих подвергли еще большему унижению, и не только консерваторы правительства Болдуина, но и те самые люди, которые их предали в мае 1926 года. На этот раз все проходило под лозунгом «эра мира в промышленности» и доказывалась целесообразность сотрудничества с организованным капиталом на основе участия в прибылях. Много говорилось о необходимости увеличить выпуск продукции, улучшить промышленную технику и т. д. Другими словами, повторялись те же самые избитые фразы, которые мы так часто слышим и теперь. В 1927, 1928 и 1929 годах эти фразы использовались в других целях, но все они служили одной основной задаче — сохранению капитализма. Руководство рабочим движением перешло в руки людей, способных на все, но только не на честное толкование социализма. Уже появлялись трещины, приведшие к разгрому 1931 года. Но только очень небольшое число людей, помимо коммунистов, понимало в то время, насколько слабо руководство рабочего движения.

    Принцип «участия в прибылях» увлек Генеральный совет, и к середине 1927 года, в то время как еще велась кампания против закона о конфликтах в промышленности, лидеры взяли на себя инициативу предложить предпринимателям попытаться «совместными усилиями добиться большей эффективности в работе промышленности и повышения жизненного уровня рабочих», — с такими словами обратился к конгрессу тред-юнионов в Эдинбурге в 1927 году его председатель Джордж Хикс, который до всеобщей стачки считался в Генеральном совете «левым».

    В конце года группа, сЬстоявшая из 20 крупнейших промышленников, возглавляемая покойным лордом Мел-четтом (в то время — сэр Альфред Монд), основателем огромного капиталистического объединения — Имперского химического треста, сообщила Генеральному совету, что она согласна обсудить общий вопрос о том, как «реорганизовать промышленность и отношения между предпринимателями и рабочими». 12 января 1928 года, когда не прошло еще и года после проведения закона о конфликтах в промышленности, состоялось первое совместное заседание представителей профсоюзов и промышленников в беспристрастной атмосфере.сурового Берлингтон-хауза.

    Мондизм — так назвали теорию, проповедовавшую «мир в промышленности», — просуществовал долгое время. Во многом мы не отказались от него еще и до сих пор. И теперь еще существует точка зрения, что капитализм надо совершенствовать, подправлять, не дать ему погибнуть в результате присущих ему противоречий; что это каким-то образом принесет рабочим пользу, что к социализму можно прийти «мирным путем». Такая точка зрения даже и теперь затуманивает сознание участников рабочего движения. Уже через шесть лет после того, как правое крыло рабочего движения официально признало мондизм, Дж. М. Кейнс опубликовал свою знаменитую «Общую теорию», в которой он развивал следующую экономическую концепцию: капитализм можно спасти от самого себя необычными мерами в области налоговой политики и капиталовложения.

    Лейбористское правительство 1929 года довело мондизм до его логического завершения. Оно пошло на тайный сговор с лондонским Сити, с крупными банкирскими домами и с крупным промышленным капиталом, но в конце концов (и это было неизбежно) мондизм потерпел крах. Мондизму были- присущи и другие возмутительные черты. «Доклад Монда» в завуалированной форме предлагал фабрикантам организовать свои союзы для борьбы с профсоюзами рабочих. Не удовлетворившись тем, что стачки были объявлены вне закона, мондисты требовали подавления всякого стремления рабочих к боевой деятельности. Член профсоюза, лишенный предпринимателем работы за участие в стачке, мог оказаться вне поля зрения «Доклада Монда» и поэтому мог лишиться права претендовать на помощь своего союза. Его даже могли совсем исключить из союза.

    По мере того как организованным рабочим все яснее становился истинный смысл «мира в промышленности», участников профсоюзного движения начало охватывать все большее волнение. Внутри профсоюзов непрерывно усиливалась борьба за то, чтобы заставить уклонявшихся лидеров защищать интересы рабочего класса. И когда началась борьба с предпринимателями, враг был разоблачен. Но когда появилась необходимость преодолеть препятствие, возникшее в рядах рабочего класса — предательство руководства, — сделать это оказалось чрезвычайно трудно: с рабочими расправлялись жестоко, безжалостно— у них не оставалось больше никаких иллюзий. Вот что означали мондизм и «классовое сотрудничество» тогда. То же самое означают они и теперь.

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ

    Иногда утверждают, что всеобщая стачка потерпела поражение потому, что Конгресс тред-юнионов опасался, как бы за успешной стачкой не последовала революция.

