Юридические исследования - Борис Николаевич Чичерин о политике, государстве, истории. Искра Л. М. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Борис Николаевич Чичерин о политике, государстве, истории. Искра Л. М.


    Монография посвящена выдающемуся русскому ученому и общественно-политическому деятелю Б. Н. Чичерину (1828—1904). Впервые исследуются взгляды Б. Н. Чичерина на политические направления в обществе: консерватизм, либерализм, реакцию, радикализм, на политические партии и журналистику, на формы государственного устройства. Во многом по-новому рассматриваются воззрения ученого на государство и государственную политику, более всесторонне, чем ранее, освещаются его исторические взгляды. Для специалистов и всех интересующихся русской историей XIX в.



    Л. М. ИСКРА

    Борис Николаевич ЧИЧЕРИН

    о политике, государстве, истории

    Издательство Воронежского университета 1995

    ББК 63' И 86

    Научный редактор— д-р ист. наук, проф. М. Д. Карпачев

    Рецензенты:

    д-р ист. наук, проф. В. А. С т е п ы н и н, канд. ист. наук, доц. В. И. Чесноков

    И 86 Искра Л. М. Борис Николаевич Чичерин о политике, государстве, истории. — Воронеж: Издательство Воронежского университета, 1995. — 216 с.

    ISBN 5-7455-0860-4

    Монография посвящена выдающемуся русскому ученому и общественно-политическому деятелю Б. Н. Чичерину (1828—1904). Впервые исследуются взгляды Б. Н. Чичерина на политические направления в обществе: консерватизм, либерализм, реакцию, радикализм, на политические партии и журналистику, на формы государственного устройства. Во многом по-новому рассматриваются воззрения ученого на государство и государственную политику, более всесторонне, чем ранее, освещаются его исторические взгляды.

    Для специалистов и всех интересующихся русской историей XIX в.

    тт 0502000000-025

    Ml74(03)-95    без объявл-    ББ1^    63

    © Искра Л. М., 1995

    ISBN 5-7455-0860-4


    © Оформление. Издательство

    Воронежского университета, 1995

    Предисловие

    Борис Николаевич Чичерин (1828—1904) принадлежит к числу крупнейших русских ученых, труды которых приобрели мировую известность. Он был выдающимся представителем русской общественно-политической мысли и общественно-политического движения, превосходившим большинство российских общественных деятелей своею дальновидностью, пониманием государственных потребностей, умением трезво оценивать обстоятельства и действовать в соответствии с ними.

    К сожалению, если имя его племянника, наркома Г В. Чичерина, широко известно, то о Б. Н. Чичерине, по существу, знают лишь специалисты. Между тем его труды, составляющие громадное наследие, не только представляют собой выдающийся памятник научной и общественно-политической мысли, но и актуальны сегодня. Они создавались с целью оказать влияние на происходившие в стране внутренние процессы и вооружить государственных деятелей и общественность знаниями, которые имели бы практическое применение в государственной, общественной, социально-экономической, политической жизни, опираясь на которые можно было бы преобразовать Россию в экономически развитую и политически свободную страну. И поскольку Б. Н. Чичерин обладал и широкой научной эрудицией, и способностью к практическому ведению дел, и чувством высокой ответственности за свое печатное слово, ему удалось создать действительно ценные произведения. Конечно, в его воззрениях немало устаревшего, ошибочного, но изучение даже ошибок и неудач мыслителей такого масштаба полезно и поучительно.

    Разумеется, исследователи не оставили Б. Н. Чичерина без внимания. Наиболее весом вклад В. Д. Зорькина, опуб-

    а

    ликовавшего в 1975 г. книгу «Из истории буржуазно-либеральной политической мысли России второй половины XIX — начала XX в. (Б. Н. Чичерин)». Тем не менее научное и общественно-политическое наследие Б. Н. Чичерина изучено явно недостаточно, а некоторые важнейшие проблемы фактически обойдены. Так, остались в тени воззрения ученого на политические направления в обществе. Но ведь сегодня слова «консерватор и либерал», «радикал и реакционер», «правый и левый», «умеренный и крайний» не сходят со страниц печати, экрана. Однако лишь немногие разбираются в сущности приводимых ими понятий. Вот почему изучение воззрений выдающегося ученого Б. Н. Чичерина, специально исследовавшего этот вопрос, представляется необходимым и с научной, и с общественно-политической точки зрения.

    Недостаточно изучены государственная теория Б. Н. Чичерина, его воззрения на формы государственного устройства, на проблемы «нравственность и политика», «личность и общество». Необходимы и специальные исследования исторических взглядов ученого.

    В нашей работе мы и попытаемся осветить обозначенные выше вопросы.

    Глава 1

    Б. Н. ЧИЧЕРИН О ПОЛИТИЧЕСКИХ НАПРАВЛЕНИЯХ В ОБЩЕСТВЕ

    § 1. Проблемы консерватизма и либерализма в научном и политическом наследии Б. Н. Чичерина

    В советской историографии установилось представление о Б. Н. Чичерине как о правом либерале. Но если В. А. Китаев, М. Г Платонова, Г Б. Кизельштейн полагают, что в пореформенный период Чичерин занял крайне правый фланг либерализма, от которого рукой подать до реакции, то В. Д. Зорькин показал ученого как умеренного либерала и аргументированно опроверг попытку сблизить Чичерина с реакцией1. Его точку зрения можно было бы принять, если бы сам Чичерин не относил себя к консерваторам 2. Консерватор же в советской науке десятилетиями отождествлялся с реакционером 3

    Даже те исследователи, которые понимали, что консерватизм и реакция — не синонимы, сближали эти понятия. Так, А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир, специально изучавшие мировой консерватизм, писали:    «Консерватизм направлен

    против общественно*™ прогресса, противодействуя ему разнообразными методами — от провозглашения готовности к ограниченным реформам до откровенного насилия...» И далее авторы уточнили: «Понятие «консерватизм» имеет много общего с понятиями «реакция» и «контрреволюция», но оно не идентично им, поскольку лагерь реакции и контрреволюции может быть гораздо шире, чем консервативный. Во времена революционного кризиса в нем оказываются и более умеренные по сравнению с консерваторами элементы либерального и реформистского толка... Нужно учитывать, что реакция и контрреволюция в отличие от консерватизма в большей степени подвержены ситуационным колебаниям, связаны преимущественно с революционными потрясениями»4. Думается, что подобным уточнением авторы еще более усилили негативное отношение к консерватизму.

    Более того, выделив в консерватизме XX в. экстремистское крыло, А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир настолько сблизили его с правым радикализмом, что сочли возможным написать: «консерватизм и фашизм демонстрировали свое духовное и политическое родство»5 Конечно, в истории можно найти примеры, когда консерваторы блокировались с реакционерами, оказывали содействие правым радикалам, но это делалось по тактическим соображениям, с расчетом получения выгоды прежде всего для себя и чаще всего ради противодействия левым. Разумеется, такая тактика не всегда срабатывала и иногда била по самим же консерваторам. Но подобные методы используются всеми политическими партиями. Так, кадеты не раз оказывали содействие российскому революционному экстремизму, но значит ли это, что они находились с ним в политическом родстве?

    В отечественной науке стал намечаться отход от негативного отношения к консерватизму, появляются работы, в которых предпринимаются попытки объективно разобраться в этом явлении 6. Однако в общественном сознании предубеждение все еще стойко. Отметим парадоксальность нашей общественности, с одной стороны, клеймящей термином «консерватор» партийную номенклатуру, ретроградов и т. д., а с другой — восхваляющей за прогрессивность и приверженность к демократии Р Рейгана, Д. Буша, М.'Тетчер, которые, как известно, являются консерваторами, причем весьма жесткого типа.

    Не следует думать, что негативное отношение к консерватизму — это следствие только советской пропаганды. Неприязненное отношение к нему было широко распространено у интеллигенции и в дооктябрьский"период. Так, еще в 1862 г. Б. Н. Чичерин писал, что «консерватор/ в России пугало. Консерваторами именуют отставших от жизни стариков, которым противопоставляют «передовую молодежь», всерьез решившую, что все старое плохо, а все новое хорошо, и во имя свободы не терпящую чужое мнение. В действительности же она не разобралась со старым и не придумала ничего нового 7 Суждение Чичерина резковато и не совсем точно. Если со старым молодежь действительно не разобралась, то новаций у нее было немало. Другое дело, что многие из них были негативны. Заметим, что об этом писал не только консерватор Чичерин, но и революционный демократ А. И. Герцен8.

    Кем же на самом деле являются консерваторы, по мнению Чичерина? Это охранительная партия, которая «стоит на страже... власти, закона, религии, семейства, собственности. Эти вечные начала составляют для нее святыню... Она признает и свободу... Но... старается ввести ее в надлежащую колею, связать ее с высшими требованиями власти и закона. Она не противится и нововведениям, когда они подготовлены жизнью... Дальновидные консерваторы сами совершают необходимые преобразования, зная, что они этим упрочивают здание, которому без того грозит разрушение... Лишь в случае настоятельной потребности охранительная партия решается на... радикальные меры. Вообще же она предпочитает медленные и постепенные улучшения, избегая всякой ломки, щадя упроченные интересы. Даже при разложении известного общественного строя она дорожит всеми остатками прежнего порядка, которые сохраняют еще жизненную силу и могут принести пользу государству... Преждевременные... нововведения или такие, в которых не ощущается настоятельная нужда, встречают в ней самое сильное, иногда даже чрезмерное противодействие» 9

    Характерной особенностью консерваторов является, по Чичерину, то, что в своей политике они руководствуются не доктринами и учениями, а запросами жизни, историческими реалиями своего народа и никакая общественная теория не может лечь в основу охранительной системы. Консерватизм — гарант стабильности, в этом его главная сила. Огромное большинство народа инстинктивно держится за тот порядок вещей, к которому оно привыкло. Нужен страшный разлад и вопиющая несправедливость, чтобы толкнуть народ на выступление. Однако чрезмерная склонность консерватизма к практицизму становится его слабостью. Теоретическое осмысление исторического и общественного процессов необходимо для выработки правильной политики. Пренебрежение этим грозит потерей общественного влияния10 Думается, что последнее суждение ученого совершенно справедливо. Слепая приверженность даже к самой прекрасной теории в конечном итоге приводит к отрыву от реальной действительности и оборачивается бесплодным принесением в жертву идее миллионов жизней. Но, с другой стороны, сугубый практицизм в политике лишает возможности увидеть более отдаленную перспективу, которая со временем имеет решающее значение.

    В отличие от консерваторов либералы, писал Чичерин, это партия прогресса, которая ратует прежде всего за свободу, за преобразования, но при этом не всегда считается с возможностями общества, с интересами многих людей и нередко вольно обращается с законами. Чрезмерная приверженность к свободе породила у них недооценку порядка, в силу чего они постоянно конфликтуют с властями и являются преимущественно оппозиционной партией. Когда же власть оказывается в их руках, то они стремятся к немедленной реализации своих теорий, не считаясь с реальностью. Встретив же неизбежное сопротивление, либералы во имя свободы насилуют жизнь, превращаясь в бюрократов. Лишь долговременное пребывание их у власти способствует осознанию ими государственных потребностей11.

    Как видим, симпатии Чичерина, несомненно, отданы консерватизму. Однако и либерализм признавался им жизненно необходимым явлением. Общество, в силу своих естественных законов, писал он, подлежит развитию.Поэтому ни один общественный строй не вечен. В ходе исторического процесса складывается определенный порядок вещей, который в известную эпоху является основой народной жизни. Благодаря ему реализуются существенные потребности общества. Однако дальнейшее развитие порождает новые цели и требования, которые не находят удовлетворения при данном строе. В результате существующий порядок начинает разлагаться, наступает время перемен с неизбежной борьбой, которая заканчивается установлением нового порядка 12.

    На первый взгляд приоритет должен принадлежать либералам, которые раньше консерваторов видят новое. Но во-первых, это новое может оказаться не реальной потребностью, а плодом беспочвенного мудрствования или же не подходить данной стране в силу особенностей исторического и национального развития ее народа, а во-вторых, даже если оно действительно необходимо, то это еще не значит, что его надо вводить немедленно и в полном объеме. Чаще всего новое внедряется постепенно, по мере созревания объективных условий. Легче всего обвинить консерваторов в рет-роградностн за крайне осторожный подход к новациям, но разве необдуманные действия лучше? Естественно желание поскорее осуществить заманчивую идею, но разве указание на подводные камни не помогает в конечном счете ее осуществлению? Либералы же, которым, как правильно указывал Чичерин, свойственно доктринерство, нередко хотят подхлестнуть события, что всегда приводит к материальным, духовным и нередко к человеческим потерям.

    По нашему мнению, негодовать на тормозящие силы можно только в том случае, если их сопротивление проистекает из-за корыстных расчетов, некомпетентности, догматического мышления или же просто из-за жажды покоя. Но корыстными могут быть и псевдоноваторы, стремящиеся выделиться любой ценой, занять вожделенное положение, пренебрегая при этом общественными интересами. Если же у конкурирующих сторон на первом месте стоит дело, то их неизбежная борьба в целом плодотворна. Конечно, в каждом отдельном случае она будет оцениваться по-разному. Иногда глубокое сожаление вызывает долгий и мучительный путь, который пришлось пройти новатору, но не меньшее сожаление вызывает неудача охранителя, если новация принесла вред.

    Поэтому справедливо мнение Чичерина, что для нормального функционирования общества необходимо как развитие, так и торможение. Отсутствие развития обрекает общество на застой, длительность которого ведет к гниению, заканчивается гибелью либо революцией. С другой стороны, безудержное развитие разрывает все связующие нити, все традиции. Последние же создают устои и, по нашему мнению, делают осмысленным человеческое существование. Без традиций (семейных, национальных, религиозных, культурных и т. д.) человек превращается в изолированный индивид, в перекати-поле. А если подобная тенденция наберет силу в обществе, то его гибель неизбежна. Подобный народ в лучшем случае послужит этнографической массой для других.

    Необходимым условием развития, по Чичерину, является свобода. Сохранение же общественного организма от разрушения поддерживается порядком. Вот почему Чичерин нередко называл либералов партией свободы, а консерваторов партией порядка. Это не значит, что первые игнорируют порядок, а вторые — свободу, речь идет лишь о предпочтении. Высоко оценивая умение консерваторов опереться на традиции страны, видя в этом их силу, Чичерин предупреждал, что жизнь меняется и некогда могучие устои начинают слабеть. В этих условиях держаться традиции во имя традиции — «это романтизм, а не охранительство». Применив здесь щадящий термин, ученый в дальнейшем называл это явление недальновидным, упорным, рутинным консерватизмом, который рискует сомкнуться с реакцией и обречен на поражение. Поэтому, подчеркивал он, «если охранительная партия не хочет... ограничиться ролью жертвы... она не

    может быть врагом свободы и преобразований». Что же касается порядка, то его упрочение достигается не произволом, а либеральными законами и гарантиями свободы. Будучи приверженцем существующих устоев, консерватизм обязан видоизменяться, если под влиянием жизни меняются сами устои. Неизменным принципом является отстаивание такого нового, которое прочнее старого13.

    Подчеркнем, что не только консерваторы-рутинисты, но и непоследовательные реформаторы критиковались Чичерийым. Так, оценивая мысли крупнейшего теоретика консерватизма Э. Берка, согласно которому все права должны быть наследственными, а всякая перемена — опираться на предание и авторитет, Чичерин спрашивал: «Где же тут место для обновления?»14. Тем не менее терминология, применяемая Чичериным, может вызвать сомнения относительно консерватизма. В самом деле, если либералы — прогрессивная партия, то их соперники — регрессивная? Но ведь регресс — это плохо! Для понимания возникшей дилеммы необходимо учесть, какое содержание вкладывал Чичерин в выдвигаемые им понятия. Говоря о прогрессе в контексте исследуемой им проблемы политических партий, он имел в виду движение к новому, к переменам. Но перемены полезны далеко не все. Конечно, Чичерина можно упрекнуть за слишком узкое толкование прогресса, но учитывать позицию ученого при уяснении его воззрений необходимо. Говоря о либералах и консерваторах, он неоднократно уточнял, что первые — преимущественно прогрессивная, вторые — преимущественно охранительная партия, следовательно, ни те, ни другие не отказываются ни от охранительства, ни от прогресса. Более того, по Чичерину, прогрессивное направление не исчерпывается либеральным, а охранительное — консервативным. И либералы и консерваторы — это умеренные партии. Но существуют и крайние — революционеры и реакционеры. Первые не признают никаких традиций, никаких устоев, несут всеобщее разрушение и жесточайший деспотизм. Вторые отрицают свободу и прогресс, упорно отстаивают отживший порядок. В здоровом обществе крайние неопасны, поскольку являются незначительным меньшинством. Но в кризисные эпохи они способны взять власть, и тогда страну ждет катастрофа. Поскольку в любом обществе имеются предельно односторонние люди, видящие только одно и не замечающие ничего другого, постольку крайние неискоренимы.

    Напрашивается мысль, что соединение лучших сторон консерватизма и либерализма было бы оптимальным вариантом. Так считал и Чичерин, справедливо указывая, что «идеальная цель общежития состоит в том, чтобы сохранять, улучшая»15 Но он же указал на исключительную сложность осуществления этого на практике. Люди, как правило, ориентируются на свои ближайшие цели, у них весьма различные интересы. Поэтому продвижение вперед и совершенствование происходит в результате борьбы, которая порождает партии и ведется через них. По Чичерину, наличие такой борьбы не только неизбежно, но и полезно, ибо монолитное единство во взглядах — это следствие либо неразвитости общества, либо тирании. И то и другое ведет к застою.

    При нормальном развитии общества, полагал Чичерин, либералы и консерваторы дополняют друг друга. При стабильном положении чаще всего правят консерваторы. Но с появлением у общества новых запросов возрастают шансы либералов, которые их лучше чувствуют. И если у консерваторов не хватит дальновидности самим провести преобразования, либералы приходят к власти. Однако в силу своего природного стремления забегать вперед, доктринерства, неумения учесть должным образом житейский и профессиональный опыт большинства либералы, в свою очередь, теряют правящее положение, уступая его консерваторам. Последние, находясь в вынужденной оппозиции, извлекают уроки из поражения, пересматривают свою позицию, находят рациональное у соперников и, соединяя его с жизнеспособными элементами старого, упрочивают достигнутые результаты.

    Важнейшим аспектом проблемы является экономическая политика. Наблюдая процветание наиболее передовых стран, вызванное умелым применением рыночной экономики, естественно, задаешься вопросом, кто же был ее творцом. Известный современный ученый, нобелевский лауреат Ф. А. Хайек связывает экономические успехи, гражданские свободы и т. д. с реализацией принципов либерализма. Уклонение же от них ведет, по его мнению, к тоталитаризму16. Но ведь поборником рыночной экономики ранее Хайека был консерватор Чичерин, а позднее главную ставку на частную инициативу делали Тетчер и Рейган. Вместе с тем инициаторами рыночной экономики и связанных с нею общественных отношений действительно были либералы. Поэтому, явно симпатизируя консерватизму и показывая вследствие этого более рельефно недостатки либерализма, Чичерин в той же самой работе, в разделе, где не нужно было сопоставлять соперников, указал, что общегражданский строй, т. е. капиталистическое общество, создан главным образом либерализмом 17 Поскольку же капитализм был для ученого венцом общественного развития, постольку его оценка либерализма в этом суждении очень высока. Однако, если бы Чичерину указали на это противоречие, он бы заявил, что если зарождение капитализма связано с либерализмом, то его становление — с консерватизмом.

    На наш взгляд, точка зрения Чичерина на природу консерватизма и либерализма вполне оправдана. Оправдано и предпочтение, отдаваемое им первому. В конце XX в., наблюдая политическую жизнь наиболее развитых стран, мы можем констатировать, что консерватизм везде оказался *дее-способнее либерализма. Конечно, современный консерватизм изменился и продолжает меняться, заимствуя все лучшее у соперников. Либерализм же существенно потеснен. Его самостоятельные партии в Западной Европе отодвинуты на второй план, либеральная же прослойка в партиях США также уступает консерватизму. Последний десятилетиями удерживает власть в Японии. Не питающие к консерватизму симпатии А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир отмечают его лидерство в 80-х гг. «Консерватизм, — подчеркивают они, — завоевал господствующие позиции в официальной общественной науке. Мода на консерватизм распространилась в массовых интеллектуальных кругах. Консервативные идеи заняли доминирующее место в политических документах буржуазных партий не только правого, но и центристского толка. Более того, некоторые традиционно консервативные взгляды стали проникать в систему ценностей той части общественности, которая издавна тяготела к левому флангу и отвергала консервативные постулаты»18.

    Определенный интерес вызывает работа В. Чалидзе, где ставится вопрос о наличии консервативных механизмов в самой природе19 Конечно, можно оспаривать стремление Чалидзе биологизировать общественные проблемы, но в данном случае нам хотелось бы подчеркнуть, что признание насущной необходимости консерватизма все более укрепляется в науке.

    Подлинным конкурентом консерватизму в XX в. стали социалистические партии. Чичерин предполагал такой вариант. Наблюдая бурный рост рабочего движения и явное усиление социал-демократии, он испытывал большую тревогу. Прорыв же социалистов к власти прогнозировался им именно через либеральный фланг. Легкомысленный либерализм, писал он, называя этим термином безответственных либералов, «стремится все далее и далее, требуя все новых перемен... не понимая необходимости остановок. Этим он подает руку примыкающей к либерализму крайней партии — радикальной и, в свою очередь, вызывает господство другой крайней партии— реакционной»20. Именно поэтому Чичерин хотел, чтобы либералы прониклись пониманием государственных потребностей. История, однако, внесла свои коррективы. Государственным смыслом прониклись на Западе не только либералы, что приблизило их к консерватизму, но и социалистические партии, что способствовало преодолению последними радикализма. В советской историографии такая перемена названа ревизионизмом и предательством интересов рабочего класса. В действительности последний от этой «измены» только выиграл. В России же худшие опасения Чичерина оправдались. Временное торжество лишенного государственного смысла либерализма в феврале 1917 г. проложило дорогу большевикам. А поскольку консервативные силы в России не сложились в дееспособную партию, остановить большевиков оказалось некому.

    Зарубежный консерватизм сумел оказать достойную конкуренцию, казалось бы, неудержимому социалистическому движению и на сегодняшний день выглядит явным победителем. Подобно тому, как он нашел приемлемое для себя в либерализме и сумел переиграть соперника на его же поле, так здесь, обратившись к социальным вопросам, он доказал, что по крайней мере на сегодня его политика выглядит рациональнее. «Самое, казалось бы, парадоксальное в нынешнем консервативном ренессансе, — пишет К. С. Гад-жиев, —состоит в том, что консерваторы выступают инициаторами перемен... Они четко уловили настроения широких масс населения, требующих принять меры против застоя в экономике, безработице...» 21.

    Особого внимания заслуживает предпринятая Чичериным попытка выявить социальные корни политических направлений. Воззрения на этот счет сложились у него не сразу. В статьях, написанных в начале 60-х гг., он только подходил к вопросу. Научная же разработка проблемы дана им позднее в его фундаментальном труде «Курс государственной науки». Охранительный дух, по его справедливому мнению, свойственен прежде всего господствующим классам, заинтересованным в сохранении существующего порядка. Социальную базу консерватизма составляют землевладельцы й йерхушка буржуазии. (Термин «буржуазия» не был свойственен Чичерину, предпочитавшему писать — средние слои. Тем не менее мы считаем возможным при анализе воззрений ученого использовать более привычную для нас терминологию.) Консервативные убеждения землевладельцев ученый объяснял, во-первых, наличием у них частной собственности, а во-вторых, особенностями сельскохозяйственного производства. При этом Чичерин специально подчеркивал, что общинную собственность-он в расчет не берет. Связь же собственности с охранительством очевидна. Неимущему нечем дорожить, поэтому пролетарии — социальная база радикализма. В объятиях последнего может оказаться и малоимущий крестьянин, ибо его положение неустойчиво. Поэтому надлежащей опорой режима могут быть только мелкие землевладельцы, но лишь при условии защиты последним их интересов. Решающая же роль в консерватизме принадлежит крупным землевладельцам. Располагая гарантированными доходами, будучи материально независимы и не имея нужды много времени уделять хозяйству, они традиционно занимались государственными делами и приобрели богатый опыт и навыки. Немаловажна роль и самого сельского хозяйства в формировании консерватизма. Землевладелец зависит от природы, которая приучает его почитать естественный порядок, отсюда уважение к порядку общественному и государственному. Сельское хозяйство не дает ни быстрого обогащения, ни быстрого разорения. Прогресс в нем осуществляется медленно. Отсюда тяготение к стабильности и постепенности. Общинник — также землевладелец, поэтому предрасположенность к консерватизму есть и у него. Но отсутствие частной собственности порождает у него неуважение к собственности вообще. Именно последнее обстоятельство дает шанс социалистам 22.

    В отличие от сельского хозяйства в промышленности и коммерции, по Чичерину, предприимчивость, умение понять новые потребности, стремление к совершенству решают все. Поэтому все прогрессивные начинания исходят из промышленно-коммерческих кругов. Основу их составляет буржуазия. Сюда же входит техническая интеллигенция. С ними связаны адвокаты, врачи, журналисты. Но, подчеркивал Чичерин, интеллигенция не однородна. В данном случае он имел в виду высокооплачиваемую интеллигенцию. Именно она вместе с буржуазией составляет средние слои, которые и являются социальной базой либерализма. Выше Чичерин указывал на склонность либералов к непродуманным дей-ствйям, здесь же он подчеркивал, что Материальное благополучие и сознание того, что порядок обязателен для нормальной промышленно-коммерческой деятельности, побуждают их к умеренности. Неимущая же интеллигенция является естественным носителем радикализма 23.

