Юридические исследования - Смертная казнь: за и против. С.Г. Келина. -

На главную >>>

Уголовное право: Смертная казнь: за и против. С.Г. Келина.


    В полемическом сборнике публицистического характера помещены статьи русских дореволюционных и советских авторов — юристов, философов, социологов, историков, писателей, представителей духовенства, государственных и общественных деятелей — противников и сторонников смертной казни. Публикуется материал об истории смертной казни в нашей стране и обзор по западным странам. Книга снабжена обширным библиографическим материалом по данному вопросу. Для широкого круга читателей.
    Милиционеры-взяточники, сказочно разбогатевшие торговые аферисты, изобретательные воры, наглые грабители, уличные хулиганы вызывают наше естественное и справедливое негодование, выражающееся, как правило, в словах: «Стрелять их надо». Распоясавшаяся молодежь, бессмысленно увечащая и убивающая друг друга в стихийно возникающих, грандиозных по масштабам драках, наводит ужас на горожан. «Расстрелять бы парочку на виду у всех — сразу поутихли бы», — со знанием дела й с поразительным единодушием выносят свой приговор и умудренные жизнью старцы, и солидные отцы семейств, и напуганные молодые мамы. Об убийцах и насильниках, заманивающих маленьких девочек в подъезд, и рассуждать нечего. Их прямо — «без суда и следствия». По некоторым данным — большая часть населения страны безоговорочно поддерживает смертную казнь. Более того — требует ее. Высшая, исключительная мера наказания — смертная казнь. Добро это или зло? Справедливое возмездие или неоправданная жестокость раздираемого противоречиями, далеко не идеального общества, не справляющегося со своей же преступностью? Можно ли поставить знак равенства между ценностью жизни преступника и ценой награбленного им имущества, даже если оно исчисляется миллионами? Является ли смертная казнь спасением от всех бед? Поможет, ли она избавиться от преступлений? Какие духовные и материальные сферы жизни общества затрагивает эта «социальная необходимость»? Что чувствуют приговоренные к смертной казни? А «лица, приводящие в исполнение»? Об этих и многих других вопросах, связанных с преступлением и наказанием, рассуждают на страницах нашей книги более сорока ее авторов.


    СМЕРТНАЯ

    казнь

    ЗА И ПРОТИВ





    Составители:

    О. Ф. Шишов,

    Т. С. Парфенова

    Под редакцией доктора

    юридических наук С. Г. Келиной

    СОДЕРЖАНИЕ

    Смертная казнь в истории России и Советского государства 9 Смертная казнь и русское общественное мнение конца XIX — начала XX века 131 Смертная казнь в оценке современников 275


    Москва «Юридическая литература» 1989

    АВТОРЫ Бердяев Н. А.

    Боборыкин П. Д. Булгаков С. Н. Владимиров В. Гернет М. Н. Ефимов Е. Н. Жижиленко А. А. Кистяковский А. Ф. Колоколов Г. Е. Короленко В. Г. Люблинский П. И. Набоков В. Д. ' Пионтковский А. А. Розанов В. В. Соловьев Вл.

    Адамов А. Г. Алексеев С. С. Алексеев Н. С. Безуглов А. А. Бестужев-Лада И. Звекич У. Иванушкин Е. А. Карпец И. И. Келина С. Г. Клигман А. В. Кубо Т.

    Кудрявцев В. Н. Кудрявцев И. А. Кузнецов И. В. Кулешов А. П.



    Спасович В. Д. Таганцев Н. С. Фельдштейн Г. С. Фойницкий И. Я.

    Решетников Ф. М. Рожнов Г. В. Сахаров А. Д. Стручков Н. А. Хазин М. Г. Хачатуров Р. Л. Цыпин В. А. Шишов О. Ф.


    67.99(2)8


    Книга подготовлена творческой группой в составе:

    ст. науч. редактор Т. С. ПАРФЕНОВА,

    ст. редактор

    A. В. ВИШНЯКОВА,

    мл. редактор

    B. Н. ФИЛИППОВА



    КБ-31-10-89    ISBN 5-7260-0150-8

    © Издательство «Юридическая литература», 1989

    НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КНИГЕ

    Милиционеры-взяточники, сказочно разбогатевшие торговые аферисты, изобретательные воры, наглые грабители, уличные хулиганы вызывают наше естественное и справедливое негодование, выражающееся, как правило, в словах: «Стрелять их надо».

    Распоясавшаяся молодежь, бессмысленно увечащая и убивающая друг друга в стихийно возникающих, грандиозных по масштабам драках, наводит ужас на горожан. «Расстрелять бы парочку на виду у всех — сразу поутихли бы», — со знанием дела й с поразительным единодушием выносят свой приговор и умудренные жизнью старцы, и солидные отцы семейств, и напуганные молодые мамы.

    Об убийцах и насильниках, заманивающих маленьких девочек в подъезд, и рассуждать нечего. Их прямо — «без суда и следствия».

    По некоторым данным — большая часть населения страны безоговорочно поддерживает смертную казнь. Более того — требует ее.

    Высшая, исключительная мера наказания — смертная казнь. Добро это или зло? Справедливое возмездие или неоправданная жестокость раздираемого противоречиями, далеко не идеального общества, не справляющегося со своей же преступностью? Можно ли поставить знак равенства между ценностью жизни преступника и ценой награбленного им имущества, даже если оно исчисляется миллионами? Является ли смертная казнь спасением от всех бед? Поможет, ли она избавиться от преступлений? Какие духовные и материальные сферы жизни общества затрагивает эта «социальная необходимость»? Что чувствуют приговоренные к смертной казни? А «лица, приводящие в исполнение»?

    Об этих и многих других вопросах, связанных с преступлением и наказанием, рассуждают на страницах нашей книги более сорока ее авторов.

    Начинается она с обширной статьи из истории смертной казни в нашей стране — об ее открытом, принародном шествии по России с батогами, секирами и виселицами и о тайных путях ее по подвалам Лубянки, Военной коллегии Верховного Суда, в специально отведенных для этой цели помещениях тюрем и следственных изоляторов.

    Отдельный раздел книги посвящен мнениям о смертной казни русских юристов, философов, писателей конца XIX — начала XX века. Прогрессивные общественные деятели дореволюционной России категорически и безоговорочно отрицали смертную казнь. Это можно объяснить разными причинами, но одной из них, несомненно, является тот факт, что в подавляющем большинстве случаев царские суды выносили смертные приговоры исходя из политических соображений — бунтовщикам, борцам против режима, установленных монархией порядков, участникам кружков, ставящих своей целью убийство царствующих особ, профессиональным революционерам, то есть лучшей части передовой русской интеллигенции. Такой вывод можно сделать, внимательно прочитав список приговоренных к смертной казни'за период с 1826 по 1906 год, приведенный в историческом обзоре.

    Сегодня ситуация в нашей стране в этом отношении сильно, можно сказать, принципиально изменилась. Жаль, что пока мы не можем подтвердить нашу мысль статистическими данными, однако сообщения прессы, других средств массовой информации (радио, телевидения) позволяют сделать вывод, что смертные приговоры выносятся сейчас в основном за убийство.

    Именно это обстоятельство порождает множественность мнений юристов — ученых и практиков — относительно судьбы смертной казни в жизни современного общества. Высказывая различные, часто противоположные, точки зрения на эту исключительную меру, советские авторы приводят свои аргументы «за» и «против». Читатель по мере проникновения в глубь проблемы, осознавая ее сложность и неоднозначность, соглашаясь с одним автором и мысленно полемизируя с другим, выработает собственное отношение к этому вопросу. Оно может быть тем или иным, но читатель придет к нему осознанно, вооруженный знаниями, почерпнутыми из нашей книги.

    Если это произойдет, то цель издания будет достигнута.

    Т. ПАРФЕНОВА ведущий редактор книги

    Не надо быть пророком, чтобы сказать,

    что недалеко то время,

    когда смертная казнь исчезнет

    из уголовных кодексов

    и для наших потомков самый спор

    о ее целесообразности

    будет казаться столь же странным,

    каким представляется теперь

    для нас вопрос о необходимости

    и справедливости колесования

    или сожжения преступников.

    Н. С. Таганцев

    Смертная казнь в истории России О. Ф. Шишов   

    доктор юридических наук,

    профессор    Смертная    казнь

    в истории

    Советского

    государства

    Смертная казнь в истории России

    Вместо вступления

    Смертная казнь! У одних эти

    два коротких слова вызывают чувство ужаса и содрогание, порой недоумение, у других — решительный протест. Более того, у многих смертная казнь как вид уголовного наказания ассоциируется с официально узаконенным лишением жизни человека. «Чем же смертная казнь отличается от убийства?» — вопрошают они и не могут найти удовлетворительного ответа. «Не пора ли отменить смертную казнь? Соответствует ли она нашему мировоззрению и социалистическому правосознанию? Не расписывается ли наше государство в своей беспомощности в борьбе с преступностью, устанавливая смертную казнь за довольно широкий круг преступлений?» Такого рода суждения и вопросы можно часто услышать от представителей самых широких слоев населения нашего общества.

    Но можно встретить и рассуждения иного, диаметрально противоположного характера, суть которых сводится к тому, что в нашем обществе очень редко применяется смертная казнь, а потому-де преступность не сокращается. Претензии адресуются прежде всего правоохранительным органам, а зачастую и законодателю. Таким образом, между ростом преступности и применением смертной казни устанавливается как бы непосредственная связь. Как видите, по вопросу о смертной казни существует два различных мнения. А если подойти к проблеме смертной казни исторически, то мы сможем убедиться в том, что каждая эпоха, измеряемая десятилетиями, а порой и столетиями, выражает всегда два направления, существующих в общественном мнении, — противников и сторонников смертной казни. Вот почему предлагаемый вашему вниманию сборник называется «Смертная казнь: за и против». Проблема «за и против» смертной казни возникла в умах человечества еще задолго до новой эры. До нас дошли свидетельства того, что этот вопрос впервые активно дебатировался уже в Древней Греции во время Пелопонесской войны, когда город Митилена, расположенный на острове Лесбосе, восстал против Афин и переметнулся на сторону противника. Разгневанные афиняне, захватив Ми-тилену, решили жестоко наказать изменников и предать казни все мужское население города, а женщин и детей обратить в рабство.

    Во время решения участи митиленцев на Народном собрании возник диспут и было высказано два противоположных мнения. Афинский демагог Клеон высказался за смертную казнь, приведя ряд веских доводов, в частности, он говорил: «Ведь спустя некоторое время гнев пострадавшего смягчается, и он менее строго карает обидчика, а наказание, непосредственно следующее за совершенным преступлением, ведет вернее всего к необходимому возмездию». Клеон призывал покарать митиленцев за восстание смертью .

    Иного мнения придерживался афинянин Диодот. Вот фрагмент его выступления, запечатленный знаменитым греческим историком Фукидидом: «По своей натуре все люди склонны совершать недозволенные проступки как в частной, так и в общественной жизни, и никакой закон не удержит их от этого. Государства перепробовали всевозможные карательные меры, все время усиливая их, в надежде, что будут меньше страдать от деяний преступников. В древности кары даже за тягчайшие преступления, вероятно, были более мягкими, но со временем почти все наказания были заменены смертной казнью, так как законы постоянно нарушали. Однако и от этой меры преступления не уменьшились. Итак, следовало бы либо придумать еще более страшные кары, либо признать, что вообще никаким наказанием преступника не устрашить: то бедность, угнетая человека, внушает ему дерзкую отвагу, то избыток, в сочетании с высокомерием и самомнением возбуждает в нем стремление искать еще большего. Точно так же и в других житейских обстоятельствах, в каждом в отдельности, снова и снова с некоей неодолимой силой разжигаются в человеке слепые страсти и заставляют его рисковать.

    Ко всему присоединяются увлечение и надежда: первое влечет человека вперед, внушая преступные замыслы, а вторая, следуя за ним, манит щедростью судьбы. И эти невидимые силы гораздо сильнее действуют на человека, чем зрелище страшных казней...

    Одним словом, просто невозможно и глутй было бы предположить, что суровыми законами или другими средствами устрашения люди в силах удержать других людей от поступков, к которым они склонны по своей натуре»1.

    Я не случайно привел столь большую цитату, по всей вероятности сымпровизированную Фукидидом, ибо она свидетельствует о том, что уже 2500 лет тому назад подвергалась глубокому сомнению идея устрашающего воздействия смертной казни и эффективного ее воздействия на сокращение преступности.

    В споре Клеона и Диодота победителем оказался последний — Народное собрание Афин проголосовало против казни мужской половины Митилены. К сожалению, это гуманное и разумное решение затерялось где-то в анналах истории и было просто-напросто забыто. Дальнейший ход истории дает нам бесчисленное множество примеров, когда гуманные соображения уступали место необузданной жестокости, превращающейся порой в кровавую расправу.

    Русское дореволюционное законодательство

    Несмотря на многие общие закономерности развития, присущие уголовно-правовым системам всех стран мира, каждая страна, каждый регион имеют и свои специфические особенности. Это целиком и полностью относится к истории развития различных видов уголовного наказания, в том числе и смертной казни в России.

    Прообразом смертной казни, впрочем, как и других видов уголовного наказания в дого су дарственном обществе, являлась кровная месть.

    «Происхождение уголовного права, — писал видный советский юрист Е. Б. Пашуканис, — связывается исторически с обычаем кровной мести. Несомненно, что генетически эти явления близки друг другу.

    Но месть становится вполне местью только потому, что за ней следует вира и наказание, т. е. и здесь последующие этапы развития, как это часто наблюдается в истории человечества, объясняют намеки, заключающиеся в предыдущих формах. Если же подходить к тому же явлению с противоположного конца, мы не увидим в нем ничего, кроме борьбы за существование, т. е. чисто биологического факта»2.

    Из утверждения Е. Б. Пашуканиса следует, что кровная месть — это чисто биологическое явление. Думается, правильнее полагать, что кровная( месть представляет собой биосоциальное явление. Правильно отмечал А. С. Шляпочников, что биологизация кровной мести лишает нас возможности не только понять последующую замену ее в классовом обществе уголовным наказанием, качественно от нее отличающимся, но- и постепенное ограничение кровной мести уже в пределах родового строя — на стадии его разложения — принципом талиоца, то есть нанесением равного ущерба, и ее полную замену впоследствии системой выкупа. Причина этих изменений заключается не в абстрактной «природе» человека, а в изменении материальных условий существования родового общества по мере его развития 3.

    С возникновением частной собственности, классов и государства кровная месть приобретает публично-правовой характер, метаморфируется в уголовное наказание и становится орудием в руках господствующих классов. Но если в условиях родового общества кровная месть могла осуществляться как отдельными членами рода, так и всем родом, то с возникновением судебной системы кровная месть реализуется только судом.

    Кровная месть существовала и в Древней Руси, о чем свидетельствуют древнерусские летописи, но согласно Русской Правде круг родственников, имевших право кровной мести, был весьма ограничен. В этом памятнике русского права имело место сочетание публично-правового начала с частно-правовым. Это относилось и к кровной мести.

    Русская Правда не знала смертной казни4. Известный русский криминалист и историк права профессор Н. П. Загоскин писал в 1892 году: «Смертная казнь чужда правовому мировоззрению русского народа, как чуждо ему суровое отношение к преступнику вообще. «Повинную голову меч не сечет», — говорит русская пословица. Русский народ из глубины веков унаследовал себе воззрение на преступление как на «грех», «прегрешение», «несчастье». «Несчастные», «несчастненькие» — так до сих пор называет наш народ присужденных к наказанию преступников, готовый поделиться с таким «несчастненьким» последним трудовым грош ем своим»5.

    Впервые в истории русского государства смертная казнь законодательно была закреплена в 1398 году в Двинской уставной грамоте, юридически оформившей вхождение Двинской земли в состав Московского государства. Двинская уставная грамота представляет собой один из важных памятников истории русского права, отражающий процесс образования централизованного русского государства и формирования сословно-представительной монархии. Составлен этот документ был великим князем московским Василием Дмитриевичем.

    В ст. 5 Двинской уставной 1рамоты предусматривается назначение смертной казни только в одном случае — за кражу, совершенную в третий раз6. Законодатель, устанавливая это суровое наказание за трижды совершенную кражу, исходил из повышенной общественной опасности преступника и реального предположения о возможности совершения кражи и в четвертый раз. Введение смертной казни за многократную кражу является также показателем обострения классовой борьбы, связанной с процессом феодализации в России.

    Небезынтересно заметить, что Двинская уставная грамота не устанавливает смертной казни за убийство.

    «Применение смертной казни к виновным именно в повторных кражах, — отмечал русский дореволюционный криминалист С. К. Викторский, — к лихим людям, а не к иным преступникам, имело, кажется, еще одно печальное последствие: оно способствовало постепенному примирению населения со смертной казнью, до того времени противной его правосознанию» 7.

    В литературе на протяжении длительного периода времени существует мнение, что появлением смертной казни российское законодательство обязано византийскому влиянию. Действительно, воздействие Византии на русскую жизнь в целом и на русское право в частности началось с принятия христианства на Руси. Однако, когда греческие епископы рекомендовали князю Владимиру заимствовать римско-византийскую карательную систему, включающую в себя смертную казнь, заявляя «достоит тебе, княже, каэнити разбойники», — князь Владимир отнесся к их совету с сомнением и неудовольствием. «Боюсь греха!» — отвечал им русский князь1.

    О.Ф; Шишов

    _I.


    Византийские епископы стремились приобщить Русь к канонам Кормчей книги, где говорится о необходимости казни лиц, занимающихся разбоем. «Ты поставлен от бога на казнь злых людей», — доказывали епископы Владимиру. На какой-то период карательной практике того времени были известны случаи применения смертной казни за разбой, но смертная казнь не была воспринята русской действительностью, и Владимир отменил ее, перейдя к давно известной русскому законодательству системе денежных пеней.

    Византийская уголовно-правовая система предусматривала смертную казнь за целый ряд преступлений. Так, 17 титул Частной распространенной эклоги — основного уголовно-правового акта Византийской империи того периода — предусматривал смертную казнь за оскорбление величества и заговор против императора или империи. Смертная казнь полагалась за насилие над посвященной богу девушкой или благочестиво живущей вдовой, замужней женщиной или собственной невестой. Эта же мера наказания применялась к разведчикам, подосланным врагами. Кроме того, смертная казнь назначалась за святотатство и вторжение в ночное время в алтарь с целью похищения священных подношений богу, а также за изготовление ядовитых веществ, убивающих людей >. Нетрудно заметить, что смертная казнь устанавливалась прежде всего за государственные и религиозные преступления.

    В дальнейшем русское уголовное законодательство в определенной мере пойдет по пути византийского законодательства в части норм, предусматривающих смертную казнь.

    Псковская судная грамота 1467 года значительно расширяет случаи применения смертной казни по сравнению с Двинской уставной грамбтой.

    Смертная казнь устанавливается здесь за: 1) воровство в церкви; 2) конокрадство; 3) государственную измену; 4) поджоги; 5) кражу, совершенную в посаде в третий раз. Судя по всему, Псковская грамота, устанавливая смертную казнь за перечисленные преступления, ставила задачу избавиться от наиболее опасных для общества элементов.

    В этом законодательном акте ничего не говорится о смертной казни за убийство. Известный русский историк права И. Я. Беляев писал по данному поводу следующее: «судя по характеру Псковской грамоты, вообще не отличающейся снисходительностью к преступникам и осуждающей на смертную казнь святотатцев, конокрадов и вообще даже простых воров, уличенных в третьей краже, необходимо предположить, что за убийство по Псковской грамоте назначалась смертная казнь» 8.

    Нас не может не интересовать вопрос: какие цели преследовала власть, устанавливая в указанных выше законах смертную казнь? Представляется, что на этой мере вплоть до конца XV века лежал отпечаток обычая кровной мести. Став официальным государственным установлением, смертная казнь преследовала прежде всего цель возмездия, а также неразрывно связанную с ним цель устрашения. Вместе с тем напрашивается мысль о том, что с образованием и развитием государственности на Руси верховная власть проявляла определенную заботу о жизни, собственности и правах имущих, а также и о своей собственной безопасности. Поэтому смертная казнь применялась также в целях безопасности всего общества и относительного спокойствия граждан. Государственная власть стремилась «...дать гражданам возможность жить более мирной жизнью, не боясь каждую минуту, что их блага пострадают не только от нападений на них со стороны злоумышляющих , но и от саморасправы, которая только тогда может сократиться и уничтожиться в своих проявлениях, когда люди проникнутся сознанием, что за них посягающим на их право отомстит, накажет «обиДчиков» сама власть и что та же власть, с другой стороны, не попустит самоуправства и за него, в свою очередь, придется нести довольно чувствительную ответственность» *.

    В силу сохранности на Руси обычаев смертная казнь применялась и в случаях, не предусмотренных законами. Так Киевский князь Ростислав, прогневавшись на Григория Чудотворца, повелел связать ему руки, повесить на шею тяжелый камень и сбросить провинившегося в воду. Любопытно, что в период татаро-монгольского ига ханы выдавали русскому православному духовенству ярлыки, согласно которым священнослужители пользовались правом наказания смертью. Ярлык, выданный татарским ханом Менчу Темиром, давал право киевскому митрополиту Кириллу казнить за хулу православной веры, как и за всякое нарушение предоставленных духовенству привилегий. В 1230 году были подвергнуты сожжению за колдовство четыре волхва. В том же году были сожжены те, кто во время голода прибегал к людоедству.

    Но среди представителей верховной власти были и противники смертной казни. Всем хорошо известна заповедь Владимира Мономаха, вошедшая в пословицу: «Не убивайте, не повелевайте убивать, даже если кто и будет повинен в чьей-либо смерти».

    И тем не менее, к смертной казни прибегали многие правители Руси в XIII и XIV веках. Так, Дмитрий Донской в 1379 году подверг смертной казни боярина Вельяминова за измену, а в 1383 году был казнен Суржский гость Некомат. Еще в 1069 году во времена Русской Правды, не предусматривавшей смертной казни вообще, князь Изяс-лав, овладев Киевом, послал сына своего, который предал смертной казни 70 человек, участвовавших в изгнании

    Иэяслава из Киева. Можно было привести много и других примеров, однако и этого представляется достаточным, чтобы прийти к выводу: смертная казнь применялась на Руси издавна как в случаях, предусмотренных законом, так и тогда, когда закон о ней умалчивал. На применение этой меры наказания имели право князья и вече Новгорода и Пскова в отношении лиц, представляющих определенную опасность. Во многих случаях применение смертной казни граничило с произволом отдельных правителей *.

    Распространению смертной казни на Руси в этот период способствовали в немалой степени татаро-монгольские завоеватели, чьи обычаи и писаные законы в довольно большом объеме предусматривали этот вид наказания.

    Наметившаяся в первой половине XV века тенденция к расширению публичного характера уголовного наказания получила свое завершение в Судебнике 1497 года, принятом при Великом князе московском Иване III. Этот судебник расширил сферу применения смертной казни по сравнению с Двинской и Псковской грамотами.

    Смертной казнью карались: разбой, убийство, кража (повторная), клевета, убийство своего господина, измена, святотатство (в частности, хищение церковного имущества), кража холопов (возможно, кража, сопряженная с убийством), поджог, государственные и религиозные преступления.

    Судебник 1550 года, принятый при Иване IV, установил смертную казнь уже за многие преступления. Например, смертная казнь назначалась: а) за первую кражу, если вор пойман с поличным или в процессе пытки признается в содеянном; б) за вторую кражу и второе мошенничество, если преступник признается; в) за разбой, душегубство, ябедничество или иное «лихое дело», если преступник «ведомый лихой»; г) за убийство господина, государственную измену, церковную кражу, поджог, если преступник «ведомый лихой». При этом в Судебнике подчеркивалось, что за перечисленные преступления смертная казнь должна назначаться «без всякой пощады». Судебник пре-«усматривает два вида процесса, по которому должен быть судим обвиняемый: розыскной (инквизиционный) и состязательный. Если обвиняемый будет признан «лихим» человеком, следствие осуществляется органами сыска и преступника надо пытать, то есть вести дело по правилам розыскного инквизиционного процесса, а если он будет признан «добрым», то дело ведется по правилам состязательного процесса, то есть в судебном порядке. В целом оба судебника предусматривали смертную казнь в 12 случаях.

    Судебник 1550 года был направлен на ликвидацию последствий боярского правления и дальнейшее развитие и укрепление экономических и политических позиций тех социальных групп, на которые опиралось правительство Ивана IV — дворян-помещиков, а также верхов посада.

    Судебник 1550 года — документ классовой юстиции. По свидетельству Н. М. Карамзина, деяния, за которые крестьянина или мещанина вешали, для боярских детей влекли за собой помещение виновного в темницу или сечение батогами '.

    Расправляясь с неугодными ему боярами, Иван Грозный прибегал к смертным казням, которые приняли невиданный до этого на Руси размах. «Москва цепенела в страхе. Кровь лилася; в темницах, в монастырях стенали жертвы...» — писал Н. М. Карамзин9.

    Массовые казни осуществлялись в Москве на Лобном месте. К осужденным применялись чудовищные пытки, ставшие своего рода символом тирании царя Ивана. Казням подвергались бояре, подозреваемые в заговорах против царя. Их «виновность» устанавливалась на основе доносов, ложных показаний, а зачастую и в результате собственных признаний, выбитых путем тяжких пыток.

    Из темниц на Лобное место приводились измученные жертвы тирана, оглашался приговор; помолясь Спасову образу на Спасских воротах, осужденный кланялся в четыре стороны и просил прощения, а затем шел на казнь. Здесь стояли виселицы и столбы, срубы для сжигания еретиков и колдунов. На Лобном месте закапывали заживо и землю женщин, виновных в супружеской измене; сажали на кол, колесовали и четвертовали. И все это происходило на глазах многотысячной толпы.

    Ближайшие сподвижники царя, Малюта Скуратов и князь Черкасский, угождая царю, часто выступали в роли палачей и отсекали головы своим политическим противникам.

    Народ, присутствуя на казнях, безмолвствовал, не протестовал. И это было хуже всего, ибо народ не только не возражал против чудовищных казней, но и, судя по всему, одобрял кровавые деяния царя. «И хотя этот бешеный зверь, Иван Грозный, превратил свое царствование в подлинную оргию жестокости, убийств и похоти; хотя он был столь же труслив, как и низок, и, подозревая повсюду заговоры против своей особы, засекал до смерти тысячи своих подданных и подвергал их, — писал С. М. Степняк-Кравчинский, — таким пыткам, что даже при чтении о них кровь стынет в жилах; хотя похотливый тиран насиловал жен и дочерей бояр, умерщвляя всех, кто смел высказывать малейшее недовольство; и хотя его мерзости продолжались ни мало ни много сорок лет без перерыва, — за все время его чудовищного царствования ни разу не раздался голос протеста, ни одна рука не поднялась для сопротивления или мести за позорные надругательства.

    Жертвам Ивана IV иногда удавалось спастись бегством; но историки не обнаружили ни малейшего следа какого-нибудь заговора против него. И все же эти люди не были трусы. В большей части храбрые воины, славные своими подвигами на поле брани, они часто проявляли в камере пыток и на Лобном месте необычайные стойкость и мужество, редкую силу духа. Но вследствие привитых им воспитанием превратных воззрений сила духа служила лишь тому, чтобы превозмочь естественный порыв к мятежу и подавить возмущение, ибо униженная покорность царю была священным идеалом, незыблемым для них с ранней юности. Князь Репнин был посажен на кол, и, умирая медленной смертью в Жестоких мучениях, несчастный славил царя, своего государя и убийцу» >.

    Увы! Трагическая ирония истории такова, что многое в ней повторяется, — в иных социальных условиях и при ином политическом режиме... Невольно возникает поразительная ассоциация... Спустя четыре столетия выдающийся советский полководец И. Э. Якир, оклеветанный и приговоренный к смертной казни, в момент расстрела воскликнул: «Да здравствует Сталин!» Он также прославлял своего убийцу.

    Однако не следует преувеличивать количества людей, казненных при Иване Грозном, как это делается иногда. Например, Г. 3. Анашкин без ссылки на источник утверждал, что, по словам летописца, при разгроме Новгородской вольницы опричниками было подвергнуто смертной казни до 60 тысяч человек *. Эти данные преувеличены в 20 раз.

    Советский историк Р. Г. Скрынников на основании обстоятельного исследования предоставленного царю отчета руководителя опричников Малюты Скуратова о результатах карательной экспедиции в Новгород установил, что при разгроме новгородцев погибло примерно две или три тысячи человек. Всего в период массового террора опричнины было казнено около четырех тысяч человек10.

    Если сравнивать количество казней, совершаемых в России того периода, с количеством казней на Западе в XVI веке, то можно убедиться в том, что Европа своей жестокостью значительно опережала Россию. Например, в Германии при Карле V было казнено около 100 тысяч человек. Одному лишь судье фон Карпцов пришлось вынести около 20 тысяч смертных приговоров. В Англии при Генрихе VIII было повешено 70 тысяч упрямых нищих «при общей численности населения» 4,5 млн. человек. При Елизавете I в Англии было казнено 19 тысяч человек. Наместник испанского короля Филиппа II в Нидерландах герцог Альба казнил 18 тысяч человек11.

    На тот факт, что в России по сравнению со странами Западной Европы смертная казнь применяется значительно реже, обращал внимание австрийский дипломат Си-гизмунд Герберштейн, дважды посетивший Россию в 1517 и 1526 годах. «Они (русские. — О.Ш.),—писал

    С. Герберштейн, — строго применяют меры правосудия против разбойников (praedones, Rauber). Поймав их, они первым делом разбивают им пятки, пвтом оставляют их на два-три дня в покое, чтобы пятки распухли, а затем разбитые и распухшие (пятки) велят терзать снова. Чтобы заставить преступников сознаться в грабеже и указать сообщников злодеяний, они не применяют никакого рода пыток >. Если призванный к допросу окажется достойным казни, то его вешают. Другие казни применяются ими к преступникам редко, разве что они совершили что-нибудь слишком ужасное.

    Воровство редко карается смертью, даже за убийство казнят редко, если только оно не совершено с целью разбоя. Если же кто поймает вора с поличным и убьет его, то остается безнаказанным, но только при том условии, что он доставит убитого на государев двор и изложит дело, как оно было. (Даже скотоложцы и те не подвергаются смертной казни.)

    Немногие из начальников имеют власть приговаривать к смертной казни. Из подданных никто не смеет пытать кого-либо. Большинство злодеев отвозится в Москву или другие главные города. Карают же виновных по большей части в зимнее время, .ибо в летнее этому мешают дела военные» 12.

    Смертная казнь была довольно широко представлена и подробно регламентирована в Уложении 1649 года, принятом при царе Алексее Михайловиче. Хотя по отношению к атому монарху многие историки применяли часто эпитет «тишайший», жестокие уголовные наказания, предусмотренные указанным законодательным актом, действовавшим почти два столетия, лишний раз подтверждают мудрость известной пословицы: «В тихом омуте черти водятся».

    Уложение 1649 года представляло собой свод законов крепостнической России, отражавшик и закреплявших феодально-помещичьи отношения.

    Система наказаний по своей жестокости вполне соответствовала эпохе развитого феодального общества в России. Смертная казнь являлась основным видом уголовного наказания и устанавливалась за очень многие преступления. Санкциями, предусматривающими смертную казнь, буквально пестрело Уложение. Из-за этой «пестроты» русские криминалисты, занимавшиеся исследованием смертной казни, не могли осуществить точный математический подсчет и установить, в скольких случаях и за какие преступления Уложение устанавливало смертную казнь. Так, дореволюционный криминалист профессор А. Ф. Кистяковский утверждал, что смертная казнь предусмотрена Уложением в 54 случаях >, а другой видный отечественный криминалист профессор Н. Д. Сергеевский установил 64 случая *. Дело, разумеется, не в точном количественном подсчете статей, санкции которых предусматривали смертную казнь, а в выяснении характера тех преступлений, за которые она могла назначаться. Это прежде всего государственные преступления и преступления религиозные. Следует особо отметить, что не только убийство или покушение на убийство государя каралось смертной казнью, но и приготовление к такому деянию, и даже обнаружение умысла на лишение жизни царя влекло за собой смертную казнь. Смертной казнью карались также измена и бунт, поджог с целью измены, ложный донос о государственных преступлениях, приход скопом к царю и заговор против царя, ближних его людей, бояр, сокольничих, воевод. Выезд без разрешения царской власти в другое государство с целью измены царю, поджог царских грамот, подделка денег, недонесение об измене, хранение подложных царских грамот и даже обнажение оружия в присутствии царя карались смертной казнью.

    Столь широкий круг государственных преступлений, виновные в совершении которых подвергались лишению жизни, объяснялся тем, что еще слишком свежо было воспоминание об ужасах смутного времени, а возрастание крестьянских волнений и бунтов заставляло представителей господствующего класса ввести систему мер устрашения, обеспечивающих его безопасность. Устрашительный элемент кары пронизывает весь этот законодательный акт. «Уложение 1649 года как бы видит в каждом члене общества действительного или предполагаемого «лихого человека» и спешит застращать его угрозой жестокой кары с тем, чтобы удержать от правонарушений»13. «К этому времени общество и власть стали говорить совсем, что называется, на разных языках и начали подозревать друг друга»14, — отмечал С. К. Викторский.

    Смертной казнью наказывались и религиозные преступления, т. е. преступления против церкви. К ним относились, например, богохульство и церковный мятеж. Тягчайшими религиозными преступлениями считались: учинение драки в церкви, сопровождающейся убийством, а также обращение в басурманскую веру путем насилия и обмана.

    Смертью карались особо опасные преступления против личности и собственности: убийство, отравление, поджог, повторный разбой, укрывательство опасных преступников, изнасилование ратными людьми, мучительство, торговля табаком. По нашим подсчетам смертная казнь могла быть назначена за 63 преступления.

    Уложение 1649 года предусматривало пять видов исполнения смертной казни. Однако правоприменительная практика не ограничивалась ими, а прибегала и к другим способам приведения в исполнение этой меры наказания. Смертная казнь подразделялась на обыкновенную, или простую, и квалифицированную. К обыкновенной относились: отсечение головы, повешение и утопление. К квалифицированной — сожжение, залитие горла металлом, четвертование, колесование, закапывание в землю по плечи, посажение на кол и др.

    Смертная казнь через повешение придавала оттенок уничижения осужденного и применялась согласно Уложению к военным, перебежавшим к неприятелю («за измену ратных дел»). Утопление применялось, главным образом, в тех случаях, когда экзекуция производилась в широких масштабах. Этот вид исполнения смертной казни был известен и ранее. Так, в 1607 году по распоряжению царствовавшего тогда Василия Шуйского до четырех тысяч пленных мятежников каждую ночь выводили сотнями и убивали, ударяя дубиной по голове, а тела спускали под лед в реку Яузу. Сожжение заживо применялось к осужденным за религиозные преступления. Преступников сжигали или на обыкновенном "костре, или в деревянном срубе, иногда предварительно заключив в металлическую клетку. Как вид смертной казни сожжение практиковалось на Руси уже в XIII веке. Истоки этого изуверского наказания следует искать в византийском праве. Сожжение еретиков широко практиковалось испанской инквизицией. Во второй половине XVII века сожжение в России особенно часто применялось в отношении раскольников за их упорство к «старой вере». Жертвой сожжения был известный религиозный и общественный деятель — протопоп Аввакум. Этот вид смертной казни осуществлялся путем сожжения на медленном огне, что представляло собой постепенное копчение преступника. В 1701 году этот способ сожжения был применен к некому Гришке Та-лицкому и его соучастнику Савину за распространение возмутительных «тетрадей» (листовок) о Петре I. Обоих осужденных в течение восьми часов окуривали едким составом, от которого у них вылезли все волосы на голове и бороде и все тело медленно тлело, как воск. В конце концов их обезображенные тела были сожжены вместе с эшафотом15.

    На Руси, особенно при Иване Грозном, применялся и такой варварский способ смертной казни, как кипячение в масле, вине или воде. Иван Грозный казнил этим способом государственных изменников. Особенность этой лютой казни заключалась в том, что приговоренного сажали в котел, наполненный жидким веществом, вдевали его руки в специально вмонтированные в котел кольца и ставили котел на огонь, медленно подогревая жидкость. Такая казнь была сопряжена с невыразимыми муками.

    К квалифицированному виду смертной казни относилось и залитие горла расплавленным свинцом. Применялся этот вид смертной казни исключительно к фальшивомонетчикам. В 1672 году этот вид смертной казни был заменен отсечением обеих ног и левой руки преступника.

    Четвертование применялось за оскорбление государя, за покушение на его жизнь, иногда и за измену, а также за самозванство. Это была самая страшная казнь. Преступнику отрубали все четыре конечности, а затем голову. Этот способ казни применялся на Руси еще в XV веке. В первой половине XVII века был четвертован самозванец Анкудинов, выдававший себя за царя Василия Шуйского, когда тот был в польском плену. Четвертование было применено и к Степану Разину.

    Колесование получило широкое распространение с введением Воинского устава Петра I. Вот как описывает порядок исполнения этого вида смертной казни профессор А. Ф. Кистяковский: «Способ колесования состоял в следующем: к эшафоту привязывали в горизонтальном положе-нее андреевский крест, сделанный из двух бревен. На каждой из ветвей этого креста делали две выемки, расстоянием одна от другой на один фут. На этом кресте растягивали преступника так, чтобы лицом он обращен был к небу; каждая оконечность его лежала на одной из ветвей креста и в месте каждого сочленения он был привязан к кресту. Затем палач, вооруженный железным четверо-угольным ломом, наносил удары в часть члена между сочленением, которая как раз лежала над выемкою. Этим способом переламывали кости каждого члена в двух местах. Операция оканчивалась двумя или тремя ударами по животу и переламыванием станового хребта. Разломанного таким образом преступника клали на горизонтально поставленное колесо так, чтобы пятки сходились с заднею частью головы, и оставляли его в таком положении умирать» •.

    Такой квалифицированный вид смертной казни, как закопание («окопание») заживо в землю, назначался за убийство мужа. По свидетельству подьячего посольского приказа Г. К. Котошихина, осужденная за убийство мужа зарывалась живой в землю по плечи, с завязанными за спиной руками. В таком положении осужденная находилась до тех пор, пока не умирала от голода, холода и жажды. К ней приставлялась стража, которая должна была наблюдать, чтобы никто не давал закопанной в землю пищи и воды. Прохожим позволялось только бросать деньги, которые употреблялись на покупку ей гроба и свечей. Пока окопанная оставалась жива, к ней приходил духовник, который напутствовал ее и молился о спасении ее души при заженных свечах.^ Смерть осужденной при окопании наступала, как правило, на второй или третий день, а иногда на седьмой, восьмой или даже на двенадцатый. Был случай, когда осужденная к смертной казни путем закопания скончалась только на тридцать первый день *.

    В романе С. Чапыгина «Степан Разин» описывается этот варварский мучительный способ исполнения смертной казни. Он применялся вплоть до середины XVIII века.

    И, наконец, последним квалифицированным видом смертной казни являлось посажение на кол, которое применялось, как и четвертование, преимущественно к бунт товщикам и «воровским изменникам». В 1614 году на кол публично был посажен сообщник Марины Мнишек Заруц-кий. Этот вид казни был исключителен по своей мучительности: от тяжести тела казнимого кол медленно проникал во внутренности его и выходил наружу из груди или между лопатками. Иногда с целью усугубить мучения на колу делалась, невдалеке от его острого конца, особая перекладина, которая задерживала спускание по колу тела и тем самым на день или даже на два замедляла смерть, оставляя казненного в адских страданиях; иногда во время сидения преступника на колу производился последний допрос, а священник давал напутствие16.

    Уложение 1649 года, закрепляя смертную казнь, в целом ряде случаев не указывало ее вида; это свидетельствует о том, что в XVII веке не придавалось серьезного значения индивидуализации вины и наказания. В многочисленных исследованиях о смертной казни в России обращается внимание на тот факт, что приговоренные к смертной казни получали духовное напутствие. По Уложению, им давали шесть недель для покаяния, после чего они допускались к причастию. Казнь осуществлялась на третий день после причастия. Осужденному к смертной казни приговор зачитывался публично. К месту казни он шел с зажженной восковой свечой. По праздникам и в дни поминания царских особ не казнили.