    Но здесь прежде всего необходимо определить, что подразумевается под словом «революция». Мы знаем, что стачка была объявлена не для защиты какого-либо принципа, провозглашающего всеобщую стачку орудием для завоевания власти и не в связи с каким-нибудь заранее запланированным подъемом. Генеральный совет с патетической настойчивостью отрицал с самого начала, что стачка была наступлением на конституцию, и робко утверждал, что она представляла собой лишь «чисто производственный конфликт».

    Пожалуй, не приходится удивляться этому утверждению профсоюзного аппарата, действующего в стране высокоразвитой капиталистической демократии. Но в нем полностью игнорируются все уроки истории рабочего класса. Эта стачка была в сущности политической борьбой, одним из крупнейших столкновений классов, более крупным по своим масштабам и по остроге'борьбы, чем чартистское движение. Она требовала политического руководства, а не трусливых полумер и медлительности, которые может и годились бы для «чисто производственных конфликтов».

    Сегодня мы должны открыто признать тог очевидный факт, что всеобщая стачка потерпела поражение потому, что у рабочих не было политического руководства и стачка не выходила за рамки производства.

    Даже если встать на точку зрения Генерального совета — то есть, если считать, что стачка была производственным конфликтом, — то и тогда поведение его членов выглядит не в лучшем свете. Даже и при этом ограничении все-таки существовали огромные возможности: руководители стачки вместо того чтобы идти на жалкую и безропотную капитуляцию, могли бы придерживаться той или иной тактики противоположного характера. Росли силы рабочего класса, его организованность и уверенность в правоте своего дела. Продолжение борьбы, вовлечение в стачку новых масс рабочих убедили бы Болдуина, что Генеральный совет — действительно дельный руководитель, заставили бы консервативное правительство уступить— а как мы теперь знаем, оно вполне могло пойти на уступки — требованию национализации шахт. Но Генеральный совет не был «дельным руководителем», и хитрый Болдуин знал это. Он знал натуру своих противников, он знал личные качества томасов и Макдональдов.

    Многие из ведущих социал-демократов страстно жаждали окончания стачки, которая, как они считали, потребует «революционных» методов действий с целью замены консервативного правительства более умеренным; поэтому они утверждали, что требование коммунистов продолжать борьбу (то есть продолжать стачку), чтобы заменить правительство тори лейбористским правительством, было «революционным». Теперь ясно, что такая тактика могла действительно в какой-то мере ускорить назревание революционной ситуации: мысль об этом повергала в дрожь лейбористских лидеров, боявшихся пробуждения рабочего класса. Но само по себе требование о продолжении стачки и выдвижение политических требований, имеющих своей целью, скажем, образование лейбористского правительства, отнюдь не были призывом на баррикады. Оглядываясь назад, теперь можно сказать: весьма маловероятно, чтобы и тори считали, что эти требования являются таким призывом. Поразителен тот факт, что лейбористы не хотели иметь политической власти.

    Всеобщая стачка может быть лишь частью всеобъемлющей борьбы между трудом и капиталом. Ни один марксист не считает, что она представляет собой что-либо большее. Как орудие борьбы рабочего класса она имела — и имеет границы своего применения. Политические выгоды стачки этого типа неизбежно зависят от политического руководства ею. А когда нет политически правильного понимания подлинной природы вступивших в действие сил, когда есть лишь вероломство и полное пренебрежение к подлинным целям рабочего класса (захвату политической власти), — тогда ограниченность всеобщей стачки становится еще более очевидной. Когда в мае 1926 года рабочие вступили в бой, в Англии фактически было два правительства и две власти: власть рабочих, возглавлявшаяся «правительством» Конгресса тред-юнионов и власть капиталистического государства, возглавлявшегося Болдуином и его кабинетом тори. Обе власти были тверды и решительны. Но одной из них — капиталистическому государству повезло в том отношении, что у него были преданные ему руководители. Руководители рабочих были вероломными, непоследовательными в своих действиях; в их среде не было единства. Они не умели правильно оценить силу капиталистического государства, а те из них, кто правильно оценивал ее, боялись сделать из этого необходимые логические выводы. Только коммунистическая партия пыталась дать рабочим то руководство, которое требовалось для успешного завершения борьбы; она стремилась к поражению правительства Болдуина, разоблачая его перед всей страной, и образованию лейбористского правительства и к передаче шахт государству.