    Представления Чичерина о социальной базе консерватизма и либерализма заслуживают пристального внимания. Проще всего заявить, что возникшие после смерти ученого политические партии имели несколько иной социальный облик. Так, флагман российского либерализма кадетская пар-тия включала в свой состав не только обеспеченную интеллигенцию и среднюю торгово-промышленную буржуазию, но и часть помещиков. Тем не менее важные компоненты социальной структуры будущих партий Чичерин назвал; кроме того, ученый имел в виду не конкретные организации, а общественно-политические направления, систему взглядов различных социальных групп. Весомо, например, выглядят мысли ученого о крестьянстве. Можно согласиться с мнением и о предрасположенности крестьян к консерватизму, и о склонности их стать орудием радикалов в случае материальной необеспеченности и неполноправности. Однако Чичерин ошибался, полагая, что общинники не уважали чужую собственность. Во-первых, моральные нормы не позволяли им брать чужое. Неуважение к чужому проявлялось тогда, когда они считали, что оно нажито неправедным путем. Во-вторых, крестьяне не стремились к захватам, пока их потребности в земле удовлетворялись, хотя бы на скромном уровне.

    Не совсем оправданна и довольно жесткая связь консерватизма с сельским хозяйством, а либерализма с торгово-промышленной деятельностью. Конечно, она отражала реалии современного Чичерину мира, но в дальнейшем многие представители капитала, совместно со связанной с ними интеллигенцией, «перекочевали» в консерватизм, видоизменив его при этом. Более того, даже значительные слои рабочих стали опорой консерватизма.

    Заметим, что и взгляды Чичерина не были неизменными. Пока в России было крепостное право, ученый рассматривал себя как либерала: он считал, что нужна капитальная ломка, и стремление к ней явно преобладало у него над стремлением к сохранению старого. «Либерализм! Это лозунг всякого образованного и здравомыслящего человека в России. Это знамя, которое может соединить около себя людей всех сфер, всех сословий, всех направлений... В либерализме вся будущность России. Да столпятся же около этого знамени

    и правительство и народ с доверием друг к другу...»24. Так

    писал ученый в 1855 г.

    Во второй половине 50-х — начале 60-х гг. в стране стремительно нарастает общественный подъем. Происходит размежевание антикрепостнических сил. Активную роль в этих событиях принимал и Чичерин. Будучи горячим сторонником искоренения крепостничества из всех сфер жизни России, он приобрел себе репутацию передового общественного деятеля и ученого. Представления о содержании преобразований и способах их осуществления у разных общественных течений были различны. Либералы рассчитывали на содействие самодержавия, тем более, что оно взяло курс на реформы. Но единства среди них не было. Гласность, явная либерализация государственной и общественной жизни вскружили многие головы. Претензии, сначала робкие и осторожные, стремительно росли. В результате значительная часть либералов всерьез возомнила, что они могут направлять правительственную политику, решать персональный состав администрации и т. д. Демократы, естественно, шли гораздо дальше. Более же трезвая часть либерализма, занявшая его правый фланг, понимала, что подобного власти не допустят. Одним из наиболее авторитетных его представителей и был Чичерин. Горячо поддерживая те мероприятия правительства, которые сулили продвижение вперед, он не отказывался от критики того, что мешало преобразовательному процессу, но стремился сделать эту критику конструктивной. Чрезмерные же обвинения в адрес правительственного лагеря его раздражали и расценивались им не как содействие обновлению России, а как серьезная помеха. Именно этим можно объяснить его нашумевшее выступление в 1858 г. против находившегося тогда на вершине популярности А. И. Герцена. Однако не только демократы, но и либералы, включая К. Д. Кавелина, ранее до этого пытавшегося совместно с Чичериным откорректировать позицию Герцена, выступили в защиту последнего. Заметим, что ученый, несмотря на резкий тон своего послания, хотел не развенчать Герцена, а склонить его к более умеренной позиции, но успеха не имел. Герцен, кстати сказать, правильнее, разобрался в степени противостояния и рассматривал оппонента как врага 25

    В том, что Чичерин — враг революционной демократии, Герцен не ошибался, другое дело, что ученый не относил к ней издателя «Колокола», переоценивая его либеральные колебания. Однако либералы, поддержавшие Герцена, ошиблись в нем куда больше Чичерина. Последующие события доказали его революционный демократизм. И Чичерин, ранее других уловивший в Герцене несовместимое с либерализмом начало, проявил большую проницательность. Впоследствии, когда начались нападки на либерализм Н. Г Чернышевского, выяснилось, что он и Чичерин занимали крайние фланги оппозиционного движения.

    Тем не менее вплоть до реформы 1861 г. процесс размежевания либерализма с демократизмом был далек от завершения. Интересы борьбы сглаживали противоречия, и только немногие, такие как Чичерин, видели их непримиримость. Реформа 1861 г. не только ускорила размежевание, но и вызвала раскол либерализма и отделение от него наиболее правой части. К последней и принадлежал Чичерин. То обстоятельство, что до реформы 1861 г. он находился в либеральном лагере, а в пореформенное время его позиция была прогрессивнее правительственной, побудило советских историков характеризовать его воззрения как праволиберальные. Но, разумеется, правый, а тем более, как считали многие исследователи, крайне правый в приложении к термину «либерал»— это отнюдь не комплимент. Недаром В. Д. Зорькин, объективнее других подошедший к исследованию Чичерина, предпочитал писать о нем как об умеренном либерале.

    Негативное отношение советской историографии, да и советской общественности к понятию «правый» понятно. Десятилетиями было принято определять степень прогрессивности степенью левизны, ведь левыми были большевики. Конечно, имеются течения и левее последних, но он« именовались левацкими, экстремистскими. Подчеркивалось, что, зайдя чересчур влево, придешь вправо. Но есть серьезные основания сомневаться, что левый — это лучший. Если мы обратимся к языку, то увидим, что в нем слово «правый» неизменно несет позитивный смысл. Правый присутствует в таких понятиях, как правильный, правда, правосознание, правопорядок, право, праведник, православие. Мусульмане называют себя правоверными. Можно ли сказать: «вы левы» вместо «вы правы»? А вот словосочетание «работа налево» стойко закрепилось в народной речи для Обозначения антиобщественного явления. Конечно, политическая лексика имеет своп особенности и нередко существенно отличается от обыденной речи, но игнорировать ее, на наш взгляд, не следует.

    В современную эпоху содержание понятий «правый», «левый», «консерватор», «либерал», «радикал» видоизменилось по сравнению с XIX в. Но вряд ли прав К. С. Гаджиев, полагавший, что в настоящее время едва ли возможно «определить сколько-нибудь четко очерченный идеологический профиль большинства политических партий» 26. Мы считаем, что изменились только составные компоненты понятий, но не их содержание.

    Какие же причины побудили Чичерина в пореформенное время еще более поправеть и стать консерватором? Определенную роль сыграло то, что между правым либерализмом и умеренным или либеральным консерватизмом, позиции которого разделял Чичерин, немало общего. Но главное в другом. Реформы 60-х гг заложили основы нового общественного порядка, к которому стремился Чичерин и который готов был всемерно поддерживать. Поэтому неудивительно, что он объявил себя консерватором. Ученый, конечно, рисковал, ибо это слово было непопулярно у поборников преобразований, зато многие крепостники применяли его к себе. (Заметим, что людей, которые бы прямо признавали себя реакционерами, немного.) Но для Чичерина было важнее убедить самодержавие, что он за порядок. Думается, что упрекать его за это нельзя. Во-первых, правительственный курс конца 50-х — начала 60-х гг. Чичерина устраивал, поэтому он его поддерживал. Во-вторых, ученый сознавал, что другой реальной силы в стране, способной осуществить преобразования, кроме самодержавия и так называемой либеральной бюрократии, нет.

    Конечно, либеральное движение росло и приобретало влияние. Однако его социальная база была чересчур узкой и поэтому принудить правительство к угодным для себя решениям оно не могло. Что же касается демократов, то они были ничтожной горстью, умеющей только накалять общественную атмосферу, но не способной к позитивным делам. Демократы, конечно, рассчитывали на крестьянство, запугивая общество мужицким бунтом, но, как показали дальнейшие события, их надежды были иллюзорны.

    В то же время господствующий класс — помещики оставались в большинстве своем крепостниками и их силы явно превосходили силы прогрессивной общественности. К тому же они имели многочисленных сторонников в самом государственном аппарате. В этой ситуации успех или провал преобразований зависел от самодержавия. И. К. Пантин, Е. Г Плимак, В. Г Хорос убедительно показали, что ни российские революционеры, которые, по определению самого В. И. Ленина, были слабы до ничтожества, ни крестьянское движение, которое даже в пик своего подъема не охватило широкие массы, оставшиеся лояльными, не представляли угрозы режиму. Более того, даже в экономическом плане крепостническая система еще способна была функционировать неопределенно долго. Другое дело, что последствия тогда были бы для страны неизмеримо более тяжелыми. В результате, отвергнув почти все положения о причинах реформы 1861 г. выдвинутые группой по изучению первой революционной ситуации, руководимой М. В. Нечкиной, И. К. Пантин, Е. Г Плимак, В. Г Хорос вплотную подошли к выводу о том, что освобождение дало самодержавие. Однако желание во что бы то ни стало оставить методологической основой ленинское положение о том, что реформа — это побочный продукт революционной борьбы, побудило их сделать вывод о том, что мировая революция, звеном которой была российская, принудила царизм к реформе27

    Думается, что подобное объяснение недостаточно аргументированно., Действительно, сам факт существования капиталистических западных стран, лелеющих надежду вытеснить. Россию на обочину цивилизации, не мог не учитываться самодержавием. Но одно дело знать, а другое найти пути преодоления опасности. И самодержавие второй половины XIX в. при всех его недостатках в целом, с задачей справилось, обойдясь при этом без содействия как западных экспертов, так и доморощенных демагогов. Необходимость отмены крепостного права была ясна царям задолго до Крымской войны, когда могущество России было неоспоримо. Достаточно вспомнить, что крепостная Россия разгромила буржуазную Францию, возглавляемую лучшим в истории Западной Европы полководцем. Более того, пробный шар против крепостничества еще до Великой французской революции попыталась запустить Екатерина И. Однако крепостническая позиция дворянства тогда и многие годы спустя оказалась неприступной.

    В реформах 60-х гг. и особенно в их реализации немало такого, что заслуживает критики. Но следует учесть, насколько трудны преобразования, меняющие вековой уклад и затрагивающие интересы практически всех. Ошибки здесь грозят социальными потрясениями, а то и развалом страны. Поэтому поклонники реформ 60-х гг. не без основания указывали на США, где подобное освобождение, проходившее примерно в то же время, что и в России, вылилось в гражданскую войну. Можно сожалеть, что не были реализованы в полном объеме замыслы такого государственного деятеля,

    2* как Н. А. Милютин, предложения ряда общественных деятелей, но следует учесть и мощь противостоящих этим людям сил.

    19


    Острая общественно-политическая борьба вокруг реформ вызывала постоянные колебания в правящих сферах. Отсюда и проистекали у людей, подобных Чичерину, опасения за сохранность реформистского курса Александра II. Этим во многом и определялась политическая позиция ученого. Демократов, как таковых, он не боялся. В то, что Н. Г Чернышевский и его последователи смогут по-своему перевернуть Россию, он не верил. Но то, что их действия дают козыри реакционерам, раздувающим размеры левой опасности и стремящимся запугать царя и перетянуть его на свою сторону, он видел и этого опасался. Вот почему он смотрел на демократов как на врагов отечества и ратовал за их беспощадное подавление. В этом плане Чичерин занимал более жесткую позицию, нежели другие близкие ему общественные деятели. И дело здесь вовсе не в жестокости или нетерпимости Чичерина. Он яснее их видел, что российские демократы — непримиримые противники того общественного строя, которому он служил.

    Вскоре после публикации манифеста 19 февраля Чичерин приходит к выводу, что и на многих либералов рассчитывать нельзя. Значительная их часть не желала довольствоваться полученным и хотела большего, прежде всего в политической сфере, на что самодержавие заведомо пойти не могло. Отсюда нарастающий конфликт этой части либерализма с правительством. Будучи сам горячим сторонником конституционного режима, Чичерин полагал, что вводить его можно только при наличии соответствующих объективных условий, которых пока в России нет. Поэтому политические поползновения российской общественности ничего, кроме вреда, не принесут. Более того, они на руку реакции.

    Решительно поддержав правительство, курс которого соответствовал в то время его пожеланиям, и защищая его не только от нападок демократов и реакционеров, но и многих либералов, Чичерин не мог не обострить своих отношений с либеральным лагерем, что и привело его к переходу на консервативные позиции. В этих условиях особое значение для него приобрела задача установления прочного союза с так называемой либеральной бюрократией. Под последней обычно имеют в виду просвещенных, гуманных, честных, высококвалифицированных, понимающих дух времени людей. Как нам представляется, этот термин не совсем точен. Разве

    k

    можно отнести к либералам П. А. Столыпина или А. П. Ермолова, а ведь они просвещенные, выдающиеся деятели. Что касается духа времени, то следует отличать тех, кто ему следует, от тех, кто на нем паразитирует. Образцовый государственный служащий руководствуется интересами дела, нации и государства. Он не буквоед, умеет проявлять инициативу, брать ответственность на себя и в силу этого способен воспринимать и внедрять то новое, что действительно является передовым и полезно для службы. Как и все, он находится под влиянием общественного мнения, но способен ему противостоять, если его профессиональный опыт подсказывает, что возникшее на его учреждение воззрение внедрено в общество влиятельными, но не компетентными людьми.

    К сожалению, среди администраторов, да и не только среди них, преобладают люди, которые становятся прогрессистами тогда, когда это выгодно. Будучи нередко в прошлом самыми отъявленными ретроградами, в новых условиях они делают все, чтобы выглядеть передовыми, жертвуя при этом интересами дела и государства.

    Весьма своеобразным было представление о бюрократическом гуманизме у определенной части российской общественности. Под ним фактически понимались снисходительность к шаловливой молодежи, а особенно заступничество за притесняемых передовых людей. Между тем далеко не ко всем проступкам можно быть снисходительным. Конечно, чрезмерная строгость, неумение, а то и нежелание вникнуть в мотивы и обстоятельства, мелочность и формализм не исправляют, а усугубляют положение. Но безнаказанность или символическое наказание развращает людей, а попустительство явно злонамеренным действиям ведет к пагубным последствиям. Поэтому настоящий руководитель обязан быть твердым, а иногда и суровым. Однако жестокость и бездушие, равно как и мягкотелость, перерастающая в попустительство, здесь неуместны.

    В царской администрации были ответственные, компетентные, понимающие государственные потребности люди. За установление прочного союза с ними трезвомыслящей общественности и ратовал Чичерин, видя в этом союзе гарантию успеха. Вместе с тем он учитывал, что стремление общества к самостоятельности раздражает многих в правительственных кругах, включая самого царя. Поэтому он пытался убедить власти в том, что предоставление обществу определенной самостоятельности — это потребность времени. Он уверял царизм, что при наличии сильной власти, проводящей либеральные меры, общественная инициатива не выльется в недозволенные формы. «Либеральные меры и сильная власть» 28 — вот политическое кредо Чичерина.

    Переход на консервативные позиции не снизил у Чичерина интереса к либерализму, тем более, что за его счет он надеялся пополнить ряды своих сторонников. В своих исследованиях он стремился не только выявить, классифицировать и изучить различные течения российского либерализма, но и побудить его последователей занять более правильную (с точки зре.ния Чичерина. — Л. Я.) позицию.

    Констатируя либеральный настрой русской общественности, ученый указывал, что такое положение вещей естественно. «Отрицание старого порядка явилось как прямое последствие его несостоятельности. Для всех стало очевидным, что без известной доли свободы в благоустроенном государстве нельзя обойтись» 29 Однако, с удовлетворением отмечая наличие либерального движения в России, ученый заявил, что далеко не все его проявления можно одобрить. Пытаясь дать классификацию, Чичерин выделяет главные, по его мнению, направления либерализма: уличный, оппозиционный и охранительный. Уличный либерализм, писал Чичерин, это извращение свободы. Его представителям ненавистен любой порядок, а их стихия — волнения ради волнения. Признавая только собственное своеволие, они нетерпимы к чужому мнению, а своих противников считают подлецами, бороться с которыми позволительно даже грязными средствами. «Тут .стараются не доказать, а отделать, уязвить или оплевать... Уличный либерал не терпит условий, налагаемых гостиными; он чувствует себя дома только в кабаке, в грязи, которою он старается закидать всякого, кто носит чистое платье. Все должны подойти под один уровень, одинаково низкий и пошлый... Уличному либералу наука кажется насилием, нанесенным жизни, искусство — плодом аристократической праздности. Чуть кто отделился от толпы... как уже в либеральных болотах слышится шипение пресмыкающихся. Презренные гады вздымают свои змеиные головы, вертят языком и в бессильной ярости стараются излить свой яд на ^все, чт^ не принадлежит к их завистливой семье»30

    Нет сомнения, что уличным либерализмом Чичерин именовал российских революционных демократов. Чернышевского и его соратников он называл гадами 31 Можно удивляться, почему Чичерин зачислил радикалов в либералы, пусть и уличные. Дело в том, что это писалось в то время, когда размежевание демократизма с либерализмом не завершилось и в обществе не различали левых либералов и радикалов. Не свободен от этого оказался и Чичерин. Следует учесть и то, что это писалось в разгар общественной борьбы, и публицистический подход здесь доминирует над научным. Позднее ученый уже не пользуется понятием «уличный либерализм» и в своих научных работах подчеркивает принадлежность либерализма к умеренным политическим направлениям. Вместе с тем он справедливо указывал на определенную близость левого либерализма к революционному движению, а крайнего консерватизма к реакции. Отсюда же их периодическая поддержка друг друга, а при определенных условиях и объединение. Кто от этого выиграл — это другой вопрос. Тем не менее принципиальная разница между этими течениями несомненна.

    В какой степени справедлива крайне отрицательная оценка, данная Чичериным революционной демократии? Десятилетиями советская историография рисовала революционно-демократический лагерь в светлых ризах, отмечая лишь отдельные темные пятна, между тем деятелей, в полную меру подпадающих под чичеринскую характеристику уличного либерализма, было немало. Другое дело, что среди них находились люди, действующие из благородных побуждений, остро реагирующие на произвол, на страдания народа. Однако, отмечая тенденциозность Чичерина, нельзя не заметить, что в целом революционно-демократическое движение независимо от мотивов его участников принесло большой вред стране. Так, например, бессмысленный выстрел Д. В. Каракозова отбросил Россию назад и способствовал деформации преобразований. Вместе с тем нельзя не отметить, что анализ российского демократизма подменен здесь Чичериным навешиванием ярлыков.

    Другой разновидностью либерализма был, по мнению ученого, оппозиционный либерализм. По его словам, он представлял удивительную смесь людей от помещика, обиженного отменой крепостного права, до потерявшего положение вельможи, готового броситься назад, если ему вернут былое влияние. Характерной особенностью этого направления является систематическая оппозиция, которая «не ищет достижения каких-либо положительных требований, а наслаждается самим блеском оппозиционного положения». Для оппозиционного либерализма «верхом благополучия представляется освобождение от всяких... стеснений. Этот идеал, неосуществимый в настоящем, он переносит в будущее или же в давно прошедшее... До настоящей истории оппозиционный либерал не охотник... Он в истории видит только игру произвола, случайности, а пожалуй, и человеческого безумия»32.

    Все общественные явления оппозиционные либералы, писал Чичерин, рассматривают через призму навешенных ярлыков. К положительным относятся: община, народ, выборное начало, самоуправление, гласность, общественное мнение. К отрицательным: государство, регламентация, бюрократия, централизация. Последние выполняют роль жупела, которым шельмуют все неугодное, не допуская возможности разобраться в сущности.

    Многие оппозиционные либералы, продолжал Чичерин, делают отличную карьеру, даже служат при дворе и тем не менее ругают порядок, которому они всем обязаны. «Но чтобы независимый человек дерзнул сказать слово в пользу власти, — Боже упаси! ...Это низкопоклонство, честолюбие, продажность». Вместо исправления реального зла, практической деятельности оппозиционные либералы занимаются агитацией, манифестациями. Их дело «устроить какую-нибудь штуку кому-нибудь в пику... уличить квартального... что он прибил извозчика, обойти цензуру статейкою с таинственными намеками и либеральными эффектами, или же еще лучше, напечатать какую-нибудь брань за границею... в особенности же протестовать...» 33

    Отметив худшие проявления оппозиционного либерализма, Чичерин подчеркивал, что в нем имеются и серьзные деятели. Однако увлечение отрицательным направлением дорого обходится и им. Правительство, видя в них только противников, отвергает все их требования, лишая этим возможности оказывать влияние на общественные дела. Постоянная же оппозиция ведет к ограниченности. И когда открывается возможность править, лидеры оказываются к этому неспособны, а сама партия «по старой привычке, начинает противодействовать своим собственным вождям, как скоро они стали министрами»34.

    Поэтому, если либеральное направление не собирается ограничиваться болтовней, оно должно исходить из жизненных реалий и, не отказываясь от независимости и критики властей, не предъявлять им безрассудных требований. Это и есть охранительный либерализм. Систематическая же оппозиция — это проявление незрелости политической мысли. Подобный этап Чичерин считал неизбежным, ибо, когда человек вырывается на свободу, он забывает обо всем, кроме нее. А между тем свобода и порядок неразделимы. «Сущность охранительного либерализма состоит в примирении начала свободы с началом власти и закона. В политической жизни лозунг его: либеральные меры и сильная власть...» 35

    Выше мы писали, что этот лозунг был политическим кредо Чичерина. Почему же он, будучи консерватором, наделил им и либералов? Дело в том, что, по его концепции, и для либерального консерватизма, и для охранительного либерализма характерно понимание государственных интересов. А для каждого государственно мыслящего деятеля эта формула должна быть аксиомой. Разница же заключается в способе ее применения. Так, если охранительный либерализм акцентирует внимание на ее первой части либеральные меры, то либеральный консерватизм — на второй — сильная власть.

    Либеральные меры, писал Чичерин, предоставляют обществу самостоятельность, гарантируют права человека, а сильная власть обеспечивает государственное единство, охраняет порядок и строго следит за соблюдением закона. «Горький опыт научает народы, что им без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они готовы кинуться в руки первого деспота. Отсюда то обыкновенное явление, что те же самые либералы, которые в оппозиции ратовали против власти, получив правление в свои руки, становятся консерваторами. Это считается признаком двоедушия... Все это, без сомнения, слишком часто справедливо; но тут есть и более глубокие причины... Необходимость управлять на деле раскрывает все те условия власти, которые упускаются из вида в оппозиции. Тут недостаточно производить агитацию — надобно делать дело... Либерал, облеченный властью, поневоле бывает принужден делать именно то, против чего он восставал, будучи в оппозиции» 36.

    Классификация российского либерализма, предложенная Чичериным, заслуживает внимания, хотя она и не во всем удачна. Уличный либерализм в действительности либерализмом не был, что молчаливо признал и сам ученый, отказавшись от употребления этого понятия. Оппозиционный либерализм — это несомненная реальность, и острокрнтическое отношение к нему ученого, на наш взгляд, заслуженно. Реальностью был и охранительный или правый либерализм, но, к сожалению, влиятельным течением в российских условиях он не стал. Вместе с тем существовала значительная либеральная масса, которую нельзя прямо отнести ни к оппозиционному, ни тем более к охранительному либерализму. Это были рядовые интеллигенты-труженики, занятые практическим делом. По роду своей деятельности, образу жизни они тяготели к созиданию, но в идейном плане находились под влиянием «передовой» публицистики. Чичерин знал их, высоко ценил, противопоставлял столичным публицистам, но не исследовал специально.

    Как видим, оценка либерализма у Чичерина менялась. Если при крепостничестве она была сугубо положительной, то в начале 60-х гг. он выделяет в либерализме течения, одно из которых приветствует, а другие подвергает резкой критике. Позднее он, во-первых, уже не смешивал левый либерализм с демократизмом, а во-вторых, явно предпочитая консерватизм, высказывался о либерализме благожелательнее, чем раньше. К этому его побудило изменение правительственного курса в сторону контрреформ. Однако расхождения в суждениях были не принципиальны. Заметим, что в публицистических работах начала 60-х гг. он имел в виду прежде всего российский либерализм того времени, а в фундаментальных сочинениях, написанных позднее, он рассматривал вопрос с общетеоретических позиций.