    «Не довольствуясь ужасами этих разнообразных видов смертной казни, практика еще усугубляла их квалификацией, стремясь придать им как можно более устрашительный характер. Самую экзекуцию обставляли возможно большею гласностью и публичностью, устраивая торжественные процессии к месту казни, а трупы или части тела казненных выставлялись на месте казни с тем, чтобы вид казненных производил на прохожих устрашительное впечатление. Иногда казненные подолгу оставлялись на виселицах, на колу или на колесе; при четвертовании отрубленные члены выставлялись в разных концах города или прибивались к деревьям, по дорогам, а голова казненного водружалась в публичном месте воткнутою на кол» *.

    Трудно точно установить число казненных в России во второй половине XVII и в первой половине XVIII века. Так, на протяжении трех месяцев после подавления восстания Степана Разина «наводили порядок» карательные экспедиции. Всех уличенных в сколько-нибудь отдаленном участии в восстании немедленно вешали, четвертовали, колесовали, сажали на кол и т. д. Только в одном Арзамасском уезде было казнено свыше 10 тысяч человек.

    По свидетельству современников, при Алексее Михайловиче было казнено в течение нескольких лет 7000 человек, причем бывали случаи, когда число казней в один день достигали 150. При Петре I число казненных считали сотнями, и бывали случаи, когда в течение месяца подвергали казни более 1000 человек. В 1698 году только за один месяц было казнено 1166 человек.

    Удивительно, что ужасы повешения, колесования, четвертования и другие изуверские способы смертной казни нисколько не возмущали общественное мнение, не противоречили правосознанию масс. Ужасы смертной казни не производили какого-либо потрясающего впечатления, не вызывали протеста и отвращения, писал русский дореволюционный криминалист профессор Андрей Антонович Пи-онтковский, на палача не смотрели с презрением. Его роль как исполнителя закона признавалась почетной, и бывали случаи, когда в качестве палачей выступали лица из «общества», занимающие то или иное видное служебное положение, даже сам Петр не чуждался этой роли и, как известно, собственноручно отсек головы у пяти стрельцов *.

    Законодательство эпохи Петра I чаще обращается к смертной казни по сравнению с Уложением 1649 года. Воинские артикулы Петра I и другие многочисленные уголовно-правовые акты этого периода насчитывают применение смертной казни в 123 случаях17. Цель этой кары состояла в устрашении, а вся карательная система петровской эпохи была в целом «устрашительной». «Сколько бы голов ни приходилось снять с плеч, кому бы ни принадлежали эти головы, — писал профессор Н. Д. Сергеевский, — они должны были свалиться без всяких рассуждений, на страх другим, ради истребления враждебных государственному порядку сил»18.

    Сами осужденные к смертной казни и все общественное мнение были проникнуты сознанием того, что казни совершаются во имя устрашения. Например, во время одной из казней взбунтовавшихся стрельцов стрелец Оброська Петров «...ибо к той казни шедши, дерзновенно при своем прощении перед всем народом голос его со слезами о тех воровских своих винах чистое покаяние свое приносил, объяви подлинно, что поистине он такой поносной смерти достоин, и чтобы другие, на его смерть смотря,

    явно казнились, и перед от такого погибельного случая и от действия себя оберегали». Помимо преступлений, за которые предусматривалась смертная казнь Уложением 1649 года, а оно продолжало действовать и в петровскую эпоху, смертная казнь назначалась еще за 13 видов: измена, богохульство, идолопоклонничество, чародейство, чернокнижество, святотатство, сопротивление начальству, раздирание и вычерненне указов, препятствование исполнению казни, неправосудие, лихоимство, лжеприсягу, расхищение, подлог, поединок, изнасилование, мужеложство, блуд, разбой, грабеж, похищение денег из кошелька и др.

    Введение смертной казни за отдельные преступления обосновывалось государственными интересами. Когда Петр I начал строительство флота, столь необходимого для укрепления могущества России и способного «прорубить окно в Европу», он обратил свои заботы на сохранение леса, который нужен был для кораблестроения. В этих целях 19 ноября 1703 года был издан указ, запрещающий в определенных местностях рубку леса. За порубку же дубового леса виновные карались смертной казнью. (Следует, однако, отметить, что на практике смертная казнь за порубку леса практически не применялась.)

    В эпоху Петра I широко применялась смертная казнь по жребию. Так, за драку на спорных землях двадцатого по жребию убивали.

    Такое обилие санкций в законодательстве Петра 1, предусматривающих смертную казнь, наводит на мысль о чрезмерной жестокости этих законов. Однако жестокость петровского законодательства «это — не бесцельная жестокость, практикуемая всегда и во чтобы то ни стало, это сознательная политика, проводимая во имя охраны государственного порядка. Правда, этому порядку приносилось в жертву все; его интересы нередко совершенно заглушали интересы личности, нравственности и прочее, откуда, на наш взгляд, и вытекало потом так много болезненных последствий для правильного роста нашего общественного развития», — писал крупный исследователь законодательства петровской эпохи профессор А. Н. Филиппов >.

    Петр I, вошедший в историю как великий преобразователь России, боролся с варварством варварскими же методами. Огромные успехи были достигнуты путем жесточайшего угнетения народа. Петр I и его сподвижники были убеждены в целесообразности жесточайших наказаний для коренных преобразований России. Так, Петр I в приложении к письму от 12 апреля 1708 года, давая указания Долгорукому, писал, что ему следует «самому ж ходить по тем городкам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья (колесовать и сажать на кол. — О. Ш.), дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанию... к воровству людей, ибо сия сарынь, кроме жесточи, не может унята быть» >. Таким образом, деспотичность Петра проявлялась в том, что он «...кровью заставлял расплачиваться тех, кто оказывал непослушание»19.

    И все же смертная казнь в эту эпоху применялась значительно реже, чем предусматривалась в законодательстве, зачастую она заменялась другими наказаниями, за многие виды преступлений вообще не применялась. Последнее обстоятельство лишний раз свидетельствует о том, что в петровскую эпоху идея устрашения достигла своего апогея.

    Человек в этот период был целиком порабощен государством. В нем не видели личность, обладающую честью, достоинством и рядом других социальных ценностей, требующих охраны со стороны государства и закона. Человек рассматривался лишь как материал, «который может быть годен государству для достижения его целей и который поэтому заслуживает государственной защиты, но который одновременно, а именно при впадении человека в преступление, теряет для государства всякую цену, и с которым оно вольно поступать, как ему заблагорассудится» 20.

    Какие же способы приведения в исполнение смертной казни преобладали в петровскую эпоху?

    Воинский артикул определял способ исполнения смертной казни в 56 случаях, а в остальных не указывал его, предоставляя усмотрению суда.

    Артикул предусматривал три вида смертной казни — аркебузирование, или расстрел, обезглавливание и повешение.

    Аркебузирование введено было только для военнослужащих. Этот способ смертной казни лишен признаков опозорения и не покрывал бесчестием имя расстрелянного. Применялся в 7 случаях.

    Обезглавливание осуществлялось на плахе или на бревне мечом, а не топором, как это делалось до Петра I. Обезглавливание указано в 11 случаях. По свидетельству современников, во время казни стрельцов в Москве на Лобном месте Петр в нескольких случаях сам выполнял функции палача.

    Повешение предусматривалось Воинским артикулом в 25 случаях. Оно являлось одним из древнейших способов применения смертной казни в России. К повешению прибегали на Руси еще задолго до того, как упоминание о смертной казни появилось в законе. Повешение, или вершение, представляло собой самый позорный вид смертной казни. Об этом способе говорилось и в Уложении 1649 года, и во многих последующих законодательных актах. В литературе можно встретить такое выражение: «Виселица была символом феодальной карательной системы». И, по сути дела, это действительно так.

    Виселица устраивалась в виде двух столбов, соединенных вверху перекладиной, или в виде букв «Г» и «Т». Иногда сооружались большие и длинные виселицы, на них вешали одновременно несколько осужденных; пользовались также деревьями, на которых вешали по дорогам разбойников.

    Наконец, бывали случаи повешения на плавучих виселицах-плотах, пущенных по течению больших рек. К повешению прибегали чаще, чем оно предусматривалось в законе, к нему обращались при подавлении бунтов, восстаний и крестьянских волнений, а также в случаях, когда хотели устрашить толпу видом повешенных, трупы которых долгое время оставались на виселицах.

    Исключительной жестокостью характеризовалось уголовное законодательство периода царствования Анны Ивановны (1730— 1740) и временщика Бирона. Вот как описывает этот период русский историк В. О. Ключевский: «Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож Голицыных и целое гнездо Долгоруких. Тайная розыскная канцелярия, возродившаяся из закрытого при Петре II Преображенского приказа, работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность; шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев; одного священника даже посадили на кол. Ссылали массами, и ссылка получила утонченно жестокую разработку» *.

    Система наказаний включала в себя смертную казнь в виде отрубания головы, повешения, колесования, сажа-ния на кол и сожжения; политическую смерть, кнуты, плети, батоги, шпицрутены; ссылку на галеры; каторжные работы; ссылку на поселение в Сибирь и другие места.

    Смертная казнь считалась лучшим средством для достижения порядка и справедливости. По рекомендации представителей церкви она могла применяться к лицу, достигшему двенадцатилетнего возраста.

    К существовавшим ранее способам применения смертной казни прибавилось еще подвешение на крюк за ребро, при котором железным крюком протыкали бок преступника с таким расчетом, чтобы крюк захватил ребро: казнимый должен был висеть боком со свешенными вниз руками, головою и ногами21.

    25 ноября 1741 года на русский престол взошла дочь Петра I Елизавета.

    Известный историк второй половины XVIII века князь М. М. Щербатов утверждал, что Елизавета Петровна, отличавшаяся особенной набожностью, «идучи на свержение с престола Иоанна Антоновича, где крайняя ей опасность представлялась», усердно молилась перед этим богу, и дала обет во все свое царствование, если ей удастся взойти на престол, никого не лишать жизни.

    Современники то же самое рассказывали в начале XVII века и про царя Бориса Годунова: говорили, будто Годунов при восшествии своем на престол торжественно обещал в течение пяти лет не утверждать ни одного смертного приговора *.

    Однако Елизавета Петровна только в 1744 году в опубликованном 7 мая сенатском указе предписала прекратить на территории России экзекуции над осужденными к смертной казни, заменив эту меру другими видами наказания. «Усмотрено в Правительствующем сенате, — говорится в этом указе, — что в губерниях и в провинциях, и в городах, також и в войске и в прочих местах Российской империи смертные казни и политическую смерть чинят не по надлежащим винам, а другим и безвинно». В силу этого указ повелевал для лучшего рассмотрения присылать в Сенат «обстоятельные перечневые выписки» из всех дел, по которым состоялись смертные приговоры, и до получения из Сената соответствующих указов в исполнение этих приговоров не приводить, руководствуясь тем же правилом и в «будущее время». Из смысла этого документа вытекает, что смертная казнь не была отменена при Елизавете, но было приостановлено действие этого вида наказания — впредь «до указа».

    Приостановление исполнения приговора к смертной казни до особого указа Сената привело к тому, что тюрьмы оказались переполнены людьми, осужденными к этому суровому виду наказания. И только через десять лет, 30 сентября 1754 года, издается указ, в котором подтверждается, что «приговоренным к смертной казни смертной экзекуции до рассмотрения и точного о них указа не чинить», а для того, чтобы осужденные не оставались безнаказанными, — предписывается ссылать их в Рочервик и в иные места, подвергать жестокому наказанию кнутом, рвать ноздри и клеймить словом «вор».

    Весь гуманизм и добрые пожелания Елизаветы лопались как мыльные пузыри в результате замены смертной казни «жестоким наказанием кнутом». По ироническому и довольно меткому замечанию князя М. М. Щербатова: «кнут палача — горше четвертования», ибо наказание кнутом обрекало осужденного на медленную и мучительную смерть.

    В 1754 году была создана седьмая по счету, начиная с конца XVII века, кодификационная комиссия, в задачу которой входило составление проекта нового уложения. В апреле 1755 года комиссия направила в сенат две части проекта: «судную» и «криминальную».

    Сенат одобрил обе части проекта и представил их на утверждение императрице. Однако Елизавета Петровна их не утвердила. Ее смущала опять-таки смертная казнь, изобиловавшая в криминальной части проекта. Кроме обыкновенных видов смертной казни — отсечения головы и повешения, в проекте фигурировали сожжение, колесование, залитие горла раскаленным металлом, повешение за ребро и, наконец, неведомая ранее русскому уголовному законодательству — разорванце на части пятью лошадьми, назначаемое за тяжкие политические преступления. Смертная казнь по проекту могла назначаться даже за кражу на сумму свыше 40 рублей и за любую кражу, совершенную в третий раз. Указы Сената от 25 мая и 18 июня 1753 года предписывали заменять смертную казнь другими наказаниями — вечной ссылкой на каторжные работы после публичного наказания кнутом и клеймения. Практически смертная казнь сохранялась только за государственные, воинские и карантинные преступления.

    Таким образом, несмотря на все попытки Елизаветы отменить смертную казнь, ее благие намерения в решении этого вопроса привели лишь к формальному исключению смертной казни, ибо она оставалась в замаскированном виде — в форме засечения кнутом, плетьми, батогами, розгами.

    Гуманные побуждения русской императрицы не нашли поддержки ни у дворянства, ни у представителей тогдашней чиновничье-бюрократической системы. Напротив, вызвали определенное противодействие воплощению идеи об отмене смертной казни. Да и сама императрица не была последовательна в реализации своего замысла, ибо проводимая ею линия на отмену смертной казни характеризовалась известной двойственностью. Об этом свидетельствуют сопоставление и анализ ряда изданных по ее велению законодательных актов. С одной стороны, она считала необходимым сохранение смертной казни для устрашения разбойников, а с другой — довольно четко выражала отвращение к смертным казням и приостанавливала их.

    В эпоху царствования Екатерины II появляются новые

    !•

    идеи как о наказании вообще, так и о смертной казни в частности. Эти идеи получили воплощение в екатерининском Наказе 1767 года. Он представлял собой концентрированное выражение идей «просвещенного абсолютизма». Создавая это произведение, Екатерина как бы отдавала пиетет Д’Аламберу, Вольтеру, Дидро и Монтескье, широко используя произведения западноевропейских просветителей. Не разделяя атеистические идеи просветителей, императрица уже в самом начале помещает обращение к богу. В нашу задачу не входит анализ этого труда Екатерины II, но поскольку в нем ряд статей посвящен проблемам смертной казни, то именно под этим углом зрения мы его кратко рассмотрим. Следует отметить, что Наказ не имел практического значения, ибо ему не была придана сила законодательного акта. В этом произведении, являющемся важным историческим документом второй половины XVIII века, было выражено философско-этическое, политическое и правовое кредо Екатерины II.

    В Наказе по вопросам уголовного наказания воспроизведены многие идеи и положения Вольтера, Монтескье и Беккариа. Наказ был направлен на отзыв Дидро и Вольтеру.

    Екатерина проводит мысль о необходимости соответствия наказания преступлению и о назначении различных наказаний за различные преступления. Наказание должно быть «скорое, потребное для общества, умеренное сколь можно при данных обстоятельствах, уравненное с преступлением и точно показанное в законах».

    Цель наказания, по мнению Екатерины, состоит не в том, «чтоб мучить тварь чувствами одаренную; они на тот конец предписаны, чтоб воспрепятствовать виноватому, дабы он впредь не мог вредить обществу, и чтобы отвратить граждан от соделания подобных преступлений». Несколько статей Наказа посвящено и смертной казни. Екатерина ставит вопрос в такой плоскости: «смертная казнь п* лез на ли и нужна ли в обществе для сохранения безопасности и доброго порядка?»

    А в следующей статье дает ответ на этот вопрос, вполне ясный и определенный. «Опыты свидетельствуют, что частое употребление казней никогда людей не сделало лучшими: чего для если Я докажу, что в обыкновенном состоянии общества смерть гражданина ни полезна, ни нужна, то Я преодолею восстающих против человечества. Я здесь говорю: в обыкновенном общества состоянии: ибо смерть гражданина может в одном только случае быть потребна, сиречь, когда он лишен будучи вольности, имеет способ и силу могучую возмутить народное спокойство. Случай сей не может нигде иметь места, кроме когда народ теряет, или возвращает свою вольность, или во время безначалия, когда самые беспорядки заступают место законов. А при спокойном царствовании законов и под образом правления соединенными всего народа желаниями утвержденным, в государстве противу внешних неприятелей защищенном, и внутри поддерживаемом крепкими подпорами, то есть силою св^ею и вкоренившимся мнением во гражданах, где вся власть в руках Самодержца: в таком государстве не может в том быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина. Двадцать лет государство-вания Императрицы Елизаветы Петровны подают отцам народов пример к подражанию изящнейший, нежели самые блистательные завоевания». А в следующей статье говорится: «не чрезмерная жестокость и разрушение бытия человеческого производит великое действие в сердцах граждан, но непрерывное продолжение наказания». И наконец: «Смерть злодея слабее может воздержать беззакония, нежели долговременный и непрерывно пребывающий пример человека, лишенного своей свободы для того, чтобы наградить работою своею чрезо всю его жизнь продолжающеюся вред им сделанный обществу. Ужас, причиняемый воображением смерти, может быть гораздо силен, по забвению в человеке природному оной противустоять не может. Правило общее: впечатления во человеческой душе стремительные и насильственные тревожат сердце и поражают, но действия их долго в памяти не остаются. Чтобы наказание было сходно с правосудием, то не должно тому иметь большего степени напряжения как только, чтоб оно было довольно к отвращению людей от преступления. Итак, я смело утверждаю, что нет человека, который бы хотя мало подумавши, мог положити в равновесии, с одной стороны преступление, какие бы оно выгоды не обещало; а с другой всецело и со жизнию кончающееся лишение вольности» *.

    ' Наказ ее Императорского Величества Екатерины Второй* СПб., 1820.

    Из этих положений Наказа становится очевидным, что хотя Екатерина II была противницей смертной казни, однако допускала возможность ее применения в двух случаях: 1) если преступник, не будучи казнен, сможет и из места своего заключения «возмутить народное спокойствие»; 2) если «самые беспорядки заступают место законов», что бывает только во время «безначалия». Но если смертная казнь по Наказу принципиально допустима и может применяться во время беспорядков или во время «безначалия», то тем самым, как справедливо отмечал профессор Б. С. Ошерович, «открывался большой простор для ее применения, ибо при желании самые скромные требования народа, предъявляемые царским властям, могли быть признаны выражением безначалия и беспорядка» !.

    К вышеизложенному следует добавить, что в одной из статей Наказа, развивая свои соображения о смертной казни, Екатерина заявляет, что «гражданин бывает достоин смерти, когда он нарушает безопасность даже до того, что отнял у кого жизнь, или предпринял отнять». Другими словами, наказание смертной казнью рассматривается ею как «обратное воздаяние».

    И, завершая свои рассуждения о смертной казни, Екатерина неожиданно заявляет, что «смертная казнь есть некоторое лекарство больного общества». Данное положение никак не согласуется со всеми предыдущими положениями Наказа о смертной казни.

    Таким образом, в Наказе наличествует определенная двойственность в оценке смертной казни. И эта двойственность позволяет увидеть, что автор таких идей о смертной казни в своей практической деятельности окажется далеко не на высоте гуманности и высшей целесообразности, а «его дела, при первом же удобном случае, разойдутся со словом против смертной казни и будут скорее сочетаться с другим, хотя кратким, но более соответствующим природе автора» 22.

    Прогрессивные и гуманные идеи Наказа не повлияли на законодательство о смертной казни и практику ее применения в этот период.

    Например, 17 августа 1764 года Екатерина издала Манифест о казни путем четвертования подпоручика Смоленского пехотного полка Василия Мировича, организовавшего вместе с другими офицерами заговор в целях освобождения из Шлиссельбургской крепости заточенного в ней слабоумного царевича Ивана Антоновича (сына императрицы Анны Леопольдовны) и провозглашения его императором23. А 13 февраля 1766 года в изданной по указанию Екатерины Инструкции землемерам прямо указывалось на применение смертной казни за ряд преступных деяний с выводом дел о них из общей подсудности и передачей в военные суды.

    После волнений заводских крестьян русская императрица — «поборница гуманности» — предлагала жалующихся на заводчиков «драть в Москве на разных площадях в торговый день плетьми с барабанным боем».

    Когда читаешь о казнях, которым были подвергнуты Емельян Пугачев и его сподвижники, то трудно поверить, что они имели место после опубликования Наказа. В Указе от 10 января 1775 года было сказано: «Пугачеву учинить смертную казнь, четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь... Перфирь-ева... четвертовать в Москве, Чике, он же и Зарубин... отсечь голову, и взоткнуть ее на кол для всенародного зрелища, а труп его сжечь с эшафотом купно».

    Живым и ярким свидетельство^ казни Емельяна Пугачева в Москве на Болотной площади являются дошедшие до нас воспоминания Андрея Болотова, присутствовавшего при казни. Привожу их полностью.

    «Нам с господином Обуховым удалось, протеснившись сквозь толпу господ пробраться к самому эшафоту и стать от него не более как сажени на три, и с самой той восточной стороны, оного, где Пугачев должен был на эшафоте стоять для выслушивания читаемого ему сенатского приговора и сентенции (судебного приговора. — О.Ш.).

    Итак, имели мы наивыгоднейшее и самое лучшее меето для смотрения: и покуда его довезли, и довольно времени для обозрения эшафота и всего окружающего ошяй довольно еще просторного порожнего внутри круга. Эшафот воздвигнут был посреди оного, четверосторонний, вышиною аршин четырех и обитый снаружи со всех сторон тесом и с довольно просторным наверху помостом, окруженным баллюстрадом. Вход на него сделан был тодако с одной стороны по лестнице. Посреди самого сего помоета воздвигнут был столб, с воздетым на него колесом, а на конце утвержденным на него железною острою спицею. Вокруг эшафота сего в расстоянии сажен на двадцать поставлено было кругом и со всех сторон несколько виселиц, не выше также аршин четырех или еще ниже, и с висящими на них петлями и приставленными лесенками. Мы увидели подле каждой из них приготовленных уже палачей и самых узников, назначенных для казни, держи-мых тут стражами. А таким же образом лежали некоторые и другие из их злодейского общества, скованные, при подножии самого эшафота.

    Не успела колесница подъехать с злодеем к эшафоту, как схватили его с ней и взведя по лестнице на верх онОго, поставили на краю восточного его бока, против самых нас. В один миг наполнился тогда помост множеством палачей, узников и к ним приставов, ибо все наилучшие его наперсники и друзья долженствовали жизнь свою кончить вместе с ним на эшафоте, почему и приготовлены уже были на всех углах и сторонах оного плахи с топорами.

    Подле самого же Емельки Пугачева явился тотчас секретарь, с сенатским определением в руках, а перед ним, внизу и подле самых нас, на лошади верхом, бывший тогда обер-полицмейстер г. Архаров. Как скоро все установилось, то и началось чтение сентенции... Но нас занимало не столько слушание читаемого, как самое зрение на осужденного злодея... Он стоял в длинном нагольном овчинном тулупе, почти в онемении и сам вне себя и только что крестился и молился. Вид и образ его показался мне совсем не соответствующим таким деяниям, какие производил сей изверг. Он походил не столько на зверообразного какого-нибудь лютого разбойника, как на какого-либо

    маркитантщика (торговца в харчевне, в трактире или торговца, следующего в походе за войском. — О. III.) или. харчевника плюгавого. Бородка небольшая, волосы всклокоченные и весь вид ничего незначущий и столь мало похожий на покойного императора Петра третьего, которого случалось мне так много раз и так близко видать, что я, смотря на него, сам себе несколько раз в мыслях говорил: — Боже мой! До какого ослепления могла дойтить наша глупая и легковерная чернь, и как можно было сквернавца сего почесть Петром третьим!

    Между тем, как ни пристально мы на него смотрели, однако успели оглянуться и назад на стоящие вокруг эшафота виселицы. На них увидели мы всех осужденных к смерти, взведенных на лестницы с надетыми на головы их тюриками24 и с возложенными на шеи их уже петлями, а палачей, державших их и готовых при первом знаке столкнуть их с лестниц. И как назначено было им в одну секунду умереть с своим начальником, то по самому тому и не могли мы видеть самое произведение их казни, которую, как думаю, и никто не видал, ибо всех глаза устремлены были на эшафот и на Пугачева.

    Как скоро окончили чтение, то тотчас сдернули с осужденного на смерть злодея его тулуп и все с него платье, и стали класть на плаху для обрубания, в силу сентенции, наперед у него рук и ног, а потом и головы. Были многие в народе, которые думали, что не впоследствует ли милостивого указа и ему прощения, и бездельники того желали, а все добрые того опасались. Но опасение сие было напрасное: преступление его было не так мало, чтобы достоин он был какого помилования; к тому ж и императрица не хотела сама и мешаться в это дело, а предала оное в полное и самовластное решение сената; итак, должен он был неотменно получить достойную мзду за все его злодейства.

    Со всем тем произошло при казни его нечто странное и неожиданное, и вместо того, чтоб, в силу сентенции, наперед его четвертовать и отрубить ему руки и ноги, палач вдруг отрубил ему прежде всего голову, и богу уже известно, каким образом это сделалось: не то палач был

    к тому от злодеев подкуплен, чтоб он не дал ему долго мучиться, не то произошло от действительной ошибки и смятения палача, никогда еще в жизнь своей смертной казни не производившего; но как бы то ни было, но мы услышали только, что стоявший там подле самого его какой-то чиновник вдруг на палача с сердцем закричал:

    — Ах сукин сын! Что ты это сделал?

    И потом: — Ну, скорее — руки и ноги.

    В самый тот момент пошла стукотня и на прочих плахах и вмиг после того очутилась голова Пугачева, взоткнутая на железную спицу на верху столба, а отрубленные его члены и кровавый труп, лежащий на колесе. А в самую ту ж минуту столкнуты были с лестниц и все висельники, так что мы, оглянувшись, увидели их всех висящими и лестницы отнятые прочь. Превеликий гул от аханья и многого восклицания раздался тогда по всему несчетному множеству народа, смотревшего на сие редкое и необыкновенное зрелище.

    Сим образом совершилась сия казнь и кончилось сие кровавое и странное позорище.

    Надлежало потом все части трупа сего изверга развозить по разным частям города и там сожигать их на местах назначенных, а потом прах рассевать по воздуху» >.

    В воспоминаниях А. Болотова, не преисполненных сочувствия к Пугачеву, имеется один существенный пробел: ничего не сказано об обращении Пугачева перед самой казнью с эшафота к народу, заполонившему Болотную площадь. Этот пробел восполняется свидетельством другого очевидца казни — И. И. Дмитриева: «По прочтении манифеста, — читаем мы у этого автора, — духовник сказал несколько слов и сошел с эшафота. Читавший манифест последовал за ним. Тогда Пугачев сделал с крестным знаменем несколько земных поклонов, обратись к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом: кланялся во все стороны, говорил прерывающимся голосом: «Прости, народ православный, отпусти, в чем я согрубил перед тобою, прости народ православный».

    При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава щелкового малинового полукафтана. Тогда он всплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе»25.

    И все это происходило в эпоху Екатерины II спустя 10 лет после опубликования Наказа.

    Как будто не было и приостановления действия смертной казни, введенного Елизаветой Петровной. Все это воскрешало мрачную эпоху многочисленных смертных казней при Алексее Михайловиче и Петре I.

    При подавлении пугачевского восстания граф Никита Панин предлагал на виселицах и колесах «казнить злодеев и преступников подлого состояния, не останавливаясь за изданными о удержании над преступниками смертной казни Всемилостивейшими Указами».

    Таким образом, у Екатерины слова резко расходились с делом; стремление казаться в глазах передовой мировой общественности прогрессивной и гуманной правительницей, заигрывание с Вольтером и Дидро находилось в резком противоречии с условиями русской действительности второй половины XVIII века, характеризующейся усилением крепостнического гнета и нещадной эксплуатацией народа.

    И тем не менее, идеи, высказанные в Наказе, имели широкий общественный резонанс и получили распространение в передовых слоях России той эпохи. Если реакционные круги русского общества, дворянство и чиновничье-бюрократический аппарат не восприняли идей Наказа и не собирались вносить изменения в уголовное законодательство на его основе, то основные прогрессивные положения этого документа оказали огромное влияние на формирование новых уголовно-правовых взглядов целого ряда поколений.

    Справедливости ради следует отметить, что вся жестокость уголовных наказаний в русском государстве в XVII и XVIII веках не идет ни в какое сравнение с жестокостями испанской инквизиции, ужасами «Каролины» и прочими изощренными формами мучительных наказаний, предусмотренных уголовным законодательством средневековых государств Западной Европы. Профессор Н. Д. Сергееве -кий справедливо отмечал: «грубы и жестоки были формы смертной казни в России, но до такого разнообразия и утонченности способов лишения жизни преступников, до таких сложных приспособлений к увеличению страдания преступника, какие мы находим в Западной Европе, наше отечество никогда не доходило»'.

    Во второй половине XVIII века в русском уголовном законодательстве наблюдается тенденция к сокращению смертной казни, а на практике — к ограничению ее применения.

    Если в XVII и первой половине XVIII века система наказаний соответствовала существовавшим феодально-крепостническим отношениям и не вызывала протеста даже со стороны многих прогрессивных мыслителей эпохи, то во второй половине XVIII века картина резко меняется. «Прогрессивность тех или иных взглядов по вопросам уголовного права, — писал профессор М. Д. Шаргород-ский, — определялась в этот период отношением к телесным и членовредительским наказаниям, отношением к требованиям отмены или ограничения применения смертной казни и уничтожения различных наказаний для разных сословий. Эти специальные требования неизбежно соединялись с общеполитическим требованием отмены крепостного права»26.

    Передовые русские мыслители рассматриваемого периода находились под воздействием прогрессивных идей западноевропейских просветителей XVIII века. Развивая йх учение, они старались преломить его под углом зрения российской действительности, исходя из экономических и политических условий России.

    Первым русским профессором-юристом, в чьих трудах получили выражение политико-правовые взгляды просветителей второй половины XVIII века, был С. Е. Десницкий (1740 — 1789). Среди его многочисленных работ далеко не последнее место занимает книга «Слово о причинах смертных казней по делам криминальным» (М., 1770).

    В ней он выступает ярым противником смертной казни и весьма аргументированно утверждает, что «...нет в свете кроме смертоубийства иного греха, который бы в чувствовании непристрастных и посторонних зрителей заслуживал смертного наказания». Ярым противником смертной казни был и А. Н. Радищев. В «Проекте для разделения Уложения Российского» он указывал: «аксиомою поставить можно, что казнь смертная совсем не нужна (разве из сожаления и по выбору престуЬника), что всякая жестокость и уродование не достигают в наказании своей цели»'. В книге «Житие Федора Васильевича Ушакова»

    А. Н. Радищев утверждал, что «...смертное наказание не может быть ни полезно, .ни нужно в государстве»27, а в трактате «О человеке» содержится обращение к законотворцам: «А ты, о превратнейший из всех, ибо употребляешь насилие власти, о законодавец тигр. Почто дерзаешь уродовать богообразие человека»28. В «Проекте для разделения Уложения Российского» сказано также: «Польза наказания телесного есть (по крайней мере для меня) проблема недоказанная. Оно цели своей достигает ужасом. Но ужас не есть спасение и действует лишь мгновенно»29. В предлагаемой им системе наказаний смертная казнь отсутствует.

    Другой прогрессивный общественный деятель России того периода, товарищ и соученик А. Н. Радищева в период учебы в Лейпциге, Ф. В. Ушаков также был противником смертной казни. В своей книге «О праве наказаний и о смертной казни» он ставит вопрос: «Смертная казнь, нужна ли и полезна ли в государстве, то есть в обществе людей, законами управляемом?» И отвечает на него так: «...смертная казнь никогда долговременного не производит впечатления и, поражая сильно и мгновенно души, бывает тем и недействительна»30. Ф. В. Ушаков был противником признания возмездия целью наказания. Наказание должно исправлять человека, а «...смертная казнь удивляет, но не исправляет; она скрепляет, но не трогает; но впечатление медленное и продолжительное оставляет человеку полную власть над собою. Он соображает, сравнивает; следовательно, сие впечатление по существу своему есть действительнее, и тем полезнее. А если продолжительное впечатление глубокие в сердце человеческом оставляет черты, то долженствует следовать, что оно действует на человека сильнее» >.

    Следовательно, смертная казнь не достигает задачи «астного предупреждения и вообще находится в противоречии с целями частной и общей превенции. «Дабы смертная казнь производила свое действие, нужно, чтобы преступления были всечастны; ибо каждое примерное наказание предполагает вновь сделанное преступление; желать сего есть то же, что хотеть, чтоб самая та же вещь была сама по себе купно и другая вещь в одно время, следовательно, желать противоречия»31. Ф. В. Ушаков, выступая против смертной казни, был сторонником лишения свободы на длительные сроки, не исключая и вечную изоляцию от общества. Он также считал, что применение смертной казни способствует не сокращению, а росту преступности.

    Но в этот период были и иные взгляды. Так, князь М. М. Щербатов (1733 — 1790) выступал за максимально суровые уголовные наказания, ибо строгость наказания, по его глубокому убеждению, сдерживает людей от совершения преступлений. В своем трактате «Размышления о смертной казни» М. Щербатов критикует путь, по которому движется русское законодательство. «Европа, — писал он, — видела сочинение Беккариа, воздала достойную хвалу его человеколюбивым мыслям, но оным нигде, кроме России, не последовали (намек на Наказ Екатерины. — О. Ш.)... Отцеубиец, разбойник, смертоубиец, обагренный кровью своих братьев, достоин ли какого милосердия?» 32, — вопрошает М. Щербатов и отвечает отрицательно. По его мнению, естественное право, «сходствуя с божественным законом», должно допускать смертную казнь. Эту меру следует применять также и в отношении «богохульца и развратника веры», «и предателя отечества».

    М. Щербатов старался доказать, что смертная казнь — наиболее действенное наказание, и свои сообщения о целесообразности и незаменимости смертной казни он обосновывал ссылками на историю Древнего Рима. «Римляне, писал он, — никогда ни жестоким, ни варварским народом не почитались, а, однако, часто видели и казни, и в самых играх их... убиение и издыхание гладиаторов. Сам нароа получал не жестокость, а твердость и безбоязненность смерти» >.    *

    Нетрудно заметить, что М. Щербатов был далек о -конкретно-исторического подхода к оценке социальных процессов и явлений, не видел существенных различий, которые имели место в общественных условиях Древнего Рима и России второй половины XVIII века.

    Сторонником смертной казни в русском уголовном законодательстве был и выдающийся русский поэт

    В. А. Жуковский (1783 — 1852). В статье «О смертной казни» он писал: казнь «не иное, что как представитель строгой правды, преследующей зло и спасающей от него порядок общественный, установленный самим богом. Смертная казнь, как угрожающая вдали своим мечом Немизида, как страх возможной погибели, как приведение, преследующее преступника, ужасна своим невидимым присутствием, и мысль о ней, конечно, воздерживает многих от злодейства» 33. В. А. Жуковский, выступая против публичного совершения казни, полагал, что смертной казни следует придать «образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу». Анализируя статью В. А. Жуковского «О смертной казни», Н. Г. Чернышевский не без иронии заметил, что она — «прекрасное свидетельство того, что идеализм и возвышенность чувств не мешают практической основательности»34.

    Таким образом, проблема «За и против смертной казни» довольно четко вырисовывается в общественно-политической мысли второй половины XVIII века.

    В 1813 году был разработан новый проект Уголовного уложения. В нем впервые в истории русского уголовного законодательства была разработана система наказаний, включенная в Общую часть. Проект определял семь родов наказаний с подразделением их на разные степени: смертная казнь, лишение всех прав политических и гражданских (гражданская смерть); лишение свободы и чести, наказания позорные; бессрочное лишение свободы; денежные пени; церковное покаяние.

    Только в 1824 году проект Уголовного уложения был внесен на рассмотрение Государственного Совета незадолго до кончины Александра I. Но этому проекту так и суждено было остаться проектом. Основная причина состояла в том, что серьезные возражения были высказаны относительно включения в систему наказаний смертной казни. Во главе решительных противников Проекта оказался адмирал граф Н. С. Мордвинов. Это был государственный и общественный деятель крупного масштаба, образованнейший для своей эпохи человек с весьма радикальными взглядами. Он выступал за превращение России из экономически отсталой, феодально-крепостнической в передовую капиталистическую державу. В области уголовного права он стоял на прогрессивных позициях и был абсолютным противником смертной казни. Его доводы сводились к следующему: смертная казнь в России отменена 70 лет назад императрицей Елизаветой и восстанавливать ее нет никакого резона. «Когда благодетельными самодержцами России отменена смертная казнь, то восстановление ее в новоиздаваемом Уставе (Уложении. — О. Ш.) при царствовании Александра I невольно приводит меня в трепет и смущение — тем более, что не доказано, что и российский народ сделался злонравнее и дерзновеннее на всякие преступления, — писал Н. С. Мордвинов, — а знатнейшие по уголовной части писатели признали и доказали ненадобность и бесполезность смертной казни, приводя всем другим народам в изящный пример тому Россию» *. Он полагал, что применение смертной казни не может способствовать сокращению преступности, и приводил следующие доводы против смертной казни в условиях России того времени: «при настоящей степени благочиния, при усовершенствовании гражданских законов и заграждений, при сближении всех сословий в правах и взаимных нуждах и обязанностях, при внутренней страже и сильнейшей деятельности правительства... заговоры, бунты и возмущения менее опасны, нежели за полвека тому назад оные быть могли». Н. С. Мордвинов считал, что смертная казнь недопустима даже при совершении покушения на жизнь императора и членов его семьи, а также при бунтах и народных восстаниях. В этих случаях, пишет он, «следует поставить самую высшую казнь, какие в разряде наказаний исчислены, кроме смертной казни».

    Свое отрицательное отношение к смертной казни Мордвинов подкрепляет ссылками на положения Беккариа и статьи екатерининского Наказа. «Имеет ли, — говорит он, — человек право отнять у подобного себе то, чего, раскаявшись впоследствии, он не в силах ему возвратить? Судья, постановляющий смертный приговор, невольно чувствует душевное содрагание: не есть ли это напоминание ему совестью о том, что он принимает на себя ему не принадлежащее? Нравственный и всеобщий закон, воспрещающий убивать безоружного, должен ли измениться в своей правости в применении к обществу, а окованный, лишенный свободы, предаваемый смерти, по невозможности его быть далее вредным — не есть ли жертва бесполезная и невинная? ... Где часто казнят, — заключает он, — там день казни для развратных бывает днем удачного мошенничества и не служит для порочных исправлением».

    Н. С. Мордвинов считал, что гораздо более действенными наказаниями являются лишение свободы, прав гражданства и каторжные работы. Вот его доводы: «Воин идет на смерть, ставя грудь против пуль и ядр за малый знак почести в петлицу.., но никто... не подвергнет ни жизни, ни благосостояния своего, если бы наравне со смертью, каторга ему предстояла... Сию же мысль можно отнести и к самоубийству. Самоубийцы предают себя смерти, но никто еще не предавал себя каторге» ‘.

    Мы не случайно довольно подробно остановились на высказываниях графа Н. С. Мордвинова о смертной казни, ибо никто до него в первой четверти XIX века с такой убедительностью и решительностью не выступал против этого наказания.

    Мнения Н. С. Мордвинова были рассмотрены Государственным Советом, а его доводы признаны весьма убедительными, и проект Уложения 1813 года не был одобрен.

    Любопытно, что император Александр I, знакомившийся с работой комиссии и знавший содержание Проекта, до его обсуждения не высказывался против включения в него смертной казни. Однако Александр I и не возражал, когда Проект провалили в Государственном Совете. В этом проявилась двойственность личности русского императора, то есть та черта характера, которая была подмечена многими историками.

    В начале XIX века прогрессивные идеи в области уголовного права высказывались многими представителями передового дворянства, а также видными русскими криминалистами. Среди них были и ярые противники смертной казни. Так, видный русский юрист И. В. Лопухин, веря в исправимость даже самого закоренелого преступника, отрицательно относился к применению смертной казни даже и при исключительных обстоятельствах. «Она (смертная казнь. — О.Ш.), по моему мнению, бесполезна,— писал он. — Тяжкие наказания и заточения, употребляемые вместо смертной казни, при способах... исправления наказуемых, сохраняя их всегда на полезную для государства работою службу, столь же могут примером устрашать и удерживать от злодеяния, если еще не больше, как смертная казнь» *. Другими словами, И. В. Лопухин отдавал предпочтение лишению свободы, соединенному с трудом осужденных.