    Через несколько дней после окончания стачки Р. Палм Датт писал: 49

    «Величайшая сила буржуазии состояла в том, что она с абсолютной ясностью признала политический характер конфликта. Она с самого начала признала, что это был не просто вопрос об уровне заработной платы отдельных категорий рабочих и не вопрос, касающийся лишь какой-либо отдельной отрасли производства, а борьба всех организованных сил, всей мощи двух классов, в которой они вынуждены были использовать все средства классовой борьбы, которыми каждый из них располагал».

    Для руководителей рабочего класса разграничение экономической и политической борьбы было единственной надеждой спасения от захлестывавшего их (как говорит далее Датт) «потока революционных проблем, неизбежное возникновение которых было обусловлено подлинным характером борьбы». Но это разграничение было искусственным, как и все попытки обособлять экономические (то есть производственные) и политические факторы. В действительности это была война между правительством и рабочими. И когда правительство и его подручные в прессе, когда Черчилль и его «Бритиш газетт» умышленно запутали вопрос, выдвинув лозунг «судьба нашей конституции и наша свобода находятся под угрозой», реформистские лидеры Конгресса тред-юнионов отвечали им с удивлением и возмущением: «Кто угрожает, мы? Ничего подобного, это чисто производственный конфликт».

    Это была пораженческая позиция. Всеобщая забастовка не могла быть успешной, поскольку она оставалась чисто производственным конфликтом. Привлечь к стачке еще более широкие массы рабочих; организовать стачку на том же уровне военной подготовки, на каком правительство организовало свои силы; убедить народ страны, что только лейбористское правительство может разрешить кризис, превратив шахты в собственность государства — таковы были политические задачи, которые сами напрашивались руководству лейбористской партии и Конгресса тред-юнионов. Само развитие событий было бы революционным только в рамках английской политики. Но это была бы определенным образом ограниченная революционная активность. Если бы лейбористские лидеры использовали то оружие, какое было в их распоряжении, они могли бы получить прочную поддержку даже тех слоев английских избирателей, которые не были убеждены в необходимости образования нового правительства. Но социал-демократия избрала другой путь — путь отступления, реформ и, в конечном счете,- путь реакции. Это вырождение руководства лейбористской партии, начавшееся во время всеобщей стачки, завершилось кризисом 1931 года. В истории современной Англии это был самый позорный пример политики социал-демократии, которая, закрывая глаза на реальную силу капиталистического государства, была готова капитулировать из страха перед последствиями подлинно социалистического руководства.

    Невозможно представить себе всеобщую стачку и, по существу, даже почти любую стачку в современном капиталистическом обществе, которой не пришлось бы противопоставить себя силе капиталистического государства. Всеобщая стачка 1926 года поставила перед английскими рабочими проблему борьбы за власть с такой остротой, с какой не ставило ее ни одно событие в истории Англии со времени промышленной революции. В силу самой природы вещей успешная забастовка неизбежно должна была создать основу для замены консервативного правительства его альтернативой — лейбористским правительством. Однако это вряд ли было бы революцией в том смысле, который ей придавали сторонники лейбористского руководства стачкой 1926 года. Несмотря на то, что парламентская (победа рабочего движения могла в таких условиях означать огромный шаг вперед, сама по себе она не решила бы проблемы борьбы за власть. В конечном итоге этот вопрос должен решаться главным образом не парламентскими мерами (и, пожалуй, вообще вряд ли с применением их), а непрекращающимися массовыми действиями рабочего класса, руководимого его наиболее передовыми элементами.

    Датт писал 50, что причин-ой поражения были не действия «того или иного отдельного лидера, а вся политика, вся социальная прослойка руководителей рабочего движения, весь Второй Интернационал. . .»

    Эти слова являлись ответом на выпады против английских рабочих, сделанные австрийским социал-демократом Отто Бауэром, одним из лидеров Второго Интернационала. Бауэр поносил массы английских трудящихся за их отсталость, утверждая, что именно она, а не лейбористское руководство стачкой, была причиной поражения последней.