    Небезынтересно, что при всей расположенности к консерватизму Чичерин не занимался специально классификацией его внутренних течений. В его работах можно лишь встретить указания на дальновидных и недальновидных (или упорных) консерваторов. В статье«Что такое охранительные начала?» он ставит вопрос о необходимости формирования либерального консерватизма. На наш взгляд, это объясняется тем, что в российском образованном обществе консерватизм не получил развития и поэтому перед Чичериным стояла задача не классифицировать, а формировать его. Следует подчеркнуть, что в консерватизме существует течение, которое вообще не укладывается в чичеринские схемы, а потому игнорируется им. Ученый мыслил прогресс как поэтапную европеизацию России. Либеральный консерватизм и был призван стимулировать, развивать, укреплять складывающиеся капиталистические устои. Социализм же Чичерин считал извращением прогресса. Но ведь в русской общественной мысли была предпринята попытка найти третий путь, в равной мере отвергающий и капитализм, и социализм. Эту попытку предприняли славянофилы.

    По мнению Чичерина, если правительство в конце 50-х — начале 60-х гг. проводило в целом правильный курс, то общество оказалось не на высоте. Между тем успех преобразований во многом зависит от совместных усилий власти и общества. Однако последнее, пробудившись к жизни, обнаружило безграничные притязания при полном непонимании государственных задач. Несостоятельны, подчеркивал Чичерин, как реакционеры, так и передовые люди. Последние обвиняют правительство в медлительности, половинчатости, хотят получить все и немедленно. А ведь в проведении реформ нужна постепенность и взвешенность. Уже одно освобождение крестьян является переворотом, который случается за несколько веков один раз. Между тем «а очереди другие преобразования, которые также затрагивают жизненные интересы миллионов, ведут к изменению общественного уклада и поэтому требуют поэтапной реализации. Нововведению необходимо дать устояться, и только после этого можно приниматься за другое. С удивительной прозорливостью ученый разъяснял, что попытка изменить все разом с неизбежностью вызовет потрясения, с которыми крайне сложно справляться и которые дорого обойдутся стране. В принципе Чичерин не исключал возможности тотальной перестройки, но предупреждал нетерпеливых реформаторов, что в этом случае понадобится либо правительственная, либо революционная диктатура, способная обуздать стихию37 Думается, что эти мысли ученого не утратили своего значения по сей день и должны учитываться как политиками, так и учеными.

    Прогнозируя возможное развитие событий в России в начале 60-х гг., Чичерин указывал на возможность поворота правительства в сторону деспотизма. Российская общественность, писал он, раздражает власти непрерывными нападками, забывая при этом, что никакой реальной силы у нее нет. Поэтому при дальнейшем ухудшении ситуации правительство будет вынуждено твердой рукой наводить порядок. Подобный вариант оправдан, но не желателен. «Насильно данное направление, — указывал он, — никогда не может быть так плодотворно, как самостоятельная мысль. Насилие производит раздражение или равнодушие» 38

    Правительственное насилие Чичерин готов был оправдать только при одном условии — если не изменится курс преобразований. Но произошло то, чего боялся Чичерин, и начался процесс деформации реформ, что вынудило его, не меняя консервативных убеждений, перейти к оппозиции. В советской историографии в свертывании преобразований неизменно обвинялось самодержавие. При этом подчеркивалось, что оно вообще было неспособно к ним. Истинных же радетелей страны и народа, т. е. революционных демократов, оно травило. Буржуазно-либеральные историки, в целом высоко оценивая реформы 60-х гг., высказывали сожаление, что правительство не захотело союза с либеральной общественностью, предпочитая действовать бюрократическими методами.

    Конечно, в политике самодержавия можно найти серьезные изъяны. Обвинения в прямолинейности, пристрастии к бюрократическим методам справедливы. Но с другой стороны, возможен ли был союз с общественностью, которая увлекалась обличительством и подвергала критике почти все действия властей? Разумеется, это было характерно главным образом для политически активной ее части, но тон задавала именно она и этот тон все более раздражал правительство. Поэтому, полагал Чичерин, чтобы приобрести действительный вес и заставить с собой считаться, необходимо вместо бессмысленного критиканства заняться практическим делом по реализации реформ. Но такой поворот в обществе возможен только при появлении в нем здоровых консервативных сил, борющихся за сохранение порядка и против безудержной фронды. Если либеральный консерватизм уверенно проявится не только в правительстве, но и в народе, то за будущее России можно не опасаться 39.

    Наличие консервативной партии должно доказать правительству, что свободная общественная деятельность порождает не только крикунов и демагогов, но и людей, государственно мыслящих, на которых можно и должно опереться. По тактическим соображениям Чичерин не выдвинул еще одного положения, которое явно вытекает из его воззрений. Русская консервативная партия нужна была и для давления на само правительство. Чичерин не забывал, что в высшей администрации немало явных и скрытых противников^ преобразований, вследствие чего постоянство правительственного курса не гарантировано. Консервативная партия и должна стать общественной опорой реформистской бюрократии. И если безудержные оппозиционеры вольно или невольно играют на руку реакции, то консервативная общественность укрепит позиции просвещенных администраторов и не допустит сползания правительства в сторону крепостников.

    Ратуя за создание русского консерватизма, Чичерин сознавал трудности поставленной задачи, видя, что общественное мнение к нему явно не расположено. В этой ситуации он надеялся, что сама действительность подтолкнет к разумным выводам. Поскольку общественность разбужена и действует с возрастающей силой, постольку из общей массы должны выделиться направления, представляющие зародыш партий. Появление же этих направлений, по Чичерину, один из показателей зрелости общества. Соглашаясь с последней мыслью, мы не можем не обратить внимание на редчайшее в научной практике Чичерина противоречие. В одном месте его работы выражается пожелание появления политических направлений, а из другого видно, что они были уже до реформы 1861 г.40.

    На какие же основы, по мнению Чичерина, должно опираться охранительное направление в России? Прежде всего оно должно согласованно действовать с властью. В многонациональной, находящейся на переломе стране, в которой общество склонно к крайностям, а классовые интересы противоположны, нужна сильная власть. К тому же преобладание власти — это вековая особенность России. Русский же человек отличается жертвенностью, а не самодеятельностью. Лишь во время смертельной опасности отечеству народ проявлял активность. Поэтому законное стремление общества к большей самостоятельности в настоящее время «не должно становиться в разрез с тысячелетнею историей отечества; новая сила не должна явиться враждебною той, которая руководила нами до сих пор. Особенно в настоящем кризисе... сильная власть нужнее нежели когда-либо»41.

    Но призывая общественность к благоразумию, ученый требовал, чтобы правительство само вело разумную политику и прежде всего поняло, что истинное охранительство — это независимая сила, с которой необходимо считаться. «Оно не отказывается от свободы суждений и не готово выступить на защиту каких бы то ни было мер. Общественное мнение — не бюрократия, обязанная исполнять и поддерживать данные ей предписания... Охранительная партия в обществе может выражать одобрение только тому, что согласно с ее собственными началами. В ней не найдут сочувствия ни реакция, ни заискивание популярности, ни подавление свободы, ни скороспелые нововведения. Но она не станет легкомысленно ополчаться на власть, подрывать ее кредит, глумиться над мелочами, упуская из виду существенное... Охранительная партия, преимущественно перед другими, должна быть готова поддержать власть, когда это только возможно, потому, что сила власти — первое условие общественного порядка» 42.

    Одним из краеугольных камней русского консерватизма Чичерин считал положения 19 февраля. Именно с их изданием, писал он, у русских просвещенных людей появилась возможность занять охранительные позиции. Они же открывают и перспективу формирования в будущем консервативной партии, ибо при крепостном строе допускаются только политические направления. Более того, положения 19 февраля должны стать базой и охранительного либерализма. Отсюда видно, что, по концепции Чичерина, либерализм и консерватизм относительно близки.

    На основании изложенного выше, мы полагаем, что мысли Чичерина о консерватизме и либерализме глубоки и в своей основе справедливы. Уже в наше время А. М. Мигра-нян писал: «В социально-политической литературе есть самые различные определения консерватизма. Если попытаться вычленить сущностные характеристики социального консерватизма, то их можно свести к следующему: сохранение древних моральных традиций человечества, уважение к мудрости предков, подозрительное отношение к радикальному отрицанию, будь то ценностей или институтов, понимание общества как духовной реальности, имеющей свою внутреннюю жизнь и очень хрупкую структуру, уверенность в том, что общество — это организм и нельзя его перестраивать как машину!»43. Нетрудно заметить, что тут немало общего с тем, что сто лет тому назад писал Чичерин.

    Есть основания согласиться и с рассуждениями Чичерина о тесной взаимосвязи порядка и свободы. Свобода, обеспечивающая развитие, и порядок, ограждающий общество от саморазрушения, необходимы в равной мере. Но, видимо, прав ученый, считая, что гармония возможна лишь в идеале; в реальности же люди, не отказываясь ни от первого, ни от второго, отдают чему-либо предпочтение. Для кого дороже порядок — тот консерватор, а для кого свобода — тот либерал. Отсутствие свободы дает реакционный порядок, тиранию, а безграничная свобода ведет к самоистреблению, разрушению общества и к возникновению на его развалинах новой тирании. Крайности сходятся.

    Свобода, разумеется, звучит заманчивее порядка, но большинство людей, по нашему убеждению, пусть и не всегда осознанно, предпочитают порядок. И именно это, а не та или иная расстановка классовых сил обеспечивает удивительную жизнеспособность консерватизма. Жажда кардинальных изменений — это удел небольшого числа лиц, увлекающих за собой прежде всего молодежь. Большинство же общества, состоящее из зрелых людей, стремится прежде всего к стабильности. Причем они склонны поддерживать привычное, даже если оно их не во всем устраиваем. Еще Н. М. Карамзин проницательно писал: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового, а новому добру как-то не верится. Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих: ожидают их более со страхом, нежели с надеждой, ибо к древним государственным зданиям прикасаться опасно» 44.

    Конечно, такой консерватизм является недостатком, но он глубоко присущ человеческой природе и базируется на реальном жизненном опыте. Когда же вместо терпеливого убеждения и постепенных, продуманных мер, дающих осязаемое улучшение, начинают ломать человека, то результаты оказываются плачевными. Сто лет назад Чичерин утверждал, что в случае необходимости дальновидные консерваторы способны действовать быстро, решительно и проводить глубокие преобразования, совершенствуя, но не разрушая общество. В самом недавнем времени мы наблюдали деятельность М. Тетчер и Р Рейгана, которая явилась убедительным подтверждением слов русского мыслителя. Разумеется, не все консерваторы на это способны. Но недальновидных, твердолобых и ограниченных людей можно найти в любой партии, и когда они руководят ею, ее поражение неизбежно. Консервативная власть всегда была достаточно жесткой и противозаконную деятельность пресекала незамедлительно. Но оправданна ли здесь мягкость, не совсем справедливо названная народом либеральничанием? Ее проводники объясняют свою позицию гуманизмом, заботой о правах человека, но от подобной мягкотелости недалеко до попустительства, и если вместо решительных мер продолжается бесконечный поиск консенсуса, то в обществе воцаряется борьба не желающих считаться ни с чем сил и устанавливается фактическое безвластие. Расплачиваться за этот хаос приходится народу. Мудрый Карамзин предупреждал, что «безначалие... ужаснее самого злейшего властителя, подвергая опасности всех граждан, а тиран казнит только некоторых» 45 Разумеется, истинные либералы такого не допускают, но либеральничающие политики, доведя страну до развал, создают необходимость в таких мерах по наведению элементарного порядка, какие никогда не применялись при консервативном режиме.

    Представление о святости семьи, национальных и государственных интересов, патриотизм, уважение к собственной истории, традициям своего народа, неуклонное требование соблюдения этических норм составляют, на наш взгляд, сильную и привлекательную сторону консерватизма. Плюрализм же в подобных вопросах неуместен. Что же касается экономических воззрений, то, на наш взгляд, у разных тече-

    Ний консерватизма они различны. Так, течение, к которому принадлежал Чичерин, по существу восприняло либеральную модель, суть которой в рыночном хозяйстве, где единственной координирующей силой является система законов о конкуренции, а краеугольными камнями ее являются свободные цены, полная свобода купли-продажи, наконец, юридическая доступность любого к любым отраслям промышленности. Такой принцип сложился в эпоху капиталистической свободной конкуренции, а в современное время его отстаивал такой авторитетный теоретик либерализма, как Ф. А. Хайек46.

    Но либеральную модель приняли далеко не все консерваторы. Последние выступили за более активное вмешательство государства в экономику. Если в XIX — начале XX в. экономический либерализм был действенным, то позднее необходимость в усилении государственного регулирования значительно возросла. Либералы, продолжавшие мыслить старыми категориями, потеряли прежнее влияние. Консерваторы же учли веления времени гораздо лучше. Не допуская огосударствления экономики, отводя решающую роль часФному предпринимательству, они в то же время научились гибко и рационально применять планирование.

    Подводя некоторый итог, следует отметить, что консерватизм жизненно необходим любой стрвне. Не отказываясь в случае крайней необходимости от кардинальных преобразований, консерватизм в качестве постоянной задачи ставит .не ломку, а усовершенствование. Поэтому он всегда исходит не из книжных теорий, а от реальной жизни и полагает, что надо считаться даже с заблуждениями и предрассудками людей. В связи с этим надо признать, что факт принадлежности Чичерина к крупнейшим представителям консерватизма должен не умалять, а возвышать его в наших глазах. К великому сожалению, подлинно консервативная партия в России так и не сложилась. Если бы такая партия возникла, то она, безусловно, оздоровила бы общественно-политическую атмосферу в стране, а возможно, сумела бь* предотвратить великие потрясения. Отметим также, что если Чичерин подробно описал, каким должен быть консерватизм, то он не дал конкретных указаний, каким образом осуществить эту идею.

    Какие же причины помешали созданию консервативной партии?

    Во-первых, не созрели социальные условия. Самым многочисленным классом России было крестьянство, которое действительно было настроено консервативно. Но между крестьянским и помещичьим консерватизмом большая разница.

    Чичерин правильно рассчитывал на крепких дееспособных крестьян, но появиться в достаточном количестве они могли только после завершения столыпинских реформ, однако история такой возможности не предоставила.

    Во-вторых, громадный духовный разрыв между народом и европеизированным обществом также стал серьезным препятствием. Чичеринский консерватизм был западнический и поэтому не находил отклика в народной среде. Образованное же общество тянулось либо к либерализму, либо к демократизму. Считая, например, что социальная защита трудящихся несовместима со свободой, Чичерин не мог выдвинуть приемлемой для народа программы. Народное же сознание не признавало формально-юридической справедливости, свойственной Западу, и не могло примириться с мыслью, что свобода совместима с нищетой и безработицей. В этой связи славянофилы, стремившиеся соединить лучшее в патриархальных отношениях с современной цивилизацией, по нашему мнению, были правы. Япония, Южная Корея и др. доказали, что подобное соединение не только возможно, но и весьма перспективно. К сожалению, славянофилов было слишком мало, а влияние их блокировалось явно превосходящими силами западников.

    В-третьих, русскую консервативную партию можно было создать только как партию православную и национальную. Однако просвещенные консерваторы, вроде Чичерина, при искреннем уважении к православию все же недооценивали его роль и, более того, были склонны к экуменизму. Что же касается патриотизма, то он у них был государственным, но не национальным, и это при том, что сам Чичерин доказывал в своих трудах, что государство создается и держится на национальной основе. В результате национально-православный фактор, который и без того подвергался нападкам «передовой» общественности, использовался реакционерами и главным образом оставался в распыленном, а следовательно, бессильном виде.

    Отсутствие же организованного, влиятельного консерватизма стало несчастьем для России. Реакционеров и революционеров в ней было сколько угодно. Среди либералов было немало полезных для отечества тружеников, но они не определяли направления движения, и более того, сами были объектом влияния. Сформировался и охранительный либерализм, но он явно уступал оппозиционному, деятели которого не понимали Ни государственных, ни национальных интересов.

    Самодержавие всегда обвиняли за неумение различать революционеров и либералов, за недоверие к общественности и се нередко справедливым требованиям. Действительно, царизму и его бюрократии часто не хватало гибкости, понимания новых, выдвигаемых жизнью потребностей. Но у него были основания для недоверия. Ведь конечная цель большинства российских либералов заключалась в глобальной перестройке страны на западный лад, где не будет места традиционным ценностям, а монархия приобретет декоративные формы. Революционеры, естественно, хотели иного общественного устройства и действовали иными методами, но в стремлении разрушить существующие устои они сходились с либералами. Виднейший идеолог монархизма Л. А. Тихомиров писал, что российская интеллигенция «...не только в своих крайних проявлениях, — но и в умеренных ...отрицала не частности строения, а самую строющую силу, требовала от нее не тех или иных мер, а того, чтобы она — устранила самою себя, отдала Россию им. Но на такой почве возможна только борьба, полное торжество победителя, полное уничтожение побежденного» 47 Преувеличение в словах Тихомирова, безусловно, есть, но в существенном он прав. Либералы хотели, конечно, не устранения, а перерождения монархии в конституционную по западному образцу. Но это было бы ликвидацией самодержавия. Согласиться с этим самодержавие не могло.

    В литературе и общественном мнении закрепилось представление о либералах как о мягких людях. Певец либерализма Ф. А. Хайек отличительной чертой западной цивилизации, начиная с эпохи Возрождения, считал терпимость48. Последнюю пропагандировали и российские либералы. В действительности же либеральная мягкость и терпимость — это не более чем метод осуществления политических планов. Если реакционеры и радикалы предпочитали грубую силу, то их соперники действовали более изощренно. Идея терпимости возникла на Западе, когда у растущей буржуазии еще не было сил, чтобы справиться с монархией, церковью, сословным строем. Поэтому применялась длительная осада. В сознании общества осторожно, шаг за шагом внедрялись мнения, идеи, действия, которые расшатывали устои. Вот и призывали быть терпимыми к ним, убеждали, что даже если они неверны, то в наш век с ними нельзя бороться прадедовскими, варварскими методами. Одновременно подвергались критике, осмеяйию, а при благоприятных условиях и

    глумлению традиционные ценности и их защитники. Создавалась ситуация, когда подавлять насильственно разлагающие действия было затруднительно, а подвергать противников новаций моральному террору сравнительно легко. Когда же поборники переустройства приходили к власти, то выяснялось, что и они способны на прямое насилие.

    Разумеется, подобное не произошло бы, если бы старый порядок был внутренне крепок, но сторонники перемен интенсивно ускоряли его распад. Власти, конечно же, пытались противодействовать, но общественная атмосфера сказывалась на них и они действовали непоследовательно и непродуктивно. А. Токвиль, описывая события накануне Великой французской революции, писал: «Авторы были преследуемы лишь в той мере, которая возбуждает жалость, но не в той, которая заставляет трепетать; они испытывали тот род стеснения, который воодушевляет на борьбу, а не тот тяжкий гнет, который подавляет. Преследования, предметом которых они были, почти всегда медлительные, шумные и напрасные, казалось, имели целью не отклонить их от литературной деятельности, а, напротив, поощрить к ней» 49

    Отметим также, что западная цивилизация, которой поклонялись российские либералы и которую хотели внедрить у нас, в действительности, вопреки Хайеку, не только не терпима, но крайне агрессивна по отношению ко всему, что не соответствует ее стандартам. В настоящее время, не отказываясь от применения грубой силы, она предпочитает экономическое закабаление и порабощение сознания. Но последнее куда опаснее физического. Монголы Чингисхана грабили и убивали, но не лезли в душу и не пытались переделывать народы, т. е. были терпимее западных цивилизаторов. Поэтому у самого разграбленного и обессиленного народа сохранялись шансы подняться и сбросить чужую узду. Не случайно Александр Невский предпочел покориться монголо-татарам, а не Западу.

    Самодержавие не могло не видеть, что российские либералы копируют западные методы, но, во-первых, оно само, начиная с Петра I, было подвержено европейским влияниям, а во-вторых, заимствование передовых достижений необходимо было для страны, но без интеллигенции их внедрение невозможно. Следовательно, надо было учитывать интересы последней. Однако общего языка с интеллигенцией самодержавие не нашло. Удерживать власть над страной оно пыталось старыми методами, а это было роковой ошибкой. Одной бюрократии недостаточно, а главная социальная база режима — поместное дворянство, во-первых, в пореформенное время быстро разорялось и само нуждалось в поддержке, а во-вторых, в немалой своей части было заражено антиправительственными настроениями. Вот почему так нужно было влиятельное консервативное движение. Но как правильно подчеркивал Чичерин, оно обязательно должно быть не правительственным придатком, а самостоятельной силой. Однако ни правительство не способствовало ее формированию, ни русское общество не выдвинуло ее из своей среды. Предоставление обществу ограниченной законом самостоятельности было велением времени. Поэтому притязания общественности были справедливы.

    К сожалению, неумеренные требования наиболее политизированной ее части порождали недоверие к общественной и личной самостоятельности вообще. Отсюда стремление при всяком удобном случае урезать ранее дарованные права, что вызывало возмущение и у весьма умеренных слоев. Отсюда нарастание отчуждения образованного общества от самодержавия, переросшее во вражду. Отталкивая от себя не только хронических оппозиционеров, но и независимых консерваторов, правительство, по существу, лишило себя возможности управлять общественным мнением. Времена подавляющего авторитета власти прошли, и в новых условиях необходимы были каналы влияния. Ими и должна была стать консервативная партия. Но у общества не нашлось сил для ее формирования, а правительство не думало об этом. В результате консервативные элементы оставались в распыленном виде, а антиправительственные консолидировались. Поэтому в критический для самодержавия момент ему не на кого было опереться, что и привело к крушению. О том, что в России не существовало сильной, дееспособной монархической партии, убедительно писал выдающийся русский мыслитель И. Л. Ильин50.

    Как видим, оппозиционный либерализм представлял реальную угрозу для существующего строя, причем не только сам по себе, но и своей поддержкой революционного движения, на которую его толкала ненависть к самодержавию. Разумеется, либералы революционных потрясений не хотели, но они во многом проложили к ним дорогу. Именно они с маниакальным упорством занимались дискредитацией власти, национальных и религиозных устоев страны. Либералы укрывали революционеров от преследования, оказывали им финансовую поддержку, обеспечивали заграничными паспортами и подвергали моральному террору тех, кто осуждал экстремистов. Спекулируя на естественном чувстве жалости к преследуемым, они настраивали общественное мнение против властей и в пользу политических заключенных, среди которых нередко были и убийцы. Вспомним, например, знаменитый процесс над нечаевцами, где российская адвокатура выставила невинными жертвами участников зловещей организации и добилась минимального наказания. На материалах процесса Ф. М. Достоевским создан роман «Бесы», явившийся грозным предостережением русскому обществу, но передовая публицистика сделала все, чтобы нейтрализовать влияние гениального произведения. Был создан миф, поддержанный впоследствии и советскими историками о том, что С. Г Нечаев — это некий монстр в русском освободительном движении и что нечаевцы не соучастники, а жертвы его коварства. В настоящее время мы располагаем серьезным исследованием А. Ю. Минакова, опровергнувшим этот миф 51. Общественное мнение усиленно и успешно подталкивалось к давлению на власти, побуждая их к снисходительности по отношению к революционерам, что развязывало руки последним.

    Сами либералы, разумеется, отрицали, что они потворствуют революционерам. Так, попытку опровергнуть это мнение предпринял известный ученый и публицист А. Д. Гра-довский. Однако полемизировавший с ним К. Н. Леонтьев показал, что никто не обвиняет всех либералов в сознательных и преднамеренных действиях в пользу нигилистов. Но либерализм постоянно переходит за черту легальности далеко налево и этим вредит государству. Стремясь к бесконечному расширению свободы, либералы не учитывают, что когда процесс эмансипации дойдет до конца, то понадобится новое строительство и осуществится оно не в либеральных формах. Русский мыслитель пророчески писал, что их создадут в XX в. не на сахаре и воде, а на чем-то страшном. В то же время существует и откровенно злонамеренный либерализм, добивающийся, например, оправдания террористки В. И. Засулич 52.

    Партий-ные соображения толкали либералов на действия, которые наносили прямой ущерб стране и народу, а иногда были просто предательскими. Так, И. А. Ильин привел характерный разговор, состоявшийся в, 1921 г. между ним и бывшим ректором Московского университета и редактором «Русских Ведомостей» А. А. Мануйловым: «Конечно, — сказал он мне, — Столыпин был прав и реформа его была спасительна для России...» — «Помилуйте, А. А. — изумился я, — зачем же вы в «Русских Ведомостях» травили и его, и его реформу?!» — «Видите ли, — отвечал он с доброй, но виноватой улыбкой, — у нас в конституционно-демократической партии была тогда директива — отвергать все, что идет от правительства» 53

    В конце 1927 г. И. А. Ильин задал вопрос выдающемуся деятелю российского либерализма П. Б. Струве: «Скажите, пожалуйста, П. Б., какие данные имелись у Милюкова против Царской семьи, когда он 1 ноября 1916 года произносил в Государственной Думе свою речь о глупости или измене? Ведь эта речь прозвучала по всей стране, как призыв к революции...»

    Ответ был недвусмысленный: «У него не было решительно никаких данных...» — «Но в таком случае его речь была прямым призывом к измене Государю и Династии!»...

    «Видите ли, — объяснил мне П. Б. — ...центральный комитет партии считал тогда, что в борьбе с Троном показует-ся (т. е. является целесообразной) прямая политическая инсинуация» 54.