    Резко отрицательное отношение к смертной казни прослеживается в трудах декабристов, особенно у П. И. Пестеля и Н. И. Тургенева.

    П. И. Пестелем была разработана целая система будущего уголовного законодательства35. Он был противником смертной казни. Считая, что лишение жизни другого человека допустимо лишь в условиях необходимой обороны, П. И. Пестель был убежден, что государство не обладает правом лишать жизни даже преступника. Применяя смертную казнь, государство выходит за пределы необходимости «бессовестно и зловластно», полагал он. Ведь ошибаться свойственно всем, ф том числе и судьям. В результате этого невиновный человек может быть привлечен к уголовной ответственности и необоснованно осужден. Поэтому следует назначать такие наказания, которые позволили бы исправить ошибку суда. Смертная казнь исключает возможность “исправления судебной ошибки... «Всякое наказание, — писал Пестель, — должно быть налагаемо таким образом, чтобы возмездие, вознаграждение или удовлетворение были возможны. Смертная же казнь, соделывая всякое возмездие совершенно невозможным, по одной уже этой причине никогда уже не должна быть употреблена» 36.

    Принципиальным противником смертной казни был и Н. И. Тургенев. «Императрица Елизавета Петровна уничтожила смертную казнь, — писал он. — Говорят, что суеверие было причиною сего.

    Поспешим с благоговением почтить суеверие такого рода, — если бы монархи не имели других недостатков, кроме подобных, то народы были бы счастливы. В неу-добности и жестокости кнута согласны. Уничтожение оного желают многие. Но почтим уничтожение и смертной казни и ограничим уголовные наказания простым заклей-мением. Пусть такой закон милосердия ознаменует царствование Александра»37.

    Император Александр I, разумеется, не знал о пожеланиях Н. И. Тургенева, однако Уголовное уложение во время его царствования принято не было. И в этом, как мы убедились выше, несомненная заслуга графа Н. С. Мордвинова. Вообще при Александре I смертная казнь применялась крайне редко. Всего было казнено за 25 лет 24 человека. При этом подавляющее большинство казней приходится на период Великой Отечественной войны 1812 года, когда приговоры к смертной казни выносились военно-полевыми судами.

    Восшествие на престол императора Николая I ознаменовалось восстанием на Сенатской площади 14 декабря 1825 г., подавлением его и казнью пяти декабристов.

    Суд над декабристами осуществлялся не высшим судебным органом России — Сенатом (хотя дела о преступлениях, затрагивающих основы государственного строя, были подсудны Сенату), а созданным в обход законам по указанию Николая I Особым судебным присутствием — Верховным уголовным судом. Судьи были подобраны самим императором, который опасался, что Сенат не выполнит его волю. Процесс над декабристами проходил со многими процессуальными нарушениями. Смертный приговор был вынесен 36 декабристам. В обоснование применения смертной казни суд ссылался на Уложение 1649 года, Воинский устав 1716 года, Морской устав 1720 года, манифесты от 21 февраля и 24 октября 1762 г., Полевое уголовное уложение для действующей армии 1813 года и другие акты. В приговоре был определен способ применения смертной казни: четвертование, предусматривающееся 19 Артикулом воинского устава 1716 года *.

    Член Верховного уголовного суда, судившего декабристов, — граф Н. С. Мордвинов, принес апелляцию на приговор, считая его незаконным. Мордвинов выдвинул те же аргументы, что и при обсуждении проекта Уголовного уложения. Возражая против казни, он ссылался при этом на елизаветинский Указ 29 апреля 1753 г., предписывавший не исполнять смертные приговоры и не делавший никаких исключений для политических преступлений 38.

    Николай I, хотя и оставил апелляцию Мордвинова без внимания, тем не менее утвердил только пять смертных приговоров. Остальным приговоренным смертная казнь была заменена каторгой. Верховный уголовный суд действовал в полном соответствии с предписаниями императора. «Касательно главных зачинщиков и заговорщиков примерная казнь будет им справедливым возмездием за нарушение общественного спокойствия», — так напутствовал Николай I членов суда еще задолго до вынесения приговора.

    Приговор Верховного уголовного суда после утверждения императором вступил в законную силу. 13 июля 1826 г. были казнены:    К.    Ф. Рылеев, П. И. Пестель,

    С. И. Муравьев-Апостол, М. П. Бестужев-Рюмин и П. Г. Каховский.

    Вот описание казни декабристов, принадлежащее перу известного немецкого историка Иоганна Генриха Шницле-ра, очевидца этого события: «13 (25) июля 1826 года близ крепостного вала, против небольшой и ветхой церкви св. Троицы, на берегу Невы, начали с двух часов устраивать виселицу, таких размеров, чтобы на ней можно было повесить пятерых... Около трех часов тот же барабанный бой возвестил о прибытии приговоренных к смерти, но помилованных. Их распределили по кучкам на довольно обширной площадке впереди вала, где возвышалась виселица. Каждая кучка стала против войск, в которых осужденные прежде служили. Им прочли приговор, и затем велено было им стать на колена. С них срывали эполеты, знаки отличий и мундиры; над каждым переломлена шпага. Потом их одели в грубые серые шинели и провели мимо виселицы. Тут же горел костер, в который побросали их мундиры и знаки отличий.

    Только что вошли они назад в крепость, как на валу появились пятеро осужденных на смерть.

    По дальности расстояния зрителям было трудно распознать их в лицо; виднелись только серые шинели с поднятыми верхами, которыми закрывались их головы. Они восходили один за другим на помост и на скамейки, поставленные рядом под виселицею, в порядке, как было назначено в приговоре. Пестель был крайним с правой, Каховский с левой стороны. Каждому обмотали шею веревкою; палач сошел с помоста, и в ту же минуту помост рухнул вниз. Пестель и Каховский повисли, но трое тех, которые были промежду них, были пощажены смертью. Ужасное зрелище было представлено зрителям. Плохо затянутые веревки соскользнули по верху шинелШ, и не-счаетные попадали вниз в резверстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки. Так как государь находился в Царском Селе и никто не посмел отдать приказ об отсрочке казни, то им пришлось, кроме страшных ушибов, два раза испытать предсмертные муки. Помост немедленно поправили и взвели на него упавших. Рылеев, несмотря на падение, шел твердо, но не мог удержаться от горестного восклицания: «Итак, скажут, что мне ничего не удалось, даже и умереть!» Другие уверяют, будто он, кроме того, воскликнул: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!» Слова эти приписываются также Сергею Муравьеву-Апостолу, который так же, как и Рылеев, бодро всходил на помост. Бестужев-Рюмин, вероятно потерпевший более сильные ушибы, не мог держаться на ногах, и его взнесли. Опять затянули им шеи веревками и на этот раз успешно. Прошло несколько секунд, и барабанный бой возвестил, что человеческое правосудие исполнилось. Это было на исходе пятого часа. Войска и зрители разошлись в молчании. Час спустя вилесица была убрана. Народ, толпившийся в течение дня у крепости, уже ничего не видел. Он не позволил себе никаких изъявлений и пребывал в молчании»И опять, как мы видим, повторяется картина, аналогичная той, которая наблюдалась при публичных казнях в XVI, XVII и XVIII веках: народ безмолвствует, возможно, сочувствует, но не протестует. Народ боится...

    Свод законов Российской империи 1832 года, вступивший в действие 1 января 1835 г., впервые довольно четко определил пределы применения смертной казни. Она могла назначаться только за наиболее тяжкие виды государственных преступлений39 и лишь в тех случаях, «когда оные по особой их важности предаются рассмотрению и решению Верховного уголовного суда». Смертная казнь также допускалась за карантинные преступления, указанные в карантинном Уставе 1832 года. И, наконец, — за воинские преступления, совершенные во время военного похода, перечисленные в Полевом уголовном уложении. Смертную казнь за воинские и карантинные преступления могли назначать только военные суды.

    В 1833 году в особом секретном комитете обсуждался вопрос о применении смертной казни к ссыльным в Сибири, где тогда находилось множество декабристов. Однако по высочайшему повелению Николая I применение смертной казни допускалось только за совершение каторжными преступлений «политического оттенка».

    Поскольку Свод законов Российской империи 1832 года содержал ряд существенных "йедостатков, то вскоре был образован особый комитет под руководством графа Д. Н. Блудова; перед комитетом была поставлена задача создать новое уложение.

    Д. Н. Блудов весьма дипломатично и осторожно подошел к вопросу о смертной казни в составляемом проекте нового Уложения. «Нельзя не согласиться, — говорится в его объяснительной записке к проекту Уложения, — что сия казнь есть в некотором смысле зло уголовного законодательства, крайность, которую иные философы-моралисты не совсем несправедливо почитают противною религии»К Он пытался юридически обосновать правомерность существования смертной казни в России, утверждая, что законодательным путем она не была отменена ни при Елизавете Петровне, ни при Екатерине II.

    Составители проекта Уложения включили в систему наказаний смертную казнь, однако можно с уверенностью сказать, что вера в целесообразность и эффективность этой меры была подорвана как у самого Блудова, так и у других составителей проекта, о чем свидетельствует экивочность рассуждений в объяснительной записке и их достаточная осторожность.

    Проект Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года предлагал установить смертную казнь за следующие преступления: 1) важнейшие преступления государственные; 2) умышленное убийство отца и матери; 3) вторичное, уже после осуждения, совершение лицами, ©сужденными к каторге, тяжких преступлений, а именно: убийства, поджога, разбоя и грабежа i; 4) важнейшие карантинные преступления.

    Император Николай I не утвердил установление смертной казни за вторую и третью группу, предусмотренных проектом преступлений. В результате смертная казнь в самом Уложении о наказаниях уголовных и исправительных была предусмотрена только за государственные и карантинные преступления 40.

    Устанавливая смертную казнь за государственные преступления, которые были перечислены и в Своде законов 1832 года, Уложение 1845 года придает этой мере наказания уже не исключительный, а обычный, ординарный характер. Это способствовало упрочению смертной казни в карательном механизме российского государства.

    Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года воспроизвело все положения о смертной казни Уложения 1845 года41. Эти законодательные акты так же, как и Уголовное уложение 1903 года, сократили применение смертной казни по сравнению с ранее действовавншм уголовным законодательством. Тем не менее, и по этим нормам, действовавшим до февральской революции 1917 года, случаи применения смертной казни в России были весьма часты.

    Все передовые умы России, резко критиковавшие царское самодержавие, крепостнический строй и насильственные методы подавления свободомыслия, выступали против репрессий и жестокостей наказаний.

    Выдающиеся революционные демократы А. И. Герцен и Н. Г. Чернышевский были противниками смертной казни. А. И. Герцен считал само применение смертной казни — преступлением. В 1845 году в своем дневнике он сделал следующую запись по поводу казни бургомистра, покушавшегося на Фридриха-Вильгельма IV: «Не понимаю, как такие простые вещи, как ненужность казней, вред их, не бросаются в глаза правительствам — отрубить голову — при современных понятиях глупо, безрасчетно даже потому, что человек твердый реабелитируется казнью и обращает к себе симпатии...

    Неужели вся история на всякой странице не говорит им, что не токмо ни одного фанатика никогда не останавливала казнь, но даже людей, увлеченных случайной страстью» *.    ,

    В статье «Преступление в Польше», посвященной зверскому подавлению царизмом польского восстания 1863 года, Герцен писал: «Мы не верим ни в возможность наказаний за гробом, ни в справедливость уголовных кар, мы не признаем ни смертных грехов, ни смертных казней. Всякое окончательное осуждение, всякий безапелляционный приговор ограничивает мысль и мешает дальнейшему пониманию, с одной стороны, и восстановлению — с другой» 42.

    Н. Г. Чернышевский считал смертную казнь «...делом бесчеловечным, вредным для общества, преступным» 43.

    Крайне отрицательно относился к смертной казни и И. С. Тургенев. В статье «Казнь Тропмана» великий русский писатель необычайно тонко показал всю омерзительность самого зрелища публичной казни и ее бессмысленность. «Мы рассуждали, — писал Тургенев, — о ненужном, о бессмысленном варварстве всей этой процедуры... По какому праву все это делается? Как допустить такую возмутительную рутину? И сама смертная казнь — может ли она быть оправдана?

    ...Да и кому же неизвестно, что вопрос о смертной казни есть один из очередных, неотлагаемых вопросов, над разрешением которых трудится современное человечество» 44.

    В ноябре 1В49 года был вынесен смертный приговор участникам кружка М. В. Буташевича-Петрашевского, которые обвинялись в организации преступного сообщества с революционными целями, заочном оскорблении царя, антиправительственной пропаганде, распространении письма В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю, богохульстве и пр. Среди приговоренных к смертной казни петрашевцев был и Ф. М. Достоевский.

    В день казни всех осужденных возвели на эшафот, расставили в два ряда и приказали снять шапки. Но никто не выполнил это распоряжение. Петрашевцы, стоя на эшафоте, впервые узнали о том, что приговорены к расстрелу. Священник призывал приготовиться к покаянию перед смертью. Никто ему не внимал. Троих осужденных, среди которых был и сам Петрашевский, привязали к столбам, и солдаты по команде начали целиться в них. «Момент этот был поистине ужасен, — вспоминал спустя много лет петрашевец Д. Д. Ахшарумов. — Видеть приготовление к расстрелянию, и притом людей близких по товарищеским отношениям, видеть уже наставленные на них почти в упор ружейные стволы и ожидать — вот прольется кровь и они упадут мертвыми, было ужасно, отвратительно, страшно... Сердце замерло в ожидании, и страшный момент этот продолжался с полминуты. При этом не было мысли о том, что мне предстоит то же самое, но все внимание было поглощено наступающею кровавою картиной. Возмущенное состояние мое возросло еще более, когда я услышал барабанный бой, значение которого я тогда, как не служивший в военной службе, не понимал. «Вот конец всему»... Но вслед за тем увидел я, что ружья, прицеленные, вдруг все были подняты стволами вверх. От сердца отлегло сразу, как бы свалился тесно сдавивший его камень» '.

    Сразу же было объявлено, что смертная казнь по повелению императора заменяется другими наказаниями. Весь этот спектакль был заранее отрепетирован со всеми иезуитскими тонкостями по заданию Николая I. Петрашевцам были заготовлены даже саваны, чтобы создать у осужденных убеждение в неизбежности расстрела. Ф. М. Достоевскому смертная казнь была заменена четырьмя годами каторги. Он пережил состояние, аналогичное Ахшарумову, которое впоследствии гениально передал в своем романе «Идиот», где с необычайным по психологической глубине мастерством раскрыл мучительные ожидания смертной казни.

    Выдающийся русский юрист А. Ф. Кони, анализируя этот роман Ф. М. Достоевского, обратив особое внимание именно на это место, тонко подметил, что доводы великого писателя против смертной казни не могут не заставить защитников этого наказания пересмотреть свои позиции. «Есть наказание выше, — писал "А. Ф. Кони, — и споры о нем, о его целесообразности и справедливости давно уже разделяют юристов и политиков на два неравных лагеря. Этот вечный вопрос — eine ewige Frage уголовного права — смертная казнь. И по отношению к ней Достоевский высказался прямо и бесповоротно. Нельзя не прислушаться к тому, что скажет об отнятии жизни у отдельного лица целым обществом писатель, который так умел описать весь ужас, все бесчеловечие убийства как преступления. В горячих словах своего «Идиота» он строго осудил смертную казнь, как нечто еще более жестокое, чем преступление. Как бы продолжая потрясающий рассказ Виктора Гюго о последнем дне приговоренного к смерти, обрывающийся в виду эшафота, Достоевский пошел с преступником на этот эшафот и описал, в негодующих выражениях, ту «четверть секунды», когда «склизнет над головою кож...» Это описание, чрезвычайно сильное в своей краткости, эта защита «надежды» в человеке не могут не укреплять противника, не могут не заставить еще раз строго проверять свои взгляды серьезного защитника смертной казни. И в этом новая заслуга мыслителя-художника» >.

    Официально в эпоху Николая I было казнено 40 человек, однако тысячи гибли в результате внесудебного произвола властей. Введение шпицрутенов и применение тяжких телесных наказаний являлось завуалированной формой смертной казни. Известна резолюция Николая I на приговоре о смертной казни — «виновных прогнать сквозь 1000 человек 12 раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало и не мне ее вводить», хотя хорошо известно, что даже физически сильный человек не может выдержать такого наказания45.

    Русские криминалисты пореформенного периода, исходя из того, что в цивилизованном обществе смертная казнь должна быть изъята из системы уголовных наказаний, решительно выступали против нее.

    Профессор варшавского университета С. Будзинский в своем учебнике по уголовному праву высказывался против смертной казни и приводил следующие ар1ументы: «Хотя смертная казнь не имеет существенных качеств наказания, однако ж оно ни справедливо, ни необходимо, ни полезно.

    Итак: 1) Смертная казнь не имеет существенных качеств наказания. Она не делима, не отпустима; ее невозможно степенить соразмерно вине, если она применена по ошибке, то ее уже вознаградить нельзя;

    2) Это наказание противно правилам христианства, по которому Бог не желает смерти грешного, законодатель же должен стремиться к исправлению преступника. От такой возвышенной задачи христианское государство уклоняться не может;

    3) Общественная безопасность может быть ограждена вместо смертной казни пожизненным или бессрочным заключением, с возможностью в последнем случае, освобождения несомненно исправившегося преступника... Смерть исключает возможность исправления;

    4) Цель устрашения может быть достигнута посредством пожизненного заключения... Уменьшению числа преступлений скорее содействуют умеренные, нежели строгие наказания...

    5) Смертную казнь защищают преимущественно в убийстве, утверждая, что по общему убеждению народов пролитая кровь требует крови. Хотя законодатель должен изучать общественную совесть, однако ж он не может слепо ей следовать; напротив того, он обязан облагораживать ее и освобождать от предрассудков»

    Противниками смертной казни были видные русские криминалисты:    М.    В.    Духовской46, П. Д. Калмыков47,

    А. Лохвицкий *, И. Я. Фойницкий48, А. Ф. Кистяковский Н. С. Таганцев  Н. Д. Сергеевский 49, В. Д. Спасович ®, И. С. Джабадари50 и многие другие.

    Из отечественных правоведов конца XIX — начала XX века к числу сторонников ограниченного применения смертной казни принадлежал Б. Н. Чичерин, который считал, что справедливость, базирующаяся на принципе эквивалента, — основного принципа наказания — «...влечет за собой требование смертной казни при убийстве...

    Чем выше ценится человеческая жизнь, — писал он, — тем выше должно быть и наказание за ее отнятие...

    Если мы скажем, что жизнь есть такое благо, которое не имеет цены, отнятие такого блага у другого влечет за собой отнятие того же блага у преступника. Это закон, который он сам себе положил. Поэтому с точки зрения правосудия смертная казнь составляет чистое требование правды...

    И государство имеет полное право ее прилагать, ибо высшее его призвание состоит в отправлении правосудия» *. Вместе с тем Б. Н. Чичерин признавал весьма серьезными возражения противников смертной казни в той части, где речь шла о невозможности исправления преступника в случае ее применения. Но это возражение, по его мнению, значительно ослабляется тем соображением, что смертная казнь всего сильнее действует на душу человека, заставляя его раскаяться. Однако Б. Н. Чичерин как бы возражал самому себе, обращая внимание и на то, что многие осужденные равнодушно относятся к факту лишения их жизни. А потому проблема «за» и «против» емертной казни навсегда остается открытой.

    Применение смертной казни усилилось с ростом крестьянских волнений, возникновением революционного и национально-освободительного движения.

    Отмена крепостного права и реформы 60-х годов не могли удовлетворить передовые общественные круги. Наиболее прогрессивной в смысле осуществления буржуазных начал из всех реформ была, пожалуй, судебная реформа 1864 года. В результате ее проведения введены всесословные суды, установлена гласность судопроизводства, для рассмотрения уголовных дел введен суд с участием присяжных заседателей, учреждена адвокатура.

    Однако и эта реформа несла на себе печать крепостнических влияний. Произвол и насилие царили при проведении политических процессов. А ведь смертная казнь предусматривалась именно за государственные преступления. Политические процессы проходили в различных судебных инстанциях: в Особом присутствии Сената; в судебных палатах; в Верховном суде и в губернских судах. В нашу задачу не входит рассмотрение политических процессов в России во второй половине XIX века. По данному вопросу имеется обширная литература 51. В исследованиях о политических процессах в России обращается внимание на то, что если в 60-е годы прошлого столетия политические процессы еще не были частые и громкие, то 70-е и 80-е годы для России — это целая эпох а политических процессов. Роль судов в борьбе с революционным движением была первостепенной2. Всего с 1866 до 1895 года, т. е. без малого за 30 лет, на 226 политических процессах в России суду были преданы 1342 человека. Суды вынесли им 137 смертных приговоров, из которых были приведены в исполнение 44, а 93 заменены вечной или (реже) срочной каторгой3.

    Процессы проводились с явным обвинительным уклоном, и в обвинительных актах допускались искажения, улик было всегда меньше, чем это требовалось для вынесения смертного приговора. Даже в процессе по делу об убийстве императора Александра II, совершенного 1 марта 1881 года, «немало было оснований, — как отмечал Г. К. Градовский, — к замене смертной казни другим тяжким, но все же поправимым наказанием». Желябов был арестован до убийства царя, Перовская, Кибальчич, Гельф-ман и Михайлов не убивали царя, непосредственным исполнителем убийства был Гриневицкий, но он сам погиб от бомбы, поразившей Александра II ‘. Однако всем подсудимым был вынесен смертный приговор.

    В последние два десятилетия XIX века и в начале XX века смертная казнь в России применялась на основе Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия от 4 сентября 1881г.

    Положение предоставляло право высшим административным чинам передавать на рассмотрение военных судов для осуждения по законам военного времени дела о вооруженном сопротивлении властям, умышленном поджоге, приведении в негодность предметов воинского снаряжения и о некоторых других преступлениях.

    После подавления . революции 1905 года, в период разгула столыпинской реакции смертная казнь применялась в невиданных ранее размерах. Массовым явлением становится внесудебное применение смертной казни по решению губернаторов и главнокомандующих. Так, в январе 1905 года в Варшаве по распоряжению генерал-губернатора по подозрению в антиправительственной пропаганде, за изготовление бомб и покушение на грабеж казнено 16 человек, среди которых были несовершеннолетние. С протестом и возмущением против такого беззакония выступали, в частности, два видных русских криминалиста, профессора В. А. Набоков и П. П. Пусторослев52. Число казненных без суда и при отсутствии обвинительного приговора только в декабре 1905 года составило 376 человек, а в первые три месяца 1906 года — 679 *.

    Значительно занижая число казненных в России, помощник начальника тюремного управления царской России М. М. Боровитинов информировал в 1910 году Вашингтонский тюремный конгресс о том, что в 1906 году в России было казнено 144 человека, в 1907 году — 1130, в 1908 году — 825. Однако профессор М. Н. Гернет в монографии «Смертная казнь» приводил следующие данные о количестве казненных: 1906 год— 574; 1907 год— 1139; 1908 год— 1340;    1909 год—717;    1910 год—129;

    1911 год — 73; 1912 год — 12653.

    А вот как оценивал карательную политику столыпинской эпохи один из крупнейших государственных деятелей того периода граф С. Ю. Витте, сам отправлявший на виселицу многих революционеров: «Никто столько не казнил и самым безобразным образом, как он, Столыпин, никто не произвольничал так, как он, никто не оплевал так закон, как он, никто не уничтожал так, хотя видимость правосудия, как он, Столыпин, и все сопровождая самыми либеральными речами и жестами». Столыпин «казнит совершенно зря: за грабеж лавки, за кражу 6 рублей, просто по недоразумению... Можно быть сторонником смертной казни, но столыпинский режим уничтожил смертную казнь и обратил этот вид наказания в простое убийство, часто совсем бессмысленное, убийство по недоразумению. Одним словом, явилась какая-то мешанина правительственных убийств, именуемая смертными казнями»54. Такая характеристика столыпинского режима представляет особый интерес, ибо принадлежит человеку, чуждому революционных идей и вошедшему в историю как сторонник укрепления монархии в России и приспособления монархической формы правления к капиталистическим условиям российской действительности. «Всякие убийства, — писал С. Ю. Витте, — с точки зрения человеческой, нравственных принципов, не могут быть оправданы, тем не менее убийства во всех видах постоянно производятся; многие из этих убийств производятся лицами, власть имущими. Так, между тысячами и тысячами людей, которые были казнены во время премьерства Столыпина, десятки, а может быть, сотни людей были казнены совершенно зря, иначе говоря, эти люди были убиты властью, которую Столыпин держал в своих руках»55. Действительно, дело обстояло именно так, и лучше не скажешь.

    В период кровавых событий 1905 года вопрос о смертной казни будоражил всю передовую общественность. Против смертной казни выступали и широкие слои крестьянства. Среди 75 наказов крестьян Государственной думе в 35 содержались требования об отмене смертной казни. В одном из наказов читаем: «Мы, крестьяне, пришли к заключению, что нам необходимо отменить смертную казнь. Убить человека можно, а воскресить — не воскресишь никогда, никакими сказочными водами. Много, много погибает людей безвинно и напрасно и никогда их не возвратить...»

    Решительные протесты против массовых применений смертной казни доносились отовсюду. Протестовали рабочие, крестьяне, интеллигенция. Протестовал и Второй съезд отечественных психиатров, проходивший в Киеве 11 сентября 1906 г., Пироговское общество врачей, московское хирургическое общество. Вот, что писали хирурги о своем воззвании: «Истязание, пытки и смертная казнь переполнили русскую землю из конца в конец. Ценность человеческой жизни пала, весь цивилизованный мир содрогнулся перед ужасами, совершающимися в стране, давшей великих ученых и мыслителей. Хирургическое общество в Москве, поставившее на своем знамени изыскание средств охранения драгоценного блага людей — их здоровья и жизни.., несовместимое с бесправием и потоками крови, не может оставаться спокойным и безразличным к происходящим ужасам... Довольно крови. Не истязайте братьев и сестер... Конец истязаниям и пыткам. Долой смертную казнь...» •.

    19 июня 1906 г. на заседании первой Государственной думы обсуждался проект закона об отмене смертной казни. Статья I проекта гласила: «Смертная казнь отменяется». Далее было записано следующее: «Во всех случаях, в которых действующими законами установлена смертная казнь, она заменяется непосредственно следующим по тяжести наказанием».

    Несмотря на решительные выступления против отмены смертной казни реакционной части духовенства, утверждавшего, что «смертная казнь относится к числу «божественных установлений», Государственная дума приняла проект закона об отмене смертной казни. Однако проект не был утвержден Государственным Советом. В тот самый момент, когда Государственная дума обсуждала законопроект об отмене смертной казни, Рижский генерал-губернатор в нарушение существующих законов санкционировал казнь восьми осужденных, обвинявшихся в убийстве пристава Поржицкого. Внесудебная расправа была осуществлена несмотря на то, что депутаты Думы обратились с просьбой не принимать решения о судьбе осужденных до тех пор, пока законопроект об отмене смертной казни не будет принят Думой.

    Волна возмущения пронеслась по всей России. Выдающийся русский писатель В. Г. Короленко, присутствовавший на заседаниях первой Государственной думы в качестве корреспондента одной из газет и бывший свидетелем ужасающей картины, когда депутатам сообщили, что их ходатайство о приостановлении применения смертной казни в отношении восьмерых осужденных игнорировано и незаконный приговор приведен в исполнение, весьма образно и убедительно запечатлел свои наблюдения в очерке «Бытовое явление»: «Воистину, бывали, может быть, времена хуже, — писал он, — но такого циничного времени не было... Новый закон унесен потоком событий, смывших первую Думу, а факт остался. Виселица опять принялась

    за работу, и еще никогда, быть может со времени Грозного, Россия не видала такого количества смертных казней. До своего «обновления» старая Россия знала хронические голодовки и повальные болезни. Теперь к этим привычным явлениям наша своеобразная конституция прибавила новое. Среди обычных рубрик смертности (от голода, тифа, дифтерита, скарлатины, холеры, чумы) нужно отвести место новой графе — «от виселицы».

    Почти ежедневно, в предутренние часы, когда над огромною страной царит крепкий сон, где-нибудь по тюремным коридорам зловеще стучат шаги, кого-нибудь подымают от кошмарного забытья и ведут здорового и полного сил к готовой могиле...

    Да как не признать, что русская история идет самобытными и необъяснимыми путями. Всюду на свете введение конституций сопровождалось хотя бы временными облегчениями: амнистиями, смягчением репрессий. Только у нас вместе с конституцией вошла смертная казнь как хозяйка в дом русского правосудия. Вошла и расположилась прочно, надолго, как настоящее бытовое явление, затяжное, повальное, хроническое...» >.

    Не мог пройти мимо массовых казней в армии и на флоте, арестов и истязаний крестьян и рабочих великий русский писатель JI. Н. Толстой. В статье «Не могу молчать», написанной под непосредственным впечатлением семи казней в России, осуществленных в мае 1908 года, он подверг резкому бичеванию разгул столыпинской реакции: «Ужаснее же всего в этом то, что все эти бесчеловечные насилия и убийства, кроме того прямого зла, которое они причиняют жертвам насилий и их семьям, причиняют еще большее, величайшее зло всему народу, разнося быстро распространяющееся, как пожар по сухой соломе, развращение всех сословий русского народа. Распространяется же это развращение особенно быстро среди простого, рабочего народа потому, что все эти преступления, превышающие в сотни раз все то, что делалось и делается простыми ворами и разбойниками и всеми революционерами вместе, совершаются под видом чего-то нужного, хорошего, необходимого, не только оправдываемого, но поддерживаемого разными, нераздельными в понятиях народа с справедливостью и даже святостью учреждениями: сенат, синод, дума, церковь, царь. И распространяется это развращение с необычайной быстротой»*. Массовые репрессии, бесчисленные казни и террор столыпинского режима не могли не вызвать протеста со стороны мировой общественности.

    «Неужели же спустя сто пятьдесят лет после Беккарии и Ж.-Ж. Руссо приходится еще провозглашать перед европейцами гнусность смертной казни? — писал выдающийся французский писатель Анатоль Франс. — Пусть судьи ваши одумаются: они не судят, а убивают. Они обвиняют свои жертвы за покушение на «общественное благо». Но ведь в России еще не установлено общественное благо. Напрасно они станут утирать окровавленные руки о тексты законов, более смертоносные, чем японские снаряды. Эти законы гнета и насилия заранее оправдывают всякое возмущение. Они дают русскому народу право законной самозащиты против дикого безумия агонизирующего старого порядка»56.

    Упомянутый выше проект об отмене смертной казни был одобрен и второй Государственной думой, но не утвержден Государственным Советом. Предложение об отмене смертной казни было внесено социал-демократической фракцией третьей Государственной думы. В первую сессию Думы 1908 года по решению большинства ее членов проект был передан в комиссию судебных реформ, которая, промариновала его около двух лет, и только в 1910 году он был внесен на рассмотрение Думы.

    Однако на сей раз все попытки левого крыла Думы провести проект встретили бешеное сопротивление со стороны реакционного большинства членов Думы, и проект был отклонен.

    Летом 1908 года появилось воззвание об учреждении в России «Лиги борьбы против смертной казни», которую предполагалось образовать ко времени юбилея Льва Толстого. Лига, подобно таким же организациям Западной Европы, признавала наказание смертной казнью несовместимым ни с осйовами христианской морали, ни с идеей справедливости, как основы правового порядка в государстве, ни с принципами разумной уголовной политики. Лига считала смертную казнь негодным средством для рациональной борьбы с преступностью и даже для охраны государственного и общественного спокойствия.

    Лица, призывавшие к образованию Лиги, намечали для ее будущей деятельности широкую идейную борьбу с этим варварским пережитком:    они предполагали

    собирать точные данные о применении смертной казни, о влиянии ее на рост преступности, хотели изучать влияние массовых казней на нравы народов, рассчитывали осуществлять активную устную и письменную пропагандистскую деятельность в широких массах о необходимости отмены смертной казни* Другими словами, они хотели идейно подготовить общество к отмене этого вида наказания.

    «Мы обращаемся, — говорилось в воззвании Лиги, — ко всем русским гражданам и гражданкам, без различия вероисповедания, общественного положения, степени образования, политических убеждений, мы обращаемся с призывом направить все свои нравственные силы и влияние на борьбу против ужаса наших дней — смертной казни... Протестуйте против смертной казни! В вашем семейном, дружеском и деловом кругу, в тех обществах, где вы работаете, с церковных амвонов, с учительской кафедры, в печазур, словом, всеми доступными вам средствами — протестуйте против смертной казни»57.

    Однако Особым присутствием в Москве и Петербурге в 1909 году Лиге было отказано в регистрации по тем мотивам, что такая организация может угрожать общественному спокойствию и безопасности.

    Важную роль в пропаганде идей несовместимости смертной казни с передовыми принципами цивилизованного общества сыграл видный русский криминалист профессор М. Н. Гернет. По его инициативе увидели свет два сборника: «О смертной казни. Мнения русских криминалистов» (М., 1909 г.) и «Против смертной казни» (первое издание— 1906 г., второе— 1909 г.)58. А в 1913 году М. Н. Гернетом была опубликована крупная монография «Смертная казнь», где использовался огромный фактический материал и данные статистики. В это же время выходят исследования других известных криминалистов: Н. С. Таганцева и А. А. Пионтковского, также посвященные проблемам смертной казни. Оба автора выдвигают весьма убедительные доводы за отмену смертной казни. И, наконец, в 1912 году увидела свет книга доцента московского университета С. К. Викторского об истории смертной казни в России.

    Несмотря на решительные протесты общественности и обоснованные мнения ученых, смертная казнь в России отменена не была.

    После февральской революции в России Временное правительство в первые дни своего существования приняло ряд буржуазно-демократических законодательных актов. 12 марта 1917 года было опубликовано правительственное постановление о повсеместной отмене смертной казни59. Однако 12 июля 1917 г. смертная казнь была восстановлена на фронте за убийство, разбой, измену, побег к неприятелю, сдачу в плен, уход с поля боя и за другие воинские преступления60.

    В сборнике статей «Против смертной казни» под редакцией М. Н. Гернета (Москва, 1906) в качестве приложения помещен список лиц, приговоренных к смертной казни за период с 1826 по 1906 год. Это время крупнейших политических событий а России, в том числе: декабрьское восстание 1825 года, польское восстание 1830 года, крестьянские волнения 1861 года, деятельность кружков петрашевцев и народовольцев, покушения на царские особы, наконец, революционные волнения в 1905 году. >

    Список по-своему уникален как с точки зрения исследовательской работы, которая вызывает восхищение, так и с точки зрения заложенной в нем информации патриотического характера. Представляют интерес не только имена приговоренных к смертной казни, многие из которых известны из истории России, но и сведения, за что приговорены, как и когда приговор приведен в исполнение (заменен другими наказаниями). Поэтому считаем полезным и уместным опубликование

    данного списка в структуре исторического обзора.

    Поименный список приговоренных к смертной казни русскими судами в период с 1826 по 1906 год

    Фамилии приговоренных

    За чтоГ

    Примечание

    1

    2

    3

     

    По делу декабристов 1825 года.

    К смертной казни

    отсечением

    головы


    Смертная

    казнь

    заменена

    другими

    наказа

    ниями


    13. Видковский, прапорщик

    14. Бечаснов, прапорщик

    15. Давыдов, полковник

    16. Юшневский, 4-го класса

    17. Бестужев, Александр, штабс-капитан

    18. Андреевич, подпоручик

    19. Муравьев, Никита, капитан

    Смертная

    казнь

    заменена

    другими

    наказа

    ниями


    20. Пущин, коллежский асессор

    21. Кн. Волконский, генерал-майор

    22. Якушкин, капитан

    23. Пестов, подпоручик

    24. Арбузов, лейтенант

    25. Завалишин, лейтенант

    26. Повалло-Швейковский, полковник

    27. Панов, поручик

    28. Сутгоф, поручик

    29. Кн. Щепин-Ростовский, штабс-капитан

    За Дивов, мичман

    31. Тургенев Н. И., литератор

    32. Пестель, полковник

    33. Рылеев, поэт, подпоручик

    34. Муравьев-Апостол, Сергей, подполковник

    35. Бестужев-Рюмин, подпоручик

    36. Каховский, отставн. поручик

    37. Бар. Соловьев, штабс-капитан

    38. Сухинов Ив. Ив., поручик

    39. Мазалевский, прапорщик

    40. Сухинов Ив. Ив.

    41. Бочаров

    42. Голиков

    43. Бамдорев

    44. Птицын

    45. Непомнящий

    По делу декабристов 1825 года.

    К смертной казни

    отсечением

    головы

    К смертной

    Повешены 13 июля 1826 г.