    Рабочие были готовы к тому, чтобы их повели на бой. Доказательством этому служит их доблестная борьба вопреки их лидерам. Рабочие были потрясены и озлоблены, когда узнали, что их руководители объявили об окончании стачки. Что же касается руководителей, то ничто не может убедительнее говорить против'них, чем их неподготовленность к всеобщей стачке и неизменная оппозиция ко всей борьбе, которая велась в Генеральном совете Конгресса тред-юнионов. Забастовка была предана еще до ее начала. Томас, Макдональд, Гендерсон, всегда во всеуслышание заявлявшие о своем отрицательном отношении к стачке, срывали все, что делалось для подготовки ее и, как пишет Датт, «были даже рады поражению, видя в этом средство дискредитации всяких революционных действий рабочего класса».

    Болдуин в своих выступлениях не искал точных юридических определений. Его высказывание, что стачка является «наступлением на конституцию», основывалось на более полных и конкретных данных, чем те, которые можно было бы почерпнуть из юридических прецедентов (приведенных, например, Саймоном). Это был социальный — пожалуй, даже философский — принцип всех капиталистических государств: «Если общество находится под угрозой» (то есть класс собственников находится под угрозой) организованного прекращении производства, то уже само по себе это и есть нападение на государство, нападение на конституцию — если это прекращение производства охватывает всю страну, нападение на «законное правительство». Этот вывод делается на основании взглядов на государственную власть, существующих у буржуазных партий. Но что же, в самом деле, представляет собой государственная власть? Когда Болдуин полностью использовал свою власть для подавления стачки, он действовал в логическом соответствии с потребностями капитализма — выступил на защиту собственности правящих классов. Профессор Гарольд Ласки писал 51: «Даже при таком политическом устройстве, где профсоюзы не зависят от государственной власти, где большая часть промышленности и сельского хозяйства находится в частных руках, критическое положение заставляет современное правительство, если оно считает, что основы жизни нации находятся под угрозой. . . превратить независимое движение в движение, которое должно подчиняться государственной власти. .. теоретически это власть, которой надлежит пользоваться вне зависимости от того, какая из сторон, участвующих в конфликте, права или виновата».

    Другими словами, государственная власть должна, согласно самой социальной логике вещей, использоваться для защиты права собственности, — нерушимого в капиталистическом государстве, — когда затронуты интересы капиталиста. Закон обусловливается этой концепцией на право собственности, которая, по определению Кингсли Мартина 52, вплетена в самую ткань любого капиталистического государства: «Конституционный — фактически означает обычный, принятый; а антиконституционный — означает поведение, которое класс собственников находит неудобным». Кроме того, Мартин добавлял, что поскольку речь идет о законе (в 1926 г.), то «вопрос о законности стачки был использован для того, чтобы отвлечь внимание от основного вопроса о праве Собственности. Необычайно суровая расправа с этими бедными людьми подкрепляет наше убеждение в том, что беспристрастие закона кончается там, где возникает опасность для собственности». Разве герцог Нортумберлендский не старался убедить комиссию Сэнки, что вполне достаточно иметь наследственное право, чтобы получение им огромного валового дохода в 73 тысячи фунтов стерлингов в год от арендной платы за разработку недр на его землях было морально оправдано?

    Юридическое признание капиталистического государства полновластным государством дает любому правительству — вне зависимости от того, является ли оно консервативным, либеральным или ортодоксально лейбористским (то есть социал-демократическим)—особый политический статут по отношению к профсоюзам. Этот статут заставляет союзы считать государство своим хозяином, и совершенно очевидно, что при конфликтах в промышленности правительство в капиталистических странах обязательно примет сторону предпринимателей 53.

    «В капиталистическом обществе, — писал Ласки, — в случае стачек, которые могут сильно отразиться на обществе, если уже правительство вмешивается... то оно всегда выступает на стороне имущих классов и их управителей и всегда в ущерб профсоюзам». Это высказывание правильно как в отношении лейбористского правительства, считающего необходимым существование в национальной экономике большого частного капиталистического сектора в промышленности и в сельском хозяйстве, так и в отношении либерального или консервативного правительства. И действительно, в 1950 году единомышленники Ласки из лейбористского правительства требовали наказания десяти стачечников — рабочих газовой промышленности — за нарушение постановлений военного времени (декрета 1305 об арбитраже), в то время как группа предпринимателей лондонской печатной промышленности (как стало известно) безнаказанно нарушала тот же декрет.