    Еще до свержения самодержавия выяснилось, что позитивная деятельность осуществляется либералами на весьма низком уровне. Известный русский зарубежный историк М. Г Катков показал, что если государственный аппарат царизма был неповоротлив, архаичен, а иногда и не чист на руку, то общественные организации, созданные для содействия ведения войны и возникшие после сентября 1915 г стали главным проводником антиправительственных настроений, а в выполнении своих прямых обязанностей проявили недисциплинированность и отсутствие государственного опыта. Более того, по коррупции они превзошли администрацию, почему и противились контролю, на который власти имели полное право, поскольку финансировали их деятельность. Правительство же выжидало, когда их можно будет призвать к ответу 55

    По обоснованному мнению М. Г Каткова, страх перед приближающимся разоблачением за злоупотребления и клеветническую кампанию стал одной из причин, побудившей либералов взять курс на свержение самодержавия. Это и явилось одной из причин Февральской революции. Когда же либералы в союзе с правосоциалистическими партиями пришли к власти, то следствием их правления стал развал тысячелетней державы. После этого воссоздать ее могла только диктатура. А вместе с нею пришел конец и либералам. Лю-боиытнее всего, что революционеры, дорогу которым расчищали либералы, не скрывали ни своего презрения к ним, ни желания эксплуатировать их в свою пользу. Так, в 1875 г идеолог революционного народничества П. Н. Ткачев в качестве одного из благоприятных условий для победы радикализма указывал на близорукое стремление либералов опрокинуть самодержавие в союзе с революционерами. Последних они не опасались, считая их утопистами, с которыми можно справиться 56. Но несмотря на это, высокомерные интеллектуалы, вроде П. Н. Милюкова, полагали, что если они написали десяток научных работ, то они в сто раз умнее других людей, а тем более крайних. И только, когда они увидели маузер, наведенный на них куда более логичным радикалом, они кое-что поняли.

    Причин, породивших подобные явления, много, и их выяснение требует специальной обстоятельной работы. Мы уже указывали на трагическое расхождение самодержавия и образованного общества, на отсутствие подлинно консервативной партии. Укажем еще на одну. По Чичерину, ведущая роль в формировании как консерватизма, так и либерализма принадлежит господствующим классам. Он специально не акцентирует внимания на этом положении, считая его очевидным, между тем на нем стоит остановиться. Класс, как известно, не создает идеологии, но если он осознает свои интересы, то делает социальный заказ на нее. Помещики в лице своих представителей способны справиться с ним и сами, поскольку имеют для этого достаточно досуга. Пример Чичерина в этом отношении весьма показателен. Буржуазия же без содействия интеллигенции обойтись не может. Но зрелая в политическом отношении буржуазия будет направляющей силой, отводящей интеллигенции хоть и важную, но служебную роль. Так было и есть на Западе, но не так в России. Обратимся к воспоминаниям видного представителя русской буржуазии начала XX в. П. А. Бурышкина. Он довольно убедительно показал выдающуюся роль купцов и промышленников в развитии русской экономики и культуры, писал о купеческой благотворительности, о стремительном росте высокообразованных людей в буржуазной среде, создававшем серьезную конкуренцию дворянству. Вместе с тем он указывал, что разработанной народнохозяйственной политики у русской буржуазии не было. Вина же царизма, мешавшего широкой общественной работе, по Бурышкину, была минимальной. «Для крайних левых, — писал он, — вопрос был решен в марксистской или народнической идеологии, но для русского либерализма экономической программы не было, и не было потому, что ею просто не занимались»57 По Бурышкину, сама буржуазия не понимала истинного значения торговли и промышленности, видя в ней лишь средство сколачивания капиталов. Совесть же свою она успокаивала в благотворительности. «Купеческая среда, — подчеркивал мемуарист, — слишком переплеталась, в особенности в последнее время, с интеллигенцией. Во многих проявлениях своей жизни — ив домашнем укладе, и в городской общественной деятельности — среда эта шла часто «интеллигентским» путем. Развитие культуры и искусства от этого выигрывало — создавались Третьяковская и Щукинская галереи и Художественный театр, но не выковывалось не только классовое, но и групповое сознание, не создавались группы, по-настоящему могущие понять не столько свои права, сколько обязанности в связи со своей ролью в народном хозяйстве. Поэтому, когда случилась «буржуазная» революция, буржуазии, в сущности, не было, во всяком случае, не было группы, которая имела бы свою идеологию...» 58

    Естественно, что при таких обстоятельствах буржуазия не способна была к созданию собственных партий. «Правые» и «левые» настроения в купечестве, — продолжал Бурыш-кин, — и, очевидно,- невозможность установить единый торгово-промышленный фронт заставили отдельных купцов и промышленников идти в существующие политические партии и, в частности, примыкать к «Союзу 17 октября» и к партии «Народной свободы». В этих партиях они растворялись в массе и мало влияли на общую позицию, партиями занятую» 59. Более того, по свидетельству Бурышкина, даже газеты, издававшиеся на купеческие капиталы, буржуазными по существу не были.

    Все это свидетельствует о незрелости русской буржуазии. Неудивительно, что ее либерально настроенные слои оказались под влиянием интеллигенции. В этой связи российский буржуазный либерализм следовало бы назвать интеллигентским либерализмом. Между тем российская интеллигенция, как о ней правильно писали веховцы, была безрелигиозной, безгосударственной и космополитичной. Русское купечество исконно было православным и монархическим. Однако, получая европейское образование из рук интеллигенции, оно попадало под ее влияние и поэтому, участвуя в либеральном движении, играло в нем подчиненную роль. Отсюда и слабость либерализма. Либеральные политики настолько увлеклись обличением и расшатыванием устоев, что на созидание у них не хватало сил. Планы преобразования они строили по сугубо европейским образцам, но, как выяснилось, все они не соответствовали реальным потребностям страны и были сметены революцией.

    § 2. Б. Н. Чичерин о реакционерах и революционерах, о политических партиях

    Рассмотрим теперь мысли Б. Н. Чичерина о крайних политических направлениях. Реакционная партия, писал он, связана с отжившим порядком. Понимая, что одних воспоминаний о нем недостаточно, она ищет в нем существенные, вечные начала и во имя их отрицает новый порядок. Поскольку утверждению последнего способствуют свобода и прогресс, она отрицает их «как уклонение от вечного идеала»60 Однако для достижения своих целей реакционеры могут воспользоваться и свободой. Поскольку их пожелания противоречат потребностям страны и осуществимы только силой, постольку победа реакционеров^ а Чичерин допускал это, будет временной. Социальную же базу реакции составляют господствующие классы старого режима. Последние способны увлечь за собой народные массы, взывая к их низменным инстинктам. Но такой союз противоестественен и недолговечен, ибо для реакционной партии «свободная демократия ...столь же противна, как и мещанский либерализм. Только церковь... представляет ей надежную опору. Поэтому реакционная партия всегда ищет союза с церковью и старается вовлечь ее в политическую борьбу»61. Отказ церкви от роли, уготовленной ей реакцией, подчеркивал ученый, наносит последней сильный удар. Почти все приведенные мысли ученого справедливы. Но его подход к церкви недостаточно взвешен. Действительно, ^она нередко поддерживала реакцию. Чаще всего это происходило потому, что прогрессисты покушались на обычаи, освященные церковью, вносили разложение в религиозное мировоззрение.

    Будучи монархистом, Чичерин полагал, что если монархия пала и объективных условий для ее восстановления нет, то добиваться этого не следует. «Разумная политика требует держаться установленного порядка, улучшая его по мерс возможности, а не стремиться к его разрушению во имя начала, которое не в силах было само себя поддержать... Признание прав династии, давно лишившейся престола и потерявшей всякие корни в народной жизни, составляет одну из самых крупных политических ошибок, какие может совершить политическая партия... Еще несообразнее связывать религию с отжившею историческою формой. Для легитимистов опора церкви, без сомнения, представляет большую выгоду, но для церкви такая связь весьма опасна» 62.

    Суждение Чичерина в целом правильно, но неточно. Действительно, если монархия отжила, то восстановить ее невозможно. Однако история знает примеры восстановления монархий, когда, казалось бы, монархические чувства народа заглохли. Вспомним империю Наполеона или современную Испанию. Гораздо больше возражений вызывают представления Чичерина об истоках реакционного направления в России. Ученый писал, что дворянство не оказывало сопротивления освобождению крестьян. Недовольные тем, что их положение пошатнулось, помещики хотели вознаградить себя конституцией. Казалось, обновления хотят все. Но возникшие радужные перспективы были перечеркнуты революционерами и польскими повстанцами. Распространившаяся социалистическая пропаганда, пожары, убийства ужаснули общество, вызвали осадное полВжение и появление реакционной партии. Польское же восстание укрепило последнюю, ибо дало возможность М. Н. Каткову эксплуатировать патриотические чувства. Последствием этого явилась «травля всех подвластных России народностей, которые обвинялись в сепаратизме и в измене... Этот реакционный подход возымел свое действие и на правительство; он привел к некоторым прискорбным мерам» 63.

    Без сомнения, российские демократы и польские повстанцы вызвали усиление реакционного направления. Но решающей роли в его становлении играть не могли, ибо тогда оно оказалось бы без собственных корней, что невозможно и по чичеринской концепции формирования политических партий. Основу же реакции составляли помещики-крепостники. Разумеется, открыто выступить против царя, взявшего курс на преобразования, они не могли, но противодействие реформе оказывали. Они же делали все для того, чтобы реформа учитывала интересы прежде всего помещиков, а в пореформенное время не безуспешно добивались ее деформации. Среди них были и конституционалисты, но они оказались едва ли не хуже сторонников абсолютизма, ибо надеялись использовать конституционный режим исключительно в своих целях.

    В освещении российской реакции Чичерин допустил не свойственную ему противоречивость. Если в «Курсе государственной науки» он фактически не осуждал дворян за конституционные стремления, то в «Воспоминаниях» делал это и подчеркивал несвоевременность подобных вожделений64. Поскольку обе работы писались в то время, когда взгляды ученого полностью сложились, то говорить об эволюции не приходится. Чичерин не без основания утверждал, что реакция на революционный демократизм, выразившаяся в проповеди грубого произвола, в стремлении превратить религию и государство в орудия притеснения, усугубляла обстановку в стране и мешала преобразованиям. И все же принадлежность ученого к помещикам сказалась. Указывая на социальную базу реакции, он ответственность за ее формирование и рост возложил на демократов и Каткова. Получается: не будь последних, не было бы и реакционеров. В результате подлинного освещения российской реакции он не дал. Ученый более убедителен, когда говорит о ней в общетеоретическом плане, но как только проблема переносится в Россию, классовое чувство мешает ее выяснению.

    Что же касается эксплуатации патриотизма, то здесь необходимо сказать следующее. Повстанцы хотели не только освобождения Польши, но и восстановления ее в границах 1772 г., т. е. отторжения значительной части российской территории. Ситуацию усугубило вмешательство западных держав, попытавшихся оказать давление на Россию. Все это и вызвало взрыв русского национализма. Некоторые его проявления были некорректны, но их породило крайнее возбуждение народа. Любая, не впавшая в апатию, нация ведет себя в подобной ситуации по меньшей мере так же. Другое дело, что различные общественные силы пытаются использовать патриотическую волну в своих целях. Реакционеры преуспели, но кто мешал умеренным? Интеллектуалам, вроде Чичерина, следовало бы не отворачиваться от проявлений национального чувства, а постараться скорректировать его. Что же касается Каткова, то он взывал к нации, а не к одним реакционерам и сам принадлежал не к ним, а к крайним консерваторам.

    Более обстоятельно Чичерин рассматривал революционное направление. Указав на соприкосновение последнего с либерализмом, ученый писал: «Если либералы, стремясь к улучшениям, нередко покидают практическую почву во имя теоретических начал, то для радикалов отвлеченная идея, доведенная до крайних последствий, составляет начало и конец всех их политических воззрений... Радикализм не признает ни жизни, ни истории» 65 Поскольку осуществить свои планы радикалы могут только в результате переворота, постольку их партия является революционной, существенно отличаясь этим от либеральной партии. «Последняя стремится достигнуть своих целей посредством свободного развития общества, предоставляя последнему все больший и больший простор; радикализм, напротив, всегда готов прибегнуть к насилию, без которого он не может осуществить своих планов. Поэтому, отправляясь от свободы, он в конце концов становится отъявленным ее противником. Самый жестокий из всех деспотизмов тот, который установляется радикалами. Он водворяется во имя идеи, исключительной и нетерпимой; он взывает к слепым страстям народных масс, которые одни могут дать ему поддержку в борьбе с существующим порядком, наконец, он совершенно неразборчив на средства...»66 Давая общую характеристику политическим направлениям, ученый писал, что если общество здорово, то крайние неопасны. Непосредственно же рассматривая революционное движение, он пришел к выводу, что благодушное отношение к нему недопустимо. При всяком серьезном затруднении в обществе революционеры дадут о себе знать. Одержимые своей идеей, они, значительно уступая либералам в численности, превосходят их в организованности, энергии, готовности пострадать за свои убеждения. Иногда даже небольшая, но сплоченная революционная группа заставляет с собой считаться. В период общественных потрясений революционеры превращаются в несокрушимую силу. В качестве примера ученый ссылался на Великую французскую революцию. Однако их государственное господство, продолжал он, недолговечно. Если бы ему довелось жить в конце XX в., он бы внес коррективы в этот вывод. Опаснее же всего, по Чичерину, радикализм становится тогда, когда соединяется с социализмом. Рассматривая социализм как худшую форму деспотизма, он полагал, что даже анархизм является .меньшим злом, «ибо фантастический идеал свободы все-таки лучше, нежели фантастический идеал полнейшего рабства»6'

    Последнее заявление Чичерина неверно. Анархия превращает жизнь' в полнейший хаос. Не случайно еще античные мыслители указывали, что, попав в такое положение и дойдя до отчаяния, люди готовы поддержать диктатора, способного установить, пусть и жестокий, порядок. Ученый и сам неоднократно писал о связи необузданной свободы с тиранией, но ненависть к социализму пересилила свойственную ему объективность. Другая же мысль Чичерина о том, что и социалисты, и анархисты одинаково непримиримы по отношению к существующему строю и открыто стремятся к его разрушению, справедлива. Опасаясь наказания, писал уче-ныи, они могут выдавать себя за приверженцев закона, действовать парламентским путем, но их цель от этого не изменится.

    Большая неприязнь к социалистам вызывалась у Чичерина пониманием того, что они опаснее анархистов. «Организуясь в сплоченную партию, социализм становится общественной силой, которая тем опаснее, что она увлекает за собою массы, неспособные понять то, что им проповедуют, и обольщаемые приманками всевозможных благ. Социал-демократия составляет главную язву современных европейских обществ» 68 Более того, успех в борьбе с социализмом представляется Чичерину весьма сомнительным.

    Причину подъема социалистического движения Чичерин справедливо видел в*социально-экономических сдвигах, происходивших на протяжении всего XIX в. Пробудившиеся к общественной жизни массы потребовали своей доли материальных и культурных благ. Будучи трезвомыслящим представителем господствующего класса, Чичерин считал эти требования естественными и законными. Правильная их реализация выгодна самой элите, поскольку создает обширный слой материально обеспеченных людей, а последние вносят стабильность в общество. Под правильной реализацией Чичерин понимал постепенное накопление богатств и культуры и приобщение к ним народа. Достичь же этого можно идя по капиталистическому пути. Неправильная реализация — это та, которую предлагают социалисты и на которую они подбивают массы. Она заключается в захвате власти и экспроприации богатых в пользу бедных. Ученый подчеркивал, что последний путь выглядит соблазнительнее и легче, поэтому его пропагандисты имеют успех. Но он гибелен для самой массы, которая вместо вожделенного богатства получит нищету. Вместе с тем Чичерин крайне неохотно и скупо говорил о цене, которую придется заплатить народу за капиталистическое процветание и совершенно исключал третий путь.

    В отличие от многих представителей господствующего класса, Чичерин требовал не переловить социалистов, понимая, что это невозможно, а постепенно и неуклонно устранять условия, порождающие питательную среду для восприятия социалистических идей. «Социализм может быть побежден лишь высшим развитием науки и постепенным распространением благосостояния в массах»69 Наука, по Чичерину, должна вскрыть ложность и пагубность социалистических учений. Благосостояние же обеспечивается ростом капиталистического производства. Но, разумеется, Чичерин

    не отказывался ни от прямой борьбы с социалистами, вплоть до репрессий, ни от попыток воздействовать на умы масс. Поскольку они малообразованны, постольку на них эффективнее всего воздействие церкви. Но религиозная проповедь должна быть свободна от правительственного воздействия. Иначе она будет восприниматься с недоверием и не только не достигнет цели, но и нанесет ущерб как церкви, так и правительству. Чичерин учитывал и степень влияния церкви на различные слои населения. Если на селе оно велико не только на крестьян, но и на сельский пролетариат, то у городских рабочих оно ослаблено.

    В последние годы в литературе, особенно в публицистике, распространилась идея о том, что классовая борьба чуть ли не выдумка марксистов и что в цивилизованном обществе политические партии не имеют классового характера. Как смотрел на эту проблему убежденный враг марксизма Чичерин? По его мнению, политические направления только тогда приобретают реальную силу, когда их теории опираются на общественные классы. Более того, последние видоизменяют характер направлений. «Чем более интерес известной общественной группы преобладает над общими взглядами, чем более он старается оградить или улучшить свое положение, тем более отношения- партий получают характер борьбы классов» 70.

    Социальная борьба, указывал ученый, — вещь неизбежная. Для предпринимателей естественно стремление понизить, а для рабочих повысить заработную плату. И пока эта борьба ведется в рамках государственного порядка, она полезна, ибо, как и всякая конкуренция, способствует развитию. Ее устранение означало бы ликвидацию свободы. Однако рабочие, и это Чичерин хорошо понимал, не удовлетворяются свободой, а стремятся к перераспределению богатства. Социальные контрасты города — полюсы нищеты и роскоши — толкают рабочих в объятия радикалов, которые внушают им, что они производители всех материальных благ, а их обирают и эксплуатируют. Как уже отмечалось, бедных и неполноправных крестьян Чичерин также считал питательной средой для революции, но особое значение придавал рабочим и необеспеченным интеллигентным и полуинтеллигентным слоям, так называемому умственному пролетариату. Первые рассматривались им как основная ударная сила, вторые — как вдохновители и организаторы, на них же лежала и главная ответственность за революционные потрясения.

    Чичерин в полной мере сознавал опасность рабочей партии для существующего строя. Введение всеобщего избирательного права сделало ее, писал он, грозной силой, которая даже при отсутствии перевеса в парламенте вынуждает считаться с собой. Отсюда появление законодательства, направленного, по мнению ученого, исключительно на пользу масс: введение прогрессивного налога с избавлением от него бедных, принудительное отчуждение земли и т. д. Как видим, солидарность с имущими классами неизменно сказывалась v Чичерина. Но и это, продолжал он, не удовлетворит массы. Поскольку же в самых демократических странах имущественная и интеллектуальная элита удерживает власть, несмотря на всеобщее избирательное право, то появляется и растет мысль о низвержении всего существующего строя. В теоретическом плане идея переворота дается в социалистических учениях, а их носителем стали рабочие партии. «Пока сплотившийся пролетариат сдерживается страхом, он, в лице своих вожаков, может прикидываться политическою партией; как скоро он получит силу в руки, он становится чистым орудием разрушения» 71.

    Для подтверждения своих слов Чичерин ссылается на историю Парижской Коммуны и террор 1793 г. Эта аргументация не совсем корректна. Якобинцы не пролетарии, а ужасы Парижской Коммуны, на которые указывал Чичерин, были преувеличены буржуазной пропагандой. «Рабочий пролетариат, — продолжал ученый, — руководимый пролетариатом умственным, теоретически является носителем самых безумных учений, а переходя в действие, становится зверем. Таким он показал себя в самых образованных странах мира, чего же можно ожидать в остальных?» 72. Предчувствие катастрофы, которой может обернуться для народа социалистическая революция, не обмануло ученого. Достаточно вспомнить нашу гражданскую войну, чтобы убедиться в справедливости его опасений. Но обвинение в зверстве всего рабочего класса неправомерно. Действительно, часть рабочих повинна в них, но все же это часть и притом наихудшая. Не забудем, что репрессиям во имя революции подвергались и рабочие, а Октябрьская революция была следствием Февральской, которую свершили не большевики.

    Чичерин не выступал за запрещение легальных социалистических партий. Однако к политическим союзам, занимающимся внепарламентской деятельностью, у него было негативное отношение. Допустимы, по его мнению, лишь некоторые из них, вроде английской лиги для отмены хлебных законов. Что же касается революционных клубов, тайных обществ и т. д., то они должны быть запрещены. Исключение Чичерин делал для масонства. Последнее, по его мнению, носило невинный характер и было создано во имя нравственных начал. Оно возникло «в те времена, когда и нравы и законодательства не допускали свободного выражения своих убеждений... В прежние времена эти союзы могли принести значительную пользу, как для смягчения нравов, так и для распространения образования»73 Ученый явно был несведущ в данном вопросе. Исследования последнего времени свидетельствуют, что масоны были отнюдь не теми, за кого они себя выдавали 74.

    Само возникновение тайных обществ представляется Чичерину закономерным. Они «образуются тогда, когда в обществе пробудилась политическая мысль, а между тем всякая политическая деятельность для него закрыта, или же когда часть общества, принципиально враждебная существующему порядку, готовит оружие для его разрушения... однако... серьезных результатов они нигде не достигли и вообще принесли несравненно более вреда, нежели пользы»75 Считая, что политическая жизнь народа осуществляется явно, а не тайно, что перевороты вызываются общенародным недовольством, а малочисленность тайного общества делает его бессильным перед государством, Чичерин совершенно не учитывал возможность проникновения заговорщиков в высшие сферы. В этом случае силы тайного общества становятся несоизмеримы с его численностью.

    Перейдя непосредственно к русской истории, Чичерин пишет о декабристах. Их появление он объяснял противоречием между аракчеевщиной и либеральными началами, провозглашенными Александром I. Считая декабристов лучшими людьми своего времени, Чичерин полагал, что их мечты о политической свободе в условиях крепостничества были безумием. Видимо, ученый не располагал сведениями о проектах декабристов, материалами следственного дела. Думается, что если бы он знал их содержание, то его оценка декабризма была бы еще критичнее.

    Если разгром декабризма вызвал у ученого сожаление, то революционные организации 60—70-х гг. характеризовались им с нескрываемой враждой. По его словам, они формировались из отребья — «юношами, доведенными до фанатизма проповедью социалистических и радикальных журналистов, которых поныне еще превозносят, как великих деятелей на поприще русской мысли» 76. Идя на любые, самые преступные средства в борьбе с правительством, проводящим необходимые для России преобразования, они помогли вос-т0рЖестВовать реакции. «Правильное гражданское развитие русского общества было нарушено... Против терроризма снизу пришлось действовать террором сверху. Русская земля была поставлена в осадное положение; вместо закона снова водворился произвол»77

    Реролюцпонное движение 60-х — начала 80-х гг. действительно представляло кучку радикальной интеллигенции. Очевидно, что несколько тысяч разночинцев, не имевших опоры в народе, не могли победить. Верно и то, что их деятельность пришлась на руку реакции, добивавшейся деформации преобразований. В полной мере последствия этого выяснились годы спустя. Деформация реформ усугубила и без того сложное развитие России, а противостояние интеллигенции с властью переросло во вражду, немало способствовавшую крушению державы.

    Какие же причины вызвали революционное движение? По Чичерину, это связано с переходом от деспотизма к свободе, который всегда протекает болезненно. Свобода имеет свои недостатки, предоставляя поле деятельности не только лучшим, но и худшим элементам общества. Отбросы последнего и всплыли наверх. Просвещенные люди вместо того, чтобы дать им отпор, продолжали по привычке конфликтовать с правительством. Но и правительство виновато, по Чичерину, в подобном положении. Угнетая долгие годы русскую мысль, оно породило страшное раздражение против себя. Другое дело, что протест выразился в безобразных формах. «Нет ничего ужаснее взбунтовавшихся холопов, — писал ученый, а таковы именно русские нигилисты»78. Превзойдя в дерзости своих европейских собратьев, они не внесли ничего позитивного. Великая реформа открывала блестящие перспективы для взвешенной общественной деятельности, они же сделали все возможное, чтобы ей помешать.

    Доля истины в суждениях Чичерина есть, но проблема в целом им не раскрыта. Капиталистическая эволюция страны была мучительным процессом. И помещики, и крестьяне испытывали большие затруднения. И те и другие разорялись, не умея приспособиться к капиталистическому производству, крестьяне к тому же — и вследствие потери части своих наделов, высоких платежей, перевода на худшие земли. Дворяне, кроме того, были недовольны утратой личной власти над крепостными. Люди, подобные Чичерину, могли говорить, что это временные трудности и что разорение части йбмещнков и крестьян неизбежная плата за грядущее процветание. Однако ни первые,, ни вторые не обольщались такой перспективой, опасаясь, что в числе недееспособных окажутся именно они.

    Усугубляла ситуацию оторванность образованного общества от национальной почвы и народа. В переломный период она дала о себе знать с удесятеренной силой. Если же к этому добавить, что эпоха преобразований, возбудив у общества большие надежды, дала меньше ожидаемого, то неудивительно, что недовольство было широко распространено. Крайняя же его степень вылилась в революционный демократизм.