    Смертная

    казнь

    заменена

    другими

    наказа

    ниями

    Повесился

    Расстреляны в Сибири


    казни

    через

    четвертование

    Заговор, поднять восстание в Сибири


    1_

    46. Высоцкий, Петр, подпоручик61

    47. Мальчевский, Франц

    48. Немоевский, Вицентий, обыватель

    49. Пршибыльский, Фома, рядовой

    50. Громан, Клементий, унтер-офицер

    51. Вышинский, Ив., унтер-офицер

    52. Банчакевич, Люд., подпрапорщик

    53. Марковский, Леон, подпрапорщик

    54. Рачинский, Леон, подпрапорщик

    55. Пончевский, Клемен, подпрапорщик

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1830 года


    56. Зелинский, Ив., унтер-офицер

    57. Козьмян, Адам, унтер-офицер

    58. Энглерт, Владислав, унтер-офицер

    59. Китлинский, Феликс, унтер-офицер

    60. Лещинский, Войцех, унтер-офицер

    61. Мацейовский, Казимир, унтер-офицер

    62. Вержбицкий, Ремигий, унтер-офицер

    63. Смолинский, Станислав, унтер-офицер

    64. Поплавский, Викентий, унтер-офицер

    65. Боярский, Антон, унтер-офицер

    66. Троинский, Фаддей, фельдфебель

    67. Сташевский, Вацлав, унтер-офицер

    68. Махнацкий, Камилл, унтер-офицер

    69. Верпезобре, Эдуизд, унтер-офицер

    70. Ольшевский, Ив., унтер-офицер

    71. Фальковский, Ант., унтер-офицер

    72. Мацейовский, Евстафий, унтер-офицер

    73. Обухович, Франц, унтер-офицер

    74. Г арчинский, Осип, унтер-офицер

    75. Минишевский, Карл, фельдфебель

    76. Ныко, Аппол., подпоручик

    77. Малянкевич, Фома, унтер-офицер

    78. Плохец-кий, унтер-офицер

    79. Непомуцен-Млодещкий, Иван, унтер-офицер

    80. Добжелевский, Мартын

    За участие в польском восстании 1830 годе


    В1. Фальковский, Ив.,

    фельдфебель

    82. Пеховский, Осип, унтер-офицер

    ВЗ. Бризенмейстер, Августин, унтер-офицер

    84. Полянский, Игнатий, унтер-офицер

    В5. Сверкоцкий, Фома, фельдфебель

    86. Клосс, Карл, фельдфебель

    87. Запасник, Ант., унтер-офицер

    88. Обремский, Каз., унтер-офицер

    В9. Радлицкий, Апрр., унтер-офицер

    90. Карчевский, Фед., унтер-офицер

    91. Зджарский, Войцех, фельдфебель

    92. Хельмонский, Франц, подпрапорщик

    93. Скочевский, Юлиан, подпрапорщик

    94. Вашкевич, Осип, фельдфебель

    95. Япушинский, Ант., унтер-офицер

    96. Раевский, Мартын, унтер-офицер

    97. Скальский, Ант., фельдфебель

    98. Фитинский, Симон, унтер-офицер

    99. Бернацкий, Ксаверий,

    унтер-офицер

    100. Кулаковский, Зенон, фельдфебель

    101. Павловский, Ив., унтер-офицер

    102. Войцеховский, Осип, унтер-офицер

    103. Шаблицкий, Сильвестр, унтер-офицер

    104. Ковальский, Осип, унтер-офицер

    105. Карпинский, Викентий, фельдфебель

    106. Колачинский, Гаспор, унтер-офицер

    107. Трушковский, Станисл., унтер-офицер

    Небыли

    разысканы


    За участие в польском восстании 1В30 года


    108. Виславский, Маркел, фельдфебель

    109. Скридсяий, Людовик, фельдфебель

    110. Гулевич, Федор, фельдфебель

    111. Зомбковский, Валент., фельдфебель

    112. Елинский, Федор, унтер-офицер

    113. Литостаиский, Максимилиан, унтер-офицер

    114. Дембицкий, Иоромин фельдфебель

    115. Лисецкий Франц, фельдфебель

    116. Добржинский, Леон, унтер-офицер

    117. Мануский, Маркел, унтер-офицер

    118. Павловский, Феликс, подпрапорщик

    119. Пихельекий,

    Ив., подпрапорщик

    120. Словяновский, Михаиле, подпрапорщик

    121. Боровский, Ант., фельдфебель

    122. Пепловский, Павел, унтер-офицер

    123. Массальский, Осип, фельдфебель

    124. Мильцер, Франц, фельдфебель

    125. Лясота, Адам, унтер-офицер

    126. Гротовский, Андрей, унтер-офицер

    127. Баерский, Осип, унтер-офицер

    128. Зветковский, Людов., унтер-офицер

    129. Мейснер, Фердин., унтер-офицер

    130. Лисецкий, Франц, унтер-офицер

    131. Саский, Доминик, унтер-офицер

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1830 года


    132. Морачевский, Гаврило, унтер-офицер

    133. Консиновский, Матвей, унтер-офицер

    134. Кетлинский, Леопольд, унтер-офицер

    135. Лубенский, Феликс, унтер-офицер

    136. Новосельский, Андрей, унтер-офицер

    137. Ковецкий, Констант., унтер-офицер

    138. Пательский, Осип, фельдфебель

    139. Мазурчевич, Станислав, унтер-офицер

    140. Бачевский, Антон, унтер-офицер

    141. Шимановский, Феликс, унтер-офицер

    142. Липинский Леон, унтер-офицер

    143. Рыдецкий, Станислав, унтер-офицер

    144. Козловский, Венед., унтер-офицер

    145. Янушевский, Ив., унтер-офицер

    146. Вержбицкий, Антон, унтер-офицер

    147. Мыстыковский, Михаил, фельдфебель

    148. Чайковский, Станислав, фельдфебель

    149. Бржезинский, Ив., фельдфебель

    150. Шамота, Франц, унтер-офицер

    151. Мшанецкий, Степан, унтер-офицер

    152. Любовицкий, Осип, унтер-офицер

    153. Глашинский, Франц, унтер-офицер

    154. Пенчиковский, Ив., унтер-офицер

    155. Яворский, Кастан, унтер-офицер

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1830 года


    156. Остророг, Мих., унтер-офицер

    157. Модзелевский, Викентий, подпрапорщик

    158. Берльер, Едуард, унтер-офицер

    159. Пьяновский, Андрей, унтер-офицер

    160. Скомпский, Франц, унтер-офицер

    161. Паенцкмй, Иороним, унтер-офицер

    162. Коперский, Лукьян, фельдфебель

    163. Козловский Осип, фельдфебель

    164. Хрусцинский, Вильгельм, унтер-офицер

    165. Гуский, Ксаверий, унтер-офицер

    166. Барженцкий, Эразм, унтер-офицер

    167. Парис, Антип, унтер-офицер

    168. Радзийовский, Виктор, унтер-офицер

    169. Ражицкий, Людовик, унтер-офицер

    170. Гауч, Викентий, унтер-офицер

    171. Добровольский, Иосиф, подпоручик

    172. Зелинский, Осип, рядовой

    173. Трашсковский, Конст., фельдфебель

    174. Кобылинский, Карл, унтер-офицер

    175. Тыльский, Виктор, унтер-офицер

    176. Попинский, Станислав, отст. подпоручик

    177. Циховский, Северин, отст. подпрапорщик

    17В. Пашкевич, Карл, отст. унтер-офицер

    179. Набеляк, Людовик, редактор газет

    180. Гощинский, Северин, редактор газет

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1630 года


    181. Рупневский, Рох, студент Варшавского университета

    182. Орнишевский, Людовик, студент

    183. Насиоровский, Валент., студент

    184. Тризцинский, Эд., студент

    165. Янковский, Люд., студент

    186. Свентославский, Александр,

    студент

    IB7. Красновский, Валент., студент

    1ВВ. Реттель, Леонард, бывш. ученик Варшавского лицея

    189. Заливский, Осип, подпоручик

    190. Чарнецкий, Ант., подпоручик

    191. Грабовский, Яков, фельдфебель

    192. Росляковский, Ант., капитан

    193. Слубицкий, Викентий, поручик

    194. Свенцицкий, Осип, поручик

    195. Сицинский, Маркел, подпоручик

    196. Косицкий, Алексей, подпоручик

    197. Пршерадский, Адам, подпоручик

    19В. Пршерадский, Тит, подпоручик

    199. Кршиштонорский, Осип, подпоручик

    200. Заиончковский, Юлиан, подпоручик

    201. Лоссовский, Матвей, подпоручик

    202. Гавронский, Андрей, капитан

    203. Госфорт, Рудольф, подпоручик

    204. Карспицкий, Карл, подпоручик

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1830 года


    205. Долингер, Станислав, подпоручик

    206. Шиндлер, Антон, унтер-офицер

    207. Урбанский, Петр, поручик

    20В. Человский, Леон, подпоручик

    209. Лоский, Александр, подпоручик

    210. Балинский, Людовик, подпрапорщик

    211. Михайловский, Людовик, подпоручик

    212. Боркевич, Люд., подпоручик

    213. Яблковский, Люд., подпоручик

    214. Лазовский, Ив., подпоручик

    215. Стрненский, Александр, подпоручик

    216. Вендроговский, Адам, унтер-офицер

    217. Волошинский, Игнатий, подпоручик

    218. Бетковский, Леон, подпоручик

    219. Герник, Игнатий, фельдфебель

    220. Лобановский, Ив., поручик

    221. Орловский, Александр, подпоручик

    222. Граф Маврикий-Гауке, подпоручик

    223. Ольшевский, Антип, унтер-офицер

    224. Гаевский, Альберт, унтер-офицер

    225. Новосельский, Феликс, подпоручик

    226. Иокиш, Осип, подпрапорщик

    227. Гартпель, Викентий, подпрапорщик

    228. Пухальский, Алексей, подпрапорщик

    229. Белявский, Осип, подпрапорщик

    230. Василевский, Осип, унтер-офицер

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1830 года


    231. Жарский, Ант., подпрапорщик

    232. Борковский, Карл, унтер-офицер

    233. Глембоцкий, Осип, унтер-офицер

    234. Липский, Антип, унтер-офицер

    235. Пен^ко, Игнатий, унтер-офицер

    236. Допивский, Александр, подпрапорщик

    237. Раковский, Люд., унтер-офицер

    238. Штиковский, Ант., унтер-офицер

    239. Дорнфельд, Северин, унтер-офицер

    240. Косс, Леон, унтер-офицер

    241. Бржеэинский, Андрей, подпрапорщик

    242. Фрезе, Станисл., подпрапорщик

    243. Венчленский, Ксаверий, подпрапорщик

    244. Сколимовский, Ант., унтер-офицер

    245. Дорантович, Фаддей, подпрапорщик

    246. Прешель, Христофор, подпрапорщик

    247. Гриффель, Юлиан, подпрапорщик

    248. Граф Платер, Эдуард, подпрапорщик

    249. Звержховский, Леопольд, подпрапорщик

    250. Заржецкий, Векентий, унтер-офицер

    251. Яшовский, Александр, унтер-офицер

    252. Прошковский, Матвей, подпрапорщик

    253. Бартковский, Ив., студент

    254. Гевартовский, Леопольд, студент

    255. Фалинский, Станисл., студент

    256. Пивоварский, Ад., студент

    Не были разысканы


    За участие в польском восстании 1830 года


    257. Шиманский, Напол., студент

    258. Кобылинский, викентий, студент

    259. Лидке, Александр, студент

    260. Бацевич, Ан., студент

    261. Сухорский, Поликарп, студент

    262. Миончинский, Александр, студент

    263. Швейцер, Мих.

    264. Мейэнер, Осип

    265. Витковский, Кастан, студент

    266. Модлинский, Игнатий, студент

    267. Яроновский, Конст., бывш. ученик уб-го кл. Варшавского уч.

    268. Домбский, Юлиан, студент

    269. Горженский, Леон, студент

    270. Пашкович, Казим., подполковник

    271. Островский, Иосафат Болеслав, студент

    272. Бронниковский, Ксаверий, патрон при гражд. трибунале

    273. Мохнацкий, Маврикий, магистр прав

    274. Граф Малоховский, Густав, бывш. посол

    275. Граф Туровский,

    Ад., помещик

    276. Гржимала, Франц, редактор газет

    277. Бабский, Напол.,

    писец при редакции газеты

    278. Дембинский, Мих.,

    увол. помощ. секр. правит, комис. финансов

    279. Корманский, Влад. Казим., отст. подпоручик

    Не были разысканы


    За участие польском восстании 1830 года


    280. Штольцман, Карл, поручик

    2В1. Радзеиовский, Александр, отст. унтер-офицер

    2В2. Трищинский, Франц,

    бывш. посол Орл. повета

    283. Циховский, Адольф, отст. подпоручик

    2В4. Мневский, Александр, помещик

    2В5. Пршиборовский, Конст., житель Калишс. воев.

    2В6. Понинрсий, Нап.,

    житель Краковского воев.

    2В7. Кн. Четвертинский, Янут, подпоручик

    288. Коржениовский, Онуфрий, унтер-офицер

    289. Нешокоц, Викентий, поручик

    290. Антонини, Яков, майор

    291. Граф Солтыков, Роман, бывш. посол повета

    292. Зверковский, Валентин, член комитета кредитного общества

    293. Граф Островский, Владислав, бывш. посол повета

    294. Граф Островский, Антип, бывш. сенатор

    295. Граф Ледуховский, Ив., бывш. посол повета

    296. Воловский, Франц, бывш. депутат Варшавского округа

    297. Лущевский, Ад., бывш. посол повета

    298. Лелевель, Иох, бывш. посол повета

    Не были разысканы


    299. Кн. Чарторыжский, Адам, бывш. сенатор, воевода

    300. Моравский, Феофил, бывш. посол

    301. Баржиковский, Станис., бывш. посол

    302. Скршинецкий, Ив., полковник

    303. Немойовский, Бонавентура, помещик

    304. Моравский, Федор, помещик

    305. Бернацкий, Алонзий, бывш. поеол

    306. Свирский, Иосиф, бывш. посол

    307. Шанецкий, Ив. Ольрих, бывш. депутат

    ЗОВ. Петрашевский, Михаил

    309. Спешнев, Николай

    310. Момбели, поручик

    311. Григорьев, поручик

    312. Львов, капитан

    313. Филиппов, студент

    314. Достоевский, ф. М., писатеяь

    315. Ахшарумов, канд.

    316. Дуров,

    отст. коллежский асессор

    За участие в польском восстании 1830 года

    По делу петрашевцев 1849 г.

    Смертная

    казнь

    заменена

    другими

    наказа

    ниями

    «а


    приговорены к расстрелу


    1_

    317. Ханыков, студент

    318. и 319. Дебу братья, чиновники

    320. Толль, учитель

    321. Ястржембский, пом. инсп.

    322. Плещеев, поэт

    323. Кашкнн, чиновник

    324. Головинский, чиновник

    325. Пальм, поручик

    326. Тимковский, чиновник

    327. Европеус,

    отст. коллежский секретарь

    328. Шапошников, мещанин

    329. Петров, Антип, крестьянин

    330. Ариголд, офицер

    331. Сливицкий, офицер

    332. Ростковский, юнкер

    333. Красовский, подполковник

    334. Яковлев, студент

    335. Волков, 20 лет

    336. Васильев, 18 лет

    337. Ушаков, офицер

    338. Иваницкий, штабс-капитан

    339. Мрочек, поручик

    340. Станкевич, подпоручик

    341. Кеневич, дворянин

    342. Орлов, Ив., студент

    343. Новицкий, дворянин

    344. Госцевич, дворянин

    345. Алехнович, дворянин

    346. Маевский, мещанин

    По делу

    Смертная

    петрашевцев

    казнь

    1849 г.

    заменена

    приговорены

    другими

    к расстрелу

    наказа

     

    ниями

    В 1861 г.

    Расстрелян

    к расстрелу

     

    (крестьян.

     

    волнен.)

     

    В 1862 г.

    | Расстре-

    приговорены

    I ляны

    к расстрелу

    I

    за хранение

    Смертная

    и

    казнь

    распространение

    заменена

    между солдат

    каторгой

    брошюр

     

    возмутительного

     

    содержания

     

    В 1863 г.

    Заменена

    за пропаганду

    каторгой

    между

     

    фабричными

     

    рабочими

     

    В 1864 г.

    Расстре

    приговорены

    ляны

    к расстрелу

     

    по делу

     

    о «казанском

     

    заговоре»

    Заменена

     

    каторгой


    347. Черняк, офицер

    348. Карекозов, Дмитрий, бывш. студент, 25 лет

    349. Ишутин, пот. поч. гр., 26 л.

    350. Ковальский, Иван62

    351. Дубровин, офицер

    352. Бранднер

    353. Антонов

    354. Осинский, Валер

    355. Лешерн, Софья

    356. Горский

    357. Бильчанский

    358. Федоров, (Гобст)

    359. Чубаров

    360. Лизогуб

    361. Давиденко

    362. Виттенберг

    363. Логовенко, матрос

    364. Малинка

    365. Дробязгин

    366. Майданский

    В 1865 г. по тому же делу В 1866 г. за покушение на убийство Императора Александра II По тому же делу.

    В 1878 г. за вооруженное сопротивление жандармам В 1879 г.

    Расстрелян

    Повешен

    Заменена

    каторгой

    Расстрелян

    Повешены

    Заменена1

    каторгой

    Повешены

    10 авг. все

    повешены

    7 дек. повешены


    В 1879 г.

    приговорены

    к смертной

    казни

    через

    расстрел

    В 1879 г.

    В 1879 г. 5 авг. приговорены воен.-окружным судом в Одессе к смертной казни через повешение В 1879 г. приговорены в Одессе к смертной казни через повешение


    1

    2

    3

    367. Соловьев

     

    Заменена

    368. Мирский63

     

    каторгой

    369. Розовский

    В 1880г.

    1 5 марта

    370. Лозинский

    приговорены

    [ повешены

    371. Попов, Михаил

    в Киеве

    Смертная

    372. Иванов, Игнат

    к повешению

    казнь

    заменена

    каторгой

    373. Млодецкий

     

    22 февр.

     

    В 1880 г.

    повешен

    374. Сабуров (Оболешов)

    в С.-Петербурге

    Смертная

    375. Михайлов, Адриан

     

    казнь

    заменена

    каторгой

    376. Квятковский

     

    4 нояб. повешен

    377. Ширяев

     

    Смертная

     

    В 1880 году

    казнь

     

    в С.-Петербурге,

    заменена

     

    военно

    каторгой

    378. Пресняков, рабочий

    окружным судом

    4 нояб. повешен

    379. Тихонов, рабочий

     

    Заменена

    380. Окладский, рабочим

     

    каторгой

    381. Желябов

    В 1881 г.

    Повешены

    382. Михайлов, Тимофей

    за убийство

    3 а пр.

    383. Кибальчич

    Императора Александра 11

    1881 г.

    ЗВ4. Рысаков

    приговорены

     

    385. Перовская, Софья

    к повешению

     

    386. Гельфман, Геся

     

    Умерла

    в Петропавловской креп.

    387. Щедрин

    В 1881 г. в Киеве

    Заменена

    каторгой

    Ом же (Щедрин)

    В Иркутске

    Заменена

     

    за оскорб. действ.

    приковыва

     

    тюрем, инсп.

    нием к тачке

    За убийство тюрем, надзирателя В 1881 г. за покушение на жизнь Черевина


    Повешен

    Заменена

    каторгой


    388. Легкий

    389. Соньковский


    390. Михайлов, Ал., дворянин 25 л.

    Заменена

    каторж-

    работами

    Расстрелян

    Заменена

    каторгой

    Заменена

    каторгой

    Повешены

    Заменена

    каторгой

    Заменена заключе- . нием в Петропавловскую крел., где все и умерли


    391. Колодкевич, 31 год

    392. Фроленко,

    сын феЛьд., 33 л.

    393. Исаев, 24 лет

    394. Емельянов, 20 лет

    395. Клеточников

    396. Тетерка, столяр

    397. Суханов, отст. лейтенант

    398. Лебедева, Татьяна, 29 лет

    399. Якимова, дочь свящ., 26 лет

    400. Нагорный

    401. Евсеев

    402. Поливанов

    403. Желваков, студент

    404. Халтурин, рабочий

    405. Кутитонская, Мария

    406. Богданович

    407. Буцевич

    408. Грачевский

    409. Теллалов

    410. Златопольский

    Народовольцы. В 1882 г. приговорены в С.-Петербурге к повешению

    В 1882 г. за убийство шпиона Прейма

    В 1882 г.

    в Саратове В 1882 г. в Одессе за убийство военного прокурора В 1883 г. за покушение на жизнь губернаторе В 1883 г. приговорены в С.-Петербурге к повешению


    411. Неустроев,

    В 1883 г. за пощечину генерал-губернатору


    учитель гимназии

    расстрелян


    412. Мышкин, Ип. Ник.

    413. Минаков

    I В 1884 г.

    I за оскорбление надзирателя в Шлиссель-бургской креп.

    Расстре

    ляны



    414. Рогачев, офицер

    [Повешены

    Заменена заключением в Шлис-сельбург-скую креп.

    Повешен

    Заменена

    каторгой

    Повешен

    Заменена

    каторгой

    Повешен

    Заменена

    каторгой

    | Повешены Повешен

    Заменена

    каторгой

    Все

    повешены

    Заменена

    каторгой


    415. Бар. Штромберг, офицер

    416. Ашенбренер, офицер

    417. Похитонов, офицер

    418. Тихонович, офицер

    419. Юначев, офицер

    420. Фигнер, Вера Ник.

    421. Волькенштейн, Людм.

    422. Лисянский

    423. Манучаров

    424. Бордовский, мировой судья

    425. Люри, офицер

    426. Куницкий, бывш. студент

    427. Шмаус, рабочий

    428. Петрусинский, рабочий

    429. Оссовский, рабочий

    430. Ковалевский, рабочий

    431. Лопатин

    432. Салово

    433. Иванов, Сергей

    434. Стародворский

    435. Канашевич

    436. Сухомлинов

    437. Якубович, П. Ф.

    438. Генералов, В., студент

    439. Осипов, В., студент

    440. Ульянов, А., студент

    441. Андрюшкин, П.

    442. Шевырев

    443. Оржих

    В 1884 г.

    в С.-Петербурге к повешению

    В 1885 г. в Харьк. В 1885 г. в Ростовё-на-Дону

    1885 г. в Варшаве к повешению

    В 1886 г. в Варшаве

    В 1887 г. в С.-Петербурге к повешению

    В 1887 г. в С.-Петербурге, за покушение на жизнь Императора Александра 111 В 1888 г.


    1

    444. Зотов

    445. Коган-Бернштейн

    446. Гаусман

    447. Гинцбург, Софья

    448. Балмашев, С.

    449. Лекерт

    450. Качур

    451. Гершуня

    452. Мельников

    453. Пиляшек, крестьянин

    454. Каляев, Иван

    455. Дейч

    456. Маньковский

    457. Окржея

    458. Зелинский

    459. Евлагин

    460. Крыжановский

    1905 год

    2

    3

    , В 1В8? г.

     

    за вооруженное

    Повешены

    сопротивление

     

    властям

     

    В 1890 г.

    Заменена

     

    каторгой

    Убийство |

     

    министра

    Повешены

    Покушение

     

    на убийство

     

    Покушение i

     

    на убийство

    Заменена

    Участие в боевых

    каторгой

    организациях ‘

     

    Ч

    В Варшаве

    Заменена

     

    каторгой

    В апреле

    Повешен

    убийство

    10 мая

    В. Кн. Сергея

     

    Александровича

     

    За покушение

    Заменена

    на убийство

    каторгой

    пристава

     

    6 июня

    Оправдан

    в Двинске

    при вто

    за покушение

    ричном

    на жизнь

    разборе

    полицмейстера

    дела

    11 июня

    Повешен

    в Варшаве

     

    (бомба

     

    в участок)

     

    За покушение

    Оправдан

    на убийство

    при

    околоточного

    вторичном

    надзирателя

    разборе

     

    дела

    За убийство

     

    тюремного

     

    надзир.

     

    и покушение

     

    на убийство

    «а

    начальника

     

    тюрьмы

     

    461. Рогачев, рядовой

    462. Пархоменко, рядовой

    463. Ермаков, рядовой

    464. Бурименко, рядовой

    465. Харчук, рядовой

    466. Мочедлобер, рядовой

    467. Сидорчук

    468. Васильев, рабочий

    469. Комаровский

    470. Гершкович

    471. Гурджидзе

    472. Куликовский

    473. Тевзадзе, рабочий, 17 лет

    474. Николаишв или


    475. Друя, мещанин


    476. Персиц

    477. Проколе


    За покушение на убийство начальника дисциплин, бдт. полковника Давыдова в г. Херсоне За покушение на убийство командира полка 20 июля За убийство житомирского пристава Куярова 19 июля За убийство околоточного надзирателя За нанесение раны

    городовому За покушение на убийство пристава Стаховича и дворника 18 июля За убийство околоточного надзирателя За убийство московского градонач. гр. Шувалова

    13а убийство тифлисского кондитера Алихванова

    За покушение на убийство городового

    13а покушение на убийство

    Расстреляны четверо 24 авг.

    Повешен

    6 окт.

    Заменена

    каторгой

    Повешен 20 авг.

    Заменена

    каторгой

    Казнен 20 авг.

    Заменена

    каторгой

    | Заменена I каторгой^


    1

    478. Петров, матрос

    479. Афименко, матрос

    480. Черный, матрос

    481. Дорофеев

    482. Шпаковский

    483. Ткачев

    484. Анненков

    485. Субботин

    486. Лазарев •

    487. Тарашев

    488. Колесников

    489. Каспржак, 65 лет

    490. Хмельницкий

    491. Никифоров

    492. Дайнего, матрос

    493. К у шуба, матрос

    494. Лаго, 20 лет

    Беспорядки на «Пруте» в Севастополе

    Беспорядки в порте Александра III. Приговорены 12 авг. в Либаве

    [Расстреляны 24 авг.

    Заменена

    каторж

    ными

    работами

    Повешен 26 авг.

    Повешен 28 авг.

    Повешен 12 авг.

    I Расстреляны 3 сент. Заменена каторгой


    Убийство двух

    офицеров.

    Двух

    городовых в Варшаве За покушение на убийство солдата в Варшаве Убийство нач. охран, отд. в Ниж. Новг.

    |В Севастополе

    За покушение иа убийство нежннск. пристава Крещаповского, 17 сент.


    495. Зьяньянц

    496. Майрамов

    497. Саханьянц

    498. Артюнов

    499. Агасеньянц, малолети.

    500. Краузе

    За убийство

    Заменена

    каторгой

    Дело

    направлено на досле-дов.

    Повешен


    бывш.

    бакинского

    губерн.

    кн. Накашидзе

    За покушение на убийство городового


    501. Алешкер

    502. Орыма

    503. Салам Оглы

    504. Джорджий

    505. Лупандин, рабочий

    За покушение на убийство сыщика За убийство казака

    За убийство стражника, воор. сопротивл.

    Заменена

    каторгой

    Казнен 30 сент. в Варшаве


    25 сент.

    В Баку 22 сент. за убийство околоточного надзир.

    Вооруж.

    нападение.

    К повешению


    1906 год

    506. Розенцвейг

    507. Гольшаин

    508. Рифкинд

    509. Шаер

    510. Пфефер

    511. Марковский

    512. Озоль,

    владелец книжной лавки

    513. Заславский, 16 лет

    514. Штеймберг, мещанин, 20 лет

    515. Задзе, мещанин, 21 года

    516. Струнин, кочегар (Петрунин ?)

    В Варшаве, за принадлежность к боевой организации анархистов коммунистов За убийство начал.

    Расстреляны 3 янв.

    Расстрелян

    Расстрелян'

    Заменена бесср. каторгой Повешены 28 фев р.

    Заменена

    каторгой


    железнодор. станции в Люблине По приг. воен. суда в Вендене, Лифл. губ. Попытка освободить арестованного

    I Приговорен 28 янв. к повеш. в Риге Покушение на убийство коменданта Кушкинской креп.

    Прасолова


    517. Пулихов, Ив.

    518. Измайлович, Анна

    519. Оксенкрух, 20 лет

    520. Якунович

    521. Баташев, рабочий

    522. Цветков, канонир

    523. Бушуев

    524. Борзин, Ян

    525. Джорбжиашвили

    526. Окунцов, дир. реал. уч.

    527. Шинкман, доктор

    528. Мирский, ссыльный

    529. Неизвестная

    530. Бакманов

    531. Орына

    532. Барышевич

    I Покушение на убийство

    МИНСК.

    (Повешен 25 февр. Заменена каторгой

    Заменена

    каторгой

    Заменена

    каторгой

    Бежал

    Заменена

    каторгой

    Казнен

    Казнен 1 марта

    Заменена

    каторгой

    Заменена

    каторгой

    Заменена

    каторгой

    «а


    губ. Курлова и полиц. Нарова к повеш.

    Ц февр. Покушение на убийство околоточного иадз. в Вильно Нанесение раны

    жандарму в Туле

    Главн. воен. суд 13 февр. Покушение на убийство уф. в.-губ.

    Келеповского

    (февр.)

    Убийство казака в Риге Убийство генерала Г рязнова в Тифлисе Изд. «Революц. газеты», по 99 100, 103, п. 3 ст. Угол. улож. Убийство ген.-ад.

    Сахарова в Саратове Покуш. на убийство

    в.-губ. в Саратове

    |Вооруж. напад. на патруль в Варшаве к повешению


    533. Петров, Сергей

    534. Петров, Николай

    535. Кошин, Иван

    По делу

    бобруйского

    дисципл.

    батальона

    приговорены

    к смертной

    казни

    в марте 1906 г.

    Заочно приговорен за агитацию в Прибалт, крае


    536. Быстров, Василий

    537. Сарников, Николай

    538. Гребешков, Михаил

    539. Казанцев, Степан

    540. Кодырс, Кодиор

    541. Калашников, Ден.

    542. Гуревич, Леонид

    543. Васильев, Ив.

    544. Мочалин, Пав.

    545. Федоров, Вас.

    546. Тиц, студент

    547. Григорович, техник

    Казнены 2 марта в 3 ч. дня в Чите

    Заменена

    каторгой


    548. Цупоман (Цукерман ?) пом. нач. ст.

    549. Столяров, рабочий

    550. Ванштейн, жел.-д. служ.

    551. Кузнецов, директор музея в Чите

    552. Кларк, жел.-дор. служ.

    553. Кривоносенко, мещанин

    554. Фабричный, рядовой

    Забастовки

    За убийство командира батальона в Вятке

    (приг. 8 февр.)


    555. Шмидт, лейтенант

    556. Частник, кандукт.

    557. Антоненко, командор

    558. Гладков, машинист

    559. и 560. Чекальские, братья

    561. Зерницкий

    Вооруж. восстан. 1В февр.

    Расстре

    ляны

    Казнен 24 февр.'


    За покушение 21 дек. 1905 г. на убийство земск. страж. Варш. губ.

    За убийство 23 дек. 1905 г. зем. стр. в Заверце


    562. Бауман, Ян, крестьянин

    563. Теманс, присяжный поверен.

    564. Пяц, тов. гор. головы

    565. Слиндер, несоверш.

    566. Замошников

    567. Хмелев

    568. Костылев

    569. Андреевский

    570. Рыбин

    571. Бергман

    572. Розов(?)

    573. Дмитриев, Иосиф

    574. Афанасьев

    575. Мейлун

    576. Греков

    577. Сосновский

    578. Богоявленский

    579. Коротков, крестьянин

    580. Жуков, рядов, дис. бат.

    581. Финовский

    582. Боришевский

    583. Михельсон

    584. Конаржевский

    585. Спек

    За убийство городового в Риге Заочно к повешению в Ревеле То же

    За покуш. на убийство жандарма в Вильне По 51 ст. и 1 ч. 100 ст. Угол. улож. (почтов. забастовка)

    Не разысканы

    Заменена

    каторгой

    Заменена

    каторгой


    По 51 ст. и 3 ч. 102 ст.

    Угол. улож. (участие в почтов. союзе) в Чите

    8 Екатеринославе за участие в сообщ. с целью

    ниспровержения существ, строя Покуш. на убийство генер.

    Заменена

    каторгой

    Казнен

    Повешен

    Казнен


    13а нападение на патруль в Люблине Стрельба в чинов, полиц., напад. на ювелирн. магаз.

    За покушение на убийство полиц.


    586. Бисенок

    587. Берденников

    588. Земгал

    589. Иогансон, несоверш.

    590. Хойнатский, Ив.

    591. Гузинский, Владислав

    592. Случче

    593. Пумпурь, учитель

    594. Кронберг, вол. пис.

    595. Клопи, сыровар

    596. Чиче

    597. Данберг, седельник

    598. Зарницкий

    599. Кабель ян и

    600. Спиридонова

    601. Чекальский

    602. Коровин, фельдфебель

    603. Квашнин, фельдфебель

    604. Рябый, унтер-офицер

    605. Гланто, несоверш.

    606. Гольдберг, крестьянин

    607. Короткий

    Стрельба в драгуна в Митаве За убийство надз. в Томске •За нападение I на городового в Риге Разгром тминного

    |управл.

    и оскорбление портр.

    Г осударя

    I В Прибалт.

    I крае

    В Прибалт.

    I крае

    Убийство

    пристава

    Убийство

    Луженовского

    Дело «саперов» в Киеве к расстрелу апрель, 14 За убийство кассира Покушение на убийство двух городовых За убийство полиц. и рана полицм. Вильна к повешению

    Казнен

    I Дело кас-Iсировано

    I Повешены | в Варшаве

    Расстрелян 6 февр.

    I Повешены | 30 янв.

    Расстре

    ляны

    Расстрелян

    Заменена

    каторгой

    Расстрелян 1 февр. 1906 г.


    608. Гордеев, рабочий

    I Повешены 12 февр.

    Заменена

    каторгой


    609. Гольсобель

    610. Медведников, инж. тех.

    611. Малютинский, машинист

    612. Пашинский, нач. станции

    Смертная казнь в истории

    Советского государства

    Марксизм-ленинизм в принципе отрицательно относится к смертной казни. Карл Маркс писал: «...весьма трудно, а, может быть, вообще невозможно, найти принцип, посредством которого можно было бы обосновать справедливость или целесообразность смертной казни в обществе, кичащемся своей цивилизацией» *.

    Буквально на второй день после свершения Великой Октябрьской социалистической революции Второй Всероссийский съезд Советов в принятом им Декрете отменил смертную казнь в нашей стране.

    В первые месяцы после революции молодая Советская власть проявляла подлинное великодушие и мягкость по отношению к представителям контрреволюции. Так, под честное слово был отпущен генерал Краснов, организовавший заговор против Советской власти.

    До лета 1918 года карательные органы Советской власти не применяли смертной казни по отношению к своим политическим противникам. В. И. Ленин писал в 1919 году: «После революции 25 октября (7 ноября) 1917г. мы не закрыли даже буржуазных газет, и о терроре не было и речи. Мы освободили не только многих министров Керенского, но и воевавшего против нас Краснова. Лишь после того, как эксплуататоры, т. е. капиталисты, стали развертывать свое сопротивление, мы начали систематически подавлять его, вплоть до террора»64.

    Этот факт признали даже враждебно настроенные к Советской власти историки.

    Известный советолог Шапиро писал: «Однако в первые месяцы террор применялся лишь от случая к случаю и не принимал организованного характера вплоть до лета 1918 года — начала гражданской войны, убийства нескольких большевистских лидеров и покушения на Ленина» '.

    Бешеное сопротивление свергнутой буржуазии, заговоры, контрреволюционные выступления и восстания поставили перед Советской властью задачу активизации борьбы с контрреволюцией.

    В обращении СНК «Ко всему населению о борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина и Дутова» от 25 ноября 1917 г. говорилось: «Рабочие, солдаты, крестьяне, Революция в опасности. Нужно народное дело довести до конца. Нужно смести прочь преступных врагов народа. Нужно, чтобы контрреволюционные заговорщики, казачьи генералы, их кадетские вдохновители почувствовали железную руку революционного народа»65. И тем не менее, в первых актах, устанавливающих перечень уголовных наказаний: Инструкции НКЮ от 18 декабря 1917 г. «О революционном трибунале и печати» и Инструкции революционным трибуналам от 19 декабря 1917 г. — смертная казнь отсутствовала.

    7 (20) декабря 1917 г. Совнарком на заседании под председательством В. И. Ленина постановил создать Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

    К началу 1918 года резко обострилась внутренняя и международная обстановка молодой советской республики.

    21 февраля 1918 г. СНК РСФСР принимает декрет «Социалистическое отечество в опасности!» 66.

    Декрет провозгласил переход к чрезвычайным мерам и допустил возможность применения расстрела на месте за совершение преступлений неприятельскими агентами, спекулянтами, погромщиками, хулиганами, контрреволюции онными агитаторами, германскими шпионами.

    Во исполнение этого декрета ВЧК 23 февраля 1918 г. опубликовала заявление, в котором указывалось: «Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией при Совете

    Народных Комиссаров доводит до сведения всех граждан, что до сих пор комиссия была великодушна в борьбе с врагами народа, но в данный момент, когда гидра контрреволюции наглеет с каждым днем, вдохновляемая предательским нападением германских контрреволюционеров, когда всемирная буржуазия пытается задушить авангард революционного интернационала — российский пролетариат, ВЧК, основываясь на постановлении СНК, не видит других мер борьбы с контрреволюционерами, шпионами, спекулянтами, громилами, хулиганами, саботажниками и прочими паразитами, кроме беспощадного уничтожения на месте преступления»

    Следовательно, ВЧК предоставлялись права внесудебного подавления врагов революции, вплоть до их расстрела на месте. По свидетельству одного из руководителей ВЧК М. Я. Лациса, за первую половину 1918 года было расстреляно 22 человека, затем репрессии ужесточились, а с середины осени 1918 года их число пошло на убыль. В октябре расстреляли 641 врага Советской власти, в ноябре — 210, в декабре — 302, в январе 1919 г. — 144, а в феврале — 3467. Это явилось результатом того, что сопротивление свергнутых классов в стране в значительной степени было преодолено.

    В связи с этим возникает вопрос, как совместить расстрелы, совершаемые ВЧК, с принципом законности и с тем, что, по сути дела, расстрелы осуществлялись без суда и следствия, без точного .установления признаков конкретного состава преступления, хотя официально смертная казнь была отменена.

    Все это объясняется исключительно сложной, экстремальной политической обстановкой в стране: борьба шла не на жизнь, а на смерть. Чрезвычайные меры, в том числе и внесудебного характера, в условиях военного времени применялись и применяются в любой стране и в разных исторических условиях.

    Сравнивая обстановку, сложившуюся тогда в России, с политической ситуацией во Франции периода Великой французской революции, JI. Д. Троцкий писал: «Железная диктатура якобинцев была вызвана чудовищно тяжким положением революционной Франции». Иностранные войска вступили с четырех сторон на французскую территорию, внутри страны — многочисленные тайные сторонники старого порядка, готовые всеми средствами помогать неприятелю...

    «Суровость пролетарской диктатуры, — проводит параллель Л. Д. Троцкий, — была обусловлена не менее тяжкими обстоятельствами. Сплошной фронт на севере и юге, западе и востоке. Кроме русских белогвардейских армий Колчака, Деникина и пр., против Советской России выступают одновременно и поочередно: немцы и австрийцы, чехословаки, сербы, поляки, украинцы, румыны, французы, англичане, американцы, японцы, финны, эстонцы, литовцы. В стране, охваченной блокадой, задыхающейся от голода, — непрерывные заговоры, восстания, террористические акты, разрушение складов, путей и мостов» ‘.

    В таких экстремальных условиях вполне оправданы исключительные, чрезвычайные меры борьбы с врагами революции.

    «...Социализм, — писал В. И. Ленин, — никогда не удастся строить в такое время, когда все гладко и спокойно, социализм никогда не удастся осуществить без бешеного сопротивления помещиков и капиталистов» 68.

    Дальнейшая активизация сил контрреволюции: мятеж левых эсеров, убийства М. Урицкого и В. Володарского, покушение на жизнь В. И. Ленина вызвали необходимость в принятии еще более решительных мер в борьбе с врагами революции.

    5 сентября 1918 г. СНК РСФСР принял постановление «О красном терроре», в котором говорилось, «что подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опубликовать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» 69.

    В. И. Ленин еще в январе 1918 года, исходя из глубокого анализа сложившейся социально-политической обстановки, считал необходимым введение смертной казни. «Пока мы не применим террора — расстрел на месте — к спекулянтам, ничего не выйдет, — говорил В. И. Ленин. — Если отряды будут составлены из случайных, не сговорившихся людей, грабежей не может быть. Кроме того, с грабителями надо также поступать решительно — расстреливать на месте» *.

    Первый случай применения смертной казни имел место 26 февраля 1918 г., когда были расстреляны самозванный князь Эболи, известный своими авантюрами и бандитскими налетами, и его сообщница Бритт. Эболи и Бритт, под видом обысков и выдавая себя за представителей Советской власти, совершали кражи, грабежи и разбои. Этот расстрел был утвержден коллегией ВЧК.

    Заместитель Председателя ВЧК Я. X. Петерс следующим образом обосновывал применение в данном случае расстрела: «Вопрос о смертной казни с самого начала нашей деятельности поднимался в нашей среде, и в течение нескольких месяцев после долгого обсуждения этого вопроса смертную казнь мы отклоняли как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. К тому же, как мы убедились, около 70% наиболее серьезных нападений и грабежей совершались интеллигентными лицами, в большинстве бывшими офицерами. Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно, и расстрел князя Эболи был произведен по единогласному решению» 70.

    16 июня 1918 г. Наркомюст РСФСР принял постановление о том, что революционные трибуналы в выборе мер борьбы с контрреволюционным саботажем и прочими преступлениями не связаны никакими ограничениями, за исключением случаев, когда в законе определена мера в выражениях: «не ниже такого-то наказания». Трибуналам предоставлялось право выносить приговоры к расстрелу.

    Первый приговор к расстрелу революционным военным трибуналом был вынесен в отношении бывшего начальника военно-морских сил Балтийского флота контр-адмирала

    А. М. Щастного, который был признан виновным в подготовке контрреволюционного переворота на Балтийском флоте

    Решительные действия Советской власти, прибегнувшей к красному террору, вызвали нападки со стороны международной буржуазии. В. И. Ленин в письме к американским рабочим, датированном 20 августа 1918 г., писал: «...слуги (буржуазии. — О. Ш.) обвиняют нас в терроре... Английские буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов. Террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применять рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии! Террор был справедлив и законен, когда его применяли в интересах замены одного эксплуатирующего меньшинства другим эксплуататорским меньшинством. Террор стал чудовищен и преступен, когда его стали применять в интересах свержения всякого эксплуататорского меньшинства, в интересах действительно огромного большинства, в интересах пролетариата и полупролетариата, рабочего класса и беднейшего крестьянства! ^

    ...Не может быть успешной революция без подавления сопротивления эксплуататоров. Наш долг был, когда мы, рабочие и трудящиеся крестьяне, овладели государственной властью, подавить сопротивление эксплуататоров. Мы гордимся тем, что делали и делаем это. Мы жалеем о том, что недостаточно твердо и решительно делаем это» 71.

    Сама жизнь, бурное развитие революционных событий, требования уголовной политики опережали закон. При этом нельзя забывать и о том, что ужесточение репрессии, красный террор, введение внесудебных мер подавления контрреволюции, расстрелы были навязаны нам самой буржуазией.

    В этот период смертная казнь в виде расстрела применялась ВЧК, деятельность которой до ноября 1918 года не была законодательно регламентирована, а также революционными трибуналами. «Кроме права арестов, — писал Н. В. Крыленко, — она (ВЧК. — О. Ш.) присвоила себе право безапелляционного решения вопросов жизни и смерти, причем эти самые решения выносились «тройками» или «пятерками» чрезвычайных комиссий без каких бы то ни было норм, определявших как подсудность, так и метод рассмотрения дел. Вторая половина 1918 года была эпохой разгара красного террора, поэтому вполне понятно, что в атмосфере этих исключительных полномочий могли возникнуть и иметь место ряд эксцессов и ненормальностей в работе этих комиссий, которые в свою очередь не могли не вызвать справедливой реакции» *.