    / Право частной собственности — один из основных принципов капиталистического государства, и оно охра-♦няется как законодательными актами парламента, так и обычным правом. Одной из основных функций капиталистического государства является сохранение на законном основании права неприкосновенности частной собственности. Токвиль говорил: «История демократии до настоящего времени в основном поставлена на службу стремлению к получению прибылей». Из этого можно сделать вывод, что когда организация рабочих бросает вызов этому принципу, как, например, когда горняки бросили вызов шахтовладельцам в 1926 году, они, по логике капиталистического государства, бросают вызов самим основам государственной власти, то есть конституции. На протяжении всей истории каждый шаг «неимущих» всегда клеймился «имущими» как «антиконституционный».

    Урок поражения 1926 года заключается не в том, что всеобщая стачка не оправдала себя как оружие борьбы рабочего класса, как часто говорят об этом реформистские социалистические лидеры, а в том, что забастовоч-

    каиитал держит в наемном рабстве все общество... то это государство— машина, чтобы угнетать одних другими* (В. И. Ленин, Соч.. т. 29, стр. 451).

    ные действия такого рода должны быть направлены в русло политической и революционной борьбы. Именно потому, что они как огня боялись политических перспектив такой стачки, они отбрасывали прочь как «устаревшее» оружие всеобщей стачки.

    Нельзя упускать из виду и еще один фактор — характер структуры английских профсоюзов. Во всех важнейших вопросах власть Конгресса тред-юнионов — Генеральный совет и до сих пор является не имеющим четкой организационной структуры и неавторитетным органом, который впервые был образован в 1920 году по предложению главным образом Эрнеста Бевина. Вполне возможно, что этот орган и удовлетворял требованиям той обстановки, которая тогда существовала, хотя уже с самого начала были возражения против того, что «у центра слишком мало власти». Однако каковы бы ни были его заслуги в 1920 году, ясно, что он не удовлетворяет тем требованиям, которые предъявляются ему в условиях современного монополистического капитализма. Находясь под давлением мощной централизованной силы капитализма в современном государстве, профсоюзы нуждаются в том, чтобы их центр был лучше организованным и слаженным политическим аппаратам. Но эта потребность может быть удовлетворена лишь при новом отношении к производственной борьбе. Пять с половиной лет пребывания лейбористского правительства у власти не внесли никаких коренных изменений в характер или в основу капиталистического государства, не изменили существенно отношений между капиталом и трудом. Но тем не менее именно организованность и слаженность профсоюзного центра как политического аппарата должна быть ключом и критерием развития социалистического движения. Об этом говорят и те трения, которые непрерывно возникают между лейбористской партией, Конгрессом тред-юнионов и другими частями рабочего движения. Пожалуй, и до сих пор дают себя знать отзвуки событий 1926 года. Немалым было влияние всеобщей стачки на политические порядки в Англии. Закон 1927 года о конфликтах в промышленности должен был своей силой навязать то, что Джон Саймон не смог навязать путем юридического крючкотворства во время стачки. 1 Лидеры тред-юнионов по-прежнему уклонялись ст того коренного- вопроса, который был поставлен в 1926 году. Парламентские привычки

    укоренялись все прочнее, и под давлением правого крыла рабочее движение дошло до тупика и раскола 1931 года. Истощение фондов и сил профсоюзов, ускоренное самими их лидерами, подготовило почву для нового наступления предпринимателей в первые же годы после стачки. Хватаясь за соломинку, лидеры правого крыла рабочего движения стали обсуждать предложения о «соучастии рабочих в доходах промышленности» (мондизм), составленные на основе традиционных методов пропаганды американских капиталистов. Эти предложения были одним из самых первых прообразов идей англо-американского совета по вопросам повышения производительности: пусть рабочие производят еще больше, смягчим наши ограничения в области труда, сделаем более выгодными те отрасли промышленности, в которых они работают, — и их материальное обеспечение будет в известной мере гарантировано, хотя, конечно, при снижении «реальной» заработной платы. Таковы были те соломинки, за которые хваталось ослабленное рабочее движение до тех пор, пока страшный цинизм всех этих проектов не был вскрыт с полной ясностью во время мирового, кризиса 1929 года, еще раз сорвавшего маску с лица капитализма.

    Теперь нам известны общая картина и конечный результат того трагического отступления, которое началось после всеобщей стачки. Шаг за шагом, все ближе к войне. От мондизма — к предательству Макдональда; через мучительные годы депрессии — к возникновению фашизма, когда Гитлер, Муссолини и Франко занесли над народом свои черные руки; от Испании и Мюнхена — к второй мировой войне.