    Отметим также, что если бы все революционеры были подонками и негодяями, как это представлялось Чичерину, то они не могли бы вызвать сочувствие у определенной части общества. Конечно, тяга к запретному плоду, целенаправленно проводимая революционная мифология в сочетании с неприятием окружающей действительности создавали почву для восприятия таинственных подпольщиков в ореоле романтических героев. Безусловно, среди революционеров было много людей, в полной мере соответствующих чичеринекпм представлениям о них. Но именно наличие бескорыстных, готовых на самопожертвование деятелен давало нравственный авторитет подполью. Далеко не все защитники существовавшего строя в России' походили в моральном отношении на Чичерина. И этот факт, безусловно, облегчал революционную пропаганду. Наконец, российские революционеры были гонимы, а таким всегда сочувствуют. Представить же, на что они способны в качестве гонителей, было дано только таким умам, как Ф. М. Достоевский или Б. Н: Чичерин.

    Небезынтересен вопрос: равнозначны ли в понимании Чичерина понятия радикал и революционер? Прямого высказывания у него нет. Но анализируя его сочинения, можно сделать вывод, что, по его представлениям, радикал — это крайне левый, действующий в мирное время. Когда же он непосредственно переходит к прпытке захватить власть, то становится революционером. Совершенно однозначно ученый считал социалистов революционерами, поскольку осуществление их планов невозможно без насильственного ниспровержения существующего строя: Последнее утверждение дискуссионно. Уже при жизни Чичерина в западноевропейской социал-демократии прочные корни пустил ревизионизм, а он отверг революцию.

    Что же такое социализм? Если под ним понимать строй, обеспечивающий социальную справедливость, то тогда действительно возможен эволюционный путь, который принес немалые успехи современной социал-демократии. Но если социализм не мыслим без ликвидации частной собственности, а именно так его понимал Чичерин, то без революции он не осуществим. В. И. Ленин писал: «...есть только одно средство положить конец эксплуатации труда капиталом, именно: уничтожить частную собственность на орудия труда, передать все фабрики, заводы, рудники, а также все крупные имения и т. п. в руки всего общества и вести общее социалистическое производство, направляемое самими рабочими» 79 И. Р. Шафаревич, специально исследовавший почти все известные социалистические учения, убедительно пока: зал, что ликвидация частной собственности составляет один из краеугольных камней социализма 80

    В этой связи нам представляется, что современные европейские социалистические и социал-демократические партии к подлинному социализму отношения не имеют и представляют собой разновидность левого либерализма. Неоконсерваторы доказали, что и задачу социальной справедливости они в состоянии решать. Учитывая все это, мы полагаем, что Чичерин, считавший, что построение социализма невозможно без насилия, был прав.

    Особое место в своих трудах Чичерин отвел вопросу о политических партиях. Их он отличал от политических направлений. У людей, сходных друг с другом по уровню образования, положения и интересов, писал он, при сближении возникают общие взгляды, «которые в приложении к государственной жизни становятся политическими направлениями, когда же общество призывается к участию в государственных делах,* из этих направлений образуются партии с определенною программой и организацией» 81. Другими словами, политическое направление — это совокупность близких по взглядам людей, а партия — это организация, созданная на определенной идейной основе. Однако в этом вопросе Чичерин непоследователен и нередко употребляет понятие партии там, где речь идет о политическом направлении. Это объясняется тем, что в XIX в. в России понятие партия толковалось очень широко. Так, демократы могли говорить о народной партии, включая в нее себя и простонародье. Подобного Чичерин не допускал, понимая, что инертная масса не может быть партией и что необходимо как минимум пробуждение интереса к политическим вопросам. Политические направления, указывал далее ученый, предшествуют появлению партий, без них последние не могут организоваться. Отсутствие' же первых — свидетельство умственного застоя общества. Возникшее же самостоятельное политическое мышление неискоренимо. Даже деспотическое правительство неспособно подавить его. Организация же партий из политических направлений, по Чичерину, — показатель зрелости общества.

    При жизни ученого само существование партий вызывало критику. Так, их убежденным противником был К. П. Победоносцев, писавший, что главный мотив деятельности партий заключается в стремлении захватить власть. Фактическим влиянием в ней пользуются только предводители, низведшие ее членов до своих послушных орудий. Внутреннее согласие подменяется партийной дисциплиной, а разговоры об общем благе служат прикрытием своекорыстных, чуждых обществу интересов й2 Заметим, что вплоть до смерти Чичерина партии в России были официально запрещены. Но и годы спустя антипартийных высказываний немало. *Гак, после второй мировой войны И. А. Ильин писал, что демократия вырождается именно через партии. В условиях их свободного образования никто не помешает созданию партии, стремящейся к монополии. Подчеркнув, что партия — это союз граждан для захвата власти, Ильин указал, что- разница между демократическими и антидемократическими партиями в том, что первые — за соблюдение конституции, а вторые пренебрегают ею. Словесно демократы за честную политическую игру, но соблюдается это в виде редкого исключения. «Так, демагогические обещания, партийное кумовство, непрозрачное или просто темное финансирование, инсинуации против честных людей чужой партии, при покрывании собственных безобразий, лишение противников свободного слова в собраниях и все махинации мировой закулисы — никак не составляют «честной» игры, но практикуются более или менее везде в демократических государствах. И вот, демократические партии рвутся к захвату власти позволенными и полу-позволенными путями, а антидемократические — позволенными и непозволенными средствами. Первые — с тем, чтобы спустя некоторое время возобновить «игру», т. е. борьбу, а вторые — с тем, чтобы уничтожить другие партии и оставить власть за собою...» кз.

    Партия, продолжал Ильин, — это малая часть граждан. Даже термин, произошедший от латинского слова «парс» — часть, свидетельствует об этом. «Но посягает она на гораздо большее, на целое... Она стремится навязать государству свою частную (партийную) программу всю целиком, вопре-yw сочувствию и желанию всех остальных граждан, которые или совсем не высказались... или же высказались не в ее пользу. В силу... этого каждая партия представляет из себя меньшинство, навязывающее свою волю большинству>84.

    Партийность, подчеркивал Ильин, препятствует отбору лучших, ибо протаскиваются только свои, умеющие угождать партии. Поэтому умнейшие и честнейшие люди, не желающие повторять партийные догмы и партийные инсинуации, оказываются вне политики, следовательно, вне власти. Во имя партийных интересов поносится все непартийное, независимо от реальных государственных нужд. Так, если стране нужна сильная ар'мия, но это противоречит партийной программе, то провозглашается лозунг: долой армию85 Денежные средства партии, без которых немыслима ее работа, собираются отнюдь не членскими взносами, а из таинственных источников, раскрыть которые, например в США, не может никто, ибо в этом не заинтересованы ни сами партии, ни деньгодатели. Финансовая же зависимость партии— нередко от коррумпированных структур, а то и врага—порождает кризис демократии 86

    Со многими критическими положениями Ильина Чичерин согласился бы. В .его трудах можно обнаружить немало сходных мыслей. Тем не менее он был убежден в необходимости партий, правильно считая, что без организации успех в политике невозможен. Люди, близкие друг другу по положениям, привычкам, убеждениям, писал он, стремятся к постоянной связи. Раньше она была сословной, а в современную эпоху стала партийной. Не отрицая мнения противников партий, что последние стремятся навязать свою волю всему обществу, будучи только его частью, Чичерин указывал на значительную нейтральную массу, которая, примыкая то к одной, то к другой партии, удерживает'их от односторонности, побуждая учитывать общие интересы. Вместе с тем ученый полагал, что на большее масса неспособна. Допускал Чичерин и возможность существования только вредных для общества партий, видя единственный выход в этом случае в организации честными людьми новых партий. Но предупреждал, что организация, а также борьба с опытными противниками дело нелегкое 87 Идеального же выхода, по Чичерину, нет.

    Выгоды от существования партий он видел во всестороннем обсуждении политических вопросов, неизбежном в условиях межпартийного соперничества, в наличии оппозиции, •как силы, сдерживающей бюрократический произвол, в партийной дисциплине и выдвижении талантов. Последние два обстоятельства следствие партийного соперничества. Невыгоды заключаются в формировании партийного, а значит, и одностороннего взгляда, в предпочтении партийного блага общественному, в ожесточенной борьбе, заменяющей спокойное обсуждение государственных вопросов бурной агитацией и разжиганием ненависти, которая при отсутствии сильной влас/ги способна вылиться в междоусобицы, в неразборчивость средств для достижения цели, в ослабление правительственной власти как следствие межпартийной борьбы 8S.

    Остановился Чичерин и на организации партий. Но это исследование неполно, поскольку не затронуло рабочие партии, существовавшие в его время. Более того, концепция ученого не предусматривала формирование массовых партий. По Чичерину, создание партии необходимо для достижения парламентского большинства. Даже на постоянные местные комитеты партии Чичерин смотрел негативно, подчеркивая, что в США они превратились в сплоченные шайки грабителей. Указав на необходимость партийных вождей, без которых невозможна крепкая организация, на значение денег для избирательной кампании, Чичерин не упустил случая показать ущербность демократии. При ней, писал он, выдвижение кандидатов формально происходит на собраниях избирателей, но фактически оно осуществляется дельцами, преследующими личные цели. Наиболее яркий пример тому США, где вся администрация «не что иное, как система хищения общественных должностей ввиду частных выгод... Кто воображает, что демократическая республика ведет к господству народной воли, тот может убедиться, что предполагаемая народная воля в конце концов приводит к господству организованных шаек грабителей общественного имущества». Терпят же американцы такой порядок потому, что государственная деятельность в их стране значительно уступает промышленной. Поэтому «люди занятые не считают нужным бросать свои частные дела, чтоб участвовать в этой грязной борьбе...»89.

    Верно указав на наиболее темные стороны американской политической жизни, ученый все же не вполне прав. Во-первых, наличие оппозиции в условиях демократии способствует сокращению хищений. Во-вторых, в конце XIX в. в Америке происходит сращивание монополистического капитала с государственным аппаратом. Следовательно, деловые люди не могли отстраниться от политики. Другое дело, что они предпочитали действовать из-за кулис.

    Наилучшими из политических партий Чичерин считал партии английских консерваторов и либералов. Причина симпатии ученого к ним заключалась в том, что они были созданы и направлялись верхушкой английского дворянства, превосходившего своих европейских собратьев по умению найти общий язык с средними слоями и обеспечить стабильное положение в стране. Английская аристократия, писал он, поняла, что для народа нужно и спокойствие; и движение. Разделившись на охранителей и поборников движения, она постоянно оставалась во главе политической жизни. Новые потребности не заставали ее врасплох90 Чичерину следовало бы указать на то, что задача тори и вигов была облегчена возможностью подкармливать свой народ за счет колониального грабежа, но он об этом не говорил.

    Подводя некоторый итог, можно сказать, что партийность действительно несет массу негативных явлений, но она является фактом, и у Чичерина были веские основания полагать, что она порождена самим общественным развитием на определенном его этапе. Думается, что если в стране появляется партия независимо от ее состава и целей, то противовесом ей может быть только другая партия. Иначе она рано или поздно монопольно захватит власть. В последнее время в качестве альтернативы выдвинут принцип соборности. Безусловно, он выглядит гораздо привлекательнее, поскольку не формально, а фактически учитывает интересы всех социальных групп и всего общества в целом. Но ответить на вопрос, как воплотить его в жизнь, мы не беремся.

    В свое время большевики провозгласили, что беспартийной печати не бывает. В настоящее время широко распространен тезис о том, что пресса должна быть независимой. В этой связи любопытна позиция страстного поборника свободы слова Чичерина, который тем не менее полагал, что партийное руководство журналистикой полезно. Но, разумеется, он имел В'ииду руководство парламентской партией. Ревнители независимой прессы, прежде всего сами журналисты, полагают, что она выразительница общественного мнения. По Чичерину же, независимая журналистика выражает мнение редакции, но никак не общества. И если это происходит в стране, лишь недавно освободившейся от деспотизма, где накопилось сильное раздражение против него, то возбуждающая страсти, ставящая вопросы, решать которые должны кто угодно, только не журналисты, и не отвечающая за свои наставления пресса просто вредна.

    В разное время Чичерин предлагал различные рецепты исправления положения. В начале 60-х гг. он полагал, что зло проистекает из-за отсутствия гласности. В результате создалась почва для широкого распространения эзоповского языка, который понятен любому постоянному читателю. Такая ситуация оказалась на руку «передовой» публицистике. Протаскивая разрушительные идеи, она подвергала моральному террору любого, кто пытался ей противодействовать, обвиняя его в нападках на людей, не имеющих возможности открыто высказывать свои убеждения. Бойких и развязных публицистов рисовали гонимыми, обеспечивая им надежное прикрытие, поскольку естественные человеческие чувства всегда на стороне слабых и обиженных. А если учесть, что преподносимый ими плод был запретным, то удивляться их успеху не приходится. В результате люди, могущие выдвинуть разумное предложение, предостеречь от опасных увлечений, вынуждены были молчать 91.

    Чичерин затронул здесь сложную и важную проблему. Действительно, во время широкого общественного недовольства властью негативные материалы жадно читаются и принимаются на веру. Пример дешевого успеха одного публициста завораживающе действует на других, вызывая стремление пожать легкие лавры и получить солидное материальное вознаграждение. В этих условиях трезвомыслящим людям, не желающим ни скатываться в болото реакции, ни примыкать к либерально-радикальным демагогам, очень тяжело.

    Позднее, когда пореформенное развитие создало предпосылки для конституционных учреждений в стране, Чичерин заявлял, что независимая пресса при отсутствии парламентского правления, а следовательно, при невозможности проверить слово делом несет разрушение. «Во всех странах мира масса газет представляет довольно безотрадное явление; это можно сказать, оборотная сторона свободы. И чем необразованнее общество, чем менее оно привыкло к политической жизни, тем зло представляется в худшем виде... Но там, где существуют представительные учреждения, обыкновенно из общей массы выделяется несколько органов, которые получают высшее значение. Они становятся глашатаями политических партий, получают направление от их вождей и сами собирают вокруг себя общественные силы. В представительных государствах... на первый план выдвигаются выборные люди, которые не только разглагольствуют о государственных делах, но сами принимают в них участие... Где этого нет, там всякий самозванец, обладающий достаточной смелостью и несколько бойким пером, становится не только представителем общественного мнения^ но и воспитателем общества»92 В результате, продолжал Чичерин, люди привыкают верить в то, что им твердят ничему не учившиеся и ничего не знающие фельетонисты.

    Высоко оценивая значение печати в разоблачении злоупотреблений, ученый тем не менее указывал, что наивно думать, будто при гласном обсуждении всегда торжествует истина. Чаще побеждает неразборчивый в средствах. Поскольку газеты финансируются партиями, промышленными предприятиями, правительством, а в 'соответствии с этим действуют в их пользу, то говорить о независимом мнении прессы нельзя. «Реклама и шантаж посредством газет становятся господствующим явлением современного мира»93 Еще более резкая оценка периодической печати содержится в трудах К. П. Победоносцева. Назвав ее страшной властью, он подчеркнул, что положение прессы противоречит всем началам либерализма, ратующего за всеобщую выборность, ибо власть журналиста никем не санкционирована и потому самая безответственная в мире. «Мало ли было легкомысленных и бессовестных журналистов, по милости коих подготовлялись революции, закипало раздражение до ненависти между сословиями и народами, переходившее в опустошительную войну. Иной монарх за действия этого рода потерял бы престол свой; министр подвергся бы позору, уголовному преследованию и суду; но журналист выходит сух из воды, из всей заведенной им смуты, из всякого погрома и общественного бедствия, коего был причиною...» 94

    При немалой близости взглядов Чичерина и Победоносцева по затронутому вопросу следует отметить и существенные различия. Первый считал, что представительные учреждения, парламентские партии способствуют переходу прессы на конструктивный путь, второй уповал на запретительные меры. Оба мыслителя, особенно Победоносцев, были излишне суровы, но в немалой степени правы. Определяющее воздействие на их позицию оказали события эпохи преобразований, когда демократическая журналистика развернула психологическую войну против правительства. Десятилетиями мы превозносили ее, не желая понять, что самодержавие тогда являлось единственной силой, способной без потрясений провести реформы. Разумеется, многое в его политике заслуживало осуждения. Однако вместо конструктивной критики в журналистике воцарилось обличительство, сладострастное описание действительных и мнимых болячек, проповедь заведомо нереализуемых прожектов, безумное стремление вызвать бурю в наивной надежде на то, что она поразит только врагов прогресса, и, наконец, подталкивание неопытной молодежи на конфронтацию с властями, в результате которой ломались ее судьбы, усиливалась реакция и нарастало ожесточение с обеих сторон.

    Конечно, журналистика, вопреки словам Победоносцева, подвергалась преследованиям. Некоторые ее деятели оказывались за решеткой. Однако чаще и суровее карали не пишущих, а пытающихся реализовать сумасбродные идеи. Свою лепту в нагнетание обстановки вносила реакционная пресса. Все это й отразилось на позиции Чичерина. Была еще одна причина. Академическому складу ума ученого претил бойкий, но поверхностный подход к проблемам. Конечно, он понимал, что от журналистики нельзя требовать обстоятельного знания предмета и соответствующих этому выводов. Но его пожелание, чтобы она шла вслед за светилами науки, не совсем верно, ибо в этом случае пресса потеряет самостоятельное значение, а оно необходимо. Во-первых, журналистика действительно способна поставить общественно значимую проблему. Во-вторых, люди, не имея специальных познаний в медицине, образовании, экономике и т. д., тем не менее судят об этих вещах, поскольку они непосредственно касаются их жизненных интересов. Пресса и должна выразить их в печати. Думается, что раздражение помешало Чичерину учесть эти обстоятельства.

    Неверно полагать, что Чичерин не видел журналистики, сочетающей популярность изложения с глубоким анализом, но он справедливо утверждал, что она является редкостью. Небесспорной, но отчасти верной представляется мысль ученого, что для крупных дарований журналистика служит переходной ступенью к более высоким поприщам. И еще один немаловажный аспект. На протяжении своей жизни Чичерин неоднократно жаловался на низкий умственный уровень развития общества, которое предпочитает черпать сведения и идеи не из серьезных сочинений, а из газет. Но ведь научные произведения и никогда не будут достоянием широких слоев. Чтобы научные идеи проникли в общество, нужна их популяризация с неизбежным при этом упрощением. Популяризация же сочинений, затрагивающих жизненно важные интересы общества, неизбежно порождала полемику, которая протекала не в академическом русле. Во всем этом ведущую роль играла журналистика. Но далеко не все ученые способны к популяризации и журнальной полемике.

    Сомнителен и вывод Чичерина о том, что партийное руководство способно улучшить состояние печати. Оппозиционная журналистика 60—70-х гг XIX в. действительно отражала мнение прежде всего редакции. Ее объем, .казавшийся тогда огромным, в начале XX в. выглядел бы ничтожным. Тем не менее громадную роль в расшатывании устоев она сыграла. Когда же антиправительственная печать получила мощное финансовое вливание от сил, заинтересованных в крушении империи, то ее возможности неизмеримо возросли. Чичерин правильно считал, что партийное руководство уничтожает независимость прессы. Но если на Западе пресса не покушается на режим, то это потому, что она и ведущие партии находятся в руках правящей элиты, умеющей охранять свое положение. Ученый понимал это, но переоценивал способности российских господствующих классов. Если бы он дожил хотя бы до революции 1905—1907 гг., то убедился бы, что в России тон задавали антиправительственные партии, превратившие и прессу, и Государственную Думу в свое орудие. Следовательно, при определенных условиях партии и парламентаризм не ослабляют, а усиливают разрушительные тенденции прессы.

    Пропагандисты неограниченной свободы печати утверждают, что она осуществляет неотъемлемое право человека на получение информации, на знакомство с различными точками зрения. На самом же деле вместо свободного выбора происходит манипулирование сознанием людей. История показывает, как часто люди поддаются чуждому им влиянию и в результате несут и духовные и материальные потери. Особенно это проявляется в переломные эпохи, когда, как правило, воспринимаются идеи, отвечающие страстям, а не разуму. Заметим, что разрушительные идеи внушить гораздо легче, чем созидательные. Последствия же от печатного слова громадны, поэтому необходима предельная ответственность тех, кто их произносит. Стремление же писателей и публицистов к свободе творчества естественно, но естественна и желание общества обезопасить себя от потрясений. Конечно, при этом возникает опасность подавить полезную мысль, но идеальное состояние невозможно. По нашему убеждению, подобно тому как военные не имеют права применять по своему усмотрению оружие против сограждан, так и средства массовой информации не должны использовать духовное оружие против большинства в угоду меньшинству.

    Это не означает непременное введение цензуры, хотя в критические минуты ею не брезгует самая демократическая страна. Обычно же в ней неугоднее издания доводятся до банкротства экономическим путем. Считая, что контроль общества за средствами массовой информации необходим, мы полагаем, что он возможен лишь при условии реального, а не формального влияния всех социальных слоев на государственные дела. Свобода мнений при этом не подавляется, но пропаганде антинациональных, антигосударственных и аморальных идей ставится барьер.

    Обязательным элементом деятельности политических партий Чичерин считал публичные выступления перед избирателями ее ведущих деятелей. Эта мысль бесспорна. Прав ученый, полагая, что общение избирателей с видными парламентариями расширяет кругозо.р первых. Однако его утверждение, что этим собрания снижают вредные последствия журналистики, выглядит уже навязчивой идеей. Сам же Чичерин утверждал, что немало политиков прибегают к демагогии, а в странах, не привыкших уважать строгий порядок, на собраниях разгораются страсти. «Во Франции социалисты в публичных собраниях не только постоянно стараются заглушить голос противников, но и зачастую дерутся между собой» 95

    По Чичерину, межпартийная борьба не только крайних, но и умеренных партий может поставить страну на грань потрясений. Поэтому последние не должны заходить в борьбе за определенные рамки. «Государственный смысл партий, — писал ученый, — состоит в умении понимать истинную сторону в мнениях противников. При такой постановке вопроса, очевидно, все сводится к своевременности принимаемых мер. Это и есть основной вопрос политики... Это ...называется оппортунизмом. Крайние партии видят в этом отречение от своих начал, но в сущности оппортунизм есть не что иное, как. политика, которая имеет дело не с теоретическими принципами, а с изменяющимися потребностями и условиями практической жизни»96.

    Эти мысли Чичерина звучат весомо и злободневно. Но отождествление трезвой и дальновидной политики с оппортунизмом не оправданно. Последний, на наш взгляд, характеризуется способностью к беспринципному соглашательству. Сам же Чичерин никогда не проявлял уступчивости в вопросах: нужен ли порядок в условиях свободы, что эффективнее — частное или государственное производство и т. д. Другое дело, безоглядная верность доктрине. Наша история не раз наглядно показывала, к каким страшным последствиям это приводит.

    Важное место в чичеринской схеме занимал вопрос о своевременности преобразований. При нормальном ходе общественного развития, подчеркивал Чичерин, господствуют умеренные партии, последовательно сменяющие друг друга. Однако упорный консерватизм вызывает необходимость в радикальных переменах, и тогда очень важно, чтобы они осуществлялись сильной властью. Бессильная же власть даст полный простор партийным столкновениям, и тогда у крайних появятся шансы. Последние, верно считал ученый, лучше приспособлены для борьбы, нежели умеренные. Доктринальная односторонность мешает видеть многообразие предмета, но зато способствует сплочению и воодушевлению. Поэтому в условиях бесконечных споров умеренных друг с другом крайние могут взять власть. Современник Чичерина К. Н. Леонтьев указал еще на одну предпосылку для торжества последних. Существование крайнего идеала, писал он, вызывает неодолимое желание испытать его на практике. Поэтому «нововводители, рано или поздно, всегда торжествуют, хотя и не совсем в том смысле, которого они сознательно искали. Положительная сторона их идеала часто остается воздушным замком, но их деятельность разрушительная, ниспровергающая прежнее, к несчастью, слишком часто бывает практична, достигает своей отрицательной цели» 97.

    Высоко оценивая способность радикалов бороться, Чичерин полагал, что на созидание они неспособны и поэтому господство их недолговечно. Представление ученого о радикалах, как о партиях борьбы, справедливо, но их способность к созиданию (другое дело, к какому) и длительному господству он недооценил. Мысли же Чичерина о необходимости сильной и разумной власти при проведении коренных преобразований представляются нам бесспорными. Разделял их и такой выдающийся ученый, как С. М. Соловьев 9S.

    Чичерин уйелил внимание также взаимоотношениям умеренных и крайних партий. Политическая жизнь, указывал он, знает и сближение их между собой. Приемлемо же оно тогда, когда крайние являются лишь крылом умеренных партий. Но если они имеют собственную организацию, то умеренные от союза с ними, как правило, проигрывают. Наихудший £тхе вариант, по Чичерину, это объединение крайних во имя свержения умеренных. Назвав такой союз безнравственным, Чичерин подчеркнул, что он ведет к диктатуре. Инициаторами его чаще всего являются реакционеры, которые, рассчитывая, что торжество радикализма приведет к реакции, «усугубляют смуту и всячески противодействуют установлению сносного порядка вещей» ".

    Радикальная же партия, продолжал ученый, стремится Не упустить даже призрачного шанса для революционного переворота, который становится бедствием для страны. Даже если радикалы имели временный успех, в обществе воцаряется революционный дух. «Уважение к закону ...исчезает; насилие п возмущение становятся обычными орудиями действия... С своей стороны правительства привыкают видеть во всяком либеральном движении революционное начало. Они становятся на сторону реакции, и тогда возгорается борьба, которая приводит к новым потрясениям» 10°.