    На эти недостатки и теневые стороны деятельности ВЧК было обращено внимание на проходившем в июне 1918 года съезде председателей революционных трибуналов. В частности, обращалось внимание на отсутствие гласности судопроизводства и законодательного закрепления деятельности ВЧК. Кроме того, нужно признать, что в деятельности органов ВЧК были перегибы, некоторые сотрудники действовали по принципу: «лес рубят — щепки летят».

    Обоюдный, красный и белый, террор вызвал протест представителей передовой русской интеллигенции. Так, В. Г. Короленко в 1920 году в письмах к А. В. Луначарскому решительно выступал против внесудебных расстрелов, осуществляемых сотрудниками ВЧК. «При царской власти я много писал о смертной казни и даже отвоевал себе право говорить о ней печатно много больше, чем это вообще было дозволено цензурой. Порой мне удавалось даже спасать уже обреченные жертвы военных судов, и были случаи, когда после приостановления казни получались доказательства невиновности и жертвы освобождались,.. хотя бывало, что эти доказательства приходили слишком поздно...

    Но казни без суда, казни в административном порядке — это бывало величайшей редкостью даже и тогда... Я думаю, что не всякие средства могут действительно обращаться на благо народа, и для меня несомненно, что административные расстрелы, возведенные в систему и продолжающиеся уже второй год, не принадлежат к их числу» *.

    Человеколюбие, преисполнявшее душу этого выдающегося писателя-гуманиста, его гражданское мужество заставляли его выступать против актов произвола, имевших место в деятельности некоторых сотрудников ВЧК. «Для нас, современников, этот террор представляется тем более трагичным, что он оказался не последним, — пишет в предисловии к письмам В. Г. Короленко Луначарскому Сергей Залыгин. — ...Нам нужно помнить и тех рыцарей морали и справедливости, которые находились всегда и везде в самые трагические моменты и действовали так, как подсказывала им собственная совесть и ничто другое. Ведь в самый разгар и таких человеческих бедствий, как терроризм, находились люди, которые по мере своих сил (и даже сверх этой меры) противостояли подобным бедствиям.

    Может быть, исторически они были не во всем правы, но даже если это так, они не перестают быть рыцарями и должны бесконечно долго жить в памяти народной» 72.

    За девять месяцев (июнь 1918—февраль 1919 г.) по приговорам органов ВЧК было расстреляно на территории 23 губерний 5496 человек, в том числе около 800 уголовных преступников73.

    Недостатки в работе ВЧК, ошибки, допускаемые отдельными ее сотрудниками при применении мер уголовной репрессии, нарушения законности не могли не волновать

    В. И. Ленина.

    2 ноября 1918 г. В. И. Ленин составляет набросок тезисов постановления «О точном соблюдении законов», которые получают одобрение ЦК партии. Эти тезисы легли в основу постановления Чрезвычайного VI Всероссийского съезда Советов «О революционной законности, которое было принято 8 декабря 1918 г. Постановление закрепило требование революционной законности и стало основой для дальнейшей работы органов ВЧК *.

    В июне 1919 года были расширены права ВЧК в части применения расстрела. За органами ВЧК согласно Декрету ВЦИК от 20 июня 1919 г. сохранялось право непосредственной расправы, вплоть до расстрела в местностях, объявленных на военном положении, за преступления, указанные в самом постановлении о введении военного положения, а именно: за государственную измену, шпионаж, укрывательство изменников и шпионов, принадлежность к контрреволюционным организациям и участие в заговоре против Советской власти, сокрытие в контрреволюционных целях боевого оружия, подделку денежных знаков, подлог в контрреволюционных целях документов, участие в контрреволюционных целях в поджогах и взрывах, умышленное истребление или повреждение железнодорожных путей, мостов и других сооружений, телеграфного и телефонного сообщения, складов воинского сооружения, снаряжения, продовольственных и фуражных запасов, бандитизм, разбой и вооруженный грабеж, взлом советских и общественных складов и магазинов с целью незаконного хищения, незаконную торговлю кокаином74.

    Применение смертной казни революционными трибуналами вызвало озлобление контрреволюции, и особенно левых эсеров. Вопрос был настолько острым, что обсуждался на V Всероссийском съезде Советов, проходившем с 4 по 10 июля 1918 г. Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов, опровергая позицию левых эсеров, говорил на съезде: «Революция в своем развитии вынуждает нас к целому ряду таких актов, к которым в период мирного развития, в эпоху спокойного, органического развития мы бы никогда не стали прибегать». Критикуя левых эсеров за отсутствие логики в подходе к вопросу о смертной казни, Я. М. Свердлов продолжал: «Я напомню товарищам о том, что в Российской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией... принимают равное участие во всех работах, в том числе и в расстрелах, проводимых комиссией, и левые эсеры, и большевики, и по отношению к этим расстрелам у нас как будто никаких разногласий нет. Но левые эсеры заявляют, что они — против смертной казни... по суду, но смертная казнь без суда ими допускается. Для нас, товарищи, такое положение является совершенно непонятным, оно нам кажется совершенно нелогичным. Я не сторонник употребления резких слов, но важно указать, что как-нибудь нужно свести концы с концами» ‘. Это было сказано в адрес лидера левых эсеров М. А. Спиридоновой, которая выступила на V съезде Советов против применения смертной казни на основе судебных приговоров, но не возражала против расстрелов, осуществляемых Чрезвычайной Комиссией.

    С докладом Совета Народных Комиссаров на V Всероссийском съезде Советов выступил В. И. Ленин, который убедительно доказал неизбежность применения смертной казни в условиях ожесточенной борьбы со свергнутой, но пытающейся всеми средствами восстановить свое утраченное господство буржуазией: «Постоянно приходится слышать, что то там, то здесь восстают против Советов, — говорил Ленин. — Восстания кулаков захватывают все новые области. На Дону Краснов, которого русские рабочие великодушно отпустили в Петрограде, когда он явился и отдал свою шпагу, ибо предрассудки интеллигенции еще сильны и интеллигенция протестовала против смертной казни, был отпущен из-за предрассудков интеллигенции против смертной казни. А теперь я посмотрел бы народный суд, тот рабочий, крестьянский суд, который не расстрелял бы Краснова, как он расстреливает рабочих и крестьян. Нам говорят, что, когда в комиссии Дзержинского расстреливают — это хорошо, а если открыто перед лицом всего народа суд скажет: он кбнтрреволюционер и достоин расстрела, то это плохо. Люди, которые дошли до такого лицемерия, политически мертвы... Нет, революционер, который не хочет лицемерить, не может отказаться от смертной казни. Не было ни одной революции и эпохи гражданской войны, в которых не было бы расстрелов.

    ...Меня, видавшего виды партийных разногласий, революционных споров, не удивляет, что в такой трудный период увеличивается число людей, которые впадают в истерику и кричат: я уйду из Советов. Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствует развитию революции, он отменяется или исправляется» ’.

    Таким образом, В. И. Ленин к вопросу о смертной казни в сложившихся тогда условиях предлагал подходить с позиции революционной, политической целесообразности. Красный террор им рассматривался как одно из средств реализации уголовной политики.

    Смертная казнь в виде расстрела была законодательно закреплена в Руководящих началах по уголовному праву РСФСР 1919 года—первом законодательном акте, где в концентрированной форме регламентированы основные положения и институты общей части нового уголовного права.

    К началу 1920 года политическая обстановка в стране меняется. Разгром Юденича, Колчака и Деникина, занятие Ростова, Новочеркасска и Красноярска, взятие в плен «верховного правителя», а также уничтожение крупнейших тайных организаций контрреволюционеров и бандитов и достигнутое этим укрепление Советской власти — все это дало возможность отказаться от применения смертной казни к врагам первого в мире социалистического государства.

    Инициатором отмены смертной казни был Ф. Э. Дзержинский, который вошел в Политбюро ЦК РКП (б) с предложением о ее отмене. Политбюро обсудило на своем заседании 13 января 1920 г. это предложение и приняло решение об опубликовании предложения Дзержинского в виде приказа от имени ВЧК о прекращении с 1 февраля 1920 г. всеми местными ЧК применения высшей меры наказания и о передаче всех дел, по которым могло бы грозить такое наказание, в Ревтрибунал. Было принято также решение избрать комиссию в составе Ф. Э. Дзержинского, Л. Б. Каменева и Л. Д. Троцкого для разработки приказа и подтверждения' этого приказа от имени правительства в целом. Уже 15 января

    -- sj

    1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 36, с. 603 — 504.

    1920 г. в «Правде» было опубликовано следующее постановление ВЧК: «Революционный пролетариат и революционное правительство Советской России с удовлетворением констатирует, что взятие Ростова и пленение Колчака дают им возможность отложить в сторону оружие террора». Здесь же давалось предписание о прекращении применения расстрела по приговорам ВЧК и всех ее местных органов.

    В постановлении предлагалось поручить Дзержинскому войти в Совет Народных Комиссаров и ВЦИК с предложением о полной отмене применения высшей меры наказания не только по приговорам чрезвычайных комиссий, но и по приговорам городских, губернских, а также Верховного, при ВЦИК революционных трибуналов75.

    По инициативе Ф. Э. Дзержинского ВЦИК и СНК приняли 17 января 1920 г. постановление «Об отмене применения высшей меры наказания (расстрела)». «Революционный пролетариат и революционное правительство Советской России, — говорилось в этом постановлении, — с удовлетворением констатируют, что разгром вооруженных сил контрреволюции дает им возможность отложить в сторону оружие террора. Только возобновление Антантой попыток, путем вооруженного вмешательства или материальной поддержкой мятежных царских генералов, вновь нарушить устойчивое положение Советской власти и мирный труд рабочих и крестьян по укреплению социалистического хозяйства может вынудить возвращение к методам террора, и, таким образом, отныне ответственность за возможное в будущем возвращение Советской власти к жестокому методу красного террора ложится целиком и исключительно на правительства и правительствующие классы Антанты и дружественных ей русских помещиков и капиталистов».

    ВЦИК и СНК постановили «отменить применение высшей меры наказания (расстрела), как по приговорам Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и ее местных органов, так и по приговорам городских, губернских, а также и Верховного при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете трибуналов»76.

    В. И. Ленин, считая смертную казнь временной, исключительной и чрезвычайной мерой наказания, применение которой зависит от внутренней обстановки в стране и международного положения, в свой речи на IV конференции губернских чрезвычайных комиссий 6 февраля 1920 г. говорил: «Так что, хотя по инициативе т. Дзержинского после взятия Ростова и была отменена смертная казнь, но в самом начале делалась оговорка, что мы нисколько не закрываем глаза на возможность восстановления расстрелов. Для нас этот вопрос определяется целесообразностью. Само собой разумеется, что Советская власть сохранять смертную казнь дольше, чем это вызывается необходимостью, не б^дет, и в этом отношении отменой смертной казни Советская власть сделала такой шаг, который не делала ни одна демократическая власть ни в одной буржуазной республике» >.

    В связи с отменой смертной казни в РСФСР Всеукра-и некий революционный комитет также обсуждал этот вопрос и определил свое отношение к красному террору. В постановлении от 2 февраля 1920 г. комитет пришел к выводу, что применение смертной казни по приговорам ЧК и ревтрибуналами не может быть отменено, так как на Украине еще не ликвидированы условия, угрожающие Советской власти, и враг оказывает Красной Армии еще достаточное сопротивление. В постановлении подчеркивалось: «Но пусть украинский народ, убедившись на примере Советской России, знает, что террор и все тяжелые репрессии в отношении врагов рабочих и крестьян навязываются нам исключительно свергаемой буржуазией и ее наемниками, и что эти тяжелые меры отменяются, как только укрепление власти рабочих и крестьян считается завершенным» 77.

    Дальнейшее развитие событий показало, что украинский революционный комитет поступил правильно. Весной и летом 1920 года политическая обстановка в нашей стране опять изменилась. Вовлечение Советского государства в войну с польским буржуазно-помещичьим государством, наступление в Крыму Врангеля вынудило Советскую власть вновь прибегнуть к введению смертной казни. Постановление ВЦИК и СТО «Об объявлении некоторых губерний на военном положении» от 11 мая 1920 г. предоставило губернским революционным трибуналам в отношении определения меры репрессии права революционных военных трибуналов78. А декретом от 28 мая 1920 г. ВЧК и тем ее органам, которые будут на то уполномочены, были предоставлены права революционных военных трибуналов по делам о преступлениях, направленных против военной безопасности республики.

    В период гражданской войны и военной интервенции к смертной казни трибуналами было приговорено из числа всех ими осужденных: в 1919 году — 14%, в 1920 году — 11%, в 1921 году— 5%, в 1922 году — 1 % 79.

    Только в 1920 году революционными военными трибуналами к смертной казни было приговорено 6541 человек 80.

    В процессе подготовки проекта УК РСФСР 1922 года снова возник вопрос о смертной казни. В беседе с Наркомом юстиции Д. И. Курским В. И. Ленин высказал ряд соображений, которые были положены в основу этого проекта. Спустя некоторое время после беседы В. И. Ленин писал наркому: «Т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного Кодекса... Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.

    Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас»81.

    Обратите внимание: В. И. Ленин требует дать в уголовно^ кодексе не «юридически узкое», а «политически правдивое» обоснование террора. Далее, В. И. Ленин здесь не употребляет юридический термин «смертная казнь»,

    а прибегает к политическому термину — «террор», то есть подходит к проблеме смертной казни с позиций политики. Террор в понимании В. И. Ленина всегда являлся составной частью классовой борьбы. Вместе с тем в условиях нэпа В. И. Ленин требует строгого узаконения террора. Это полностью соответствует принципам социалистической законности, обоснованным им и развитым в письме для Политбюро «О «двойном» подчинении и законности» *.    *

    Хотелось бы также обратить внимание и еще на одну сторону этого вопроса. В советской уголовно-правовой литературе на протяжении ряда десятилетий доминировало мнение, что марксизм-ленинизм всегда рассматривал и рассматривает смертную казнь «в плане террора»82.

    Такая оценка политической сущности смертной казни представляется ошибочной. Смертная казнь может отождествляться с террором только в условиях ожесточенных классовых битв, в условиях проведения революций и гражданской войны, когда террор являлся важным средством в борьбе за защиту завоеваний революции, для подавления сопротивления свергнутых классов. Однако в условиях мирного времени, если государство считает необходимым и целесообразным сохранение смертной казни в законодательстве, то это уже не террор, а вид уголовной репрессии. Отождествление смертной казни и террора характерно для сталинизма как авторитарного режима. Эта концепция возникла на основе ошибочных положений Сталина об усилении классовой борьбы по мере строительства социализма, о необходимости расширения чрезвычайных мер в условиях мирного времени. Разумеется, террор в обстановке сталинщины являлся не формой подавления сопротивления эксплуататорских классов, а безудержной расправой с миллионами ни в чем не повинных людей.

    Но вернемся к рассмотрению вопроса о смертной казни в 20-е годы. Мы видим, что уголовная политика первых пяти лет Советской власти характеризуется динамизмом, гибкостью и подвижностью. Это довольно четко проявляется и в отношении Советского государства к смертной казни, отношении, которое определялось стремительно меняющейся конкретно-исторической обстановкой.

    Система наказаний, предусмотренная УК РСФСР 1922 года, не включала смертную казнь. Норма о смертной казни в виде расстрела была помещена в отдельной статье. Следовательно, законодатель относился к расстрелу как к экстраординарной мере уголовного наказания. Статья 33 УК РСФСР 1922 года гласила: «По делам, находящимся в производстве военных трибуналов, впредь до отмены ВЦИКом, в случае, когда статьями настоящего кодекса определена высшая мера наказания, в качестве таковой применяется расстрел». Отсюда можно сделать вывод, что право применения смертной казни предоставлялось только военным трибуналам1. Обычные суды не могли назначать эту меру наказания. Декретом ВЦИК от 27 июня

    1922 г. ст. 33 УК РСФСР 1922 года была дополнена следующим примечанием: «Высшая мера репрессии не может быть применена к лицам, не достигшим в момент совершения преступления 18-летнего возраста». А в Декрете ВЦИК от 7 сентября 1922 г. устанавливалось, что «высшая мера наказания (расстрел) не может быть применена к женщинам, находящимся в состоянии беременности, установленной врачебным исследованием» 83.

    Всего по УК РСФСР 1922 года смертная казнь, как правило в качестве альтернативной санкции, устанавливалась по 28 составам преступлений, что составляло 7,6% от числа всех статей в этом кодексе.

    15 февраля 1923 г. ВЦИК Декретом установил: «По делам, находящимся в производстве Верховного Суда, губернских судов и трибуналов всех категорий, в случаях, когда статьями настоящего Кодекса определена высшая мера наказания, в качестве таковой применяется расстрел» 84. Вторая сессия ВЦИК X созыва 10 июля

    1923 г. приняла постановление, в котором указывалось, что расстрел подлежит обязательной замене, по выбору суда, изгнанием из пределов РСФСР на срок или бессрочно или лишением свободы, если со времени совершения преступления прошло не менее 5 лет. И только за активные действия или активную борьбу против рабочего класса и революционного движения', проявленные на ответственных или особо секретных (агентура) должностях при царском строе (ст. 67 УК РСФСР 1922 года), применение давности предоставлялось усмотрению суда.

    Но уже в это время стали раздаваться голоса в пользу полной отмены смертной казни. Огромный интерес в этой связи представляют соображения Ф. Э. Дзержинского, изложенные им в записке от 16 августа 1923 г. своему заместителю И. С. Уншлихту.

    Вот что писал Ф. Э. Дзержинский: «Мне кажется, что размеры применения высшей меры наказания в настоящее время (как по суду, так и по нашим решениям) не отвечают интересам дела и сложившейся обстановке при нэпе и мирной полосе развития. Высшая мера наказания — это исключительная мера, а потому введение ее как постоянный институт для пролетарского государства вредно и даже пагубно. Поэтому я хочу перед ЦК поставить этот вопрос.

    Я думаю, что высшую меру следует оставить исключительно для государственных изменников (шпионов) и бандитов и поднимающих восстание. По отношению к ним этого требует наша самозащита в окружении врагов. Но все остальные преступления должны караться изоляцией и принудительными работами...

    Я уверен, что будь Владимир Ильич у руля, он был бы за это предложение, а может быть, пошел бы еще дальше *. Пришло время, когда мы можем вести борьбу и без высшей меры. Это было бы большим оружием в руках коммунистов за границей для привлечения интеллигентских и мелкобуржуазных масс» 85.

    Как мы видим, Ф. Э. Дзержинский, этот «железный Феликс», руководитель карающего меча пролетарской революции, уже в 1923 году выступал за резкое ограничение смертной казни.

    Мало кому известно, что Ф. Э. Дзержинский трижды вносил предложение в СНК об отмене смертной казни. «Всегда Совнарком радостно шел навстречу возможности заменить этот крайний метод борьбы за достижения революции другими, более мягкими формами, — вспоминал В. Д. Бонч-Бруевич. — Контрреволюционные, уголовные и белогвардейские организации понимали эти «отмены» или «смягчения» методов борьбы как проявление слабости Советского правительства, как кем-то «вынужденные», вместо того, чтобы понять раз и навсегда, что обречены на поражение все попытки к выступлениям против самой народной, не на словах, а на деле самой популярной, широчайшим образом признанной народными массами власти» 86.

    Переход к нэпу был связан с сокращением применения расстрела. «Наша линия поведения в настоящее время совершенно определенна, — писал в 1923 году советский юрист П. И. Стучка, — постепенное сокращение — соответственно моменту и его условиям — количества случаев вынесения приговоров к высшей мере наказания» *.

    Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик 1924 года постановили, что «временно», в качестве высшей меры социальной защиты, впредь до полной ее отмены ЦИК СССР, для борьбы с наиболее опасными видами преступлений, угрожающими основам Советской власти и советского строя, допускается расстрел. Расстрел не мог применяться к лицам, не достигшим 18-летнего возраста, и к женщинам, находящимся в состоянии беременности (Примечание 2 к ст. 13 Основных начал).

    Дальнейшее сокращение применения смертной казни имело место в связи с введением в действие УК РСФСР 1926 года и Манифеста ЦИК СССР к 10-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции (1927 г.), ограничившего возможность применения расстрела только кругом дел о государственных и воинских преступлениях, а также о вооруженном разбое.

    При обсуждении проекта УК РСФСР 1926 года на 2-й сессии ВЦИК XII созыва против применения смертной казни выступил директор ИМЭЛ Д. Рязанов, доказывая, что эта мера наказания отрицается марксизмом как норма. Д. Рязанов считал, что применение смертной казни допустимо только в экстремальных условиях, какими являются условия революции и гражданской войны. В условиях же мирного времени — смертная казнь недопустима. Однако доводы Д. Рязанова были отвергнуты, и УК РСФСР воспринял положения ст. 13 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик. И все же статьи Особенной части УК РСФСР 1926 года, допускавшие возможность применения смертной казни, составляли всего 3,4%, тоща как в УК 1922 года их было 7,6% г.

    В 1922 — 1925 годах число лиц, приговоренных к смертной казни, составило 0,1 % от общего числа осужденных, а в 1926 — 1930 годах — менее 0,1% *.

    Явная тенденция уголовной политики этого периода в сторону ограничения применения смертной казни проявлялась также в актах амнистии и помилования. Так, в постановлении Президиума ЦИК СССР от 2 ноября 1927 г. об амнистии к 10-летию Октябрьской революции предписывалось: «Всем осужденным к высшей мере социальной защиты (расстрелу), за исключением лиц, изъятых из амнистии ст. 10 Манифеста ЦИК Союза ССР от 15 октября 1927 г. (виновных в преступлениях государственных, воинских и вооруженном разбое. — О.Ш.), по делам, по которым приговоры еще не приведены в исполнение, заменить расстрел десятилетним лишением свободы со строгой изоляцией и конфискацией имущества»87.

    Несмотря на то, что Советское государство всегда относилось к смертной казни как к временной и исключительной мере уголовного наказания, эта мера ни в 20-е, ни в 30-е годы отменена не была. Более того, выдвинутая Сталиным теория усиления классовой борьбы по мере продвижения к социализму влекла за собой ужесточение репрессии. Искусственное приумножение «классовых врагов», насильственное проведение коллективизации сельского хозяйства, жесточайшее массовое истребление «класса кулаков», в который произвольно зачислялись и ставшие в период нэпа относительно зажиточными представители трудового крестьянства и середняки, — все это не могло не получить отражения в уголовном законодательстве.

    В проекте Уголовного кодекса РСФСР, разработанном в конце 20-х годов под руководством Н. В. Крыленко, была предпринята попытка с позиций уголовного права обосновать сталинскую концепцию усиления классовой борьбы. В основе проекта лежала теория опасного состояния личности, провозглашающая основанием привлечения к уголовной ответственности не факт совершения виновного, общественно опасного, предусмотренного конкретной статьей уголовного кодекса деяния, а опасность личности, определявшаяся ее классовой принадлежностью. В этом проекте речь шла уже не о мерах социальной защиты, не о мерах уголовного наказания, а о мерах классового подавления. Любое преступление, будь то кража, хулиганство или изнасилование, рассматривалось как форма проявления классовой борьбы. В проекте этого кодекса вообще отсутствовали санкции за конкретные преступления, а приговор должен был, выноситься на основе правосознания судей.

    Смертная казнь рассматривалась как мера классового подавления. В ст. 32 проекта говорилось: «Расстрел применяется, как исключительная мера охраны, впредь до отмены этой меры ЦИКом СССР, и лишь за преступления контрреволюционные и приравненные к ним..., Расстрел может быть применен лишь в случаях убеждения суда в невозможности иным способом предотвратить повторные преступления со стороны данного лица либо в случаях особой необходимости оказать особо устрашающее воздействие на классовых врагов. Суд обязан всякий раз обсудить вопрос о возможности замены расстрела длительной изоляцией. Расстрел не применяется к лицам, не достигшим совершеннолетия, и женщинам, находящимся в состоянии беременности» *.

    К счастью, проекту этого уголовного кодекса так и суждено было остаться проектом.

    Однако выражение «враг народа» получает широкое распространение как в официальных документах тех лет, так и в теоретических работах. При этом данное выражение толкуется крайне широко.

    Согласно постановлению ЦИК и СНК от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»2, «...люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа, ввиду чего решительная борьба с расхитителями общественного имущества является первейшей обязанностью органов Советской власти». Этот закон предписывал приравнивать хищения к госу-

    дарственным преступлениям, а к расхитителям применять расстрел.

    В уголовно-правовой литературе 30-х годов всячески обосновывалась необходимость осуществления террора против остатков умирающих классов которые в действительности не представляли уже серьезной опасности для Советского государства. Искусственно раздувая шпиономанию, создавая в стране обстановку подозрительности, недоверия друг к другу, всюду видя классовых врагов, Сталин с помощью законодательных мер и путем внесудебной репрессии постепенно не только избавлялся от политических противников, но и нещадно истреблял закаленные в подполье царской России и в жестоких битвах гражданской войны испытанные и опытные ленинские партийные кадры.

    Разгул сталинского террора начался после убийства С. М. Кирова. 1 декабря 1934 г. в день этого убийства было принято постановление ЦИК и СНК СССР «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», в которое 14 сентября 1937 г. были внесены некоторые изменения.

    Эти реакционнейшие в истории нашего законодательства акты являлись официальным утверждением беззакония. Они устанавливали исключительный порядок расследования и судебного рассмотрения дел о вредительстве, террористических актах и диверсиях, а именно: следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней; обвинительное заключение вручалось обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде; кассационное обжалование не допускалось; дела слушались без участия сторон; приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно по вынесении приговора88.

    5 ноября 1934 г. на основании постановления ЦИК и СНК СССР было создано Особое совещание при НКВД СССР, которому предоставлялось право применять во внесудебном порядке к лицам, признанным общественно опасными, такие меры уголовного наказания, как ссылка, высылка и заключение в лагерь89. В лагерях же создавались

    условия, обрекающие осужденных на медленную и мучительную смерть, и лишь немногим удавалось чудом выжить.

    Подчинив себе весь аппарат НКВД и сведя на нет партийный контроль и прокурорский надзор за деятельностью этих органов, Сталин использовал органы внутренних дел и госбезопасности в своих личных интересах, идущих вразрез с интересами развития демократии в советском обществе и гарантиями прав личности.

    И хотя официально объявлялось, что самым ценным капиталом в нашей стране является человек, человеческая личность была обесценена. Никто не мог быть уверен в завтрашнем дне, никто не_ мог быть гарантирован от неожиданной расправы и репрессии.

    К середине 30-х годов сложился культ Сталина, сопровождавшийся усилением единоличной власти и на местах.

    Такой политический режим практически исключал возможность демократического обсуждения вопросов общественной и государственной жизни, борьбы мнений. Роль общественных наук, в том числе и юридической науки, свелась к славословиям в адрес вождя и комментированию его высказываний. С той же целью использовались и средства массовой информации.

    В своих работах Сталин доказывал, что при социализме властвуют не те, кто выбирают и голосуют, а те, кто правят — люди, которые овладели на деле исполнительными аппаратами государства, которые руководят этими аппаратами90.

    Воздействие пропаганды на формирование общественного мнения было настолько велико, что многие воспринимали сталинские репрессии как должное и необходимое. К тому же на политическом мышлении масс еще лежал отпечаток идеологии военного коммунизма и оправданных жестокостей периода гражданской войны.

    Те же, кто и догадывался об истинных причинах массовых репрессий, молчали — система устрашения достигла поставленных перед ней задач.

    Репрессии времен культа Сталина достигли своего

    апогея в 1937—1938 годах. Их жертвами стали не только выдающиеся партийные и государственные деятели, талантливейшие военачальники, но и ученые, писатели, художники и артисты. Миллионы честных, ни в чем не повинных рабочих, крестьян и представителей интеллигенции были расстреляны или осуждены к длительным срокам лишения свободы, что было в то время равносильно смертной казни 91.

    Ярлык врагов народа был приклеен к тем, кто за двадцать лет до этого был у колыбели Великого Октября, кто во главе и рука об руку с В. И. Лениным отстаивал завоевания первой в мире рабоче-крестьянской власти. Речь идет о Н. И. Бухарине, А. И. Рыкове, Л. Б. Каменеве, Г. Е. Зиновьеве и многих других организаторах и руководителях Коммунистической партии и Советского государства. Обвинения в заговорах, шпионаже, диверсиях, связях с иностранными разведками основывались на «собственных признаниях обвиняемых», добытых путем применения пыток, истязаний, угроз расправы над близкими, лживых обещаний сохранения жизни себе и близким и прочими варварскими методами, применяемыми сталинскими палачами Ягодой, Ежовым, Берия и их подручными.

    Компенсируя свои стратегические просчеты в реализации планов первых пятилеток и проведении индустриализации и коллективизации страны, Сталин стремился создать мощный промышленный концерн подневольного, принудительного, по сути своей рабского, труда, от которого гибли миллионы безвинно осужденных людей. «О каком вкладе Сталина в строительство социализма можно говорить, если он уничтожил миллионы безвинных людей, в их числе — цвет ленинской гвардии, — справедливо ставит вопрос Агдас Бурганов. — ...Может быть, его вклад состоит в том, что он так называемые великие стройки коммунизма строил колоннами заключенных? На их слезах, неимоверных страданиях, на их костях! Русская демократическая интеллигенция не простила Николаю I строительство таким способом первой в России... железной дороги, в фундаменте которой кости тысяч наших предков (вспомним знаменитые строки Н. А. Некрасова). Почему же мы должны простить много худшее Сталину» *.

    Пытаясь обосновать чудовищные репрессии того периода, А. Я. Вышинский доказывал, что по делам о контрреволюционных преступлениях признание обвиняемым своей вины является царицей доказательств, а бремя доказывания невиновности перелагается на самого обвиняемого. Признание же вины добывалось пытками и другими незаконными способами, санкционированными секретными предписаниями Сталина.

    Спустя 50 лет мы узнали о невиновности Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и многих других, необоснованно обвиненных в тягчайших преступлениях и расстрелянных. Они посмертно реабилитированы. Однако наивно полагать, что если бы в уголовном законодательстве тех лет отсутствовала смертная казнь, то многим бы удалось избежать своей участи — при авторитарном режиме иного быть не могло. Внесудебные меры расправы превалировали в практике правоохранительных органов того периода.

    «Наши отцы и деды полагали, что, отстаивая Советскую власть всеми доступными им средствами, утвердив ее навсегда, они навсегда же откажутся и от средств террора, — справедливо замечает С. Залыгин. — Оказалось не так, оказалось, что в 1929 — 1931, в 1937 — 1938 годах, а потом уже и в послевоенные 1948 — 1949 годы многим из них самим суждено было стать едва ли не первоочередными жертвами «нового» терроризма.

    И чтобы отныне и уже поистине никогда это страшное явление не возникло в социалистическом и все еще революционном обществе, нам нужно знать его историю. Всю в целом, а не по отдельным ее частям»92.

    Трудно точно определить количество жертв сталинского террора. По неполным данным число незаконно расстрелянных и замученных в лагерях достигает 20 млн. человек.

    Но вернемся к законодательству о смертной казни.

    В тридцатые и сороковые годы смертная казнь по УК РСФСР 1926 года с последующими дополнениями предусматривалась за следующие преступления: измена Родине (ст. ст. 58'а, 58’б), вооруженное восстание в контрреволюционных целях (ст. 58 ), сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством (ст. 583), оказание в контрреволюционных целях помощи международной буржуазии (ст. 584), склонение иностранного государства к объявлению войны СССР (ст. 585), шпионаж (ст. 586), вредительство (ст. 587), террористический акт (ст. 588), диверсия (ст. 589), контрреволюционная агитация или пропаганда, совершенные при массовых волнениях или при наличии иных указанных в законе отягчающих обстоятельств (ст. 5810), организационная деятельность, направленная к совершению тех контрреволюционных преступлений, за которые по закону возможно применение смертной казни (ст. 58"), активная контрреволюционная деятельность на службе у царского или белогвардейских правительств (ст. 5813), контрреволюционный саботаж (ст. 5814), массовые беспорядки (ст. 592), бандитизм (ст. 593), похищение огнестрельного оружия при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 593а), разрушение путей сообщения с целью вызвать крушение (ст. 593б), злостное нарушение работниками транспорта трудовой дисциплины, если эти действия повлекли или могли повлечь тяжкие последствия (ст. 593в), нарушение работниками гражданской авиации служебных обязанностей при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 593г), отказ или уклонение в военное время от внесения налогов или выполнения повинностей, совершенные при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 597), фальшивомонетничество (ст. 598), квалифицированная контрабанда (ст. 599), умышленное убийство, совершенное военнослужащим при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 136), вооруженный разбой, совершенный при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 167), неисполнение военнослужащим отданного по службе приказания, совершенное в военное время при наличии отягчающих обстоятельств или совершенное в боевой обстановке (ст. 1932), оказание военнослужащим сопротивления лицу, исполняющему возложенные на него военной службой обязанности, если это деяние совершено при отягчающих обстоятельствах (ст. 1933), принуждение указанного лица к нарушению указанных обязанностей при наличии отягчающих обстоятельств (ст. 1934), дезертирст-

    во, совершенное в военное время, и иные случаи самовольной отлучки из воинской части при наличии отягчающих обстоятельств (ст. ст. 1937, 1938, 193®, 19310), уклонение от мобилизации, совершенное при особо отягчающих обстоятельствах (ст. 193'°8), уклонение военнослужащего от военной службы путем членовредительства или иного обмана, совершенное в военное время или в боевой обстановке (ст. 19312), промотдние оружия, совершенное в военное время или в боевой обстановке (ст. 19314), нарушение уставных правил караульной службы, совершенное при наличии отягчающих обстоятельств в боевой обстановке (ст. 19315), злоупотребление военачальником властью при наличии особо отягчающих обстоятельств (ст. 19317), сдача неприятелю начальником вверенных ему военных сил с целью способствовать неприятелю или без этой цели (ст. 19320), самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений с целью способствования неприятелю или без этой цели, но при наличии особо отягчающих обстоятельств (ст. 19321), самовольное оставление во время боя поля сражения (ст. 19322), оставление погибающего военного корабля командиром, не выполнившим до конца своих служебных обязанностей (ст. 19323), мародерство при отягчающих обстоятельствах (ст. 19327), совершенные при отягчающих обстоятельствах насильственные действия по отношению к населению в районе военных действий (ст. 19328). Общей сложностью смертная казнь предусматривалась за 42 состава преступления.

    Вскоре после Великой Отечественной войны Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г. была провозглашена отмена смертной казни. Этот Указ установил, что за преступления, наказуемые по действующим законам смертной казнью, в мирное время применяется заключение в исправительно-трудовые лагеря сроком на 25 лет К

    Казалось бы, что Сталин решил наконец отказаться от бессмысленных кровопролитий. Но в то время, когда в прессе прославлялась мудрость вождя и гуманизм уголовной политики, Берия издает секретную директиву, парализующую, по сути дела, действие Указа об отмене смертной казни. Согласно этой директиве смертная казнь

    «я

    могла применяться специальными судами МГБ по делам о контрреволюционных преступлениях. Таким образом, исполнительная власть свела на нет предписания власти законодательной.

    Спустя три года, 12 января 1950 г. был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О применении смертной казни к изменникам Родины, шпионам, подрыв-никам-диверсантам», а 30 апреля 1954 г. смертная казнь была введена и за умышленное убийство.

    Следует, однако, отметить, что Советский Союз вносил в 1949 году на сессии Генеральной Ассамблеи ООН предложение об отмене смертной казни во всех странах мира. Но тогда это предложение не получило поддержки.

    После смерти Сталина и разоблачения Берии были отменены Особое совещание и все внесудебные формы рассмотрения уголовных дел. Прокурорский надзор восстановили в его правах.

    XX съезд КПСС, доклад Н. С. Хрущева с разоблачением сталинизма, постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» сыграли огромную роль в восстановлении ленинских норм партийной жизни и принципов социалистической законности.

    Партией был взят курс на смягчение уголовной репрессии за преступления, не представляющие большой общественной опасности.

    Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик 1958 года не включили смертную казнь в систему наказаний, а выделили ее в самостоятельную статью в качестве исключительной и временной меры уголовного наказания (ст. 22). Они установили исчерпывающий перечень преступлений, за которые допускалось применение смертной казни. Это: измена Родине, шпионаж, диверсия, террористический акт, бандитизм и умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. Основы допустили также возможность применения смертной казни в условиях военного времени или в боевой обстановке и за другие особо тяжкие преступления в случаях, предусмотренных законодательством Союза ССР.

    К сожалению, в дальнейшем уголовное законодательство пошло по пути существенного расширения круга деяний, за которые возможно применение исключительной меры уголовного наказания. Указом Президиума Верховного

    Совета СССР от 5 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями» смертная казнь была установлена за хищение социалистического имущества в особо крупных размерах, фальшивомонетничество, спекуляцию валютными ценностями или ценными бумагами в виде промысла или в крупных размерах, дезорганизацию деятельности исправительно-трудовых учреждений. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1962 г. смертная казнь была установлена за посягательство на жизнь работника милиции или народного дружинника, изнасилование и получение взятки при отягчающих обстоятельствах. На основании общесоюзного Указа от 3 января 1973 г.1 УК РСФСР был дополнен ст. 2132, установившей уголовную ответственность за угон воздушного судна, наказываемый при особо отягчающих обстоятельствах смертной казнью.

    Таким образом, несмотря на то, что на протяжении семидесяти с лишним лет существования Советского государства неоднократно подчеркивался «временный» и «исключительный» характер смертной казни, последняя продолжала «украшать» санкции 33 статей Уголовного кодекса РСФСР и уголовных кодексов других союзных республик. Другими словами, исключение из правила превратилось в само правило.

    Нужна ли смертная казнь в таком законодательном изобилии нашему обществу?

    Ответить на этот вопрос положительно или отрицательно можно, лишь располагая статистикой применения смертной казни и материалами социологических исследований, позволяющими судить об эффективности или, наоборот, неэффективности этой меры уголовного наказания. К сожалению, советские ученые-юристы не располагают такой статистикой, равно как не могут проводить социологические исследования об эффективности смертной казни и ее влиянии на преступность. Последнее обстоятельство в немалой степени способствовало и способствует формированию общественного мнения не в пользу отмены или сокращения смертной казни.

    Многие искренне полагают, что в. основу борьбы с преступностью должны быть положены устрашение

    «в

    и ожесточение репрессии. «Слишком мягко и нерешительно борются у нас с преступниками... Надо больше сажать и стрелять мерзавцев, мешающих нам спокойно жить и честно трудиться!» Такого рода суждения можно постоянно слышать в самых разных аудиториях. Это свидетельствует о том, что в сознании масс прочно укоренилось убеждение в необходимости ужесточения репрессии по отношению к преступным элементам. Однако в действительности дело обстоит значительно сложнее.

    Профессор Г. 3. Анашкин, автор единственного монографического исследования в нашей стране, посвященного смертной казнианализируя практику применения смертной казни, не смог констатировать какого-либо существенного воздействия этой меры на рост или снижение преступности. Более того, несмотря на введение в 1961 году смертной казни за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах, дезорганизацию деятельности исправительно-трудовых учреждений, фальшивомонетничество и спекуляцию валютными ценностями процент осужденных за эти преступления несколько возрос, составив в 1962 году 72,5% по сравнению с 1946 годом. В период с 1964 по 1969 год в сравнении с 1962 — 1963 годами значительно сократилось применение смертной казни; в это же время судимость за все преступления на 100 тысяч человек населения заметно уменьшилась93.

    23 мая 1986 г. в ст. 23 Основ уголовного законодательства было внесено дополнение, согласно которому при замене в порядке помилования смертной казни лишением свободы оно может быть назначено и на срок более 15, но не свыше 20 лет94.

    Помилование осужденного к смертной казни представляет собой акт Президиума Верховного Совета СССР или Президиумов Верховных Советов союзных республик о замене исключительной меры наказания лишением свободы на вышеуказанный срок. Приходится сожалеть о том, что, несмотря на обстановку гласности в стране, Отдел помилования Президиума Верховного Совета РСФСР не смог предоставить нам данные о помиловании лиц, осужденных к смертной казни. Поэтому мы используем данные Г. 3. Анашкина, относящиеся к периоду двадцатилетней давности. Из числа всех помилованных в период с 1958 по 1968 год осужденные к смертной казни за умышленные убийства составили свыше 90%; за другие преступления смертная казнь применялась значительно реже, поэтому ходатайств таких лиц о помиловании было несравненно меньше. В 1956 — 1957 годах в порядке помилования смертная казнь заменялась примерно каждому пятому, приговоренному к этой мере наказания *.