    Наиболее широкие возможности представлялись для реформистского социализма в 1945 году. Вопрос тогда ставился так: как удастся капиталистическому государству использовать конституцию, которой не существовало за пределами судов, для охраны священных прав собственности? Теперь ответ уже известен— на них в действительности и не покушались. Конечно, нельзя сказать, что капиталистическое государство покорно согласилось на мирный переход к «демократическому социализму». Ортодоксальные лейбористы были так же почтительны к статус-кво (иногда социал-демократы прикрывали это фразами о необходимости существования

    «царства закона»), как любая другая буржуазная партия. Реформистскому социализму вряд ли когда-нибудь представятся большие возможности, чем те, которыми он располагал после всеобщих выборов в 1945 году. Но, несмотря на все эти возможности, реформистский социализм не осуществил, как это бесспорно будет отмечено историей, глубокую социальную резолюцию, которую предвещало такое небывалое лейбористское большинство.

    Прогрессирующее политическое предательство, являющееся сущностью их политики, достигло теперь невероятных размеров. Было бы слишком большим упрощением, если бы мы сказали, что эта политика началась в период поражения всеобщей стачки: она зародилась одновременно с зарождением социал-демократии. Но со времени всеобщей стачки предательство в Англии начало приобретать все большие размеры, оно становилось все более вопиющим и, конечно, все более изощренным. Для рабочего класса двадцатые и тридцатые годы были очень трудными, но каждое новое событие содействовало росту их политической сознательности. В 1945 году рабочий Класс, намереваясь использовать накопленный опыт, собирался нанести сокрушительный удар английскому капитализму. Но оказалось, что рабочему классу следовало еще кое-чему поучиться. Предатели опять оказались сильнее.

    Что сегодня следует подчеркнуть, говоря об иллюзиях 1945 года? То, что капитализм, какими бы другими словами предатели ни называли его, приносит только войну. Пусть предатели называют капитализм «социал-демократией» или «демократическим социализмом», пусть они окрестят его «царством закона» или «западной цивилизацией» — все это только подтверждает одну и ту же великую истину: рабочий класс не может сотрудничать с правящим классом капиталистического общества. Такое сотрудничество вносит раскол в ряды рабочих; приводит к новому предательству, к одному поражению за другим; создает одну иллюзию за другой и в конце концов приводит к отчаянию. Мираж 1945 года теперь развеян, но он очень повредил рабочим. Разлагающее влияние лейбористских лидеров правого крыла -- наследников 1926 года — бесспорно сказалось. Рабочим опять грозят война и разорение, война более грозная и более опустошительная, чем когда-либо прежде. И в этот кромешный ад на этот раз их ведут не тори, а люди, с дьявольской хитростью и Ловкостью притворявшиеся социалистами. Теперь, когда Англия стала сателлитом наиболее буйно разросшегося капиталистического государства в мире — Соединенных Штатов Америки, — только мужественная честность рабочих может предотвратить новое, еще большее несчастье. Только в том случае, если мы извлечем уроки из страшных предательств прошлого, мы сможем понять предательства сегодняшнего дня и сможем выковать единство для предотвращения новых катастроф. Наш Уильям Моррис в своей работе «Признаки перемен» (William Morris, Signs of Change) заклинал нас:

    «Сами мы не смогли бы создать новый социальный порядок: прошлые годы многое сделали для нас в этом отношении. Но мы можем внимательно всмотреться в знамение времени — и тогда увидим, что можно добиться хороших условий жизни и что нам нужно лишь протянуть руки, чтобы взять их».

    ОГЛАВЛЕНИЕ

    Вступительная статья .......

    Предисловие к английскому изданию Введение.

    ШРАМЫ, ОСТАВЛЕННЫЕ ВОЙНОЙ .

    Глава I.

    «КРАСНАЯ ПЯТНИЦА* ........

    Глава II.

    ПРАВИТЕЛЬСТВО ГОТОВИТСЯ .... Глава III.

    КАНУН БИТВЫ.............

    Глава IV.

    БИТВА НАЧИНАЕТСЯ.........

    Глава И.

    «ДЕВЯТЬ ДНЕЙ»............

    Глава VI.

    ПОСЛЕДСТВИЯ ............

    Заключение............