    Наблюдая в конце XIX в. резкое обострение классовой борьбы, констатируя быстрый рост социалистического влияния, а вместе с этим и ожесточение межпартийной борьбы, Чичерин ясно осознавал надвигающуюся угрозу существующим устоям. Выход из положения он видел, во-первых, в сохранении наследственной монархии, а во-вторых, в смягчении социальной борьбы до безопасного для существующего строя предела. Ратуя за обязательную надпартийность и над-классовость монарха, Чичерин был безусловно прав, ибо только при этом условии царь мог играть роль социального арбитра. Проблема смягчения социальной напряженности, по Чичерину, связана с появлением и ростом средних слоев населения. Если их нет или они невелики, то общество, состоящее из противоположных классов, неустойчиво, и с появлением политических партий, отражающих антагонистические интересы, революционные потрясения неизбежны. Создать же умеренные партии, способные смягчить остроту до появления средних классов, невозможно. Численное же преобладание последних обеспечит стабильность. Их высшие слои примкнут к охранителям, а низшие — к прогрессистам, трансформируя и тех и других в сторону умеренности. В результате вместо ожесточенной борьбы появится возможность соглашения. Таким образом, признавая реальность классовой борьбы и классовой политики, Чичерин считал возможным ослабить социальные противоречия до неантагонистического уровня. Ключ к этому он видел в достижении материального и культурного благосостояния средних классов, т. е. большинства населения, и был уверен, что именно такой вариант общественного развития оптимален. С позиции сегодняшнего дня можно сказать, что ученый был прав.

    На основании изложенного выше можно сделать следующие выводы. Деление общественного движения на четыре политических направления: консерватизм, либерализм, радикализм и реакцию, при всей его условности и неполноте, отражает, на наш взгляд, реальную действительность. Ученый не ставил перед собой задачу конкретного изучения существовавших в его время партий, а пытался выявить наиболее характерные черты политических направлений, в рамках каждого из которых могли возникнуть различные партии. Он вскрыл социальные корни, способы действия и методы организации политических партий, указал на возможность перемещения социальных слоев от одного политического направления к другому и на существование течений внутри партий. Большинство высказанных им мыслей вполне убедительно. Но не все политические направления изучены Чичериным одинаково. Лучше всего им исследовано либеральное и консервативное, хуже радикальное и реакционное.

    Изменение общественно-политической ситуации в стране сказывалось на эволюции, воззрений Чичерина. Будучи горячим сторонником либерализма при крепостничестве, он рассматривал его тогда в сугубо позитивном ключе. Перейдя затем на консервативные позиции в эпоху преобразований, он весьма критически оценивал российский либерализм, упрекая его в неумении найти общий язык с правительством. Позднее изменение правительственного курса в сторону контрреформ побудило Чичерина более благожелательно высказываться о либерализме: подчеркивал его необходимость для нормального развития общества, но явное предпочтение отдавал консерватизму. Однако расхождения в суждениях были непринципиальны. Учтем, что в публицистических работах начала 60-х гг он имел в виду прежде всего российский либерализм того времени, а в капитальных сочинениях рассматривал вопрос с общетеоретических позиций. Разделение либерализма ученым на оппозиционный и охранительный справедливо. Отметим и роковую роль первого для России. Введенное же Чичериным понятие «уличный либерализм» было неудачно, и он сам от него отказался.

    Выдающимся вкладом ученого в науку и общественную мысль является его исследование консерватизма. Чичерин опроверг представление о нем, как об отжившем, реакционном течении, и показал его истинную сущность, а его призыв к созданию в России сильной, независимой консервативной партии — свидетельство глубокого понимания им государственных и общественных задач. Жизнеспособность консерватизма подтвердила мировая история, а современность свидетельствует, что в настоящее время он наиболее влиятельная и дееспособная сила в самых передовых странах.

    Перейдя на позиции консерватизма, Чичерин не менял воззрений, и разницы между его высказываниями начала (Ю-х гг. и более позднего времени по существу нет. Вместе с тем внутренние течения консерватизма исследованы им неполно. Так, показав сущность либерального и рутинного консерватизма, Чичерин неверно оставил в пренебрежении славянофильство и почвенничество. Свои представления о политических направлениях он черпал из западной литературы. 'Между тем создание русского консерватизма, равно как и охранительного либерализма, невозможно было без национального и православного фактора. Конечно, были общие для всех стран компоненты, которые блестяще осветил Чичерин, но этого недостаточно. Заметим, что справедливо нелюбимый им оппозиционный либерализм был таковым не только потому, что не имел опыта государственного управления, но и в силу своего неправославия и космополитизма.

    Революционное направление было подвергнуто ученым резкой и чаще всего справедливой критике. Верно определив его социальную базу, указав на условия, благоприятствующие взятию революционерами власти, на рабочие партии как на главную опасность для существующих режимов, Чичерин, по существу, не раскрыл структуру последних н вскрыл далеко не все методы действий революционеров. Явно упрощает ученый причины революционного движения. Однако его мнение о том, что оно принесло огромный вред России, справедливо. Верным представляется и его мнение о социалистах как о революционерах, о том, что социализм означает ликвидацию частной собственности.

    Реакционное направление исследовано им скупо. Отрицательным его отношение к нему было всегда. Но принадлежность к помещикам сдерживала его.

    Утвердилось мнение, что политические направления, о которых писал Чичерин, это порождение эпохи Просвещения, революции 1789 г., борьбы капитализма с феодализмом, возникли вместе с государством и, видоизменяясь в зависимости от эпохи и национальных особенностей, будут существовать всегда. Думается, такое толкование имеет право на существование. Конечно, чпчерннская классификация условна, но умеренные и крайние как правого., так н левого толка в различных сочетаниях существовали всегда. Мигранян п другие исследователи, говоря о консерватизме, либерализме, радикализме, добавляют слово «современный». Следовательно, нечто подобное было и до эпохи Просвещения.

    Глава II

    Б. Н. ЧИЧЕРИН О ГОСУДАРСТВЕ

    § 1. Б. Н. Чичерин о сущности государства и его составных элементах.

    Проблема власти. Государство и общество.

    Государство и общественный строй.

    Вопрос о правах и обязанностях граждан.

    Проблемы государственной политики.

    Вопрос о размерах государства

    Б. Н. Чичерин известен прежде всего как выдающийся государственник. Почти во всех его работах присутствует проблема государства, через призму которой он фактически рассматривал остальные вопросы. Не случайно его фундаментальные труды, представляющие собой синтез всех общественных наук, называются «Курс государственной науки», «Собственность и государство». Гегель, оказавший па Чичерина большое влияние, считал государство не только высшей формой общественного развития, но и божественной идеей, осуществленной на земле1. Всесторонне проблемы государства были впервые разработаны ученым в его лекционном курсе, который он читал в Московском университете с 1861 по 1868 г. 25 лет спустя он решил издать их, внеся туда небольшие изменения, ибо, по его мнению, за это время государственное право не продвинулось вперед. Разница, по его словам, была в том, что раньше ему приходилось выступать против антигосударственных тенденций, а позднее — бороться с социализмом, стремящимся поглотить личность в государстве 2.

    В начале 80-х гг. государству была посвящена 3-я книга его сочинения «Собственность и государство». Содержащиеся там суждения были сходны с тем, что он писал в 60-е и 90-е гг. Проблема государства и непосредственно связанные с нею проблемы личности и общества освещались ученым в «Философии права» (1900 г.), а также в его известном сочинении «История политических учений». Государству отведено центральное место в исследовании русской истории. Неизменно присутствует оно и в публицистических работах ученого.

    По определению Чичерина, «государство есть союз народа, связанного законом в одно юридическое целое, управляемое верховною властью для общего блага» 3 Составные элементы, из которых слагается государство: власть, закон, :вобода, общая цель, входят и в другие человеческие союзы: кровнородственный, гражданский, церковный и, следовательно, подчеркивал Чичерин, являются основными элементами всякого общежития, но в каждом из союзов один из этих элементов преобладает и этим определяется специфика союза. Так, в кров,ном союзе преобладает общая цель, в 1ражданском — личность с ее частными правами и интересами (заметим, что на одной и той же странице Чичерин дважды определял составные элементы человеческих общежитий и в первом случае назвал свободу, а во втором личность; в этом нет противоречия, ибо свобода для Чичерина неотделима от личности), в церковном союзе — религиозно-нравственный закон, а в государстве — власть. Государство, продолжал ученый, отличается от других союзов прежде всего тем, что последние ему юридически, подчинены. Следовательно, «можно вкратце определить государство... как союз народа, живущего под верховной властью» 4.

    Однако краткие определения, привлекательные своею доступностью и выразительностью, имеют существенный недостаток: они не охватывают предмет всесторонне и могут быть превратно истолкованы. Понимая это, Чичерин тут же уточняет свою позицию. Государственное единство, писал он, создается не физиологическим происхождением, ибо люди одной национальности могут оказаться в разных государствах, не общими интересами, ибо они существуют и между государствами, имеющими постоянные торговые отношения или общих врагов. Недостаточно и единства мыслей и верований. Государственное единство создается только общей для всех властью5

    Многие, продолжал он, понимают государство как учреждение, но это неверно. Есть учреждения, представляющие собой систему должностных мест и занимающих их лиц. Если государство построить по такому принципу, то оно

    становится над народом, а граждане превращаются в управляемых подданных, а между тем они должны быть членами государства. Подчеркнув еще раз, что государство есть союз народа, он останавливается па самом понятии народ и указывает, что оно имеет два значения этнографическое и юридическое. Этнос это совокупность людей, имеющих общее происхождение, язык и духовное единство. Но он может входить в разные государства. «В юридическом же смысле народ... образуется именно соединением людей в государство» 6

    Юридическое понимание слова «народ» несет, по Чичерину, двоякий смысл — .народ как единство и народ как множество. В первом случае народ отождествляется с государством, ибо входит в него наряду с правительством, во втором рассматривается как совокупность граждан, подчиняющихся правительству. Но, подчеркивал Чичерин, подчинение не абсолютно, ибо у граждан, как у свободных лиц, есть права, вплоть до права участия в верховной власти7

    Другими словами, по Чичерину, человек в государстве и управляемый, и соуправитель. Соуправление выражается в участии в выборах, а если есть соответствующие способности, то непосредственным участием. Нарушение этой двойственности ведет либо к тирании, либо к анархии. По нашему мнению, ученый прав. Заметим, что и обыденное сознание зафиксировало эту двойственность. В зависимости от конкретной ситуации каждый человек то отождествляет себя с государством, то противопоставляет себя ему. В. И. Ленин рассматривал досоциалистическое государство именно как учреждение, точнее, как орудие угнетения в руках эксплуататорского класса8 И. А. Ильин же полагал, что государство как учреждение — это свойство тоталитаризма, как левого, так и правого. Однако нельзя строить государство исключительно на началах самоуправления. Оно должно сочетать в себе черты корпорации с чертами учреждения. «Есть государственные дела, в которых уместно и полезно корпоративное самоуправление; и ...такие ...в которых оно... недопустимо» 9 Думается, что Ильин, равно как и Чичерин, прав. Что же касается российского государства, то оно имело корпоративные элементы, но учреждение преобладало. Большевистское же государство не только не выправило дисбаланс, а, напротив, ужесточило бюрократизацию.

    Наряду с народом и правительственными учреждениями к неотъемлемым элементам государства Чичерин относил также территорию и общий закон. Юридический закон, писал он, определяет права и обязанности граждан. И повиновение последних властям, и их свобода основаны не на произволе, а на законе. Он определяет устройство и компетенцию властей, «ибо власть может повелевать только во имя законного права». Закон же «связывает народ в единое юридическое целое» 10

    Дав определение государству, Чичерин в дальнейших своих рассуждениях вносит дополнения: государство — это единый союз, постоянный, самостоятельный, имеющий национальную специфику. Единый союз характерен для унитарных государств. Здесь наличествуют единое юридическое тело, единая цель и единая верховная власть. В сложных, т. е. федеративных и конфедеративных, государствах власть распределяется между целым и частями. Постоянство союза заключается в том, что государство при всех изменениях не меняет своей сути. Самостоятельность государственного союза это опять-таки особенность унитарной державы. В сложных же государствах образуются полусамостоятельные образования. И, наконец, в любом государстве выражаются национальные особенности ее народа. В этом смысле «государство есть организованное отечество»11.

    Ключевым элементом государства Чичерин считал верховную власть. Определяя ее сущность, он писал, что «власть есть воля, имеющая право повелевать»12. Обратим внимание на терминологию, она очень характерна. Наиболее общее определение власти — это управление. Чичерин неоднократно употреблял его. Но термин «управление» несет много оттенков. Управление может быть мягкое, а то и слабое — это когда речь идет о направлении или координации. Жесткое управление — приказное. Это повеление. Именно им Чичерин наделял власть, не забывая подчеркнуть, что повелевать можно только в рамках закона.

    Рассуждая о целях государства, ученый первой назвал осуществлелие безопасности. Эта цель, по Чичерину, носит чисто отрицательный характер и выражается в применении силы против правонарушителей. Поскольку зло устраняется 'юлько насилием, постольку власть и государство «не что иное, как неизбежное зло, установленное для избежания зла еще большего. Если бы все люди были добродетельны, то государства были бы вовсе не нужны... Софизм... в том, что отрицание зла не есть зло, а добро. Насилие только тогда есть зло, когда оно является нарушением права... Частному лицу воспрещается самоуправство, ибо оно не может быть судьею собственного права, но в обществе необходим орган, охраняющий и восстанавливающий право, и таковым является государство» 13.

    Сегодня чичеринские рассуждения могут вызвать негативную реакцию. Но при непредвзятом взгляде на проблему они выглядят правомерными. Ученый называл вещи их настоящими именами. Весь человеческий опыт свидетельствует, что увещеваниями нарушителей не остановить, что мягкость только усугубляет положение. Если же государственное управление действительно сводится к направлению и координации, а правом повелевать не располагает, то оно в критической ситуации бессильно. Конечно, можно, реальное государственное повеление прикрыть более благозвучной терминологией, тем более что XX в. в этом отношении достиг виртуозности, .но суть от этого не изменится.

    Необходимость государственного насилия признавалась многими выдающимися мыслителями. Так, Гегель прямо призывал к расправе над теми, кто вредит государству 14 Вслед за Гегелем и Чичериным авторитетный сегодня М. Вебер писал, что государство «является таким союзом, который обладает монополией на легитимное насилие...» Там, где невозможно осуществление права, пусть даже и силой, нет государства 15

    Но, подчеркивал Чичерин, люди покоряются государственной власти не только потому, что она обладает силой, но и но нравственным соображениям. Высшей целью государства является общее благо, и во имя его оно и требует подчинения частных интересов общественному. Человек же вне общества и государства не может осуществить свои личные цели, но соединение в общежитие требует отказа от части притязаний. В результате, поступаясь эгоистическими инстинктами, человек совершает .нравственный поступок. Однако вслед за "Гегелем, полагавшим, что государственные законы не распространяются на убеждения 16, Чичерин писал, что покушаться на внутренний мир нельзя и нравственными являются только продиктованные совестью поступки. Принудительная же нравственность — безнравственна. Воздействовать на совесть может только церковь. «Государство же имеет целью исполнение нравственного закона, насколько он осуществляется в общественной жизни. Нравственный закон исполняется установлением прочного законного порядка и справедливых норм жизни»17 Конечно, есть немало примеров, когда государство только прикрывается общим благом и высасывает все соки из граждан, но такое государство, по Чичерину, безнравственно и обречено на гибель.

    Одним из самых злободневных вопросов является сейчас вопрос о правах человека. Широко распространена идея о том, что право личности выше права государства и народа. Чичерин же думал иначе и подчеркивал, что при необходимости государство имеет право требовать от граждан самопожертвования. Крайние индивидуалисты, писал он, полагали, что человек живет только для себя. Но если бы это было так, то он остался бы на низшей ступени развития. Только служение другим пробуждает и развивает высшие способности. Крайние индивидуалисты допускают свободные объединения, вроде товариществ, но человек всесторонне проявит себя, лишь являясь членом союза, воплощающего в себе высшие цели, т. е. государства. Оно олицетворяет идею отечества, которое «для человека дороже, нежели те мелкие гражданские союзы, к которым он примыкает, как-то сословия и общины» 18.Но не всякое государство вызывает к себе возвышенные мысли. Если его роль свести до роли полицейского, как желают индивидуалисты, то за него добровольно умирать никто не будет, ибо благоговение перед полицией невозможно. Только государство, которое в глазах граждан является выражением национальных интересов, вправе требовать самоотверженного служения19 Государственные же беззакония оправдывают народные восстания 20

    На наш взгляд, интересы отечества, безусловно, выше интересов самой гениальной личности. Что же касается государства, то оно является организованным отечеством только тогда, когда действует в национальных интересах. Если же оно проводит антинациональный курс, причем речь идет не об отдельных ошибках, пусть и многочисленных и тяжелых, а о системе, то оно антинародно и содействие ему есть измена, а восстание — долг перед отечеством.

    Несовпадение реальной власти с идеалом неизбежно. Учитывая это, Чичерин считал, что сокращение разрыва осуществляется постепенно в ходе исторического процесса. Подчеркивая, например, что цель государства — гармоническое сочетание порядка и свободы, он писал, что осуществить на практике эту гармонию непросто. Каждый народ решает ее по-своему и в соответствии со своими особенностями выдвигает на первый план то порядок, то свободу. Более того, даже один народ в разную эпоху поступает по-разному в зависимости от степени развития и практической потребности данного времени. Велика роль объективных условий и национальных особенностей. Так, огражденная морем от вражеских вторжений Англия и в еще большей степени США

    могли обходиться без мощного государственного аппарата. Большое значение имела высокая самодеятельность англичан и американцев, а чем предприимчивее народ, тем ограниченнее деятельность его государства. Поэтому, подчеркивал Чичерин, делать из Англии или США идеал для других стран нельзя. Более того, даже там, при всей нелюбви населения к государственному вмешательству, практическая необходимость последних десятилетий вызвала расширение государственной сферы21. Это наблюдение соответствовало действительности. Данные суждения сходны и с высказываниями Гегеля о том, что каждый народ имеет соответствующее именно ему государственное устройство 22

    Высоко оценивая деловитость американцев, Чичерин полагал, что она имеет и оборотную сторону, порождая преобладание материальных стремлений над духовными. Отсюда довольно низкий умственный и нравственный уровень американцев, что сказывается и на политической области 23

    Как уже было сказано, основная цель государства, по Чичерину, общее благо. Она состоит из специальных целей, первой из которых является обеспечение безопасности. Вторая заключается в «определении и охранении свободы и прав лица»24. Наконец, свобода в государстве подчинена нравственному порядку, а его осуществление составляет еще одну цель государства.

    Наибольшее влияние на государственное устройство оказывает, по Чичерину, общественный строй. Представление о роли последнего он заимствовал у Л. Штейна. По Штейну, писал ученый, каждый общественный строй стремится создать соответствующий ему политический порядок. Конкретно же влияние общества на государство проявляется в стремлении господствующих классов к преобладанию в последнем. Такое стремление, считал Чичерин, отвечает государственным потребностям, ибо предоставляет власть наиболее образованным и зажиточным. Вместе с тем государство устанавливает предел преобладания и происходит это потому, что, в отличие от общества, оно подчинено принципу единства. Общество же, напротив, стремится к разнообразию 25 Его элементы живут для себя, и если их не ввести в определенные рамки, то государства не будет. В свое время Гегель писал, что распространенное представление о том, что государство держится на силе, неверно, в действительности основой является присущее всем чувство порядка 26.

    Вслед за ним и Чичерин подчеркивал, что стремление к единству, рождающее госоударство, имеет не материаль-

    ную, а духовную природу. Люди соединяются в государство и подчиняются власти во имя высших потребностей: свободы, правды, порядка и т. д. Государственное единство связывает людей всех поколений, и такая связь может быть только духовной. Таким образом, государство является воплощением высшей идеи и именно это делает его священным в глазах граждан27 Конечно, преувеличение духовной сущности государства у Чичерина имеется, но несомненно, что она действительно есть. Без нее государство было бы просто машиной. А между тем даже самые жестокие режимы пользовались поддержкой не только господствующего класса, но и достаточно широких слоев населения. Объяснить это страхом по меньшей мере наивно. Вспомним крепостных, громивших захватчиков в 1812 г. Они сражались не только за отечество, но и за царя, который был в их глазах воплощением государства.

    Конечно, отечество выше государства, ибо оно категория вечная и неизменная, а государство меняется от эпохи к эпохе и далеко не всегда вызывает симпатии. Однако тезис Чичерина о том, что государство — это организованное отечество, обоснован. Начальство ругают всегда, но государственная идея, цементирующая общество, отвергается только в революционные эпохи. Те же крестьяне, так не любившие начальников, смотрели на царя как на своего защитника, устроителя правды, добра и справедливости. С марксистской точки зрения это следствие темноты и невежества, но если взглянуть на вещи непредвзято, то увидим, что' царь, лично заинтересованный в благополучии всего государства, не мог не учитывать интересы народа. Нередко он был плохим защитником, но лучшего не было. Поэтому не стоит абсолютизировать наивность крестьян, верящих царю. Благодаря этой вере российская держава стояла веками. С потерей же веры рухнуло не только самодержавие, но и фактически государство. Восстановить его удалось большевикам, сумевшим внедрить в народное сознание вместо самодержавной свою идею. Что это за идея и какими методами она внедрялась — это другой вопрос. Но чем же советские люди, десятилетиями ругавшие генсеков, местные и центральные власти, но принявшие коммунистическую идею, просвещеннее дореволюционных мужичков?

    Проще всего назвать тех и других слепцами, а бескорыстных энтузиастов вообще осудить за облагораживание и укрепление режимов. Но, видимо, и в той и другой идее было нечто такое, что побуждало людей служить им, нередко вопреки действительности. При желании можно назвать такую духовность извращенной, но сути дела это не меняет. Думается, что краеугольным камнем ни государства, ни семьи материальный фактор при всем его громадном значении не может быть. Он неотделим от выгоды, но выгода изменчива, и если сегодня она побуждает к единству, то завтра к разделению.

    Признание приоритета за духовным фактором в государстве ведет к выводу о его надклассовое™. Марксистская теория настаивает на противоположном, но и она признает относительную самостоятельность абсолютной монархии по отношению к любому классу. Правда, К. Маркс и Ф. Энгельс, анализируя западноевропейский абсолютизм, сочли его утверждение следствием равновесия сил буржуазии и дворянства, позволившего монархической власти стать кажущейся посредницей между ними 28 Оставляя в стороне вопрос о том, была ли последняя кажущейся или действительной посредницей, мы полагаем, что природу русского абсолютизма этим не объяснить, ибо русская буржуазия вплоть до пореформенного времени не могла конкурировать с дворянством. Это понимали и многие советские ученые. Отсюда острые дискуссии о природе русского абсолютизма 29 Однако стремление непременно сохранить марксистскую позицию делало выводы неубедительными. Если сравнить, например, аргументы

    А. М. Давидовича и С. А. Покровского с аргументами Н. И. Павленко, то можно сказать, что первые ближе к классикам марксизма, но дальше от русской действительности, последний наоборот.

    Чичеринская концепция — государство, имея собственные законы возникновения и развития, допускает классовое преобладание, йо не полное господство. Основания для такого подхода есть. Вспомним, ;что и реформы Петра I, и отмена крепостного права были проведены вопреки желанию широких помещичьих слоев. Можно, конечно, сказать, что реформы учитывали долговременные интересы помещиков, но последние осознали это не скоро и, будь их воля, они бы провели их по-другому. Видимо, государство все-таки стоит над всеми, но защищает интересы прежде всего господствующего класса и опирается преимущественно на него.

    Наиболее полно надклассовая природа государства соответствует, по Чичерину, капитализму, или, как он его предпочитал называть, общегражданскому строю. Рассматривая последний как венец общественного развития, Чичерин писал, что ему предшествуют переходные ступени — родовой и сословный строй. Эта периодизация была заимствована им у Щтейна 30.

    Родовой строй, отмечал Чичерин, порождает крепкое, но маленькое государство, зависимое от общества более, чем при любом другом строе. Власть же принадлежит знатным родам. Однако вследствие завоеваний происходит расширение государства, а следовательно, и прилив инородцев, ведущий к разложению кровнородственных связей и разрушению единства. Последнее восстанавливается в конце древнего мира введением абсолютной монархии, ставшей над обществом. Причина же ее появления в том, что и государство, и общество одинаково необходимы и незаменимы. Но если общественные силы недостаточны или односторонни, то недостаток восполняется государством. Отсюда закон, «определяющий взаимодействие обоих союзов... чем меньше единства в обществе, тем больше должцо быть единства в государстве...» 31.