    Мне представляется, что тенденция уголовной политики последних лет идет в направлении сокращения применения смертной казни и замены ее лишением свободы. Наблюдается заметный разрыв между количеством санкций, предусматривающих смертную казнь, и практикой их применения. Все это говорит в пользу того, что настало время отменить смертную казнь за подавляющее большинство преступлений, за которые она сейчас предусматривается. Смертная казнь — свидетельство определенных издержек общества, которое порой само виновато в том, что появляются убийцы, насильники, изменники Родины и прочие опасные преступники. Все силы общества должны быть направлены на предупреждение преступлений, на создание здоровой, нормальной обстановки во всех сферах нашей действительности. Жизнь человеку дается только один раз и никто не вправе ее отнять, в том числе и государство.

    Что бы ни говорили, руководствуясь самыми гуманными соображениями, представители науки уголовного права, какие бы доказательства ни приводили в подтверждение того, что уголовное наказание по советскому уголовному праву не преследует целей кары и возмездия, пока наличествует в законе смертная казнь, от возмездия и кары никуда не денешься.

    Принцип талиона, хотя и прикрытый гуманистическими одеждами, продолжает действовать и в социалистическом обществе. Много десятилетий назад К. Маркс писал, что государство и в правонарушителе «должно видеть... человека, живую частицу государства, в которой бьется кровь его сердца, солдата, который должен защищать родину,., члена общины, исполняющего общественные функции, главу семьи, существование которого священно, и, наконец, самое главное — гражданина государства». Вот почему, писал далее К. Маркс, «государство не может легкомысленно отстранить одного из своих членов от всех этих функций, ибо государство отсекает от себя свои живые части всякий раз, когда оно делает из гражданина преступника»95.

    Еще в конце XVIII века Чезаре Беккариа, автор знаменитого трактата «О преступлении и наказании», выступая против смертной казни и жестоких наказаний, высказал мысль, которую спустя почти полтора столетия воспроизвел В. И. Ленин: «сила наказания не в его жестокости, а в его неотвратимости».

    «Нельзя согласиться с бытующим мнением о том, — справедливо пишет А. Власов, — что с помощью смертной казни можно добиться реальных успехов в борьбе с преступностью. История свидетельствует против этого»96.

    Год назад много толков и разноречивых мнений вызвала выпущенная Рижской студией документальных фильмов кинокартина «Высший суд» (режиссер — Герц Франк). Напомню содержание фильма: студент-рижанин, бывший комиссар студенческого строительного отряда, сын крупного строителя, отмеченного государственными наградами, и матери-юриста — Валерий Долгов с целью ограбления убил двоих: Эмму Бурилину и ее друга Айвара Озолинына.

    Фильм начинается с трех фотографий:

    Крупным планом отец, мать, потом голенький малыш.

    И закончился фильм также фотографией того, кто из этого малыша вырос — убийцы Валерия Долгова. Красивый широкоплечий парень с правильными чертами лица, изящно очерченным ртом, твердой линией подбородка, глазами, как две темные вишни. Создатели фильма снимали Долгова на всех стадиях уголовного судопроизводства, а затем сделали съемки в камере осужденных к смертной казни. И все это — с целью раскрыть психологию убийцы, выявить механизм его нравственного падения, а главное —

    его отношение к смертному приговору, его состояние в связи с неизбежностью смерти...

    «Я презираю себя, — говорит оц, — Дай бог, чтобы мне отказали (в помиловании. — О. Ш.)... Надо быть трусом, чтобы до сих пор руки на себя не наложить... Я так люблю людей... Я буду любить даже тех, кто меня к стенке поставит...» Слезы текут по его лицу, но говорит он твердо.., говорит правду, он осуждает только себя.

    «И как бы ему ни было нечеловечески тяжко, — справедливо отмечает журналист О. Кучкина, — это и означает, что народился человек там, где был недочеловек».

    За несколько минут до,, казни с ним происходит нравственный переворот, переоценка всей жизни, здравое осмысление своих поступков, презрение к самому себе и любовь к людям. Именно в эти минуты до его сознания дошел весь смысл человеческой жизни.

    «Имеет ли общество право убить убийцу?» — риторически восклицает О. Кучкина. «Но дело в том, — продолжает она свою мысль, — что убийцы больше не было. Был измучившийся нравственной мукой, сам себе вынесший обвинительный приговор, переменившийся человек. Фильм должен был стать общественным прошением о помиловании не прежнего — иного человека» *.

    Фильм «Высший суд» наталкивает на размышления как философско-этического, так и сугубо юридического плана.

    Стресс, вызвавший у преступника переоценку смысла всей своей жизни и осуждение своих поступков, был вызван смертным приговором. В искренность Долгова перед исполнением смертной казни мы не можем не верить. Ведь он не молил о пощаде и не взывал к милосердию. Остается задуматься и поразмыслить вот над чем: неужели общество, кроме смертного пригдвора, не располагает иными средствами, способными вызвать у преступника еще до совершения им тяжкого преступления такое же стрессовое состояние и превратить его в полезного для общества человека?

    Мы сейчас стоим у порога реформы уголовного законодательства и судебной реформы, активно вносятся предложения по совершенствованию уголовного законодательства. Многие из них касаются и смертной казни. В модели

    --——    «а

    1 Кучкина О. После убийства. — Комсомольская правда, 1988, 8янв.

    5 Зак. 70Z уголовного кодекса, подготовленного Институтом государства и права АН СССР, предлагается резко сократить круг деяний, за которые может быть назначена смертная казнь, и сохранить ее в качестве крайнего средства борьбы лишь с наиболее опасными преступлениями — измена Родине, террористический акт, диверсия и умышленное убийство при особо отягчающих обстоятельствах

    Я бы в своих предложениях пошел еще дальше и предложил оставить смертную казнь только за умышленное убийство при особо отягчающих обстоятельствах, террористический акт и диверсию. Относясь в принципе отрицательно к смертной казни, я полагаю, что сейчас отмена ее за все преступления была бы несколько преждевременной, ибо общественное мнение, с которым нельзя не считаться, не подготовлено к такой отмене.

    М. Н.Гернет Н. С. Таганцев Г. С. Фельдштейн Вл. Соловьев

    А. Ф. Кистяковский

    А. А. Жижиленко Н. А. Бердяев

    A. А. Пионтковский

    B. Д. Набоков

    СМЕРТНАЯ КАЗНЬ


    С. Н. Булгаков П. И. Люблинский П. А. Кропоткин Г. Е. Колоколов Е. Н. Ефимов В. Владимиров П. Д. Боборыкин

    В. В. Розанов

    В. Д. Спасович

    В. Г. Короленко И. Я. Фойницкий

    и русское общественное мнение конца XIX — начала XX века


    Гернет Михаил Николаевич (1874 — 1953) — русский советский юрист, специалист в области уголовного и исправительно-трудового права. Заслуженный деятель науки РСФСР, доктор юридических наук, профессор. В 1906 году выпустил сборник «Против смертной казни», куда вошли статьи видных русских юристов, философов, писателей и церковных деятелей, а в 1913 году опубликовал монографию «Смертная казнь». Перу М. Н. Гернета принадлежит огромное количество работ по вопросам уголовного права, уголовной статистики, криминологии и пенитенциарии. Особенно известно его исследование: «История царской тюрьмы» в пяти томах.

    Смертная казнь и общественное

    мнение

    Из кн.: Гернет М. Н. Смертная казнь.

    М., 1913.

    О смертной казни. Мнения русских криминалистов.

    М., 1909.


    Говоря о смертной казни, необходимо отличать ее положение в законодательствах от ее положения на практике: отмена смертной казни в уголовных уложениях не всегда вела к прекращению ее применения, и, наоборот, известны примеры ее полного фактического вымирания при ее существовании в законодательствах.

    Пример полной отмены смертной казни в законодательстве был дан Россией, где еще в 1744 году было сделано распоряжение императрицей Елизаветой о представлении ей на рассмотрение всех смертных приговоров, а 30 сентября 1754 г. состоялся указ сената об отмене смертной казни и о замене ее пожизненными каторжными работами с клеймением преступника клеймом «Вор» на лбу и щеках и вырезыванием ноздрей. Однако позднейшая судебная практика истолковала этот указ, как отменяющий смертную казнь не за все преступления, и поэтому смертные приговоры были вынесены и приведены в исполнение, например, в 1764, 1771, 1775 годах и др.

    Но отмена казни в действительности в России не совершилась, так как заменившее ее наказание кнутом с обязательным требованием производить его «жестоко» было замаскированной смертной казнью. Тем не менее нельзя не признать громадного значения за повелениями императрицы Елизаветы: институт легального убийства получает первый серьезный удар. Если смертная казнь не исчезла вполне из русского законодательства, то область ее применения была сужена до пределов, не известных европейским законодательствам ре только того времени, но и более позднего.

    Смертная казнь считает годы своего существования тысячелетиями, а свои жертвы — миллионами. Пройдя долгий кровавый путь, она с гордостью указывает своим противникам, что ее жертвенники стоят почти во всех государствах. Это — верно. Но несомненно также, что все еще страшная своею силою, продолжающая сокрушать ежегодно сотни человеческих жизней, она с каждым годом слабеет. Совершавшаяся ранее среди торжественной обстановки, при свете яркого солнца, она спряталась теперь в мглу темной ночи или в потемки раннего утра. Не знавшая ранее врагов, не имевшая противников, она теперь принуждена вести упорную борьбу за свое сохранение, и в лицо ей все чаще бросают позорные упреки и тяжкие обвинения. В законодательных учреждениях некоторые партии энергично борются за ее отмену.

    За истекшее XIX столетие значительно сокращено число случаев ее возможного применения. Область ее применения в более отдаленном прошлом была почти беспредельна. Не было ни одного преступления, сколько-нибудь серьезно затрагивавшего интересы правительства и господствовавшего класса, за которое закон не грозил бы смертной казнью. Применение ее оправдывалось указаниями на «общественную пользу», которая понималась довольно своеобразно. Известен закон Древнего Рима, предписывавший предавать казни не только раба — убийцу своего господина, но и всех других рабов, которые жили при том же господине. В правление Нерона один помещик был убит рабом, мстившим ему за гнусное насилие над ним. Согласно закону, должны были подлежать казни свыше 400 рабов, совершенно непричастных к преступлению. Такая массовая казнь волновала народ, но тем не менее она была совершена по настоянию сенаторов, требовавших ее во имя «общественной пользы», то есть пользы класса рабовладельцев.

    Классовые неравенства находят свое яркое отражение в законодательстве о смертной казни. Жизнь лиц из низших классов почти совсем не ценилась. В Индии судра подлежал смертной казни за целый ряд преступлений, которые не считались преступными, если их совершал брамин.

    Кража цветка из сада брамина влекла за собою для судры увечащее наказание — отрубание руки или даже смертную казнь. Позднее, при замене рабства крепостничеством, положение мало изменилось, и крестьяне подлежали казни даже за такие проступки, как ловля раков в озерах помещика или охота в его лесах. Ордонанс 1386 года, изданный в Париже, грозил смертной казнью за расстановку тенет для поимки голубей. Одним из наружных показателей могущества сеньора была воздвигнутая в его владениях виселица: у герцога она была о шести столбах, у барона — о четырех, у шателена — о трех и у остальных только о двух столбах.

    Мы поэтому не удивляемся, что сознательные представители трудящихся классов населения заявили себя в массе более энергичными противниками смертной казни, чем, например, аристократия и духовенство, среди которых, наоборот, часто встречаются сторонники этого наказания.

    Так, в конце XVIII века вопросы уголовного законодательства подвергаются всенародному обсуждению при составлении в 1789 году наказов депутатам, посылаемым в Париж для работы над обновлением государственного строя.

    Менее всего интересовал вопрос о смертной казни духовенство. Только в двух наказах оно высказывается за ограничение этого наказания. Духовенство же г. Нанси требует, чтобы законы, изданные против дуэлей, соблюдались со всей строгостью. Следует заметить, что эти законы были в высшей степени жестоки: дуэлянты подлежали смертной казни; в случае бегства виновного, он осуждался заочно, и казнь исполнялась над изображением осужденного; казни исполнялись даже над трупами убитых на дуэли; лакеи и прислуга, передавшие письмо с вызовом на дуэль, подлежали телесному наказанию и клеймению раскаленным железом.

    Интересно выяснить отношение избранных депутатов к смертной казни.

    Франция переживает революцию. Дух народа приподнят как никогда. Национальное собрание слушает доклад депутата Лепельтье-Сан-Фаржо. Он критикует современное ему кровавое законодательство и требует полной отмены смертной казни за одним исключением: глава партии, объявленной декретом законодательного собрания революционной, должен быть казнен не для искупления своей вины, но ради безопасности государства. Этот доклад и прения по нему, бывшие более ста лет тому назад, полны глубокого интереса.

    «Закон тем менее достигает цели, чем более он расходится с гуманностью». Таково основное положение докладчика, из которого он делает вывод, что первым требованием уголовного закона является его гуманность. Жестокий закон, противный общественному мнению, не применяется, и преступление остается безнаказанным. В виде примера он указывает на требование закона казнить за кражу у господ, «но господа предпочитают теперь прогнать неверного слугу, нежели донести на него властям; если же дело доходит до суда, то государственный обвинитель, свидетели и потерпевший и даже сами судьи входят между собою в соглашение для защиты обвиняемого от смертной казни и оправдывают его». (Заметим здесь, что именно этими соображениями безнаказанности преступления объясняется петиция банкиров в Лондоне в начале XIX века: более 1000 банкиров и купцов просили парламент об отмене смертной казни за подделку банковых билетов и мотивировали свою просьбу, между прочим, тем, что громадное число оправданий за это преступление объясняется нежеланием применять смертную казнь: «опасность грозит, — писали они, — самому праву собственности».)

    Вторым требованием уголовного наказания Лепельтье-Сан-Фаржо считал соразмерность между виною преступника и применяемой к нему карой; применение же смертной казни к вору, совершившему кражу со взломом, и к убийце является нарушением этого требования.

    Исходя из принципов устрашения и исправления, Ле-пельтье требовал от наказания, чтобы оно было длящееся, публичное и отбывалось, по возможности, в мест^соверше-ния преступления.

    Переходя к вопросу о смертной казни, докладчик не останавливается на пресловутом вопросе о праве на наказание. Государство имеет это право так же, как имеет право убивать врагов во время внешней войны. Преступи ник — внутренний враг, и, если нет других средств побороть его, смертная казнь необходима. Но способна ли она остановить движение преступности? По мнению докладчика, — ни в каком случае. Никогда боязнь смерти не останавливает преступника. Он всегда надеется избежать наказания. Простая, неквалифицированная смертная казнь, о которой теперь только и может идти речь, не устрашает, а зрелище казней развращает зрителя. Однако эта критика не помешала автору предложить в замену смертной казни продолжительное суровое заточение с предварительной трехдневной публичной выставкой в кандалах у позорного столба на площади. Имя осужденного, его преступление и приговор должны быть написаны на доске над головой преступника. На этой же доске должно быть описано и наказание, предстоящее виновному: «одно из наиболее горячих желаний человека — быть свободным, потеря свободы будет первым условием его наказания. Вид неба и света — одна из самых приятных радостей; осужденный будет заключен в темный карцер. Общество и общение с людьми необходимы для счастья людей — осужденный будет содержаться в полнейшем одиночестве. Его тело закуют в железо. Хлеб и вода будут его пищей, солома для подстилки будет дана в необходимом размере»... «Но не будем забывать, что всякое наказание должно быть гуманно, и внесем некоторое утешение в этот темный карцер страдания. Первое и главное смягчение этого наказания — сделать его временным... Слово «навсегда» — страшно и неразрывно связано с чувством отчаяния. Преступник должен постепенно получать разные льготы и облегчение своего положения».

    Предложение об отмене смертной казни было отвергнуто почти единогласно. Публика, переполнявшая трибуны, была на стороне защитников смертной казни и аплодировала решению Национального собрания сохранить эшафот и на будущее время. Из речей ораторов, выступавших э» отмену смертной казни, мы остановимся на двух наиболее интересных. Одну из них произнес знаменитый Робеспьер, а другую, очень обширную и всесторонне освещавшую вопрос, депутат от г. Парижа Дюпор. Робеспьер доказывал, что смертная казнь несправедлива и бесполезна. «Победителя, умерщвляющего побежденного врага, зовут варваром. Человек, убивающий ребенка, которого он может обезоружить и наказать, — чудовище. Обвиняемый, которого осуждает на смерть общество, тот же побежденный и беспомощный неприятель; он, сравнительно с обществом, еще более слаб, чем ребенок перед взрослым... И поэтому в глазах правды и справедливости эти сцены казней — лишь отвратительные убийства». Варварский закон налагает цепи на человека; он — оружие, которым пользуются деспоты, чтобы подчинить народ своему игу; он написан кровью... О необходимости смертной казни говорят защитники старой, варварской рутины. Но разве государство не располагает другими средствами для борьбы с преступлениями? Закон должен быть образцом справедливости. Но, если он заставляет проливать человеческую кровь и показывает народу сцены жестокости и убийства, то он действует развращающе».

    Речь Дюпора была произнесена от имени комитетов по пересмотру уголовного законодательства и конституционного.

    Она произвела впечатление на слушателей, но враждебное отношение большинства аудитории было очевидно для оратора, и он с грустью сознавал, что его речь лишь отсрочивает на четверть часа торжество смертной казни. Лишь один раз Национальное собрание аплодировало Дюпору, когда он возражал защитнику казни в рясе. Это духовное лицо прервало речь Дюпора возгласом, что Смертная казнь допущена к употреблению Библией. Дюпор напомнил ему, что братоубийца Каин не был казнен, а Национальному собранию он напомнил, что в 8-й статье «Декларации прав человека и гражданина» оно само признало: «Закон может устанавливать лишь действительно и очевидно необходимые наказания», смертная же казнь не принадлежит к числу таких наказаний. Она не устрашает преступников; они видят в ней лишь ее материальную сторону, нравственная сторона их не касается; наказание смертью для них только смерть, а' смерть — дурная четверть часа.

    В речи Дюпора сторонники обоих новых«д течений в области уголовного права при желании могли бы найти их основные идеи. «Убийца — поистине больное существо», — вот мысль Дюпора, которая несколько десятилетий спустя нашла себе выражение в трудах уголовно-антропологической школы. Но в то время как антропологи пришли к оправданию казни неисправимых прирожденных преступников, Дюпор видел в болезненности убийц довод против смертной казни. Идея же социологической школы выражена оратором в признании, что и жестокие преступления имеют свои причины, на которые необходимо реагировать. Это — крайняя нищета и безнадежно тяжелое положение. Необходимы предоставление работы желающим и помощь не имеющим возможности работать. С глубокою верою в социальное происхождение преступлений Дюпор говорил Национальному собранию: «Вы сочли совершенно правильно одною из главных ваших обязанностей составление уголовного уложения, но я решаюсь заявить вам, что три четверти этого уложения заключаются в той работе, которую должен представить вам ваш комитет о нищенстве».

    В Конвенте вопрос об отмене смертной казни возбуждался шесть раз, прежде чем было принято предложение о ее отмене, впрочем лишь со дня опубликования о наступлении общего успокоения.

    Как известно, во Франции не было опубликовано о наступлении успокоения, и смертная казнь осталась неотмененной. Буржуазная революция удовольствовалась провозглашением красивой формулы отмены смертной казни точно так же, как, провозгласив свободу, равенство и братство, не дала народу ни свободы, ни братства, ни равенства.

    Особый интерес представляет странное на первый взгляд явление: в рядах защитников смертной казни видное место занимают служители христианской церкви. Защита смертной казни «служителями Христа», «учителями слова Божьего» всегда вызывала большое удивление и поражала своей неожиданностью.

    Однако история борьбы со смертной казнью показывает нам, что эти неожиданности повторялись слишком часто и пора бы уже привыкнуть к ним. Пока церковь была гонимою в первые века христианства, духовенство и на словах и на деле было горячим противником казней. Но наступили новые времена, и положение резко изменилось. Уже при Феодосии IV появляется в католической церкви смертная казнь даже за религиозные преступления. Она встречает резкое осуждение со стороны некоторых христианских учителей, но быстро входит в употребление и получает сильное распространение. Сотни тысяч еретиков и колдуний находят себе мученическую смерть на кострах инквизиции. Но духовенство еще избегает заявлять себя сторонником смертной казни. Оно еще соглашается, что пролитие крови настолько протйвно религии, что, отказываясь само присуждать к смертной казни, оно обходит запрет Христа о пролитии крови и отдает осужденных ею в руки светского палача или отправляет их на костер для сожжения заживо «без пролития крови».

    Но наиболее ярко обнаруживается отношение духовенства к казни начиная с XVIII века в законодательных учреждениях Западной Европы. Некоторые из представителей духовенства, не ограничиваясь своей ролью в законодательных собраниях, пропагандируют идею смертной казни и ее «божественного установления» в периодической печати, проповедях и на собраниях. Конечно, мы не думаем утверждать, что все духовенство во всей его массе является сторонником смертной казни. Нам слишком хорошо известны выступления в русской и иностранной печати духовных писателей против смертной казни. Еще не забыты в России речи, произнесенные в первой и второй Думе скромными сельскими священниками против казней. Известны также примеры, когда духовенство в прежнее, уже давно минувшее время, ходатайствовало о помиловании осужденных. Но бросается в глаза совершенно иное отношение к казни со стороны преимущественно высшего духовенства.

    Так, в заседании Государственного Совета 27 июня 1906 г. протоиерей Т. И. Буткевич произнес обширную речь в защиту смертной казни, хотя и относил себя к непримиримым противникам всякого пролития крови: «Слишком смелы те комментаторы новозаветного учения, которые утверждают, будто бы в Евангелии есть прямое осуждение смертной казни... Такого осуждения я не нахожу». Оратор склонен думать, что смертная казнь не самое суровое наказание. Он осматривал один из казематов старой Шлиссельбурге кой крепости и «ужаснулся человеческой жестокости... У меня, — говорил он, — не стгЖет духа спросить вас, милостивые государи, что хуже для человека: моментальная ли смертная казнь или подобное многолетнее заключение в Шлиссельбургском каземате».

    В наказах дворян выражается желание об усилении репрессии, о введении смертной казни за целый ряд преступлений, а если и они просят о смягчении наказаний, то для своего сословия.

    Как верно замечает проф. Малиновский, такое настроение в пользу смертной казни свойственно было не только рядовому захолустному дворянству. Оно разделялось, например, одним из просвещеннейших людей XVIII века историком кн. Щербатовым, который полемизировал с Бек-карией и доказывал необходимость смертной казни.

    Все последующие проекты уголовного уложения в России, выработанные представителями высшего чиновного мира, уделяли столь же широкое место наказанию смертью, сколь проведению резкого различия в положении дворянина и не дворянина перед лицом уголовного правосудия. Исключение в этом отношении составили дворяне-декабристы. В выработанном ими проекте русской конституции и в Наказе Временному Верховному Правительству они потребовали, чтобы «законы, особенно уголовные, были одинаковы для всех состояний»; вместе с тем они самым решительным образом высказались против смертной казни. Стоявший во главе заговора Пестель записал в свою «Русскую Правду»: «Смертная казнь никогда не должна быть употребляема». Он мотивировал это возможностью судебных ошибок.

    Борьба против смертной казни стала теперь сильнее. Проф. Prins объясняет это положением Европы: «Когда вспоминают, что современная борьба человека отнимает преждевременно жизнь у честных людей и жертвует полезными работниками на полях сражения, при различных междоусобиях и при несчастных случаях на работе, то говорят, что наша цивилизация мало ценит человеческую жизнь и что нет соответствия между этой гекатомбой и заботами, с которыми она относится к вредным членам». Нельзя не признать, что человеческая жизнь, действительно, до сих пор ценилась и теперь ценится очень дешево. Но когда в ответ на требования человеческого отношенйя к преступнику сторонники смертной казни упрекают своих противников в сентиментальности, то они совершают очевидную и грубую ошибку. Не без остроумия итальянский криминалист и депутат Турати называл призывающих к жестокости в борьбе с преступностью террористами; в согласии с наиболее эгоистичной и трусливой частью общества они, говорит он, железною рукой аплодировали смертной казни, требовали поменьше школы, побольше розги; перед печальным и нелепым явлением, что тюрьма слишком часто предпочитается мышиной норке рабочего, они не видели другого средства,* как ухудшения первой.

    В истории борьбы против смертной казни в России за последние восемь лет ее усиленного применения имеется немало примеров того или другого отношения к этому вопросу различных слоев русского общества. Но историку приходится говорить здесь более о поразительно единодушном отрицании этого наказания, чем о его одобрении. В самом деле, Дума 1-го созыва уже во втором заседании (29 апреля 1906 г.) единогласно приняла предложение: «возложить на комиссию непременную обязанность внести в адрес указание на безусловную необходимость ныне же приостановки смертной казни по всем делам, политическим и уголовным, в общих и военных судах до тех пор, пока не будет окончательно и раз навсегда отменена смертная казнь в России».

    Это предложение было внесено представителями конституционно-демократической партии. В третьем заседании социал-демократы предложили, «чтобы, не ожидая выработки адреса, Дума выразила свою и народную волю об амнистии и об отмене смертной казни через своего председателя Государю».

    18-го мая конституционно-демократическая партия внесла проект отмены смертной казни, и в тот же день Дума передала его в комиссию с поручением представить доклад не позже следующей недели. Предложение трудовиков о немедленном обсуждении проекта было отвергнуто. Через месяц, 19 июня, проект отмены смертной казни был принят единогласно, при громе продолжительных аплодисментов.

    Проекты отмены смертной казни были внесены трудовиками и конституционно-демократической партией и в Думу 2-го созыва. Через несколько заседаний Дума была распущена, и проект остался необсужденным. Но отношение Думы к наказанию смертью ясно выразилось при обсуждении проекта отмены военно-полевых судов.

    Дума 3-го созыва дала, как известно, новую группировку политических партий: в нее вошли большей частью сторонники правых политических течений или близких к ним. Отношение Думы к смертной казни поэтому также резко изменилось. Левые партии внесли 19 июня 1908 г. за 103 подписями проект ее отмены, но господствовавшее в Думе большинство (правые, партия 17-го октября, националисты) не спешило с его обсуждением. Только 28 января 1909 г. вопрос об отмене был передан в особую подкомиссию и комиссию по судебным реформам; обе высказались против отмены смертной казни. Попытки ускорить обсуждение Думою проекта не привели к желательным результатам.

    Такое отношение к институту наказания смертью является вполне характерным и обычным для партий центра и правых. Последние поднимали свой голос с требованием казни в то время, когда страницы периодической печати покрывались бесчисленными протестами против этого наказания и когда ни одно публичное собрание не обходилось без принятия соответствующих резолюций. «Союз русского народа» по телеграфу еще в 1906 году посылал ходатайства, печатавшиеся в «Правительственном вестнике», об удержании смертной казни... Так, телеграмма из Рузы гласила: «Союз русского народа» в городе Рузе умоляет тебя, Государь, о сохранении смертной казни, неприменение которой, а также дарование амнистии поведут, по крайнему нашему разумению, к ожесточению и самосуду над крамольниками». Такого же содержания были телеграммы и от других отделов означенного союза.

    Если в этих телеграммах говорится об ожесточении и предстоящем самосуде над крамольниками в случае отмены смертной казни, то сторонникам ее отмены приходилось выслушивать сходные угрозы даже убийством. Перед обсуждением проекта отмены в Государственном Совете некоторые его члены получили письма одинакового содержания с печатью, изображающей череп и две сложенных накрест кости: «Вы добиваетесь отмены смертной казни для того, чтобы дать революционерам совершать безнаказанно государственные преступления. Мы не можем допустить, чтобы банда сановных крамольников тиранила мирное население и заливала Россию кровью ее верных сынов. Знайте, что как только ваше стремление исполнится и смертная казнь будет отменена, мы первые воспользуемся тотчас же данной вами свободой для того, чтобы безнаказанно свести счеты с такими радетелями родины, как вы. ЕСли у законной власти отнимается сила, мы будем вынуждены взять ее себе. Палка о двух концах. Если вы дадите возможность революционерам терроризировать население, нам останется для спасения родины ответить террором, первыми жертвами которого падете вы. Закон пройдет, — готовьтесь к смерти».

    Агитация правых партий в пользу смертной казни никогда не встречала сочувствия в широких кругах народа. Наоборот, отрицательное отношение последних к этому наказанию обнаруживается из целого ряда фактов. Депутаты крестьяне и рабочие в первой и второй Государственной Думе были горячими противниками наказания смертью. Среди печатавшихся в газетах протестов часто встречались подписанные исключительно рабочими или крестьянами. Среди просмотренных нами протестов крестьян встречаются наивные по форме, но интересного содержания. Так, в одном из таких протестов мы прочли: «Мы, крестьяне... пришли к заключению, что нам необходимо отменить смертную казнь. Убить человека можно, а воскресить его не воскресишь никогда, никакими сказочными водами. Много много погибает людей безвинно — напрасно и никогда не возвратишь». Среди 75 наказов крестьян Самарской губернии депутатам первой Думы мы нашли 37 наказов с требованием отмены смертной казни.

    Достаточно ясным показателем отрицательного отношения широких слоев России к наказанию смертью может служить самое число подписывавшихся под протестами. В самое короткое время, например, в «Русские ведомости» было доставлено около 25 ООО подписей, не считая коллективных заявлений, которые должны были дать еще большие цифры. Наконец, вся русская печать, за исключением крайнего правого направления, упорно боролась и борется против смертной казни.

    * * *

    Как ни трудно прибавить что-нибудь новое к доводам против смертной казни, но окружающая нас русская действительность с ее ежедневными смертными приговорами и с ее еженощными приведениями их в исполнение дает все новые и новые факты, громко кричащие об ужасе, бессилии и несправедливости этого наказания.

    Эти факты, страшные своей лаконичной краткостью, вскрывают такую глубокую бездну человеческого страдания, при взгляде на которую голова кружится, сердце перестает биться и ум отказывается понять, что мы, люди XX века, являемся современниками этих фактов и что оправдание им ищут в нашем благе, в благе «общества».

    Не претендуя на новые доводы против смертной казни, мы ограничиваем нашу задачу указанием лишь некоторых новых фактов. Мы могли бы привести их, к сожалению, слишком большое число, но считаем это лишним: каждый из них настолько ярок до ослепительности, что мы можем быть очень кратки.

    Сторонники смертной казни считают ее главным достоинством, что она истребляет преступников и устрашает их. Опровержением правильности этого утверждения являются события нашей русской жизни. Трудно найти город, где бы вслед за применением смертной казни не было новых случаев совершения преступлений, тождественных тем, за которые была применена смертная казнь. Из опубликованных в печати сведений, доставленных Министерством внутренних дел в Государственную Думу, видно, что число приговоренных и казненных непрерывно увеличивалось, начиная с 1905 года вплоть до 1909 года. Так, военно-окружными судами были вынесены и приведены в исполнение смертные приговоры по делам о лицах гражданского ведомства:

    год

    осуждено

    казнено

    1905

    72

    10

    1906

    450

    144

    1907

    1056

    456

    1908

    1741

    825

    Кроме того, по приговорам военно-полевых судов казнено с 19 августа 1906 г. по 20 апреля 1907 г. — 683 чел.

    Эти громадные цифры показывают, что смертная казнь не истребила преступников и не остановила новых преступлений. В русской криминалистической литературе, начиная с учебника проф. Спасовича и блестящей страницы в курсе проф. Таганцева, не раз указывалось на полное бессилие смертной казни в борьбе с политической преступностью. Правильность этой мысли еще раз подтверждается не только приведенными выше статистическими данными, но и появившимися за последнее время в печати известиями о последних словах казненных и их предсмертными письмами. В «Руси» были напечатаны следующие последние слова приговоренного к казйи и казненного Пулихова: «В горящем доме разбитых стекол не считают — так сказал Дурново. Я — только одно из этих стекол в многоэтажном, рассыпающемся здании. Пусть будет так, но я счастлив тем, что, пока, я жил, сквозь это стекло проникал, хотя тусклый, свет во внутрь этого здания. Здание горит: пусть моя жизнь сегодня оборвется, но сквозь разбитое стекло, я верю, ворвется внутрь порывистый ветер, еще ярче раздует горящее пламя... Я счастлив, клянусь вам, я не лгу. Как горячею волною смыло с меня в эти минуты всю душевную нечисть, всю ложь. Огромную отраду доставляет мне в эту минуту мысль о вас, моих близких, дорогих. Прощайте».

    В докладе, представленном комиссией судебных реформ, гражданского и уголовного законодательства французской палате депутатов по вопросу об отмене смертной казни, мы находим следующий разительный факт полнейшего бессилия этого наказания как средства устрашить обыкновенных преступников. Это было в 1894 году. Толпа, собравшаяся на площади Melun, ждала исполнения казни над неким Шерером. Один из зрителей, чтобы лучше видеть казнь, забрался на дерево перед гильотиной. Жандармы пытались снять его оттуда, но он залез еще выше. В это время привезли осужденного, и жандармы были принуждены оставить любопытного зрителя на дереве. Он слез оттуда лишь после того, как нож гильотины отрубил голову осужденного. Г од спустя, на этом же самом месте, на этой же площади Melun совершалась новая казнь за преступление, аналогичное преступному деянию Шерера. На этот раз казнили того самого зрителя, который год тому назад «любовался» с дерева казнью Шерера.

    Другой довод сторонников смертной казни— оправдание ее целями «справедливого возмездия». Эта своеобразная «справедливость» будто бы требует страданиш-наказа-ния, эквивалентного тяжести преступления. Такая теория, являясь плодом отвлеченной мысли, не знает или не хочет знать всей тяжести наказания смертью, перед которой бледнеют мучения жертвы убийства. Именно с этой точки зрения была освещена психология казнимых в русской и иностранной беллетристике. На эту же точку зрения встал доктор Н. Н. Баженов в очерке, напечатанном в сборнике «Против смертной казни». Весь ужас смертной казни, во много раз превышающий ужас жертвы убийства, виден не только там, где под тяжестью смертного приговора осужденный падает на колени и молит о пощаде, но и там, где казнимый умирает, стараясь показать свое хладнокровие и даже радость перед смертью.

    Величайшая ошибка сторонников смертной казни, видевших в ней справедливое возмездие, лежит в их мысли, что все наказание смертью сводится к отнятию жизни. Но в громадном большинстве случаев физические муки смертной казни ничто в сравнении с психическими муками ожидания смерти, расставания с родными и близкими и отвращения к объятиям палача. Эти муки заставили пятнадцать заключенных Александровской каторжной тюрьмы братски поделить между собою яд для своей отравы. Эти же муки вызывают эпидемию самоубийств в других тюрьмах, где осужденные к смертной казни или ожидающие смертного приговора вешаются, отравляются, перерезывают себе артерии кончиком стального пера (в Тамбовской тюрьме). В Курской тюрьме приговоренный к смерти отнимает револьвер у надзирателя тюрьмы, стреляет в двух своих осужденных товарищей и кончает с собою самоубийством из этого же револьвера. В Лысогорском форте привезенный для казни Юрченко бросается в кандалах бежать и пробегает в темноте около полуверсты, прежде чем успевают догнать его...

    Тяжесть смерти от руки палача в приведенных случаях слишком очевидна. Но нужно быть слепым, чтобы не видеть психических мук смертной казни даже там, где из-под ножа гильотины несутся торжествующие крики анархиста Казерио: «Да здравствует анархия!»; где в экстазе идеи, захватившей все существо приговоренного, он пишет в своем предсмертном письме о безмерном ожидающем его счастье, об ожидающей его на пороге одиночной камеры смерти; где казнимый с гордостью отказывается от повязки на глаза перед расстрелом; где жестокий убийца Эйро с презрением кричит стоящим у гильотины представителям правосудия: «Вы хуже убийцы, чем я!».

    «Наказание должно быть индивидуально». Таков принцип современной карательной политики в ее борьбе с преступностью. Однако вопреки этому принципу всякое наказание в той или другой степени отзывается на близких приговоренного. Но противоречие смертной казни этому принципу настолько велико, что оно несет страдания людям, совершенно посторонним для осужденных: оно несет им даже сумасшествие и самоубийство. О величине этого страдания свидетельствует следующий факт, имевший место в С.-Петербурге: на петербургской станции финляндской железной дороги покончил с собою, бросившись под отходящий поезд, 50-летний священник села Ново-Елизаветинского Днепровского уезда Таврической епархии о. Александр Пономарев. Он положил свою седую голову на рельсы, и колеса паровоза ее отрезали. Старик приехал в С.-Петербург хлопотать о смягчении смертных приговоров Екатеринославского суда. Потрясенный отклонением его ходатайства он покончил с собою самоубийством... Другой факт имел место в Киеве. Товарищ прокурора Киевского окружного суда Воробьев присутствовал по назначению суда при совершении смертных казней. Он заболел буйным помешательством и все время кричит: «Я убийца, палач»...

    С тех пор как смертная казнь сделалась предметом обсуждения законодательных собраний, вопрос об отношении к ней народа стал далеко не безразличным. Отвращение к этому наказанию, питаемое русским обществом и русским народом, проявлялось и проявляется настолько ярко, что не может оставлять никакого сомнения. История смертной казни в иностранных государствах не знает такого момента, когда протест против этого наказания достигал бы такой высоты и силы напряжения, как у нас, в России за последние годы. Заседания и съезды представителей науки, труда, искусства, политические собрания и митинги считали своим долгом выразить своеьрсуждение смертной казни. Газеты переполнялись такими же протес-

    тами. Первая и вторая Государственная дума с удивительным единодушием высказывались против смертной казни. Не приводя формул протеста, мы ограничимся указанием на некоторые случаи, когда он выливался в форму определенных действий. Так, в июне 1906 года при суде над 17 чинами Мингрельского полка, которым грозила смертная казнь, в Тифлисе произошла забастовка рабочих, прислуги в ресторанах, извозчиков и др. Более значительная забастовка произошла в Лодзи, Згерже и Побианицах 27 сентября 1906 г. В этот день в лесу близ Лодзи были расстреляны по приговору военно-полевого суда пять человек. Собравшаяся толпа вырыла трупы казненных, вынула их и уложила в ряд. Явившийся патруль расстрелял толпу и арестовал 30 человек. В этот же день началась общая забастовка. Закрылись фабрики, магазины, банки, прекратилось движение трамваев, извозчиков.

    Припомним наряду с этими случаями массового протеста случаи отказа чинов судебного ведомства и врачей присутствовать при казни.

    К разряду этих же фактов должны быть отнесены проводы, устроенные врачами в Тамбове доктору Брюханову, принужденному в 24 часа покинуть город за свой отказ подать руку доктору Либиху, «присутствовавшему при приведении в исполнение одного довольно обычного в наше время акта». В Екатеринбурге консультация присяжных поверенных при окружном суде просила удалиться явившегося к ней за советом Хелидова, служившего палачом в Екатеринбургской тюрьме. По его словам, ему было обещано уплачивать за каждого казненного по десяти рублей. Он повесил 16 человек и получил не 160 руб., как ему следовало, а 100 рублей и поэтому желал бы предъявить «иск»...