    ВСЕОБЩАЯ СТАЧКА 1926 года В АНГЛИИ

    Редактор В. Е. РЕПИН Технический редактор М. А. Белева Корректоры А. Ф. Рыбалъченко и Т. /7. Иашковская Обложка художника J1. А. Рабенау

    Сдано в производство 28/VI 1954 г. Подписано к печати    14/X11 1954 г.

    А-08566. Бумага 84x108/32=3,0 бум. л. 9,8 печ. л.

    Уч.-издат. л. 10,2. Изд. К* 6/2387 Цена 6 р. 15 к. Зак. 799. Издательство иностранной литературы Москва, Ново-Алексеевская, 52,

    Типография „Красный Печатник", Ленинград, проспект имени И. В. Сталина, д. 91.

    1

    В. И. Ленин, Соч., т. 24, стр. 367.

    5

    2

    КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, седьмое издание, М., 1953, ч. II, стр. 214.

    3

    J. М. Keynes, The Economic Consequences of the Peace (Дж. М. Кейнс, Экономические последствия мира).

    4

    Q. D. Н. Cole, A History of the Labour Party from 1914 (Дж. Д. X. Кол, История лейбористской партии с 1914 г.).

    5

    Там же.

    6

    Эрик Геддес — английский капиталист. В 1921—1922 гг. возглавлял Консультативный комитет по вопросам государственных ассигнований при министерстве финансов. — Прим. ред.

    7

    Первое лейбористское правительство было создано в январе 192 Г г. н свергнуто 8 октября того же года из-за „дела Кемпбелла". См. Allen Mutt, The Post-War History of the British Working Class, pp. 94—97 (Аллен X а т т, Послевоенный период истории британского рабочего класса, стр. 94—97).

    8

    J о h n Maynard Keynes, The Economic Consequences of Mr. Churchill (Джон Мейнард Кейнс, Экономические последствия политики мистера Черчилля).

    9

    В лекции, прочитанной старшему классу Вестминстерской школы много лет спустя, Болдуин открыто признал, что именно чго и было причиной демарша правительства в „красную пятницу".

    10

    ,,Vorwarts“, Berlin, 1907, S. 64—66.

    11

    В мае 1920 г. рабочие заявили, что начнут всеобщую стачку, если правительство объявит войну Советской России.

    12

    Цитируется по книге W. Hannington, Unemployed Struggles, 1916-1936, p. 135.

    13

    Robert М. Rayner, The Story of Trade Unionism (Роберт Рейнеp,' История тред-юнионизма).

    14

    А 11 е n Н u 11, The Post-War History of the British Working Class.

    15

    R. Р. А г п о t, The General Strike (P. П. Арнот, Всеобща® стачка).

    16

    Professor W. Н. Crook, The General Strike (Профессор У. X. Кру к, Всеобщая стачка).

    17

    Британская фашистская организация того времени была предшественницей Британского союза фашистов Мосли. Это была малочисленная организация, стремившаяся превзойти Муссолини задолго до того, как Мосли создал свою фашистскую организацию. В 1926 году Мосли, конечно, был почтенным членом лейбористской партии и даже был членом кабинета лейбористского правительства в 1929—1930 годах. Он организовал союз фашистов только в 1931 году, после раскола в лейбористской партии. См. Allen Н u 11, The Post-War History of the British Working Class, p. 114—115. (Послевоенный период истории английского рабочего класса, стр. 114—115); J. Т. Murphy, The Political Meaning of the •General Strike, p. 50 (Дж. Т. Мэрфи, Политическое значение ■всеобщей стачки, стр. 50).

    18

    Макманус (председатель), Инкпин (секретарь), Галлахер (заместитель председателя), Поллит, Кемпбелл, Ханнингтон, Белл, Кент,. Раст, Мэрфи, Арнот и Уинтрйнгем.

    19

    Заявление Федерации горняков о всеобщей стачке 1926 года.

    20

    Н. R. S. Phlllpott, Biography of J. H. Thomas, p. 5 (X. P. С. Фи лл потт, Биография Дж. X. Томаса, стр. 5).

    21

    Report of Proceedings, Т. U. С. General Council, January 1927, p. 10 (Отчет о работе Генерального совета Конгресса тред-юнионов, январь 1927 г., стр. 10).

    22

    „The Mining Situation". Report of Conference of Executives April 29, 30 and May 1, 1926. T. U. C., p. 3—40. („Положение в угольной промышленности". Отчет конференции Исполнительных комитетов. 29, 30 апреля и 1 мая 1926 г., Конгресс тред-юнионов, стр. 3—40).