    Государство, продолжал ученый, не только восполняет недостатки общественного строя, но и преобразует его в соответствии со своими требованиями. Неизбежная, социальная борьба разделяет общество. Поэтому необходима независимая сила, не допускающая перерастания этой борьбы в войну. Ею и является государство. Удерживает оно не только силой, ибо тогда единство #было бы внешним, но и обеспечением социальной .справедливости. При своем появлении государство опирается прежде всего на сильнейшие классы, подчиняя им остальные. Подобное положение сохраняется и при упадке государственности и разложении общественного порядка. Но отличительным свойством государства является представительство всех общественных интересов. Реализуя его, окрепшее государство сохраняет господствующее положение элиты и ограждает низших от притеснений высших. Чем независимее государство от общества, тем более оно стремится защищать слабых 32

    Именно государство, по Чичерину, переводит один общественный порядок в другой. В родовом строе для инородцев нет места. Но если они остаются свободными, то государство их защищает, поскольку они, видя в нем свою единственную опору, поддерживают его, создавая ему этим независимое положение. С усилением же инороднического элемента возрастают его требования, что ведет к разложению родового строя, а следовательно, и к утрате единства 33

    Дальнейшее изложение выглядит у Чичерина противоречиво. Так, он утверждал, что государство воздействует на общество, стремясь заменить кровные связи новыми. В результате под влиянием государства раздробленные интересы группируются в союзы и родовой порядок заменяется сословным 34. Однако далее ученый подчеркивает, что такое было в античности, но не на Древнем Востоке. В античности обширные завоевания создали многочисленный класс рабов, удовлетворявших все хозяйственные нужды. Это дало наро-дам-завоевателям возможность заняться политической и духовной деятельностью. Разложение родовых отношений сопровождалась борьбой аристократов с плебеями, завершившейся уравнением политических прав. Но это не привело к уничтожению классовых различий, ибо теперь в их основу лег экономический фактор. При родовой строе имущественные различия были невелики. Но завоевания сосредоточили богатства в руках рабовладельцев, что вызвало резкую социальную дифференциацию и породило не имевшую для древнего мира позитивного исхода борьбу богачей и бедняков. Свободные земледельцы, составлявшие главную силу античных республик, не могли конкурировать с латифундистами и исчезли. В результате остались рабовладельцы и враждебная им неработающая, но шмеющая право голоса и желающая жить за их и государства счет чернь. Поскольку промежуточного звена в виде среднего класса не существовало, ибо отсутствовал свободный труд, то невозможна была и общественная свобода. Единственным выходом оказалось создание деспотического государства, ставшего над классами и отведшего каждому из них определенное место. Отсюда начало перехода к сословному строю. Но и эта система не могла стать устойчивой, подчеркивал Чичерин, поскольку, оторвавшись от общества, государство повисало в воздухе, обрекая себя этим на неизбежное падение. На Востоке же, по словам Чичерина, переход от чисто родового строя ве; не к гражданскому обществу, как в античностй, а к религиозному союзу, следствием чего было возвышение теократического государства над продолжавшей жить родовыми обычаями массой 35

    Однако на вопрос, чем была вызвана восточная специфика, учелый убедительного ответа не дает. Вопрос же о природе восточных деспотий дискуссионен. Не берясь за его решение, отметим только, что мнение Чичерина о принципиальном отличии Древнего Востока не лишено основания, поскольку многие ученые считают, что там было не рабовладение, а азиатский способ производства. По мнению же И. Р Шафа-ревича, восточные деспотии имели социалистические тенденции 36. Но мысль Чичерина о существовании государств, основанных на родовом строе, неверна, ибо последние возникают только при его разложении.

    Гибель древних государств, продолжал ученый, не привела к падению сословного строя, напротив, он еще более укрепился, ибо с исчезновением сдерживающей власти каждая социальная группа замкнулась и преследовала только свои личные интересы. «Так установился средневековый порядок...» 37 Будучи необходимой ступенью развития, он нес всеобщую рознь и порабощение слабых сильными, что привело к установлению частной зависимости, т. е. крепостного права, явившегося его характерной особенностью. Другими словами, после крушения древних государств длительное время существовали сложившиеся самостоятельно безгосу-дарственные общества. Но это положение Чичерина противоречит другому его положению, согласно которому именно государство переводит один общественный строй в другой. После разрушения государства, созданного на родовом начале, писал Чичерин, оно вторично возникает на определенном этапе сословного строя, но уже не на физиологической, а на сознательной основе. Но ведь, судя по исследованиям самого Чичерина, абсолютные монархии древности тоже возникли на сознательной основе. Получается логическая неувязка.

    Сословное государство, возникшее в средневековье, сыграло, по Чичерину, выдающуюся роль. Оно постепенно сплачивало общество, направляло частные союзы к общей пели, регламентировало экономические отношения внутри общественных корпораций, создавало цехи там, где их не было, соединяло рассеянные экономические силы. Опираясь на первоначальном этапе на высшие сословия, оно расширило крепостное право, ибо материальное обеспечение за службу мог тогда дать только подневольный труд. Однако сословный порядок и связанное с ним крепостничество противоречат как личной свободе, так и надклассовой природе государства. Последнее, укрепившись, перестает терпеть феодальный произвол и обращается за поддержкой к городскому сословию. В отличие от древности в средневековье принудительный труд не захватил все производство, которое сохранило свободу в городах. Поэтому, когда регламентация, ранее способствовавшая подъему производительных сил, стала тормозить их развитие, они пришли в противоречие с общественным строем. Городское сословие, накопив силы и капитал, поддержало государство против феодалов. На стороне горожан была и развивающаяся бюрократия, выступившая во имя государственных интересов за постепенную отмену привилегий. Поскольку же силы, соединившиеся против сословного строя, несли в себе и богатства и образование, то они его сокрушили38 В результате установился общегражданский порядок, при котором всеобщее юридическое (но не материальное) равноправие сочеталось с экономической свободой. Отличительной особенностью его стало разделение гражданских и политических сфер. В первой было формальное равенство, во второй права зависели от способности понимать и решать государственные задачи.

    Резюмируя свои мысли, ученый писал: «На низшей ступени и государство и гражданское общество находятся под влиянием физиологических союзов; на средней... государство поглощается гражданским обществом или состоит под его влиянием; на ...высшей... оно выделяется и образует свой собственный строй, который... воздействует на гражданское общество, полагая предел господству частных сил и порабощению одних другими... На первой ступени... единство физиологическое... на второй... распадение... Свобода человека заменяется сословной свободой или сословною зависимостью... на третьей ...с выделением политического союза, как целого владычествующего над частями, восстановляется ...единство, но... уже не физиологическое, а духовное. Оно не поглощает лица, а господствует над ним, оставляя ему в гражданской областц, собственную сферу деятельности, преграждая только насильственные захваты и приходя на помощь там, где это требует общий интерес» 39.

    Общегражданский, т. е. капиталистический, строй представлялся Чичерину венцом развития, и он подчеркивал, что о новом общественном строе не может быть речи. Однако наилучшее устройство общества и государства не дает, по Чичерину, ни покоя, ни всеобщего благополучия. Более того, социальная борьба приобретает опасные формы. Поскольку представительное правление, свойственное общегражданскому строю, позволяет влиять на государственное управление всем слоям общества, постольку эта борьба распространяется на политическую область, создавая возможность захвата власти народными массами. Опасность тем более велика, что ситуацией стремятся воспользоваться социал-демократы. Поэтому важнейшую задачу государства он видел в предотвращении подобного исхода. Надежнее всего это, по Чичерину, осуществляется в монархии, ибо монархическая власть наиболее независима от общества. При общегражданском строе высшее призвание монархии «заключается в том, чтобы в живом общении с общественными элементами держать между ними весы и привести их к гармоническому соглашению, составляющему конечную цель человеческого совершенствования» 40

    Чичеринская концепция не раз критиковалась. До революции наиболее глубоко это делал JI. А. Тихомиров, считавший, однако, ученого выдающимся исследователем. По его мнению, Чичерин лучше других сформулировал получившую всеобщее признание общегражданскую теорию государства. Ее ошибки легче всего обнаружить именно в чичерин-ском изложении. Главная же ошибка заключается в юридическом подходе к общественным явлениям. Конечно, изучение последних с юридической точки зрения необходимо. «Но объяснять общественность и государственность, наблюдая на самом деле только юридическое их строение — совершенно невозможно... Даже идея экономического материализма (Маркса — Энгельса) несравненно глубже и правильнее объясняет строение общественности и государственности, нежели идея юридическая» 41

    Поскольку юридический крен у Чичерина был, то доля истины в такой оценке есть. Но анализ всей совокупности его высказываний показывает, что они не укладываются в юридическую схему. Нетрудно найти такие, на основе которых можно сделать вывод, аналогичный выводу Тихомирова. Однако когда Чичерин переходил к социально-экономическому фактору, то он выдвигал его на передний план. По нашему мнению, первоначально государственная теория Чичерина формировалась под влиянием отвлеченных философских идей. Позднее он серьезно занялся изучением социально-экономических проблем и новые данные наложились на старые представления. В результате теория получилась недостаточно сбалансированной. Тем не менее политический аспект при всем учете социально-экономического в ней превалирует.

    Из сочинений Чичерина следует, что государство — не только представитель всех социальных слоев, но и самостоятельный организм, развивающийся в соответствии со своей природой. В силу этого оно может регулировать социальные отношения и преобразовывать общественный строй. С этим можно согласиться. Но мысль о решающей роли государства при переходе от одного общественного строя к другому неверна. Сам же Чичерин выделил в истории безгосударствен-ный период. А могло ли государство перевести общество из капитализма в социализм? Конечно, примеров, когда государство действительно переводит один общественный строй в другой, немало. Вспомним реформу 1861 г. Но далеко не всегда правители оказываются на высоте положения, и тогда новый строй утверждается в результате ниспровержения старого. Чичерин об этом знал, но подчеркивал, что утверждение нового порядка осуществляется именно государством. В качестве доказательства он ссылается на французскую революцию. Она, писал ученый, уничтожила сословный порядок вместе с монархией. Однако разрушительная деятельность третьего сословия породила всеобщий хаос, который вызвал потребность в наполеоновском деспотизме, утвердившем новый строй42 Но ведь наполеоновское государство было качественно иным, нежели государство Людовика XVI. Однако Чичерин этого в расчет не брал. Мысль же о том, что слабое государство более зависимо от верхушки общества, нежели сильное, правильна.

    Что же касается представления Чичерина об общегражданском строе как о венце развития и невозможности нового, то еще Л. А. Тихомиров писал, что не успел общегражданский строй укрепиться, как появилось учение Маркса и Энгельса, его отрицающее, и с которым пришлось бороться самому Чичерину. Последний полагал, что социализм — это фантазия, но сам же признавал усиление фактического неравенства при излюбленных им порядках, однако оно-то и открывает дорогу социалистам43. Тихомиров упрощал Чичерина, ибо последний признавал возможность победы социалистов, но только временно. В целом же замечания правомерны.

    Основной проблемой науки о государстве Чичерин считал вопрос о различии последнего с обществом. Государство целенаправленно связывает людей в единый союз во имя общей цели. Отношения же людей между собой устанавливаются ими самостоятельно. Это частные отношения. Они могут быть экономическими, юридическими, духовными и нравственными. «Совокупность частных отношений между людьми, подчиняющимися общей политической власти, и есть то, что называется обществом. С юридической стороны, насколько оно управляется нормами частного права, оно получает название гражданского общества»44Частные отношения, продолжал Чичерин, могут распространяться за пределы государства, и это составляет важный аспект их жизнедеятельности. Государство осуществляет общенациональные задачи, но в личной деятельности, как материальной, так и духовной, человек свободен. Здесь влияние государства может быть только косвенным и только во имя общих интересов. Государство не может заботиться о частном благе своих граждан. Частное благо — это цель гражданского общества. Каждый человек, по Чичерину, преследует личные цели. Поскольку их реализация во’зможна только в обществе, постольку они приобретают общественный характер. Частное хозяйство зависит от уровня экономики страны, а «личное образование — от состояния народного просвещения». Поэтому государство обязано создавать условия для промышленного развития, образования, ввести частную деятельность в законные рамки и т. д., но, как этим воспользуется частное лицо, это его личное дело. Социалисты же, писал Чичерин, хотят невозможного — чтобы государство осуществляло личные интересы граждан, но если оно возьмет на себя такие функции, то личность будет поглощена им. Между тем личные и общественные элементы, будучи связанными, не должны поглощать друг друга 45

    Бесспорно, чрезмерное расширение государственных функций ведет, с одной стороны, к порабощению, а с другой — к социальному иждивенчеству. Но Чичерин явно преувеличивал позитивные возможности свободной конкуренции. Отсутствие социальной защиты порождает социальную ненависть, неизбежно ведущую к великим потрясениям. Ни науку, ни культуру, ни образование, ни здравоохранение, ни многое другое нельзя переводить на рыночные отношения. Государство, если оно действительно выражает национальные интересы, обязано в этой области главные материальные тяготы брать на себя. Конечно, аппетиты наиболее удачливых сограждан будут урезаны. Чичерин считал это несправедливым и губительным для общества в целом. Однако именно неограниченная конкуренция и породила социалистические революции. В так называемых цивилизованных странах это давно поняли.

    Как уже отмечалось, по Чичерину, первоначальная связь между людьми носила кровнородственный характер. С распадом родовых отношений образуется бесформенная масса, и только государство способно установить в ней единство, превращая ее этим в общество. Как видим, согласно чиче-ринской концепции, не общество создает государство, а государство — общество. Государственное же строительство начинается с появления власти. Думается, что это двухсторонний процесс, и мы бы однозначно не дали приоритета ни обществу, ни государству. Когда последнее прочно, то, на наш взгляд, преобладает оно, но с ослаблением государ-

    ственности на передний план выходят жаждущие коренных перемен общественные силы. При этом для большинства отсутствие государственной стабильности оборачивается настоящим бедствием. Чичерин же указывал на взаимовлияние общества и государства4б, но первенство отдавал последнему.

    Указав далее на то, что государство налагает на общество чисто внешнее единство, Чичерин подчеркивал, что постоянные общения людей в рамках этого единства ведут к установлению внутренних связей. Многие исследователи, изучая их, писал Чичерин, сочли общество организмом. Подобный, взгляд был действительно широко распространен в XIX в. Его носителями были такие корифеи философии, как, например, Г Спенсер47Отдадим должное русскому мыслителю, и разделявшему эту, казалось бы, убедительную теорию. Сходство общества с организмом, по его мнению, есть, поскольку каждая социальная группа имеет свою функцию, но оно поверхностно. Органическая клетка не самостоятельна, ибо служит целому/ Человек же — центр жизни и в сущности «составляет цель, для которой существует... общественный организм. Он по собственному изволению может переходить не тс^аько из одной части организма в другую, но и из одного организма в другой»48. Самоценность человека признавал и Спенсер, но он считал, что сходство общества с организмом значительно превышает различия.

    В политической жизни обычным приемом являются ссылки на общественное мнение, требование общества и т. д. Чичерин заявлял, что это не более чем фигуральное выражение, ибо у общества нет ни единого разума, ни единой воли. В реальности же под видом общественного мнения и требований общества скрываются вожделения различных социальных слоев. Некоторые из них становятся господствующими, но это доказательство силы их носителей, а не того, что они всеобщие. Наиболее последовательны в проведении иллюзорных идей, по Чичерину, социалисты 49. Думается, что мысль о фигуральности общественного мнения не лишена основания, но в мифотворчестве буржуазная идеология не уступает социалистической.

    Как видим, в чичеринской концепции человек, безусловно подчинись государству, в то же время стоит выше общества. Определяя государство как организованное отечество, ученый ставил ‘его выше личности, оговариваясь, что государственная власть, пренебрегающая общим благом, теряет право на повиновение со стороны граждан. Нам эти сужде-

    ния представляются правомерными. Но если государство понимать как учреждение, то принимать их нельзя. Поскольку частные дела, по Чичерину, движутся благодаря деятельности личности, постольку общество как совокупность част-*' ных отношений не может быть выше ее.

    Представления Чичерина о личности и обществе в полной мере вписываются в систему свободного предпринимательства, доказавшую свою эффективность на Западе. С марксистской точки зрения, взгляды Чичерина индивидуалистичны. Во многом это верно. Правда, сегодня многие воспринимают индивидуализм позитивно. Так, современный философ Ю. А. Замошкин пишет: «Индивидуализм у нас было принято схематически изображать как тотальную противоположность коллективизму. И хотя некоторые типы и варианты индивидуалистической ориентации подходят под эту схему, изучение и истории и современных реалий Соединенных Штатов Америки убедило меня в следующем: именно личность... обладающая чувством своей значимости и своего достоинства, часто проявляет и гораздо большую способность к коллективно организованным действиям» 50

    Однако исследователь С. Г Кара-Мурза указывает, что насаждение индивидуализма, ставшего основным рычагом западной индустриализации, осуществилось на Западе за счет разрушения традиционных общественных структур. Это был невероятно мучительный и длительный процесс, принесший тяжелые потери и давший множество негативных явлений, которым еще предстоит проявиться. В то же время Япония, поражающая нас своим динамизмом, осуществила экономическое чудо, не разрушая, а умело используя свои традиции и привычные структуры 51. Если к Японии добавить Южную Корею, Тайвань, Сингапур, Таиланд, поступающих так же, то очевидно, что западный путь не является эталоном.

    Традиционные структуры, вроде общины, патриархальной семьи и т. д., безусловно, противостоят индивидуализму, заставляя личность подчиняться принятым нормам поведения. Ревнители независимости личности видят в этом только порабощение. Однако патриархальный коллектив не только берет, но и многое дает. Человек находится под его защитой и ощущает его заботу. Но поддерживая слабых, он лишает их инициативы и предприимчивости, а сильным связывает руки, возразят ревнители независимости. Так же думал и Чичерин, выступая против крестьянской общины. Но, видимо, это справедливо, если традиционные структуры остают-

    Сь неизменными. Однако дальневосточные народы доказали возможность совершенствования, казалось §ы, отживших средневековых институтов. Ю. М. Бородай справедливо писал, что в Японии не город возобладал над деревней, а «деревня перенесла свои обычаи и законы в город» 52. В результате японские, фирмы, организованные по принципу больших семей, обеспечили расцвет страны. Патерналистический принцип смягчает социальные коллизии и, по убеждению Бородая, закладывает фундамент грядущего превосходства Востока, поскольку внедрение новейших технологий невозможно без высочайшей добросовестности работников, которая присуща именно семейному коллективу. Отметим, что исконные традиции русского народа также противоречат индивидуализму. Предпосылки для развития в чем-то похожего на развитие передовых дальневосточных стран в России были. О. Платонов, специально исследовавший трудовые, бытовые, мировоззренческие основы русской народной жизни и показавший их дееспособность, а также отличие русского менталитета от западного, хотя и не ставил вопрос в такой плоскости, но дал материал, подкрепляющий наш вывод53.

    Говоря об отношении государства к гражданскому обществу, Чичерин писал, что, предоставленное себе, последнее «противоречит собственному основному началу — срободе лица», ибо, расширяя свободу до произвола, оно подчиняет ему слабых. Поэтому существование свободы и правды невозможно без государственной охраны, а отсюда подчинение гражданского общества государству.. Но подчинение имеет предел, и «если общие нормы права установляются государством, то действительные права» отдельных лиц «приобретаются и отчуждаются частными актами, совершаемыми законным порядком». Вмешательство в эту область государства было бы деспотизмом, а потому недопустимо. Однако разграничительной линии между государством и гражданским обществом, продолжал ученый, с резкой определенностью не* провести, ибо тут две взаимосвязанные стороны народного союза. Так, государство не может ограничиться лишь верховным надзором, ибо общие и частные интересы переплетаются. Поэтому «государство имеет право ограничивать деятельность частных лиц в видах общей пользы»54. Отсюда его право накладывать подати, повинности, а при крайней нужде и право экспроприации.

    Если общество, по мнению Чичерина, не является организмом, то государство является таковым. Отводя главную роль в государстве верховной власти, Чичерин пишет, что она не может действовать одна, ей необходимы органы, т. е. бюрократия. Но кроме органического элемента в государстве есть неорганические. Последние порождены человеческой свободой, которая сама явление неорганическое. Личность, повинуясь власти, сохраняет право на самостоятельность. Поэтому, несмотря на органический характер государства, в нем существует и неорганическая область, где частное преобладает над общим. Это относится и к политике. «Влияние общественного мнения, газеты, политические собрания, партии — все это явления неорганической стороны политического порядка». Однако доминировать должно органическое начало, ибо на нем держится государственное единство. Объем же свободы зависит от ее способности «сочетаться с органическим началом». Только во время революций неорганический элемент доминирует, но революции — это переходный и непродолжительный момент развития55

    Ученый прав. Негосударственные политические силы должны иметь определенный простор деятельности, ибо через них осуществляется влияние обдцества на государственные институты. В противном случае последние либо окостенеют, либо превратятся в орудие деспотизма. Но приоритет всегда должен оставаться за властью. И если журналистская статья или демонстрация способна парализовать государственный механизм, то лк)ди, отвечающие за 'его ход, должны уйти и быть заменены такими, которые умеют прислушиваться к народному мнению, но которые не позволят крутить государственный руль дилетантам.

    Таким образом, по Чичерину, помимо гражданского общества существует и политическое. Последнее представляет собой неорганические элементы государства или, иначе, людей, занимающихся политической деятельностью, но не входящих в государственные структуры. Вслед за Гегелем, на которого он прямо ссылается, Чичерин полагал, что человеческое общество слагается из трех ступеней. Первая — семья, обнимающая всю человеческую жизнь. На второй ступени развития находятся церковь и гражданское общество. Церковь стремится к мировому единению, а гражданское общество — к дроблению на мелкие единицы. На высшей ступени находится государство, подчиняющее себе все человеческие союзы, но не поглощающее их, а предоставляющее им самостоятельное развитие 56.

    Именно на такой основе строятся отношения государства с наукой, искусством, религией. Наука и искусство в теоретической области, по мнению ученого, совершенно самостоятельны, и здесь государственное вмешательство недопустимо. Но как только встанет вопрос о практическом применении теории, так понадобится содействие государства. В свою очередь оно зависит «от разлитых в обществе мыслей и убеждений, от степени его образования...» 57

    Обязанностью государства является содействие просвещению, но поскольку последнее независимо в силу своей природы, то направлять его власти не в состоянии. Чем более мысль становится самостоятельной, тем менее она поддается руководству. Во всей Европе раздраженные этим власти попытались преградить просвещению путь — и везде неудачно. Наибольшая реакция была в России, особенно после 1848 г. Следствием ее стала ненависть образованных людей к правительству, что содействовало успеху крайних течений. Но признание независимости науки, литературы и искусства, продолжал Чичерин, не абсолютно и меры пресечения необходимы. Их формы и методы зависят от состояния общества. Чем оно свободна* и просвещеннее, тем меньше стеснений. Предварительная цензура необходима для журналистики, но не для теоретических сочинений, не для книг. Последние создаются в результате кропотливого труда и по мере углубления в предмет радикализм, если он был у автора, рассеивается под воздействием многообразных фактов. Именно солидные сочинения должны питать идеями и общество, и государственных деятелей. Если же они содержат вредные мысли, то наказывать за них может только суд. Зная заранее, чего нельзя делать, писатель не примется «за долголетнюю работу, рискуя тем, что ее плод будет уничтожен...» 58

    Чичерин во многом прав. В СССР на общественные науки, по существу, возлагалась задача подбора фактического материала под уже сделанные незыблемые выводы. Истинная же наука начинается тогда, когда выводы делаются свободно, на основе изученного материала, причем не выборочного, а всего. При оценке выводов следует исходить из того, обоснованны они или нет. Иначе рождается псевдонаука, не дающая государству правильной информации и наносящая вред стране.

    Однако государство, вопреки мнению Чичерина, не ограничивается защитой от вредных идей и не отказывается от направляющей роли. Если же оно уходит в тень, то это означает, что господствующая элита предпочитает негосударственные методы воздействия. В противном случае утрата фактического контроля означает потерю влияния на общество, а следовательно, и грядущую потерю власти. Отвергая прямое вмешательство, свойственное деспотизму, демократия снимает юридические запреты. Но нежелательное направление блокируется, замалчивается, лишается финансовой поддержки. Желательное же всемерно поощряется. Чем богаче страна, тем большие возможности у ее хозяев для подкупа интеллектуалов. В результате немногие правдоискатели способны вынести сравнение своего материального положения с положением бездарных, но удачливых коллег. К тому же 'на Западе отсутствие преуспевания давно является свидетельством несостоятельности человека. Он воспринимается как неудачник, и таких там презирают.

    В бедных странах за невозможностью финансового воздействия прибегают к административному. Отсутствие же его чаще всего вызывается не приверженностью к демократии, а зависимостью правительств этих стран от господствующих держав, интересам которых выгодно существование там антиправительственных течений. Что же касается свободомыслящей общественности, то, вопреки ее заявлениям, в подавлении инакомыслия она не уступает, а иногда превосходит государство. Клановость, амбиции, вознесение до небес угодных и травля неугодных ученых, писателей, деятелей культуры, использование связей с властями в cboiq пользу и против .конкурентов — факт общеизвестный.

    Власть государства, по Чичерину, распространяется также на семью и церковь. Семья содержит в себе, по его мнению, как юридический, так и .нравственный элемент, в силу чего она подчиняется и церкви, и государству. В советском обществе приоритет за государством, ибо семейные законы находятся в его ведении, но оно согласует их с религией. Церковь же самостоятельна в своем внутреннем устройстве. Но поскольку религиозный закон действует в пределах государства и касается граждан, то оно не остается безучастным. Государство «одно может дать ему юридическую силу и оно же властно отвергнуть то, что несовместно с основами гражданского строя. Отсюда право государства не терпеть внутри себя сект и учений, действующих разрушительно на общественный быт». Степень религиозной свободы в разных государствах различна, но устанавливается только властью, причем вопрос «решается не правом, а политикою». Задача состоит в согласовании права совести с правом государства на поддержание общественного порядка 59

    Поскольку церковь нуждается в материальных средствах, постольку она и в этом зависит от государства, ибо имущественные отношения регулируются последним. Оно же дает льготы и пособия, определяет политическое положение церкви, которая бывает и единственной, и господствующей, и равноправной, и неполноправной, и просто терпимой. Но и государство нуждается в церкви. Политический порядок держится не только силой, но и нравственным духом граждан, который проистекает из человеческой совести, подвластной лишь религии. Если учесть, подчеркивал ученый, что только в ней нравственная опора народа и без нее философии недостаточно даже для образованных, то необходимость церкви для государства очевидна. Не без основания ученый полагал, что классовая борьба доходит до предела там, где пало религиозное влияние60.