    «Смертная казнь противоречит принципу восстановимости наказания, которому должно отвечать наказание». Правосудие еще не достигло такой организации, цри которой исключалась бы возможность судебных ошибок. Русская действительность знает несколько случаев ошибок, при приговорах к смерти. Одну из них удалось предупредить, другие совершились. Так, в Двинске 1905 года 6 июня „ Маньковский за покушение на убийство помощника по-

    лицмейстера был приговорен к смерти. Приговор был кассирован и при втором разборе дела обвиняемый был оправдан. То же самое произошло с Зелинским. По подозрению в покушении на убийство околоточного надзирателя он был приговорен к казни, а затем оправдан. В начале 1906 года временный военный суд в Риге приговорил к смерти германского подданного Иогансона и рабочего Земгала. Приговор был отменен, и дело рассматривалось гражданским судом. По приговору С.-Петербургской Судебной Палаты Земгал был оправдан, а Иогансон признан виновным не в разбое, в чем обвинил его военный суд, а в покушенйи воспрепятствовать должному лицу исполнить его обязанности и приговорен в тюрьму на два с половиною года. Такая ошибка была совершена Варшавским военным судом, приговорившим к повешению шесть человек за нападение на жилище Покрживы и троих за недонесение — к каторжным работам в общей сложности на 45 лет. Приговор был кассирован, и дело рассматривалось Гродненским судом с участием присяжных заседателей, которые оправдали одного из шести приговоренных к смертной казни и трех приговоренных ранее за недонесение к каторжным работам, а остальных пятерых признали виновными, но вопреки решению военного суда не в разбое... В Екатеринославе был приговорен к смертной казни убийца начальника Александровских мастерских. Приговор был отменен, так как г. Александров не находился на военном положении. В феврале 1907 года в московских газетах была напечатана телеграмма об отмене согласно всеподданнейшего доклада варшавского военного губернатора смертного приговора военного полевого суда Беднар-скому, Пиотровскому и Хойнацкому. По словам телеграммы, трое осужденных оказались жертвами лжесвидетельства. Жертвой лжесвидетельства оказался в Москве Кузнецов, приговоренный к казни. После признания московским окружным судом двух свидетелей по этому делу виновными в лжесвидетельстве дело рассматривалось военным судом вторично, и Кузнецов был оправдан:    Телеграмма из

    Одессы, напечатанная в московских газетах 25 января 1907 г., сообщила: «Выясняется, что повешенные J|9 января два брата Трегеры, Оренбах и Грейгерман пали жертвою ужасной судебной ошибки. Они ничего общего ни с анархистами, ни с другими партиями не имели».

    В «Новой Руси» 21 ноября 1908 г. была напечатана корреспонденция из Ташкента, автор которой утверждает, что сын инженера-технолога Ососков осужден и казнен невинно. В Варшаве Шмигельский и Данек были приговорены к смертной казни за стрельбу в военный патруль. Генерал-губернатор заменил казнь каторжными работами. Но местный судебный следователь, своевременно не предупрежденный о передаче дела жандармским властям, приступил к следствию и, установив, что такого факта не было, направил дело на прекращение. Петровский Окружной Суд дело производством прекратил за отсутствием состава преступления.

    Таковы новые факты о смертной казни под старыми рубриками доводов против этого наказания.

    Тяжело писать о смертной казни, о ее прошлом, но еще тяжелее писать о ее настоящем, о том, что мы все видим, о чем читаем в газетах, что слышим и чувствуем. Но если писать о ней тяжело и больно, то молчать о ней нестерпимо. Тем более не должен молчать криминалист теперь, когда общественное мнение в России выдвинуло вопрос об отмене смертной казни на первую очередь. К сотням тысяч голосов русских граждан должна присоединить и присоединяет свой авторитетный голос и наука уголовного права, и голос все тот же: «Смертная казнь должна быть вычеркнута из лестницы наказаний».

    Таганцев Николай Степанович (1843— 1923) — выдающийся русский криминалист второй половины

    XIX — начала XX века, представитель классического направления в иауке уголовного права, профессор Петербургского университета (1862 — 1882), сенатор, академик, член Комиссии по составлению Уголовного Уложения 1903 г.

    Автор двухтомного курса по Общей части уголовного права, выходившего двумя изданиями и по своей фундаментальности не имеющего равного в Европе.

    В 1913 году опубликовал сборник своих работ под общим названием «Смертная казнь».

    Н. С. Таганцев был в дружеских отношениях с И. Н. и М. А. Ульяновыми.

    Используя свое влияние при дворе, предпринимал все меры к тому, чтобы смертный приговор А. И. Ульянову был отменен.

    По законопроекту об отмене смертной казни

    Выступление сенатора, академика Н. С. Таганцева в Государственном Совете 27 июня 1906 г. при обсуждении одобренного Государственной думой проекта Закона об отмене смертной казни' в России. Опубликовано в кн.: Н. С. Таганцев. Смертная казнь.

    СПб., 1913.


    Господа члены Государственного Совета. Я сознаю, что беру на себя серьезную обязанность, выступая перед Государственным Советом защитником законопроекта об отмене смертной казни. Я предвижу то, что скажут члены Государственного Совета: несколько лет тому назад в 1902 и 1903 гг. Государственный Совет обсуждал новый проект Уголовного Уложения. Редакционная комиссия подробно изложила вопрос о смертной казни и представила свои соображения, почему бы Россия, которая, начиная с XVIII века, шла по направлению ограничения смертной казни, гИ>гла бы принять исключение таковой из лестницы наказаний.

    Редакционная комиссия находила возможной отмену смертной казни; но Государственный Совет не примкнул к предположению редакционной комиссии, и смертная казнь в Уголовном Уложении осталась. Что же произошло с тех пор в России? По России пронесся революционный смерч, и эта революционная буря еще не кончилась. Вся Россия покрылась целою сетью страшных преступлений. Убийства залили кровью окраины и центры. Что же скажут мне теперь члены Государственного Совета? Три года назад при мирном состоянии края мы, рассматривая Уголовное Уложение, отказались от отмены смертной казни: какие же могут быть основания в настоящее бурное время к отмене ее и даже к рассмотрению этого вопроса в Государственном Совете? Да, отвечу я на это, буря пронеслась над Россией, буря сильная, и тем не менее я позволю себе утверждать, что есть полное основание для того, чтобы и рассмотреть этот вопрос и отменить смертную казнь.

    Прежде всего, не могу не остановиться на том, что мы рассматриваем теперь проект закона, прошедший уже одно учреждение, один центр законодательной власти, Государственную Думу, которая единогласно высказалась в лице 330 участвовавших в его рассмотрении представителей народа за отмену смертной казни и, следовательно, Государственный Совет не может уклониться от рассмотрения проекта.

    Нельзя не обратить внимание на это единогласие лиц разных воззрений, людей, пришедших с разных концов России, принадлежащих к разным классам общества. Они единогласно высказались по этому вопросу. Не можем же мы, господа, не задуматься над этим единогласием. Нельзя не согласиться, что представители России, представители громадного числа русских людей сознательно отнеслись к необходимости отмены смертной казни и что это достаточный повод для пересмотра того, чего не сделали мы в 1903 году. Есть и другое основание, почему мы можем коснуться этого вопроса. Сила и значение вопроса о смертной казни в России теперь совсем иные, чем тогда. С 1866 года по 1903 год во всей Российской Империи, причисляя сюда и окраины, как указывают статистические данные, количество смертных казней ежегодно не превы-щало 15, а ныне? За пять месяцев 1906 года по сведениям, которые я черпаю из книги, изданной Гернетом, в Российской Империи было произнесено 180 приговоров и казнено 90 (человек. — О. Ш.). Я думаю притом, что это число неполно, потому что сведения, очевидно, недостаточны. В эту цифру не вошли, например, все те расстрелы, которые имели место без суда. Тут речь идет только о приговорах судебных. Значение вопроса становится иным, когда в год более 200 жизней прекращаются в России; значение смертной казни стало иное. Наконец, не могу не прибавить, что несправедливость не отмененная не делается вследствие этого справедливостью.

    Я 40 лет с кафедры говорил, учил и внушал той молодежи, которая меня слушала, что смертная казнь не только нецелесообразна, но и вредна, потому что в государственной жизни все то, что нецелесообразно, то вредно и при известных условиях несправедливо. И такова смертная казнь. С теми же убеждениями являюсь я и ныне пред вами, защищая законопроект об отмене казни.

    Говорить подробно о тех доводах, которые приводились против смертной казни, я не буду. Литература по этому вопросу весьма обширна. Нет ни одного соображения, по которому писавшие не высказывались бы всесторонне, и едва ли найдется среди Государственного Совета хотя бы один член, который не думал бы об этом вопросе, обсуждая его с различных сторон.

    В разосланных нам материалах отпечатаны объяснения редакционной комиссии; значит, в вашем распоряжении имеются все те доводы и мотивы, которые в 1881 г. редакционная комиссия высказывала по вопросу об отмене смертной казни. Поэтому я позволю себе остановиться только на некоторых существенных и наиболее важных доводах, приводимых в защиту смертной казни. Так, еще недавно говорили нам, что смертная казнь не может быть устранена из государственного карательного арсенала, потому что государство должно охранять жизнь своих верных слуг, которые из-за угла, на посту, при исполнении своих обязанностей убиваются во всех местностях России. Поэтому смертную казнь считают необходимой для охраны государственного спокойствия. Раскрывая скобки и разбирая довод о том, что смертная казнь безусловно нужна для охраны должностных лиц, мы увидим, что в нем ч кроется то единственное основание, на котором укрепились защитники смертной казни, — ее устрашительность. Выкиньте ее из арсенала карательных мер, говорит этот довод, и опасность возрастет, безопасность будет поколеблена и невозможно будет справиться с массой преступлений, которые тогда начнут совершаться. Я не буду указывать, сколь мало жизнь подкрепила то предположение, будто смертная казнь устрашает, будто смертная казнь есть задерживающий элемент для преступников. Ознакомясь с объяснениями редакционной комиссии, конечно, господа члены Совета обратили внимание и на те примеры, которые приведены в них из громадной литературы вопроса. Я позволю себе сделать одно напоминание. После того, как мотивы редакционной комиссии были изготовлены, одна страна совершенно отменила смертную казнь. Это Италия, отменившая казнь в 1890 г., та Италия, в которой ежегодные убийства в пропорциональном отношении к числу жителей всегда составляли огромное количество. Какие же последствия отмена смертной казни имела для нее? Позволю себе цитировать одного выдающегося криминалиста — Энрико Ферри, добросовестность трудов которого в этом отношении трудно заподозрить. В заметке, помещенной в сборнике Гернета, он говорит, что в Италии, как в Голландии и Бельгии, после отмены смертной казни число убийств не только не увеличилось, но постепенно продолжало уменьшаться. Значит, и предположение, что смертная казнь была задерживающим средством, вовсе не подтвердилось. Но зачем ходить так далеко; мне кажется, что эти доказательства мы можем почерпнуть из нашей истории. Я не буду углубляться ни в далекие Елизаветинские времена, ни во времена Императора Павла I, который в указе 1799 г. всенародно заявил, что смертная казнь отменена по нашим государственным законам. Я беру гораздо позднейшее время: по Своду Законов издания 1832 г. — в царствование Императора Николая I — смертная казнь, если не ошибаюсь, на основании статьи 17, устанавливалась в трех случаях: по 1 пункту — за мятеж и измену, но только при одном условии, если они ведались верховным судом, т. е. таким, который каждый раз учреждался по особому Высочайшему повелению; по 2 пункту — как наказание за карантинные преступления; и, наконец, по 3 пункту — за преступления, совершенные в военное время и наказуемые по полевым законам, и только.

    Количество преступлений, за которые мог быть вынесен смертный приговор по Уложению 1845 года, несколько возросло, но тем не менее ввиду постановления судебных уставов в первоначальной редакции 236 статьи возможность применения смертной казни была весьма ограничена, так как гражданские лица могли наказываться по закону военному лишь в местах, объявленных на военном положении, и только за преступления, поименованные в Высочайшем указе. Мы не знали смертной казни, таким образом, ни за убийства, ни за квалифицированные поджоги, ни за другие преступления. Далее, мы хорошо знаем, что наши тюрьмы, наши каторги, ссылка и арестантские роты благоустройством не отличались и воспитательного влияния не имели, а, наоборот, имели прямо развращающее влияние. А между тем статистика показывает, что процент преступности в России и процент преступности в западноевропейских державах — Франции, Англии и Германии — не различался существенно, и оказывается, что Россия не стояла на первом месте, как следовало бы ожидать. Поэтому нельзя возлагать надежды на смертную казнь, стремясь к уменьшению числа преступлений. Рост преступлений, их уменьшение или увеличение управляются более важными законами социальной жизни того или иного государства. По-видимому угроза смертной казнью имеет мало задерживающего значения. Я позволю себе кратко остановиться на психологическом объяснении этого явления, приводимом во всех исследованиях о смертной казни. Угроза неминуемою смертью, которая стоит недалеко и висит, как топор над головой, еще может влиять на человека, но и то не всегда, и нельзя думать, чтобы эта угроза могла безусловно остановить человека в чем-либо. Кто не преклоняется перед самоотвержением воина, во время боя идущего на верную смерть. Разве откажется какой-нибудь ординарец, когда он послан для исполнения своего долга, проехать через место, где 99 шансов быть убитым? Он, может быть, не сочувствует целям войны, не сочувствует режиму, который послал его на поле битвы, но, верный своему долгу, своему знамени, идет на верную смерть, не боясь ее. Два предшествующих оратора уже указали на христиан; как не вспомнить благоговейно чтимых светочей христианства, которые шли шь. смерть, славословя Того, за Кого они проливали кровь. Разве они не вызывают нашего благоговения? Укажу на наших сектантов, самосожигателей, которые себя и своих детея приносили по религиозн лм заблуждениям в жертву Богу жизни и равнодушно шли на смерть. Но религиозный фанатизм стоит рядом с политическим. Вероятно, среди лиц, ныне совершающих тяжкие преступления, есть много таких, которые только прикрываются политическим фанатизмом, но есть между ними и люди, которые отдаются целиком той идее, которую они считают правильною. Разве фанатизм политический не делает из человека то же самое, что делает фанатизм религиозный, разве такой человек не отдается целиком идее, которой он служит, даже в тех кровавых делах, которые он совершает под ее влиянием? Он идет так же исполнять свой долг, как идет воин на поле сражения. Угроза казнью не удержит преступную руку, если она идет на преступное дело под влиянием политического фанатизма.

    Если же мы перейдем к тому, что нас теперь интересует, т. е. к смертной казни, применяемой по суду, то мы увидим, что задерживающий мотив — угроза смертью — становится еще более слабым. Тот, кто идет на преступление, не может не учитывать шансов на то, что он не попадется. Большинство преступников думает, что преступление не будет открыто i г ли не будет достаточно улик для того, чтобы изобличить преступника, что его не поймают, что его не приговорят к смертной казни, а затем еще есть шанс на помилование. Нам, криминалистам, хорошо известно, что такие соображения вовсе не пустые слова. Стоит сопоставить в какой угодно стргне количество совершенных убийств с числом последовавших и действительно исполненных приговоров, чтобы сказать, что применение смертной казни к преступнику, учинившему деяние, ею угрожаемое, — это 1 шанс на 100. Вот довод, на основании которого я говорю, что смертная казнь средство нецелесообразное, а потому и вредное в государственной машине.

    Не останавливаюсь на тех аргументах, что нельзя мертвецу вернуть жизни, хотя бы он и оказался невинным; что смертная казнь наказание неуравни тельное, потому что приходится назначать одну и ту же смертную казнь лри различных оттенках виновности.

    Вот почему я и повторяю, что смертная казнь есть наиазание нецелесообразное и несправедливое. Но на это говорят — очень может быть, что смертная казнь не нужна, что она будет выкинута из кодексов, но не теперь; нужно подождать, пока окончатся кровопро.литие и восстание и настанет царство свободы и мира. За последнее время в России сильно пошел в ход афоризм фельетонного болтуна Карра о том, что смертную казнь можно бы отменить, но пусть начнут господа убийцы. Этот афоризм охотно принимают в нашем современном обществе за полноценную монету, никто не хочет испытать ее лигатуру, а иначе они бы увидели, что она не годится и для самого плохого билона. Оказывается, что эта фраза не столько орудие для защиты смертной казни, сколько, наоборот, говорит против смертной казни. Это позорное признание государства, что оно ставит себя наравне с убийцами, довело нас до того, что не какой-нибудь социал-революцио-нер или социал-демократ, но мирный буржуа, профессор Гейдельбергского университета Еллинек в своем письме, помещенном в сборнике Гернета, о том, как ему представляется современная Россия, высказывает следующие мысли, которые, думаю, каждый русский прочтет с глубокой скорбью. «Вряд ли в каком-нибудь государстве заветы гуманности так беззастенчиво попираются, как в России, где одна часть населения занята лишь мыслью, как бы истребить другую, и где управляющие и управля :мые одинаково сбагрены кровью». Да и действительно, как сопоставлять то, что не может быть сопоставлено? Как сопоставить npei гупление с актом государственной деятельности, с актом правосудия? Кто должен начать, [реступник или государство? Ведь это похоже на прекращение спора детей между собой, когда отец или мать говорят им: кто поумней, тот и перестанет первый. Но если сопоставлять убийство и смертную казнь, то несомненно, что государство скорее должно перестать, чем преступники.

    Я повторяю, говорю все это потому, что к афоризму Капра так часто прибегают. В каждом убийстве и в каждом исполнении смертной казни есть два фактора: с одной стороны, виновный или пэименитель наказания, с другой — тот, кто страдает. Я беру убийство. Что испытывает гбцйца, когда бросает бомбу, режет ножсм, стреляет из пистолета? Нужно быть очень закаленным злодеем, чтобы без внутреннего содрогания, без мучений, без угрызения совести пойти на кровавое дело; преступник не мечет ие думать о возможности попасть под суд. И вся эта внутренняя борьба значительно изменяет психическую физиономию убийцы в то время, когда он посягает на свою жертву. Совершенно в другом положении находится исполнитель строгого закона. Со спокойной совестью, может быть со спокойным сердцем, сознавая весь долг, который лежит на нем как на судье, исполняет он веления непреклонного закона, подписывает смертные приговоры. У него нет волнений и страдания от совершаемого акта, он, может быть, не думает, что его приговор есть повеление лишить дыхания жизни, лишить того, что Творцом вложено в каждого человека. Подписав приговор, он, может быть, возвращается спокойно к своей домашней жизни, к семейным занятиям, может быть, к удовольствиям. Он исполнил долг и обязанность! Но можно сказать многое против хладнокровного, спокойного лишения жизни ближнего, хотя бы и в силу закона.

    А положение палача, картинно называемого русским народом «мастером заплечных дел», т. е. мастера, технически знакомого со всей обстановкой своего ремесла, и какого ремесла — лишения жизни людей? Достаточно известно, с каким отвращением народ смотрит на палача. Только в наше неврастеничное время можно себе представить, что находятся люди, добровольно принимающие на себя эту обязанность.

    А жертва убийства? Сама жертва при убийстве, конечно, может мучиться, может страдать, если рана не была смертельна, если физическая боль продолжалась довольно долго. Но там, где убийство было наповал, где смерть наступила немедленно, страдания прекращаются скоро. Теперь представьте себе положение осужденного. Один из моих предшественников указал на человека, который хладнокровно относился к тому, что ему готовилось, и шел совершенно спокойно на смертную казнь. Но не все таковы. Ряд уголовных дел может показать, что бывали явления другого рода. Попробуйте на минуту перенестись в положение осужденного, когда приговор утвержден, когда просьба о помиловании не принята, когда нет более выхода, когда человек считает дни, часы и, наконец, минуты, которые осталось жить ему, здоровому человеку, и по истечении которых прекратится его жизнь по воле непреклонного закона, карающего за преступление. В эту минуту человек действительно переносит такие страдания, которые заставляют забыть об его преступлении '.

    Пойдем на эшафот. Ныне, когда смертная казнь перестала быть публичной, положение казнимого преступника стало хуже. Человек, умирающий за идею, мог порисоваться перед публикой, найти в толпе поддержку. Теперь же другой порядок казни. Если осужденный переносит казнь спокойно, все йроходит без последствий, но если на эшафоте он начнет просить, молить, целовать руки у тех, которые его ведут под виселицу, каково впечатление этой смерти беззащитного?

    Если же наказуемый сильный человек, если под угрозой смерти силы его удесятерились, если иа эшафоте начинается борьба? Ведь иногда пяти, шести человек недостаточно для того, чтобы избить, искалечить преступ шка и изнеможенного поставить под виселицу. Весьма недавно было опубликовано и осталось неопроверженним такое именно известие. Если бы мы применили понятия Уголовного Уложения к подобным поступкам, то можно было бы сказать, что такое лишение жизни осужденного — квалифицированное убийство. Люди истязают и мучают этого обезоруженного человека, чтобы лишить его жизни. Неужели и это ничего не говорит против смертной казни? Возвращаясь опять к афоризму Карра, я бы сказал, надо начать государству, потому что функции государства таковы, что оно должно воспитывать в народе уважение к личности, свободе, а этого нет при исполнении смертной казни.

    Если таково положение вопроса о смертной казни вообще, то еще хуже положение смертной казни у нас в России, в том виде, в каком мы ее застаем теперь. Все то, что говорится против нее при нормальном порядке вещей, удваивае гея и утраивается при том порядке, в котором казнь исполняется теперь у нас; ибо она исполняется не в общем порядке, на основании непреложных законов, которыми твердо управляется Российская Империя, а на основании законов временных, установленных на год, на два, а действующих долгие годы. Смертная казнь применяется при действии положений об усиленной и чрезвычайной охпане или по военному положению в силу 279 статьи

    Свода Военных Постановлений, так что к смертной казни могут быть приговорены и за умышленное убийство, и за изнасилование, и за грабеж, и за разбой, и за умышленные поджоги. Присутствующие здесь юристы пусть скажут, равноценны ли эти преступления и пусть прикинут уголовную их стоимость. Здесь и убийства, за которые грозит закон бессрочной каторгой, и грабежи, которые по новому Уложению влекут за собой тюрьму. Во всех этих разнообразных случаях одинаково применяется смертная казнь, и это понятно, ибо военное положение писалось для военного времени, для действий в виду неприятеля и во время борьбы с ним, когда и маленькое преступление может стать чем-то большим и важным. В 1903 году было Высочайше утверждено новое Уголовное Уложение, введенное в силу 10 июня 1904 года по отношению к государственным преступлениям. В силу этого, если даже было бы совершено такое тягчайшее преступление, как посягательство на жизнь Государя Императора, Императрицы, или Наследника престола, тем не менее, по ст. ст. 55, 57 и 58 этого Уложения, нельзя предавать смертной казни молодых преступников от 14 до 21 года, т. е. несовершеннолетних; лицо старше 70 лет также не может попасть на виселицу. Что же касается лиц женского пола, то и помимо этих условий, только совершив деяния, предусмотренные статьей 99 Уложения, т. е. посягнув на жизнь Государя Императора, могут они быть повешены. Теперь же мы видим, что сплошь и рядом вешают и расстреливают юношей моложе 21 года, женщин. Я не верю, хотя и неопровергнутым правительством, газетным сведениям о том, что были казненные моложе 17 лет, но казни несовершеннолетних несомненны. Что может быть ужаснее того произвола, когда генерал-губернатор может по своему личному усмотрению за то же самое преступление одного казнить, а другого, не предавая суду, выслать, основываясь на военном положении, и когда в 24 часа можно окончить все расследование и суд за сложное преступление? Мы, юристы, все хорошо знаем, что такой суд скорый несправедлив. Мы полагаем, что при каждом преступлении должно быть справедливое расследование, без чего неизбежно громадное зло, так как при скорости рассмотрения нет средств для справедливого решения суда. Ведь был такой случай, что вместо одного брата был казнен другой.

    Поэтому я имею смелость ходатайствовать перед Государственным Советом о принятии законопроекта об отмене смертной казни. При этом я не хочу входить в детали вопроса, ибо теперь нам важно решить только общий принцип. Особо же избранная комиссия обсудит проект, внесенный из Государственной Думы, конечно, в пределах нашей компетенции, установленной Основными Законами... Заканчивая мою речь, я позволю себе сказать еще следующее. Ходатайствуя об отмене смертной казни, я и мои единомышленники, которых, надеюсь, будет довольно много, не говорим, что те деяния, которые обложены смертною казнью, останутся без всякого наказания й что виновные в них перестанут быть преступниками. Убийства и тяжкие злодеяния останутся таковыми и при отмене смертной казни, когда за них будут ссылать в каторгу или на поселение. Я верю, что несмотря на все попытки растравить и возбудить русский народ на кровь и злодеяния, он не поддастся этим волкам в овечьей шкуре. Я верю, что в русском народе не утратились нравственные основы любви к ближнему, что он не забыл заповеди Того, Кто на кресте молился за своих врагов. Русский народ не пойдет за теми, кто зовет на погромы и разрушения. Но если бы эта вера моя оказалась неосновательной, ложной, то и тогда я позволил бы себе одно: обратиться к Всеблагому Подателю жизни, чтобы он взял и меня отсюда, из этой юдоли вражды и ненависти, но никогда не пойду в тот стан, который требует крови и жертв.

    Фельдштейн Григорий Самуилович (1868 —

    1929 гг.) — отечественный криминалист и историк науки уголовного права, профессор Демидовского лицея в Ярославле. Его перу принадлежат два серьезных монографических исследования:

    «Учение о формах виновности в уголовном праве». М., 1902 и «Главные течения в науке уголовного права». М., 1909. Публиковался и после Великой Октябрьской социалистической революции. В 1926 году в его переводе с латинского языка и с его комментариями была опубликована книга Овидия Назона «Искусство любви и красоты».

    Статья написана для сборника «О смертной казни. Мнения русских криминалистов»

    (М. 1909).


    Противники смертной казни в русской

    криминалистической литературе второй половины XVIII века и первой половины XIX века

    В 1764 году выходит в свет книга Беккарии «О преступлениях и наказаниях». Неизвестный до этого времени итальянский писатель приобретает громкое имя, и труд его появляется в многочисленных переводах. В значительной степени Беккариа обязан был своим успехом энергичной и красноречивой проповеди против смертной казни. Но, сгруппировав ряд доводов против этого наказания, Беккариа не выступил безусловным противником допустимости смертной казни в практике государств. Смерть какого-либо гражданина, писал Беккариа, делается необходимой, когда государство восстанавливает или теряет свою свободу, или во время безначалия, когда беспорядки занимают место законов.

    Взгляды Беккариа по вопросу о смертной казни были восприняты известным Наказом Екатерины II и в ст. ст. 210 и 212 этого замечательного памятника мы находим почти дословное повторение аргументов великого итальянского писателя.

    Идеи Наказа о смертной казни были восприняты некоторыми писателями по вопросам уголовного права как бы фотографически — с теми оговорками, которые нашли себе место еще у Беккариа. Но, наряду с этим, в русской литературе XVIII века наметились и другие течения, находившие себе почву в неудорлетворенности наиболее культурных представителей общества существовавшей практикой смертной казни. Одни из них считали насущной необходимостью бороться только против жестоких форм смертной казни, другие заявляли себя безусловными противниками смертной казни вообще. В дальнейшем мы позволим себе остановиться на этих оттенках взглядов русских криминалистов. Общим в них является то, что все они исходят, в большей или меньшей степени, из непригодности смертной казни в ее реальном проявлении служить целям уголовного правосудия. Взгляды эти представляют для людей нашего времени не один исторический интерес. Они должны быть дороги во все времена как свидетельство ясного понимания опасности применения смертной казни в качестве меры, имеющей тенденцию стать обычным средством уголовной реакции. Мы встречаемся в этих взглядах с рядом таким доводов, которые и в наши дни не утратили значения аргументов против смертной казни как эмпирического средства борьбы с преступностью, моральные и юридические основания которого не только не выдерживают критики, но и целесообразность которого при современном состоянии знаний ни в каком случае не может считаться доказанной.

    Из русских писателей второй половины XVIII века, считавших недопустимой существовавшую практику смертной казни и рекомендовавших крайнюю осторожность в ее применении, мы могли бы указать на А. А. Артемьева, автора одного из первых научных опытов в области русской юриспруденции. Мы читаем в его «Кратком начертании римских и российских прав» (1774 г.): «Разрушать на части и рвать живое человеческое тело на куски... есть дело, которое человечество, сколько бы ни было оно раздражено на виноватого, не может«ягерпеть.

    И таковые чинимые казни, выходя за пределы человечества, по истине теряют свой успех... часто ожесточают сердца подданных, а иногда причиною бывают великих смятений и бунтов...»

    Принципиальных противников смертной казни мы находим в лице выдающегося русского криминалиста двадцатых годов XIX столетия Г. Солнцева, проф. Казанского* университета, и Ил. Васильева, адъюнкта Московского университета той же эпохи: «Употребление казней никогда не делало людей лучшими... чрезмерные судные наказания ожесточают сердца... смерть гражданина в обыкновенном состоянии общества ни полезна, ни нужна...»

    Но несравненно значительнее в русской литературе соответственной эпохи число писателей, приводящих красноречивые доводы в пользу совершенной недопустимости смертной казни. Не претендуя на то, чтобы исчерпать список всех убежденных противников этого наказания, выступавших в нашей литературе, мы остановимся в дальнейшем на кратких, по возможности, выписках из относительно мало известных в широких кругах трудов Лангера, Ушакова, Лопухина и адм. Мордвинова.

    Проф. Московского университета К. Г. Лангер-. «Вожделенную безопасность граждан удобно соблюсти можно и другими наказаниями, общей пользе более приличествен-ными, которыми преступники не лишаются жизни... От беспрестанного учащения самых лютых казней беззакон-ники не токмо не устрашаются, но еще ежедневно большее число их прибывает... Бесчисленное множество примеров показывает, что злодения случались и во время самой казни».

    Ф. В. Ушаков, воспитанник Сухопутного кадетского корпуса, один из составителей рижского торгового устава: «Смертная казнь никогда долговременно не производит впечатления и, поражая сильно и мгновенно души, бывает тем недействительною»; «Со всеми осторожностями в суждении преступления можно ошибиться и осудить невинного и бывают случаи, когда истина едва через долгое течение времени отверзается».

    Ив. Влад. Лопухин, советник уголовной палаты с 1782 года и впоследствии сенатор: «Она по моему мнению... бесполезна... тяжкие наказания и заточения, употребляемые вместо смертной казни, при способах... исправления наказуемых, сохраняя их всегда на полезную для государства службу, столько же могут примером устрашать и удерживать от злодеяния, если еще не больше, как смертная казнь...» «Могут сказать, что смертная казнь нужна для избавления общества от такого государственного злодея, которого жизнь опасна для общего спокойства. Но и в сем редком, и, конечно, важнейшем случае, строгое заключение может отвратить ту опасность, а время ослабляет и наконец уничтожает ее...».

    Адм. Мордвинов, занимавший должность Председателя департамента гражданских и духовных дел Государственного Совета: «Человек не одаренный всесовершенством, поступает ли согласно с правотою совести своей, когда присваивает себе то право, которое единому Всесовершен-ному токмо Существу принадлежит?.. Окованный, лишенный свободы, предаваемый смерти, по невозможности ею быть вредным, не есть ли жертва бесполезная и невинная... Лишение свободы, прав гражданских и каторжная работа составляют наказания, удерживающие людей от преступлений более, нежели смертная казнь. Воин идет на смерть, ставя грудь против пуль и ядер за малый знак почести в петлицу... но никто... не подвергнет ни жизни, ни благосостояния своего, если, наравне со смертью, каторга ему предстоит... Самоубийцы предают себя смерти, но никто еще не предавал себя каторге. ...Где часто казнят, там день казни для развратных бывает днем удачного мошенничества и не служит для порочных исправлением...»

    Соловьев Владимир Сергеевич (1853 — 1900).— русский религиозный философ, поэт, публицист и критик, сын историка С. М. Соловьева. После речи против смертной казни в марте 1881 г. (в связи с убийством Александра II народовольцами) был вынужден оставить преподавательскую работу.

    В 80-е годы проповедовал идеи объединения Востока и Запада через воссоединение церквей, боролся за свободу совести, против национально-религиозной дискриминации. В 90-е годы занимался философской и литературной работой, переводил Платона.

    В своей философской системе пытался соединить христианство, платонизм и немецкую классическую философию. Правду иа земле понимал как абсолютное воплощение в жизнь идеалов христианства. Считал, что союз русского самодержавия с римским папой может способствовать всеобщему благоденствию. Идеи Вл. Соловьева оказали влияние на Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова и Е. Н. Трубецкого. См.: Вл. Соловьев. Избранные произведения в двух томах. М., 1988.

    О смертной казни


    Статья

    опубликована в сборнике «Против

    смертной казни» (М., 1906),

    Учреждение смертной казни есть

    последняя важная позиция, которую варварское уголовное право (прямая трансформация дикого обычая) еще отстаивает в современной жизни. Дело можно считать решенным. Все более и более редеет еще недавно густая толпа защитников, которую собрал кругом себя ветхий полуистлевший идол, еле держащийся на двух подбитых и глиняных ногах: на теории возмездия и на теории устрашения.

    В любопытной сравнительно-статистической таблице, которую проф. Н. С. Таганцев приводит из книги Гетцеля, наглядно представлен быстрый прогресс науки относительно этого вопроса. Гетцель, сочинение которого по этому предмету отличается библиографической полнотой, берет всю известную ему (западную) литературу о смертной казни за столетие с лишним (от появления знаменитой книги Беккариа Dei delitti е delle репе97 и до 1869 года). Оказывается, что во второй половине XVIII века число защитников смертной казни еще было значительным и несколько превышало число ее противников (первых — 61, вторых — 45), но уже с начала XIX века устанавливается обратное отношение, которое за первую половину этого века выражается в таких цифрах: на 79 защитников уже 128 противников, а затек# в эпоху, современную Гетцелю (XIX век. — Прим. ред.), число противников (158) втрое с лишним больше чиЬла защитников (48), причем нужно заметить, что к числу последних Гетцель с немецкою Billigkeit98 относит и тех криминалистов, которые, отрицая в принципе смертную казнь, допускают ее сохранение на практике как временную меру. Если не останавливаться на 1869 годе, то результат был бы еще более блестящим. Так, у нас в России, после смерти Баршева и Лохвицкого, не осталось ни одного криминалиста с некоторым именем в науке, который бы защищал смертную казнь.

    Этому прогрессу в науке или в теоретическом правосознании соответствует такой же прогресс в жизни или в юридической практике, законодательной и судебной. Во-первых, поразительно сокращается самый объем приложения смертной казни по закону или число тех родов и видов преступлений, за которые полагается эта кара. Еще в конце XVIII века (перед революцией) во Франции, например, сумма таких криминальных категорий была 115 (в том числе контрабанда, протестантская проповедь, блуд при духовном родстве, печатание и сбыт запрещенных книг), уже по Code penal 1810 года99 она сократилась до 38, а затем еще значительно уменьшилось по законам 1832 и 1848 годов. В Германии и Австрии по кодексу Карла V, действовавшему и в XVIII веке, смертной казни подлежали 44 рода преступных деяний (между ними сочинение пасквилей, порча межевых знаков, двоебрачие, кража плодов и рыбы), а в настоящее время смертная

    казнь сохраняется только в двух случаях: при предумышленном убийстве и при посягательстве на жизнь императора. В Англии по статутам, действовавшим еще в начале XIX века, число всех подлежавших смертной казни родов и видов правонарушений с различными казуистическими подразделениями выражается чудовищной цифрой: 6789, которая кажется несколько менее изумительною, когда мы узнаем, что смертной казни по этим законам подлежали между прочим: порубка деревьев, увечье чужого скота, воровство свыше одного шиллинга при некоторых отягчающих обстоятельствах, простое воровство в 5 шиллингов, кража писем, злостное банкротство, угрозы на письме, окрашивание серебряной монеты в золотую или медной в серебряную и т. п.

    С первых лет XIX века начинается в Англии фактическое, а затем и законодательное ограничение этой уголовной безмерности; особенно быстро пошло дело в первой половине царствования королевы Виктории, и после коренного пересмотра статутов в 1861 году от 6789 случаев остается только два: государственная измена и убийство. С тех пор предложение о совершенной отмене смертной казни неоднократно вносилось в парламент и принятие его, уже имевшее большинство в одной парламентской комиссии, есть только вопрос времени. Вполне отменена смертная казнь законодательным путем: в Румынии с 1864 года, в Португалии с 1867 года, в Голландии с 1870 года и в Италии с 1890 года. В Швейцарии, отмененная по Конституции 1874 года, она была через пять лет законодательно восстановлена в 8 из 25 кантонах, но и здесь остается на практике почти без применения. В России законодательное движение против смертной казни началось раньше, чем в других государствах, но не пошло прямым путем к ее полной отмене, как в только что названных странах. Хотя за преступления против общего права эта казнь не назначается с самого начала царствования императрицы Елизаветы Петровны, но более ста лет она сохранялась фактически и притом квалифицированная — под видом тех чрезмерных телесных наказаний, которые имели неизбежным своим последствием, а иногда и предуказанной целью — мучительную смерть преступника. После отмены этого рода истязаний, в царствование императора Александра II, смертная казнь и фактически, и по закону исчезла у нас из общего порядка юстиции и осталась карательной мерой лишь для случаев-особого, исключительного порядка, разумея здесь исключительность как в смысле криминальном (политические преступления), так и в смысле процессуальном (судимость военными судами). Эта специальная подсудность может иметь своим основанием или военное звание судимого в связи с особыми требованиями военной дисциплины, или военное положение данной местности в данное время, или, наконец, чудовищный и исключительно опасный характер данного преступления.

    Кроме все больших и ббльших законодательных ограничений прогресс в этом деле можно усмотреть из чрезвычайного уменьшения числа смертных приговоров вообще и приговоров исполненных в особенности. В прошлые века, несмотря на малочисленное сравнительно население, в каждой из европейских стран ежегодное количество казнимых смертью исчислялось тысячами. Так, в Англии за последние 14 лет царствования Генриха VIII было казнено около 72 ООО человек, следовательно, средним числом более 5000 в год. За все царствование королевы Елизаветы (1558 — 1603) было казнено свыше 89 ООО, то есть около 2000 в год. В начале XIX века, несмотря на значительно увеличившееся народонаселение, тысячи ежегодных казней заменяются сотнями и десятками: за двадцатилетие (1806 — 1825) было казнено 1614 человек, следовательно, по 80 в год (в частности, в 1813 году казнено 120 человек, ав1817 — 115 человек), а в царствование Виктории годовые цифры казни колеблются между 10 и 38. Во Франции еще в двадцатых годах XIX века среднее число казненных в год было 72, но в тридцатых уже только 30, в сороковых — 34, в пятидесятых — 28, в шестидесятых — 11, в семидесятых тоже 11, в восьмидесятых — только 5. В Австрии среднее годовое число в шестидесятых годах — 7, а в семидесятых — только 2.

    «А потому, — справедливо заключает проф. Таганцев рассуждение об этом предмете в своих лекциях^— не надо быть пророком, чтобы сказать, что недалеко то время,

    когда смертная казнь исчезнет из уголовных кодексов, и для наших потомков самый спор о ее целесообразности будет казаться столь же странным, каким представляется теперь для нас вопрос о необходимости и справедливости колесования или сожжения преступников».

    Но пока это желанное и близкое будущее еще не наступило, пока этот остаток варварства не исчез совсем из законодательства и юридической практики большинства европейских стран, нельзя оставлять общественное сознание без постоянных напоминаний об этом тягучем позоре, и хотя бы новый опыт его нравственно-юридического освещения был тысяча первым или тысяча вторым, он не может считаться лишним.

    Рассматривая ниже воззрение на уголовное наказание как на воздаяние злом за зло, мы обратили внимание только на два крайних конца этого воззрения — на terminus a quo ’: первобытный, грубый обычай кровной мести, связанный с родовым бытом, и на terminus ad quern100: схоластически отвлеченную «абсолютную» теорию равномерного возмездия. Но есть еще в уголовно-правовом развитии третий элемент, давно утративший в этой области прямое практическое значение, не лишенный, однако, скрытого влияния на умы консервативного направления, и именно по вопросу о смертной казни.

    Не подлежит никакому сомнению, что отдельность норм и учреждений политико-юридических от норм и учреждений религиозных есть факт сравнительно поздний, а первоначально эти две области сливались между собою, что порождало явления и понятия совершенно, на наш взгляд, неожиданные. Если современный человек, знающий по-латыни, но не знакомый с древностями, прочтет в законе XII таблиц при обозначении какого-нибудь преступления, например ночной кражи плодов, такую краткую формулу наказания: sacer esto, то он хотя и не переведет этого да будет священным, однако под влиянием новейших понятий не сразу догадается, что это собственно значит: да будет зарезан или да подлежит закланию. Во всяком случае такая омонимия покажется ему очень странной. Между тем тут не было вовсе никакой омонимии, т. е. употребления одного слова для различных понятий, одному слову здесь отвечало одно понятие, так как в известную эпоху под освящением, когда дело касалось живых существ, ничего другого и не мыслилось, кроме предустановленного умерщвления Вообще,освящать значило: из суммы однородных предметов ((людей, животных, плодов и т. д.) отделять некоторые, чтобы отдать их божеству. Первоначальный, коренной способ этого отдавания состоял в жертвоприношении, то есть в торжественном истреблении отделенных предметов, что и было их окончательным освящением. Оснований, пб которым именно эти, а не другие предметы подлежали освящению или истреблению, было много; главные из них были двоякого рода: естественные, как, например, первородство (приносились в жертву первенцы людей и скота, начатки плодов и т. д.), и социальные, в силу которых приносились в жертву чужеземцы (что было особенно лестно для национального божества), военнопленные и преступники. Так как нормы общежития теснейшим образом связывались с богопочитанием как прямые выражения высшей воли, то всякое нарушение этих норм понималось как оскорбление божества, которому нарушитель и выдавался головой: sacer estol

    В области библейских представлений между двумя основаниями «освящения»: первородством и преступлением, просвечивает мистическая связь, поскольку первенец рода человеческого, Адам, и его первенец, Каин, были оба и первыми преступниками — один прямо против Бога, другой — против человека101. Не касаясь теологической стороны вопроса, заметим, однако, что именно Библия, рассматриваемая в целом, высоко поднимает человеческое сознание над темною и кровавою почвою дикой религиозности и религиозной дикости, из которой, языческие народы лишь отчасти выбивались в своих высших классах, благодаря развитию греческой философии и римской юриспруденции.