    23

    Kingsley Martin, The British Public and the General Strike (Кингсли Мартин, Британский народ и всеобщая стачка).

    24

    A. J. Cook, The Nine Days, p. li (А. Дж. Кук, Девять дней, стр. 11).

    25

    А 11 е п Н u 11, The Post-War History of the British WorKing. Class, p. 133—134.

    26

    Hansard. Report of the Debate in the House of Commons, Monday, May 3,1926 (Хансард. Отчет о дебатах в палате общи» в понедельник 3 мая 1926 г.).

    27

    Hansard. Report of the Debate in the House of Commons, Monday, May 3, 1926.

    28

    Q. D. Н. Cole, A History of the Labour Party from 1914.

    118

    29

    Emile Burns, The General Strike, May 1926: Trade Councils in Action (Эмиль Бернс, Всеобщая стачка, май 1926 г.; Советы профсоюзов в действии).

    30

    A. Hutt, The Post-War History of ihe British Working Class, p. 142.

    31

    A. J. Cook, The Nine Days.

    32

    „Workers’ Bulletin", May 5, 1926.

    33

    J. Т. М u г р h v, The Political Meaning of the Great Strike, p. 92.

    34

    Е 1 1 е п Wilkinson, J. F. Н о г г a b i n, R. W. Postgate, Workers’ History of the Great Striice (Эллен Уилкинсон, Дж. Ф. Хоррабин, Р. У. Постгейт, История рабочего движения в период великой стачки).

    35

    R. М. R а у п е г, The Story of Trade Unionism, p. 262.

    36

    Лоссимаус — городок в Шотландии, в котором родился Дж. Р. Макдональд. — Прим. ред.

    37

    N. Barou, British Trade Unionism, p. 87 (H. Бару, Британский тред-юнионизм, стр. 87).

    38

    Miners’ Federation of Great Britain, Statement on the General Strike of Mav 1926, p. 14 (Федерация горняков Великобритании, Заявление по поводу майской всеобщей стачки 1926 г., стр. 14).

    39

    Robert М. Rayner, The Story of Trade Unionism, p. 264. (Роберт М. Рейнер, Исторг.я тред-юнионизма, стр. 264).

    40

    Dr. Marion Phillips, Women and the Miners’ Lock-out, pp. 60—62 (Марион Филлипс, Женщины илокаут горняков, стр.60—62).

    41

    А 11 е п Н u 11, The Post-War History of the British Working Class, p. 167.

    42

    Allen Hutt, The Post-War History of the British Woiking Class, pp. 170—171.

    43

    William Gallacher, The Rolling of the Thunder, p. 94 (Уильям Галлахер, Раскаты грома, crp. 94).

    44

    W. Hannington, Unemployed Struggles, 1919—1936, p. 156.

    45

    National Strike Special Conference Report, T. (J. C., 1927, p. 36 (Отчет специальной конференции no вопросу о всеобщей стачке. Материалы Конгресса тред-юнионов, 1927, стр. 36).

    46

    Там же.

    47

    .Times", 14 May, 1926.

    48

    Arthur Henderson, The Government’s Attack on Trade Union Law (A T. U. C. analysis, 1927) [Артур Гендерсон, Наступление правительства на закон о профсоюзах (Анализ деятельности Конгресса тред-юнионов, 1927)].

    49

    R. Palme Dutt, The Meaning of the General Strike (Communist Party 1926) a reprint from the „Communist International1, June 1926, p. 19. P. П а л м Датт, Значение всеобщей стачки (изд. Коммунистической партии Англии), перепечатано из журнала “Коммунистический Интернационалиюнь 1926 г.

    50

    Palme Dutt, The Meaning of the General Strike, p. 31—32.

    51

    Н. J. L a s k i, Trade Unions in the New Society, p. 15 (Г. Дж. Ласки, Профсоюзы в новом обществе, стр. 15).

    52

    К. Martin, The .British Public and the General Strike (i), p. i05 (ii), p. 116—117 (К. Мартин, Британское общество и всеобщая стачка, стр. 105, 116—117).

    53

    В своей лекции в Свердловском университете в июле 1919 г., озаглавленной „О государстве”, Ленин/ сказал: „Какими бы формами ни прикрывалась республика, пусть то будет самая демократическая республика, но если она буржуазная, если в ней осталась частная собственность на землю, на заводы и фабрики, и частный