    В Библии по нашему вопросу обозначаются три главные момента:    1) После первого убийства провозглашение

    нормы: преступник, даже братоубийца, не подлежит казни человеческой: «И отметил Превечный Каина, чтобы кто-нибудь не убил его». 2) После потопа, вызванного крайними обнаружениями зла в человеческой природе —приспособление нормы к «жестокосердию людей»: «Кто прольет кровь человека — человеком прольется кровь его»; это приспособительное положение подробно развивается и осложняется в Моисеевом законодательстве. 3)Возвращение к норме: у пророков и в Евангелии. «Мне отмщение, — говорит Превечный, — я воздам». Чем воздаст? «Милости хочу, а не жертвы». «Я пришел взыскать и спасти погибшее».

    Библия есть многосложный, тысячу лет выраставший духовный организм, совершенно чуждый внешнего однообразия и прямолинейности, но удивительный по внутреннему единству и стройности целого. Выхватывать произвольно из этого целого одни промежуточные части, без начала и конца, есть дело фальшивое и пустое; а ссылаться на Библию вообще в пользу смертной казни — свидетельствует или о безнадежном непонимании, или о беспредельной наглости. Те, кто, подобно Жозефу де Местр, сближают понятие смертной казни с понятием искупительной жертвы, забывают, что искупительная жертва за всех уже принесена Христом, что она всякие другие кровавые жертвы упразднила и сама продолжается лишь в бескровной евхаристии — забвение изумительное со стороны лиц, исповедующих христианскую веру. Поистине, допускать еще какие-нибудь искупительные жертвы, значит отрицать то, что сделано Христом, значит — изменять христианству.

    * * *

    Негодная лжерелигиозная замазка не может исправить растреснувшуюся глину «абсолютной» метафизической криминалистики, требующей сохранения смертной казни как должного воздаяния за преступление. Посмотрим, крепче ли другая глиняная нога этого гнусного кумира — утилитарное воззрение, находящее смертную казнь самою целесообразною мерою общественной обороны против важнейших преступников.

    Лишь очень немногие криминалисты, стоящие на этой точке зрения, понимают пользу смертной казни в прямом смысле — как самого простого и дешевого способа отделаться от преступника. Большинство писателей стыдятся этой простоты. А между тем, есЛи стоять на точке зрения пользы и только пользы, что можно противопоставить соображению о надежности и дешевизне виселицы сравнительно с тюрьмой? И не ясно ли также, что если это средство выгодно относительно десяти или двадцати преступников, то оно тем более выгодно относительно десяти тысяч, и что всего выгоднее для общества вешать рсех преступников и всех людей, которые ему в тягость. А если такого вывода стыдятся, то, значит, стыдятся и того принципа, из которого этот вывод с логическою необходимостью вытекает. Но какую же цену может иметь теория, сторонники которой должны признать постыдным ее собственный принцип?

    Со времени Ансельма Фейербаха почти все криминалисты утилитарного направления признают пользу смертной казни лишь в косвенном смысле — со стороны ее устрашающего действия. Но именно относительно смертной казни этот взгляд допускает опытную проверку. Если вопрос о целесообразности устрашающих наказаний вообще остается на эмпирической почве спорным, то о смертной казни, в частности, этого сказать нельзя: здесь вследствие простоты и определенности данный вопрос может получить бесспорное опытное решение.

    Если бы защитники смертной казни в смысле необходимого устрашения, удерживающего от совершения преступлений, были серьезно и последовательно убеждены в своем тезисе и признавали его полную силу, то они должны бы были задуматься над следующим приведением их взгляда к абсурду. Производимое смертною казнью устрашение есть необходимое средство для удержания от преступлений; следовательно, по мере неупотребления этого необходимого средства число преступлений должно соответственно возрастать; независимо от этого, оно, конечно, возрастает естественным приростом (и увеличивающейся скученностью) населения. Приложим это к фактам. При Генрихе VIII в Англии казнили ежегодно 5000 преступников; с тех пор население возросло в 12 раз, следовательно, если бы «необходимое» средство устрашения продолжало применяться, то следовало бы теперь казнить ежегодно 60 ООО злодеев; вместо того теперь казнят средним числом всего 15 человек, то есть в 4000 раз меньше, чем следовало бы; такое сокращение «необходимой» меры устрашения должно бы соответственно повлиять на увеличение числа преступлений, и если для царствования Генриха VIII считать их (чтобы быть великодушным) столько же, сколько было казнимо, то есть по 5000 год, то теперь этих, уже более не казнимых преступлений должно бы совершаться не менее 20 миллионов ежегодно, то есть не только все взрослые англичане должны бы оказаться поголовно профессиональными преступниками, но, пожалуй, и некоторой части грудных младенцев обоего пола пришлось бы для оправдания теории обкрадывать своих кормилиц или делать порубки в чужих лесах.

    Против такого абсурдного вывода из их теории приверженцы устрашения имеют только один довод, который в сущности есть отречение от их принципа. Они могут сказать, что обилие казней есть лишь условная необходимость и вопрос времени: при Генрихе VIII нужно было по 5000 казней в год вследствие грубости и дикости нравов и неустойчивости общежития, а теперь довольно и 15 для устрашения наиболее опасных преступных стремлений; но если преступность до такой степени ослабела в силу общественного прогресса или благоприятного изменения жизненных условий, то на этой положительной почве и нужно до конца бороться с преступлениями, оставив раз навсегда казни как бесполезную жестокость.

    Но есть ли в самом деле вопиющая бессмыслица утверждать, что вчера еще склонность к воровству была так сильна в обществе, что воров можно было напугать только виселицей, а сегодня эта склонность вдруг почему-то ослабела, и для них уже и тюрьма оказывается достаточно страшной, а виселица должна оставаться только для убийц, которые почему-то тюрьмы не боятся?

    Опытная проверка мнимой устрашающей силы смертной казни может быть сделана и без всякого сопоставления между собою отдаленных эпох. В тридцатых годах XIX века сравнительно с двадцатыми годами того же века никакой существенной разницы в социальных и культурных условиях жизни не было, а потому если бы вообще смертная казнь имела влияние на проявление преступности, то последовавшее в это время, вследствие *. отмены старых статутов, быстрое сокращение смертных казней (со 115 в год до 15 и даже 10) должно было бы сказаться значительным увеличением злодеяний, за которые больше не грозила смерть. Между тем не толькр значительного, но и никакого увеличения числа преступлений в Англии не произошло, а обнаружилось, напротив, некоторое их уменьшение. В Тоскане, где смертная казнь была совершенно отменена еще в XVIII веке (сначала фактически, потом и по закону), никакого увеличения преступности не оказалось, и бесполезность ее была так очевидна, что все позднейшие попытки ее восстановления (по соображениям политическим) не имели успеха: общественное мнение не допускало исполнения смертных приговоров. В Австрии в самом Императорском декрете (1803), которым восстанавливалась смертная казнь, отмененная прежде Иосифом II, признается тот факт, что за время отмены число преступлений не увеличилось. И во всех других случаях отмены, кончая последними, совершившимися на наших глазах, результат неизменно один и тот же: заметного увеличения числа преступлений, как следовало бы по теории устрашения, в действительности не происходит. Нельзя себе представить более блестящего опытного опровержения этой теории, последний удар которой нанесен в наши дни устранением публичного исполнения смертной казни. Ясно, что казнь, совершаемая секретно и стыдливо, не предназнаг чена для устрашения. Факт этой секретности довольно красноречив, но еще красноречивее его основание: было констатировано, что публичные экзекуции, производя деморализующее действие на толпу, сопровождались подъемом преступности в данной местности.

    Сравните теперь это робкое, краснеющее, по возможности комфортабельное для жертвы юридической убийство

    украдкой, в    стенах тюрьмы, в    утренние    сумерки —

    сравните его со всеми великолепиями прошлых времен: торжественно по целым дням на многолюдных площадях при колокольном звоне у сотен людей вытягивали кишки, сдирали кожу, жгли их медленным огнем, разрывали по суставам, заливали горло свинцом, варили в кипятке, в горячем масле и вине! От всего этого пришлось отказаться, и если сам ад не устоял перед проснувшейся совестью, неужели устоит его бледная трепещущая тень?

    * * *

    «Никто, — говорит известный ученый, знаток этого вопроса, — никто даже из самых горячих сторонников смертной казни не мог в защиту необходимости ее привести хотя бы малейший факт, который бы доказал, что отмена ее в упомянутых государствах (в Тоскане и др.) повлекла за собою увеличение преступлений, что она сделала менее безопасными общественный порядок, жизнь и имущество    граждан.    Упомянутая отмена    естественно

    низводила исследование    о смертной    казни из    заоблачных

    сфер теории на почву здравого и нелживого опыта». Благодаря этому опыту личное мнение отдельных передовых умов о бесполезности смертной казни для защиты общества стало теперь положительною истиной, экспериментально доказанною, и оспаривать эту истину могут только или незнание, или недобросовестность, или предвзятость.

    Но бесполезная материально для общества смертная казнь духовно вредна как безнравственное действие самого общества.

    Это есть действие нечестивое, бесчеловечное и постыдное.

    Во-первых, смертная казнь нечестива, так как по своей безотносительности и окончательности она есть присвоение человеческой юстицией того абсолютного характера, который может принадлежать только суду Божию, как выражение божественного всеведения. Преднамеренно и обдуманно вычеркивая этого человека из числа живых, общество заявляет: я знаю, что этот человек безусловно виновен в прошедшем, безусловно негоден в настоящем и безуслов-

    ио неисправим в будущем. А так как на самом деле не только о будущей неисправимости этого человека, но и о его прошедшей виновности, хотя бы лишь фактической, обществу и его судебным органам ничего вполне достоверного неизвестно, что достаточно доказывается многими обнаруживающимися судебными ошибками, то не есть ли это явно нечестивое посягательство на пределы вечные и слепое безумие человеческой «гордости, ставящей свое относительное знание и условную справедливость на место всевидящей правды Божественной. Или смертная казнь совсем не имеет никакого смысла, или она имеет смысл нечестивый.    ...

    Во-вторых, смертная казнь бесчеловечна — не со стороны чувства, а со стороны нравственного принципа. Вопрос совершенно принципиальный: должно ли признавать в человеческой личности какой-нибудь предел для внешнего на нее действия, что-нибудь неприкосновенное и неупраздняе-мое извне? Тот ужас, какой внушает убийство, достаточно показывает, что есть такой предел и что он связан с жизнью человека. Не самый факт физического существования важен, а то, что в узкие рамки этого факта вмещена для нас теперь и им обусловлена вся бесконечная судьба человека. Убийство возмутительно не разрушением видимой действительности, всегда ограниченной и большею частью неважной, а теми безграничными возможностями, которые оно, не ведая их, уничтожает. Это есть преступление потому, что здесь преступается крайний предел между двумя существами и ниспровергается последнее основание всяких отношений — то, что есть необходимое условие для всего остального. Но вот страшное дело совершилось, человек превратил другого в бездушную вещь. Допустим, что этому нельзя было помешать, допустим, что общество пока не виновато. Оно возмущается, негодует, и это хорошо: было бы очень печально, если бы оно оставалось равнодушным. Но, справедливо ужасаясь перед убийством, каким делом выразит оно свое чувство? Новым убийством! По какой же это логике — повторение зла есть добро? Разве убийство возмутительно тем, что убит хороший человек? Он был, может быть, негодяем. Но возмутительно самое действие воли, преступающей нравственный предел, возмутителен человек, говорящий другому: ты для меня ничто, я не признаю за тобою никакого значения, никакого права, даже права на существование, и доказывающий это на деле. Но ведь именно так и поступает общество относительно преступника, и притом без всяких смягчающих обстоятельств, без страсти, без порочных инстинктов, без душевного расстройства. Виновна, но заслуживает снисхождения фанатическая толпа, которая под влиянием безотчетного негодования убивает преступника на месте; но общество, которое делает это медленно, хладнокровно, отчетливо, не имеет извинения.

    Особое зло и ужас убийства состоит, конечно, не в фактическом отнятии жизни, а во внутреннем отречении от основной нравственной нормы, в решимости от себя, собственным действием разорвать окончательно связь общечеловеческой солидарности относительно этого действительного, передо мною стоящего ближнего, такого же, как и я, носителя образа и подобия Божия. Но эта решимость покончить с человеком гораздо яснее и полнее, чем в простом убийстве, выражается в смертной казни, где, кроме этой решимости и ее исполнения, совсем ничего нет. У общества по отношению к казнимому преступнику остается только желание уничтожить в абсолютно чистом виде, совершенно свободное от всех тех физиологических и психологических условий и мотивов, которые затемняли и закрывали сущность дела в глазах самого преступника, совершил ли он убийство из корыстного расчета или под влиянием менее постыдной страсти. Никаких таких осложнений мотивации не может быть при смертной казни; все дело здесь выведено начистоту: единственная цель — покончить с этим человеком, чтобы его вовсе не было на свете. Смертная казнь есть убийство как таковое, абсолютное убийство, то есть принципиальное отрицание коренного нравственного отношения к человеку.

    Это в сущности признают и защитники смертной казни, которые иногда проговариваются самым неожиданным образом. Так, один из них на требование отмены смертной казни отвечал знаменитой фразой: «Пусть господа убийцы начнут первые!». Здесь казнь прямо приравнивается к убийству, и казнящее общество ставится на одну доску с «господами убийцами», то есть с единичными преступниками, которым даже присваивается привилегия быть образцами и руководителями целого общества в его исправлении.

    Менее наивные сторонники гильотины и виселицы прибегают к уловкам, заслуживающим внимания по своей непоследовательности. Смерть, говорят они, не есть окончательная потеря существования, человеческая душа живет и за гробом, смерть есть только переход, вовсе не имеющий безусловного значения, и т. д. Но если конец видимого, земного существования так не важен, то почему же вас до такой степени ужасает убийство? А если, несмотря на загробную жизнь, есть основание ужасаться убийством, то позволительно ли его повторять в худших условиях? Если вы в самом деле так легко смЬтрите на смерть, то относитесь легче к убийствам, а если они вас так возмущают, то остерегайтесь подражать им в этой жизни под предлогом ее продолжения за гробом.

    Будучи нечестивой и бесчеловечной, смертная казнь имеет и постыдный характер, который уже давно закреплен за нею общественным чувством, как это видно из всеобщего презрения к палачу. Война, дуэль, открытое убийство могут быть бесчеловечны, ужасны, с известной точки зрения бессмысленны, но особого, специфического элемента постыдности в них нет. Что бы ни говорили сторонники вечного мира, военный человек, сражающийся против вооруженных противников с опасностью для собственной жизни, ни в каком случае не может возбуждать к себе презрения. Хотя дуэль нельзя и сравнивать с войною, хотя дуэлянт справедливо вызывает негодование и преследуется как за преступление, но все-таки человека, выходящего на барьер, никто за одно это искренне не презирает и по той причине, что этот человек возвышается, по крайней мере, над инстинктивным страхом смерти и показывает, что его собственная физическая жизнь сама по себе без известных нравственных (хотя бы и ошибочно понятых) условий не имеет для него цены. То же до некоторой степени можно сказать и про иные случаи убийства. Но вся эта сторона самопожертвования или риска собственною жизнью и свободой, оправдывающая войну, извиняющая дуэль и даже смягчающая в известных случаях ужас прямого убийства, — в смертной казни совершенно отсутствует. Здесь заранее и заведомо обезоруженный и связанный человек убивается человеком вооруженным, совершенно ничем не рискующим и действующим исключительно из низкого своекорыстия. Отсюда специфически постыдный характер смертной казни и безграничное всеобщее презрение к палачу.

    Странно было бы опровергать постыдность смертной казни и презренность палача указанием на те древние времена, когда смертная казнь была священнодействием и совершалась жрецами, а также и на ту более позднюю старину, когда светские высокопоставленные лица не гнушались исполнять обязанности палача. Что же это может доказывать? Было время, когда проституция, как в естественных, так и в противоестественных формах, была религиозным учреждением. Но из того, что женщины древнего Вавилона смотрели на блуд с иностранцами за деньги как на священнослужение богине Милитте, не вытекает никакого оправдания проституции для наших дней. Точно так же никакие воспоминания о каннибальской старине не помешают тому, что на той ступени нравственного сознания, которой уже достиг теперешний средний человек, смертная казнь осуждена не только как нечестивое и бесчеловечное, но и как постыдное дело.

    Будучи противна первоосновам нравственности, смертная казнь вместе с тем есть отрицание права в самом его существе. Мы знаем, что это существо состоит в равновесии двух нравственных интересов: личной свободы и общего блага, откуда прямой вывод, что последний интерес (общего блага) может только ограничивать первый (личную свободу каждого), но ни в каком случае не иметь в намерении его полное упразднение, ибо тогда, очевидно, всякое равновесие было бы нарушено. Поэтому меры против какого бы то ни было лица, внушенные интересом общего блага, никак не могут доходить до устранения этого лица как такового чрез лишение его жизни или чрез пожизненное отнятие у него свободы. Следовательно, законы, допускающие смертную казнь, пожизненную каторгу или пожизненное тюремное заключение, не могут быть оправданы с точки зрения юридической как упраздняющие окончательно данное правовое отношение чрез упразднение одного из его субъектов. Притом утверждение, что общее благо в известных случаях требует окончательного упразднения данного лица, представляет и внутреннее логическое противоречие. Общее благо потому только и есть общее, что оно содержит в себе благо всех единичных лиц без исключения, — иначе оно было бы лишь благом большинства. Из этого не следует, чтобы общее благо состояло в простой арифметической сумме всех частных интересов отдельно взятых или заключало в себе сферу свободы каждого лица во всей ее беспредельности, — это было бы другое противоречие, так как эти сферы личной свободы могут сами по сефе отрицать друг друга и, действительно, отрицают. Но из понятия общего блага с логической необходимостью следует, что, ограничивая именно как общее (общими пределами) частные интересы и стремления, оно никак не может упразднять хотя бы одного носителя личной свободы или субъекта прав, отнимая у него жизнь и самую возможность свободных действий. Общее благо по самому своему понятию должно быть благом и этого человека; но когда оно лишает его существования и возможности свободных действий, следовательно, возможности какого бы то ни было блага, — тем самым это мнимо общее благо перестает быть благом и для него, следовательно, утрачивает свой общий характер, само становится лишь частным интересом, а поэтому теряет и свое право ограничивать личную свободу.

    И в этом пункте мы видим, что нравственный идеал вполне согласен с истинною сущностью права. Вообще право в своем особом элементе принуждения к минимальному добру, хотя и различается от нравственности в тесном смысле, но и в этом своем принудительном характере, служа реальному интересу той же нравственности, ни в каком случае не может ей противоречить. Поэтому если какой-нибудь закон находится в принципиальном противоречии с нравственным сознанием добра, то мы можем быть заранее уверены, что он не отвечает и существенным требованиям права, и правовой интерес относительно таких законов может состоять никак не в сохранении, а только в их правомерной отмене.

    Кистяковский Александр Федорович (1839—

    1885 гг.) — видный русский криминалист второй половины XIX века, профессор Киевского университета. Автор «Элементарного учебника общего уголовного права», выдержавшего три издания (первое издание вышло в свет в Киеве в 1877 году, второе — в 1882, третье — в 1891). Одним из первых среди русских криминалистов начал глубокую теоретическую разработку проблем смертной казни. Его монография «Исследование о смертной казни» выдержала два издания в 1867 (Киев) и в 1896 (С.-Петербург) годах.

    Фрагмент из книги «Исследование о смертной казни» (СПб, 1896,2-е изд.).

    I. Противники смертной казни говорят, что жизнь человеческая есть благо ненарушаемое и неотчуждаемое, поэтому смертная казнь несправедлива. Внимательная оценка изложенных доказательств против и за приводит к следующим заключениям. Если учение о ненарушимости жизни человеческой не подтверждается ни прошедшею, ни настоящею жизнью народов, это еще не означает, чтобы оно было противно природе человека и, следовательно, неосуществимо. Напротив, с тех пор, как оно явилось на свет Божий, оно имеет уже свою, хотя и скудную, историю. Выше было сказано, что оно вызвано было новыми потребностями, совершенно противными тем, которые поддерживали такую низкую цену на жизнь человеческую. С тех пор уважение к жизни человеческой значительно возросло, а вместе с тем крепнет надежда на возможность осуществления в системе наказаний учения о ненарушимости жизни человеческой. Подтверждением всему этому служит постепенное изгнание в течение последних полутораста лет смертной казни из европейских и американских кодексов, громадное уменьшение в действительности количества смертных экзекуций в Европе и Америке, все более и более возрастающее нерасположение европейского человека к отнятию жизни у преступников. Если в жизни народов есть движение вперед, то нет сомнения, что, идя тем путем, которым они до сих пор шли, они дойдут до полного изгнания смертной казни и вместе с тем до признания ненарушимости жизни человеческой даже в лице преступника. Этого-то не хотят замечать защитники смертной казни. С ними может случиться то же самое, что с их противниками: те, увлекшись идеалами будущего, забыли все прошедшее и построили здание из воздуха; эти, устремляя свои взоры только в прошедшее, могут потерять под собою почву настоящего, которое, что шаг вперед, то оказывает больше уважения к жизни человеческой.

    Сравнение общества, карающего смертной казнью убийцу, с честным человеком, убивающим того, который на него нападает, есть сравнение фальшивое, натянутое и неверное. Общество в отношении к преступнику находится совершенно в другом положении, чем лицо, подвергшееся нападению в отношении к нападающему. Если это лицо не убьет своего противника, оно само может лишиться жизни; оно поставлено в такое крутое положение, в котором убийство есть единственный исход для сохранения собственной жизни. Если бы даже был другой идеальный исход, время так коротко, подвергшийся нападению находится в таком ненормальном положении, что ему рассуждать некогда, и остается единственное спасение — убить своего противника. Не так поставлено современное государство к преступнику, и в частности к убийце. Преступник, как бы тяжко ни было его преступление, слишком слаб и ничтожен по своим силам в сравнении с государством; захваченный преступник уже не опасен государству; самое преступление, как бы тяжко оно ни было, будучи исключительным явлением в нормальной общественной жизни, не ставит в опасность существования государства. Как поступить с преступником, какими способами сделать его безвредным на будущее время, — для решения этого вопроса государство имеет и время, и независимость духа; совершенно в его власти, не прибегая к крайнему средству — смертной казни, — ограничиться отнятием у преступника свободы. Возражение, что лишенный свободы убийца может убежать и совершить новые убийства, лишено серьезного основания. Большинство самых тяжких преступников, особенно убийц, совершают преступление не по ремеслу, а в минуту данной настроенности, под влиянием известных обстоятельств, так что для совершения нового подобного преступления нужно предположить возобновление того и другого, а это в большинстве случаев дело немыслимое; подобные преступники по совершении преступления нередко приходят к сознанию тяжести своего преступления. Притом, от государства зависит сделать тяжких преступников совершенно безвредными посредством строгого содержания их в таких тюрьмах, из которых бы они не в состояние были уйти.

    Считают смертную казнь необходимою для защиты порядка нравственного. Но почему только смертная казнь может защищать этот порядок, а не тяжкое тюремное заключение? Очевидно, на этот вопрос не может быть специального ответа, а разве общие фразы или ссылка на то, что так принято, так всегда считалось. Если под нравственным порядком разуметь известный строй общественный, то очевидно, что наказание вообще и без смертной казни, наряду со многими другими общественными учреждениями, действительно, способствует защите этого порядка. Но если под нравственным порядком разуметь собственно учреждения, ту внутреннюю деятельность человека, которая незрима для глаз, но которая составляет источник деятельности, то здесь смертная казнь и бессильна, и не нужна, и даже опасна. Бессильна как всякое грубое физическое средство, не способное развить добрые мысли и честные побуждения; наказание только тогда может быть мерой, способствующей утверждению указанного нравственного порядка, когда в него действительно внесены известные качества для достижения этого, что и хотят сделать из тюремного заключения. Не нужна, потому что главная нравственная сила государства заключается в здоровой части общества, которая служит хранителем нравственных убеждений и главной опорой общественной жизни. Нравственные убеждения этой части общества живут и крепнут помимо не только жестоких казней, но и всяких наказаний. Странно строить силу нравственного порядка на казнях и преступниках; на этом фундаменте не может существовать ни одно общество. Опасна смертная казнь для защиты нравственного порядка, потому что для этой цели опасно употреблять вообще наказание: не напрасно современная наука права проводит твердую границу между правом и нравственностью, занимаясь исключительно первым и предоставляя вторую на долю других отраслей общественной деятельности.

    Итак, смертная казнь не необходима для безопасности государства. Но, может быть, казнь преступника полезна в том отношении, что она воздерживает от преступлений других, будущих преступников; может быть, лишение жизни одного виновного сохраняет жизнь многим невинным?

    II. Противники смертной казни положительно утверждают, что смертная казнь не устрашает и не удерживает людей, склонных к тяжким преступлениям.

    Оценка доводов за и против устрашимости смертной казни приводит к следующим заключениям:

    а) По-видимому, нет ничего нагляднее, проще и очевиднее, как устрашимость смертной казни. Человек чувствует ужас при одном мысленном представлении этого наказания. Наблюдения над осужденными, за немногими исключениями, также подтверждают, что эта казнь производит страх и ужас на душу человека. И, однако, эта очевидность похожа на ту, которая удостоверяет нас, что солнце ходит вокруг земли: первобытная вера в устрашимость смертной казни столь же достоверна, как убеждение простого человека, что солнце идет с востока на запад. С прошедшего столетия стали замечать, что разнообразные виды смертной казни нисколько не способствуют уменьшению тяжких преступлений; это — первое возникновение сомнений касательно устрашимости смертной казни. И в самом деле, нельзя было не усомниться в силе смертной казни, если после стольких столетий ее применения в самых ужасных и изысканных формах преступление со своей стороны ничего не потеряло ни в количественном, ни в качественном отношении. Но вывод этот в то время имел недостаточные и односторонние доказательства. Преступления не уменьшаются, когда преступников карают самыми жестокими казнями: но кто поручится, что число их не увеличится, когда отменят эти казни? Этот вопрос был разрешен последующими переменами в области уголовного законодательства. Уничтожение во всех европейских кодексах квалифицированной смертной казни, отмена ее за большую часть преступлений, редкость исполнения смертных приговоров, наконец, полное изгнание ее из кодексов некоторых государств, — все эти важные перемены отнюдь не сопровождались ни увеличением тяжких преступлений, ни уменьшением общественной ич частной безопасности. Таким образом, к прежним опытам, доказывавшим, что смертная казнь в самых даже жестоких формах не способствует уменьшению преступлений, прибавились новые, подтверждающие, что отмена ее не имеет никакого влияния на увеличение преступлений. Уже в прошедшем столетии убеждение, что смертная казнь не устрашает, шло рука об руку с возникавшим тогда мнением о том, что количество преступлений не есть случайное явление, а результат более или менее постоянных, более или менее неизбежных причин, скрывающихся как в природе человека, так и в природе обществ. В нынешнем столетии Кетле, Гери и Вагнер самыми неопровержимыми статистическими цифрами подтвердили эту истину и, таким образом, нанесли окончательный удар теории устрашения вообще и устрашимости смертной казни в частности.

    б) Эти научные опыты как будто не существуют для защитников смертной казни. Одни из защитников продолжают отстаивать смертную казнь ради ее специальной устрашимости единственно потому, что им не знакомы ни история смертной казни за последние сто лет, ни статистические работы новейшего времени. Другие, более знакомые с новейшими наблюдениями над действием смертной казни, не могут не признать их значения, но по старой вере в силу смертной казни и по особенному взгляду на уголовную статистику хотят примирить новое со старым, отделываясь такой голословной фразой: если смертная казнь не удерживает от преступлений всех, к ним склонных, то все-таки она удерживает многих, или по крайней мере некоторых. Эта фраза давно пущена в обращение и сделалась у всех защитников общим местом; лет тридцать тому назад, когда Миттермайер стоял в противоположном лагере, он любил повторять эту фразу. Защитники смертной казни, которые твердят об устрашимости смертной казни на основании разных проявлений между людьми страха пред этим наказанием, похожи на того человека, который, несмотря на научные доводы об обращении земли вокруг солнца, все-таки твердит: не земля, а солнце ходит вокруг земли, меня в этом убеждают собственные мои глаза...

    в) Защитники смертной казни готовы навязать своим противникам намеренное или ненамеренное стремление доводами против действительности и полезности смертной казни подорвать необходимость и пользу других наказаний. Повод к этому подают отчасти те из противников смертной казни, которые, отвергая устрашительность смертной казни, признают, однако, это качество за другими наказаниями. Таким образом, защитникам не стоит большого труда, применив аргументы своих противников против смертной казни к другим наказаниям, доказывать, что эти аргументы подрывают основание вообще всех наказаний. Но дело в том, что как смертцая казнь, так, очевидно, и другие наказания не имеют той устрашительной силы, чтобы удерживать от преступлений других; и те противники смертной казни, которые доказывают бессилие страха смертной казни и силу страха других наказаний, сами себе противоречат и подрывают' силу собственных доводов. Отрицание устрашимости наказания не есть отрицание вообще наказаний. Наказания необходимы и полезны и помимо устрашительной и сдерживающей силы, которую им прежде приписывали, но которая при более глубоком изучении дела оказалась несуществующей: они полезны тем, что они отнимают возможность у самого преступника делать преступление и причинять вред обществу; они отнимают или физическую, или нравственную возможность вредить. Если, правда, на деле наказания не всегда способствуют возрождению в преступнике нравственной невозможности делать преступление, и даже производят обратное действие, то это зависит от дурной организации тюрем, а не от самого наказания. Все стремления современных обществ направлены в деле наказаний к тому, чтобы сделать из них орудие нравственного перерождения; если эти стремления не имели вполне удачных результатов, то это еще не значит, что они были неосуществимы.

    Из изложенного следует второе положение относительно смертной казни: это наказание не только не необходимо для общественной безопасности, но оно и не содействует охранению жизни отдельных граждан.

    III. Смертная казнь не только бесполезна, но она еще приносит положительный вред — говорят противники.

    Из сопоставления доводов противников смертной казни с возражениями на них защитников можно вывести следующие заключения:

    а) И те, и другие признают зловредное влияние исполнения смертных казней; вся разница между ними в признании большей или меньшей степени зловредности.

    Но если неопровержимо, что смертная казнь ни одного тяжкого преступления не предупредила, если ее защитники признают вредное ее влияние на нравственность народа, что же остается за этим наказанием такого, что бы могло говорить за его сохранение?

    б) Те защитники смертной казни, которые настолько беспристрастны, что не могут отвергнуть фактов ее вредного влияния на народ, думают очистить это наказанием от этого влияния, скрыв исполнение ее от глаз публики. Но с допущением этой меры, что остается полезного от смертной казни для общества? Если стать на точку зрения защитников смертной казни, то есть допустить, что она устрашает, то естественно дело, что главная устрашительная сила ее заключается в ее публичности, в ее обстановке, в том, что она прямо и непосредственно действует на зрителей. Ни один из защитников не может с своей точки зрения отвергнуть того факта, что на человека неизмеримо сильнее действует то, что совершается пред его глазами, чем то, о чем ему рассказывают, что он мысленно только себе предполагает. Итак, очевидно, защитники смертной казни, перенося ее исполнение в стены тюрьмы, с своей точки зрения отнимают, хотя и не хотят в том признаться, главную силу у этого наказания; этим они подкапывают главный фундамент своих доказательств и признают фактически, не сознаваясь в том, несостоятельность смертной казни. Напрасно они силятся доказать, что звон колоколов во время исполнения смертной казни может напоминать народу о казни и производить спасительный страх: это ничем не доказанные фразы; если, по убеждению самих же защитников смертных казней, даже публичное исполнение их только некоторых, а не всех, удерживало от преступлений, чего же можно ждать от казней, скрыто совершаемых?

    в) Скрытое исполнение смертных казней действительно отнимает у казни значительную долю ее зловредного влияния, но только известную долю, не делая ее, однако, полезной. Взамен этого оно неразлучно с такими недостатками, которые ему одному свойственны. Уже и публичное исполнение казней, совершаемое с соблюдением известных обрядов, методически, по всем правилам искусства, представляет нечто противоречащее тем правилам человечности, которых, по-видимому, хотели бы в настоящее время

    держаться; с этой стороны справедливо некоторые считают смертную казнь неизмеримо ужаснее большинства видов убийства, которые совершаются в страсти, в припадке увлечения. Но в публичности есть еще остаток той прямоты и решительности, без которых никакое общественное учреждение не может быть прочно и полезно. Закрытое совершение казней лишено и этого последнего качества; оно представляет вид какого -то коварства, нечто изысканно жестокое, что может быть исполнено только в застенке, чего нельзя показать добрым гражданам; поэтому оно еще более противно чувствам и убеждениям мыслящих людей. Оно напоминает те средневековые времена, когда нередко прибегали к тайным казням из боязни стать в противоречие с общественным мнением относительно казнимого. Поэтому не без оснований народы, привыкшие к гласности общественных дел, боятся злоупотреблений закрытого совершения казней. Допустить одного палача и тюремщика распорядиться жизнью осужденного, значило бы отнять у смертной казни даже последнюю наружную обстановку наказания; поэтому защитники скрытого совершения казней требуют присутствия при этом кровавом акте известных почтенных лиц, как-то: прокуроров, судей, выбранных от общества. Тут одно из двух: или законодатель должен допустить полную свободу для чиновников и граждан отстранять от себя подобное назначение и таким образом должен наталкиваться и терпеть постоянный молчаливый протест против закона, допускающего смертную казнь; или же, признав присутствие при закрытых казнях непременной обязанностью для каждого назначенного или избранного, наложить на многих чиновников и граждан обязанность, невыносимую для них и вредную для их физического и душевного здоровья. Справедливы или нет упреки, делаемые нашему времени в слабодушии и сентиментальности — это другой вопрос. Но факт несоменный, что даже те, которые произносят приговор, не все в состоянии присутствовать при его исполнении, подобно тому, как судья не согласится быть исполнителем им же назначенного наказания. «Вы утверждаете, — говорит Дюкпетьё, — что закон (осуждающий на смерть) справедлив, необходим, нравствен; хорошо. Я вас спрошу: если вы не имеете человека, который бы казнил нарушителей этого закона, согласитесь ли вы сами нанести роковой удар? Предложите судьям, привыкшим произносить смертные приговоры, сопровождать осужденного на гильотину или виселицу, опускать нож гильотины или привязывать веревку; они отступятся от этого с ужасом и негодованием. Отчего? Ведь закон необходим, нравствен, обязателен; осужденный ведь виноват. Совесть была спокойна, произнося приговор; откуда же происходит то, что она приходит в тревогу, возмущается, когда ей предлагают исполнить собственный приговор?»

    IV. Смертная казнь неразлучна с ошибками, которых человек не в силах даже сколько-нибудь исправить.

    Из сопоставления доводов, выводимых из судебных ошибок за и против смертной казни, открывается: главная сила тех и других заключается не в них самих только, но в связи их с предыдущими доводами. Доказано, что смертная казнь не устрашает и не удерживает от преступлений, что для детей слабоумных и испорченных она служит плохим примером, что она деморализирует народ: тогда казни невинных — новое сильное доказательство против смертной казни. И наоборот, если бы до сих пор не была поколеблена полезность смертной казни, если бы неопровержимыми опытами было доказано, что без нее не было бы возможно правосудие, существование и развитие обществ, — казни невинных были бы меньшим злом, которое, как и многое другое зло, общество обречено терпеть для избежания зол больших. А так как перевес доказательств на стороне бесполезности и ненужности смертной казни, так как опытом доказано, что правосудие и благоденствие совершенно возможны и без смертной казни, то очевидно, что казни невинных представляют новую значительную доказательную силу против смертной казни.

    V. Смертная казнь отнимает у преступника возможность исправления.

    И противники и защитники равно признают исправление преступника делом небезразличным. Только первые придают ему несравненно большую важность, чем вторые, и поэтому желают, чтобы для исправления преступника были употреблены все средства, чтобы это исправление было деятельное и испытанное долговременным опытом, не только религиозное, но и житейское, выражающееся в честной и трудолюбивой жизни. Вторые довольствуются только религиозным, моментальным и более или менее формальным раскаянием и не считают нужным употреблять особенные усилия для исправления преступника. Защитники смертной казни, относительно исправления преступника, похожи на того английского пастора, который советовал казнить доведенного им до раскаяния осужденного, чтобы отнять у него возможность возвратиться к преступным мыслям. Сдмое раскаяние, которым довольствуются защитники смертной казни, не может иметь большого значения; осужденные находятся в таком расстройстве душевных сил, что они не в состоянии поступать сознательно и, будучи объяты ужасом и страхом, делают все большей частью машинально, полусознательно. Самые способы, которые употребляются для приведения осужденного к раскаянию, не всегда могут быть одобрены.

    В Англии, по свидетельству одного писателя, как только делается известным, что осужденный должен быть казнен, духовные всех сект спешат в тюрьму и начинают мучить осужденного; по его же словам, приводимые примеры раскаяния осужденных мало стоят доверия. Сравнение положения жертвующего своей жизнью для благих целей с положением преступника есть сравнение натянутое и фальшивое. Жертвующий своей жизнью делает хорошее дело и в том смысле заслуживает всепрощение, даже если его совесть обременена какими-нибудь дурными делами.

    Разве в таком нравственном положении находится преступник, когда у него отнимают жизнь посредством казни? Нельзя не заметить, что доводы защитников смертной казни относительно раскаяния и исправления, главным образом основаны на необходимости этого наказания: необходимость смертной казни, по их мнению, гораздо важнее, чем допускаемая ими необходимость исправления преступника. Но необходимость смертной казни есть субъективное мнение, которое не подтверждается объективными доказательствами; поэтому необходимость исправления получает самостоятельное значение и особенную важность, — за что собственно и стоят противники смертной казни.

    Одно из самых сильных доказательств, которое приводят в пользу смертной казни ее защитники, это голос народа, его юридические убеждения, его совестё?

    Сопоставляя эти доводы и возражения против них, можно придти к следующим заключениям:

    а) До сих пор в известной части народа живут, хотя и в обломках, те стародавние, первобытные воззрения на преступления и наказания, которым обязана своим происхождением смертная казнь: по этим воззрениям преступление есть личное оскорбление, а наказание — грубая и ничем не сдержанная кровавая месть; позже воззрения эти несколько видоизменяются и принимают религиозный оттенок. По этим видоизмененным религиозным воззрениям, за которыми в сущности скрывались воззрения грубой мести, преступление есть оскорбление божества, а наказание — примирение с Богом, очищение от преступления, искупление вины, удовлетворение правосудия. Это в сущности только апотеоза прежних воззрений: как там, так и здесь в престуйлении главное — не объективный вред, а субъективное оскорбление, в наказании — не соответствие с тяжестью вины, а удовлетворение или чувству человеческого мщения, или скрывавшему его понятию божественного мщения. Господство частного мщения и мщения за оскорбленное божество в виде воздаяния равное за равное,искупления вины, умилостивления, очищения собственно прошло. Преобладание получили другие воззрения. Но обломки этих воззрений остаются, в виде тех явлений, на которые указывают защитники смертной казни как на доказательство необходимости ее. К этим обломкам принадлежат: любовь массы к зрелищам казни; неудовольствие, когда лишают ее этого зрелища, вопреки ее ожиданиям; собстве