    Выгоднее всего, писал Чичерин, когда церковь господствующая, тогда она связана со всей исторической жизнью народа и является опорой государственного порядка. Верховная власть, освященная ею, священна для народа. Но если в стране*разноверие, то покровительство одной в ущерб другим порождает конфликты. Хуже всего, если сама господствующая церковь станет притеснительницей. Этим она вызовет не только ненависть у угнетенных, но и негодование своих наиболее благородных приверженцев. Использование объединенных сил церкви и государства может обернуться против них же. Так, по мнению Чичерина, гонения во Франции на гугенотов не только закончились изгнанием их из страны, но и вызвали литературное движение, направленное против церковно-государственного союза. Оно и привело к революции 61.

    Данное утверждение ученого противоречит его же высказываниям о том, что французская революция произошла вследствие нежелания монархии удовлетворить притязания третьего сословия. Просветительская же литература, духовно подготовившая революцию, была выразительницей интересов последнего. Безусловно, такие просветители, как Вольтер, сыграли выдающуюся роль в борьбе за веротерпимость, но это был лишь один аспект их деятельности. Учтем, что судьба гугенотов волновала просветителей лишь постольку, поскольку создавалась возможность протестовать и расшатывать общественный строй. Не будь их, нашелся бы другой повод. Не забудем, что благодаря вольтерианской веротерпимости были подорваны религиозные основы вообще.

    По Чичерину, привилегированное положение ослабляет способность церкви к соревнованию, что ведет к потере приверженцев. Отсюда обращение за помощью к государству, вызывающее полную зависимость от него. Но это невыгодно и государству, ибо нуждающаяся в опоре церковь укрепить его не может62.

    Чичерин не совсем прав. Привилегированное положение церкви не всегда снижает ее энергию. Сошлемся для примера на современные исламские страны. На Западе же церкви 'свободно соревнуются, а их реальное влияние падает. Ученый, подчеркивая зависимость церкви от государства, все же не пошел вслед за Гегелем, который, признавая важность религии, тем не менее полагал, что современная ему государственная власть окрепла настолько, что не нуждается в церкви 63.

    Большое место в концепции Чичерина занимал вопрос о соотношении нравственного и юридического законов. Первый, писал ученый, основан на свободном сознании долга, он обязывает, но не принуждает. Второй и обязывает, и принуждает. Государственный закон не может основываться на чисто нравственном законе, поскольку люди не идеальны. От него можно требовать только учета интересов всех 64.

    Перейдя затем к поистине вечному вопросу о том, как должен решаться конфликт между нравственным и государственным законом, Чичерин отмечает, что гражданин обязан подчиняться последнему, даже если считает его несправедливым и безнравственным. Необходимость этого ученый объяснял по-разному. По первому объяснению личная совесть может быть судьею только в вопросах отвлеченной нравственности. Закон же выражает не личное, а общественное мнение, следовательно, подчинение ему — нравственный долг. Славянофилы, как известно, не принимали подобной казуистики и считали, что русский человек в отличие от западного предпочтет не подчиниться юридическому закону, если считает его не праведным. Второе объяснение Чичерина чисто прагматическое. Нарушение закона ведет к произволу и анархии, поэтому, пока он не отменен, его соблюдение обязательно. Но есть и предел терпению. Если государство само начнет творить беззаконие, то повиновение ему прекращается. Но это крайность, которую следует избегать65. Многократно подчеркивая, что власть обязана действовать только на основе закона, Чичерин, однако, считал верховную власть «выше положительного закона»66. Противоречия тут нет. Верховная власть не может нарушить закон, но может его изменить. Следовательно, она выше. Более того, в чрезвычайных обстоятельствах верховная власть имеет право нарушить законный порядок. Но это должно быть исключением, ибо иначе неизбежен произвол. Думается, что Чичерин прав.

    Как юрист, ученый знал, что нередко правовые нормы вызывают разночтение. Это дает возможность использовать юридические тонкости в политической игре. Такой метод он считал недопустимым, а для государства — опасным. Лживым толкованием закона ради своей пользы власть способна вызвать всеобщее негодование вплоть до восстания. Существует, писал Чичерин, разница в оценке переворота с юридической и с политической точки зрения. Согласно первой его оправдать нельзя. Вторая требует конкретного учета как пользы, так и вреда от него. Если же власть попирает собственные законы, то восстание оправданно даже с юридической точки зрения 67

    Политика и нравственность несовместимы. Этим древним как мир принципом руководствуются многие. По существу это признавал и Гегель, взявший под защиту макиавеллизм. Он же полагал, что удовлетворяются только интересы, за которымй стоит сила, а право юридически оформляет происшедшее68. Чичерин тоже разграничивал политику и нравственность, но считал, что существует и определенная связь между ними, игнорирование которой оборачивается крахом. Так, Наполеон, по его мнению, правильно разогнал директорию и много сделал для благосостояния Франции. Но в проведении внешней политики он не признавал никаких нравственных'норм. В результате обиженные народы объединились и разгромили его. На Венском конгрессе народы делились как стадо, и кончилась эта политика крахом. По Чичерину, очень важно, чтобы преследуемая цель была нравственная. Но если она проводится безнравственно, то этого нельзя оправдать. Так, позитивно оценивая объединение Германии, Чичерин осуждал методы Бисмарка, а также установленный им режим. Вместе с тем если от человека, полагал ученый, можно требовать соблюдения нравственности, ибо его цель — личное счастье, то благоденствие народа нельзя приносить в жертву моральным принципам. Поэтому во имя общего блага позволительно уклониться от этики. Следовательно, в политике нравственность должна соблюдаться по возможности. Будет ли нравственность возрастать или убывать в политике? Прогноз Чичерина противоречив. Так, он отмечал исчезновение влияния королевских любовниц, фаворитов, роль гласности в сдерживании властей. Считал, что в современную эпоху безнравственная политика отталкивает людей. Меры Макиавелли, во имя благой цели, допустимы только в грубом и развращенном обществе. Однако рост демократии, по Чичерину, ведет к аморализму в политике, примером чего служит партийная борьба в США и Франции. Ученый даже говорил о перемещении политической безнравственности из высших сфер в низшие69.

    Будучи сторонником конституционной монархии, он указывал на нее как на наиболее приемлемый выход. Но если проследить на йротяжении XX в. политику монархической Англии и республиканской Америки, то разве можно кому-либо отдать предпочтение? Что же касается тенденции к повышению‘морального облика коронованных особ, то тут Чичерин прав. Так, поведение современных монархов и членов их семей сравнительно редко вызывает нарекания. Но это относится и к главам нелюбимого Чичериным демократического большинства. Политическая конкуренция заставляет их держаться в рамках. Что же касается повышения нравственности в политике, то, видимо, это иллюзия. XX век дал такие примеры безнравственности, какие и не снились в XIX веке.

    Думается, что подчинение политике нравственности неоправданно. Такое допустимо лишь при соблюдении этики обеими сторонами, но история подобного не знала. Особенно опасно благодушие в международных отношениях. Попытки беспристрастия, уступчивости партнеру во имя взаимопонимания или во искупление мнимых или действительных грехов оканчивались материальным и стратегическим ущербом народа, правители которого забыли азы политики. В результате неизбежная жажда отмщения и возвращение к безнравственной политике. Поэтому разумное соблюдение национальных интересов и является лучшей политикой. Своя страна, благополучие и безопасность ее граждан — это первичные ценности. Можно ли национальные интересы предпочесть общечеловеческим, которые не соблюдаются никем?

    Но предпочтение собственных интересов не означает их полное противопоставление другим. Разве мать, любящая своего ребенка больше всего на свете и желающая видеть его самым счастливым на земле, учит его грабить, убивать ради своей корысти? Она знает, что это не только аморально, но за это карают и, кто пожелает получить все за счет других, потеряет и то, что имел. То же самое и в государственной политике. Поэтому искусной следует считать, ту политику, которая создает благоприятные условия для своей страны, но не превращает ее во врага другим. Циничное же попрание чужих интересов дает лишь временный успех, но конец всегда печален.

    Еще одно замечание. Любовь к дальнему никогда не вызывает ответной любви. Если человек заботится о чужих, но оставляет свою семью, то уважаем он не будет. Если руководители страны предпочитают приобрести авторитет за счет заботы о чужих странах, нанося при этом ущерб своей, то престижа они не получат нигде. Одариваемые будут, конечно, льстить, но лишь до тех пор, пока идут дары. С их прекращением они первые же забросают дарителей грязью. Невозможно приобрести расположение соперника за счет уступок. Они не только не вызывают благодарности, но и рассматриваются как слабость и увеличивают притязания.

    Как уже Говорилось, согласно концепции Чичерина, народ — это составная часть государства, а сам он складывается из отдельных граждан. Граждан Чичерин отличал от подданных, а разницу видел в том, что у подданных преобладают обязанности, а у граждан — права. Гражданин — свободный‘человек, и государство слагается из свободных людей для общего блага. Но свобода небезгранична и человек подчиняется гражданскому порядку. Примечательно, что Чичерин категорически отрицал созданное просветителями XVIII в. учение о естественных правах человека, нашедшее практическое применение в американской и французской революциях. Человеку, писал ученый, приписываются прирожденные права, которые неподвластны обществу, а государство призвано только охранять их. Само оно образуется в силу договора, и от воли граждан зависит его соблюдение или расторжение. Власть также рождается из договора и находится в зависимости от народа, его составившего. В результате государство оказывается договорным соединением лиц, наподобие товарищества. А поскольку все люди сохраняют свои права и являются их судьями, то такой союз неминуемо разрушится 70

    Естественен вопрос: как же сохраняется государство, объявившее права человека краеугольным камнем общества? Ответ один: провозглашенная декларация далека от реальности. На самом деле все держится на правящей элите, умело манипулирующей общественным мнением. Несостоятельность теории «общественного договора» показал И. А. Ильин, писавший, что государство не создается на его основе и не одно из них не допускает произвольного выхода из него граждан, а тем более областей. Отказ от гражданства создает статус беженца или эмигранта, а попытки территориального отделения либо подавляются силой, либо вызывают гражданскую войну. В XX в. теория «общественного договора» служит расчленению России 71

    Чичерин отрицал и наличие неотъемлемых прав человека. Любое из них, подчеркивал он, в реальной жизни может быть ограничено законом и даже отменено. Существование смертной казни и экспроприации означает право государства на жизнь человека и его имущество. Небезгранична и свобода совести, ибо секты, признаваемые вредными, запрещаются. Мысль совершенно свободна, но как только она приобретает внешние проявления, так появляются ограничения 72.

    Верно в теории «общественного договора», считал Чичерин, только то, что государство держится не только силой. В признании же власти господствует идея обязанности. Она может быть и не выражена. Достаточно молчаливого подчинения. Сходные мысли годы спустя можно найти и у М. Вебера 73

    Думается, что оба мыслителя правы. Отвергая теории «естественных прав человека», «общественного договора» как неверные в научном отношении, Чичерин отдавал им должное в политическом и историческом плане. Действительно, их возникновение было связано с появлением притязаний западноевропейской буржуазии на изменение общественно-политического строя, под предлогом нарушения монархами договора с народом и попрания высшими сословиями прирожденных прав человека. В крушении старых монархий и утверждении буржуазных демократий роль этих теорий велика. По Чичерину, декларация прав человека служит также оплотом против социализма. Подчеркнув, что признание человека свободным было величайшим шагом вперед, ученый полагал, что Россия, сделавшая это позднее других, показала свою умственную и гражданскую отсталость. Новая эра в ней началась только с царствования Александра II 74. Говоря это, Чичерин не брал во внимание, что крепостное право в России оформилось сравнительно поздно, а до этого веками основная масса была свободна.

    Гражданскую свободу Чичерин подразделял на собственно гражданскую, регулирующую отношения людей в частной сфере, и политическую. Политическая принадлежит человеку как члену государства. Ученый специально выделил личные права, к которым относил личную свободу, т. е. свободу от частной зависимости и государственного произвола, свободу совести, печати, преподавания, собраний, экономиче-скои деятельности, неприкосновенности дома и переписки,' права прошений. Личные и политические права, по его мнению, относятся к государственному праву. От произвола граждане защищаются законом, но поскольку он исполняется властью, гарантом является не он, а суд. Полная же гарантия дается только участием в управлении государством, которое обеспечивается политическими правами. Последние делятся на пассивные, принадлежащие всем свободным граж* данам, и активные, для получения которых нужна политическая способность. Под нею ученый понимал умение «сознавать потребности порядка и государства и действовать сообразно с этим сознанием» 75.

    Государство же и устанавливает наличие или отсутствие политических способностей, которые определяются переменными и постоянными условиями. К первым Чичерин относил пол, возраст, здравие ума, ко вторым — происхождение, род занятий, независимость общественного положения, образовательный и имущественный цензы, оседлость76. Суммируя все это, ученый полагал, что править должны богатые и образованные. Причем если, первые, как правило, образованны, то вторые обязательно должны иметь материальный достаток, в противном случае они используют свое образование против существующего строя. Соединение же озлобленной бедности с образованием ведет к катастрофе. Но народные массы не исключаются из общественной жизни. Их участие необходимо для создания противовеса богатым и образованным, иначе последние не будут считаться с народом, что кончится взрывом. Однако доминирующее положение должно оставаться за элитой. Массы, по мнению Чичерина, не должны считать себя ущемленными, поскольку в личной свободе все равны, а именно она является наивысшей. Политическая же свобода служит ее гарантом, а для реализации этой гарантии более подготовлена элита. Поэтому, подчеркивал ученый, гражданская свобода должна быть шире свободы политической.

    Идеи Чичерина родились на реальной основе. И в его время, и сейчас в капиталистических странах при всем учете требований' народа правит имущественно-интеллектуальная элита. Другое дело, что это реальное правление тщательно закамуфлировано. Чичерин же выступал открыто. Коммунисты, считая, что в буржуазных странах утвердилась не подлинная, а буржуазная демократия, правы. Но и их собственная демократия подлинной не стала. Заметим, что демократии, понимаемой в буквальном смысле слова как на-

    родовластие, нет нигде. Вспомним также, что Аристотель вообще считал демократию неправильной формой правления, противопоставляя ей политию 77 И если соблюдать терминологическую точность, то Чичерин был сторонником именно политии, которая под видом демократии и укрепилась в конце концов в развитых странах. Что же касается элиты, то она, по нашему мнению, имеет право на управление только в том случае, если она действительно лучшая часть общества, умеющая проводить национальную политику, выражать общегосударственные интересы и, не забывая о себе, учитывать потребности других.

    Обязанности граждан Чичерин разделил на личные и политические. Личные заключаются в повиновении власти, в уплате налогов и в верности государству. Все законные требования власти и даже незаконные, но вызванные исключительными обстоятельствами, для гражданина обязательны. Проблему Чичерин видел только в одном — если толкования законности гражданина расходятся с толкованиями власти. Тогда возможен либо отказ в повиновении, ведущий к отдаче под суд, либо подчинение с последующей жалобой в соответствующие инстанции. Что более правильно, Чичерин не говорил, ограничиваясь указание^ на то, что разные законодательства решают этот вопрос по-разному.

    Уплата податей должна, по Чичерину, осуществляться соразмерно с имуществом граждан. Причем налогоплательщики вправе не только знать, куда идут их деньги, но и участвовать в их распределении. Но и здесь Чичерин вводил ограничения. Для малосведущего большинства, по его мнению, достаточно участия в распределении местных средств 78

    Личной обязанностью граждан, причем не только юридической, но и нравственной, Чичерин считал верность, понимая под нею «образ мыслей и действий, клонящийся к сохранению государства и поддержанию существующей власти». Поэтому сношение с неприятелем, подчеркивал он, есть измена. Весьма осторожно подошел Чичерин к вопросу о содействии граждан по пресечению антигосударственной деятельности. Характерно, что он не употреблял обтекаемых терминов вроде информировать, сигнализировать, а называл это доносительством. По его словам, «донос есть нарушение частного доверия, нередко сопровождаемое даже, обманом, ибо трудно узнать что-нибудь Достоверное, не притворись участником. Поэтому правительство, которое не может обойтись без тайных агентов, принуждено употреблять для этбго людей весьма низкого свойства, сопоставление с которыми унижает человека в глазах общества... На политические преступления вообще смотрят весьма снисходительно. Они нередко бывают следствием благородного увлечения, а потому доносчики осуждаются» 79

    Ратуя за строгое наказание политических преступников и понимая, что без доносчиков не обойтись, Чичерин призывал к снисходительности к тем, кто не желает ими быть. Делая свои выводы, Чичерин ссылается на общественное мнение по этому поводу, и оно действительно было таковым до 1917 г Общественное мнение сказывалось даже на верных слугах самодержавия. Показательны в этом отношении свидетельств® жандармского генерала А. Спиридовича. Прекрасно понимая необходимость тайных агентов для своей службы, он без обиняков называл их предателями своих товарищей и считал, что такой путь они избрали по самым низменным побуждениям. Спиридович полагал, что их порождает сама революционная среда с ее беспринципностью и жестокостью. Это, конечно, односторонний подход. Лишь единицы, по компетентному свидетельству генерала, стояли на идейных позициях, и только их он уважал. Более того, многие сотрудники не выдерживали груза предательства, ломались и тогда, по сущестствующим в жандармерии правилам, их выводили из игры. В противном случае они могли совершить и совершали покушения на своих начальников 80 Думается, что присущая русскому обществу ненависть к фискальству была доведена до крайности и, как и всякая крайность, имела оборотную сторону: ею беззастенчиво пользовались отъявленные враги державы.

    Вопрос о причинах возникновения государства в разных работах Чичерина решается не совсем одинаково. Так, в «Собственности и государстве» он заявил, что почти все государства основаны на завоевании, а в «Курсе государственной науки» — иногда на завоевании, иногда в результате смешения племен, когда племя выходит за пределы своей ограниченности. Но в последнем случае неясно, как рождается власть, а ведь именно она, по Чичерину, главный компонент государственности. В первом же все просто. Господствующее племя приобретает власть, а вместе с нею и политическое /сознание. Первый вариант явно доминирует у Чичерина. Он неоднократно подчеркивал, что власть — это прежде всего сила. Даже там, писал он, где государство возникло не в результате завоевания, а по внутренней потребности общества, упрочивается оно лишь насилием. Так, преодоление средневековой анархии стало возможно только на-

    сильственным подчинением противоборствующих элементов 8I. Впоследствии государство, покончившее с личным произволом, создает условия для подлинной свободы.

    Верховная власть, являющаяся, по Чичерину, стержнем государства, имеет такие признаки: она единая, постоянная, безответственная, независимая ни от кого, священная, ненарушимая, т. е. требующая полного повиновения, повсеместная, т. е. действующая на всей территории. Наконец, она источник любой власти 82. Из всех этих пунктов явное возражение вызывает положение о безответственности верховной власти. Ученый понимал, что это ведет к произволу, но, указав на то, что злоупотреблять способен не только монарх, но и какое угодно большинство, он заявил, что искоренение этого зла невозможно. Остается бороться с ним по возможности, в соответствии с уровнем общественного развития. По нашему мнению, следовало бы сказать не по возможности, а с максимальной возможностью. Признание же власти безответственной недопустимо. Заметим, что противозаконные действия власти Чичерин именовал злоупотреблением, а восстание против власти — преступлением. Думается, что здесь он не объективен.

    Говоря о независимости верховной власти, "Чичерцн указывает, что она держится прежде всего на собственной силе. Она не верховная, если не преобладает над всеми. Поэтому власть, которая не в силах установить в государстве порядок и заставить исполнять свои распоряжения, будучи юридически правомочной, фиктивна и подчиняться ей никто не обязан. Фактическая же власть, не имеющая законного титула, но обладающая силой, вынуждает к повиновению83 В нормальных же условиях куэидическое и фактическое положение власти сохраняется.

    Верховная власть, по Чичерину, разделяется на законодательную, правительственную и судебную. Для нас более привычен термин «исполнительная власть», но Чичерин считал его неточным, поскольку управление хотя и ограничивается законами, но действует самостоятельно. Более того, правительство «издает обязательные нормы, определяющие способы действия в пределах закона...»84.

    Выдающимся вкладом в науку было разработанное Чичериным положение о национальной основе государства и национальной государственной политике. Выше мы писали, что ученый различал народ в юридическом и народ в этнографическом смысле. Нередко он первый именовал просто народом, а второй — народностью. Народность, по Чичерину,

    вырастает из племени или же образуется в результате смешения племен при доминирующем влиянии одного из них. Разница же между племенем и народностью в том, что в племени преобладает связь, основанная на единстве происхождения, а в народности — на сознании духовного единства. Когда у последней появляется стремление иметь общую волю и общую организацию, т. е. стремление образовать государство, она превращается в народ. В свою очередь государство побуждает граждан к сознанию своего единства. Поскольку «субъект государства есть народ», постольку оно «не может бЙть основано на отвлеченно-нравственном или общечеловеческом начале. Общечеловеческим союзом может быть только церковь». Общие интересы и выражающая их единая воля возможны только в народе. «Поэтому государства, далеко заходящие за пределы народности, естественно стремятся к распадению»85.

    В учении Гегеля есть положение об исторических и неисторических народах. К последним философ относил народы, не способные, по его мнению, создать государство86. Чичерин воспринял эту идею. По какому же признаку можно определить способность народа к государственной жизни? По Чичерину, это проявляется прежде всего в уважении к законному порядку. «Народ, который неспособен разумно и добровольно подчиняться верховной власти и поддерживать ее всеми силами, никогда не образует государство...»87 Если даже он и создаст нечто похожее на него, прочным оно не будет. Революционные стремления в народе, подчеркивал ученый, признак его неспособности к государственному строительству.

    Помимо уважения к власти нужна еще и сила, ибо иначе невозможно отстоять самостоятельность. Неспособные к государственности народы вынуждены войти в чужие государства и подчиняться их порядкам. Так образуются многонациональные государства, прочность которых обеспечивается опорой на преобладающую народность. Если этого нет, то в государстве не будет духовного единства и сепаратизм неизбежен. Но преобладание — это не угнетение. Ученый всегда выступал за равенство граждан независимо от национальности и вероисповедания, был противником какого-либо ущемления национальной культуры, традиций, языка. Более того, он полагал недопустимым использование языка преобладающего народа в официальных учреждениях края, населенного другим народом. Это неверно, ибо оптимальный вариант — двуязычие. Преобладание, по Чичерину, заключается в прямой ответственности доминирующего народа за состояние и судьбу государства. Другие народы мирятся с приоритетом господствующего только в том случае, если им с ним лучше, чем без него. Что же касается ассимиляции, то она может быть добровольной, если ассимилируемый народ ctqht на низкой ступени. Но если он уже располагает высокой культурой, то уважение к его особенностям необходимо. Если же имеет место не преобладание, а угнетение, то такие государства непрочны и рано или поздно развалятся. Поддержание единства в них возможно только силой, что и осуществляется абсолютизмом. Установление же политической свободы порождает многонациональную борьбу, устранение которой требует большого искусства, но и оно ненадежно. Всякое потрясение оборачивается опасностью распада. В качестве поучительного примера Чичерин привел австрийскую монархию. Предвидя ее судьбу, он писал, что ее распад более чем вероятен 88. Однако держаться за абсолютизм ради сохранения державы, по его мнению, бесполезно, ибо он обречен самой историей.

    Мнение Чичерина о том, что слабые народы неспособны к государственному строительству, не является шовинизмом. Оно отражало реалии его времени. И годы спустя после его смерти* положение не изменилось. Конечно, есть и маленькие государства. Но чаще всего их существование обеспечивалось противоречиями больших стран. Немало было народов, которые из-за малочисленности, низкого экономического и культурного уровня не могли создать государства. Наконец, в создании непременно своего государства нет необходимости. Во-первых, если этого захотят все народы, то кровопролитие невиданных масштабов неизбежно; во-вторых, реальной независимости все равно не получить. В настоящее время сильные мира сего не стремятся к открытому господству. Куда надежнее формально оставить все атрибуты суверенитета, но фактически управлять зависимой страной. Мысль же Чичерина о необходимости доминирующей, но не угнетающей нации в многонациональном государстве справедлива. Именно такова была роль русских в российской империи, которая никогда не была тюрьмой народов. Об этом убедительно писали И. А. Ильин, И. Л. Солоневич и другие мыслители 89

    Вместе с тем из концепции Чичерина неясно, как быть, если некогда негосударственные народы приобретут необходимые качества. Отметим, что Чичерин при всем влиянии на него Гегеля отнюдь не был его компилятором и соглашался

    Далеко fte со всеми его мыслями. Так, он не разделял шовинистическую идею философа о том, что новая история является плодом германского духа 90.

    Отводя власти, главным образом монархической, ведущую роль в создании государства и подчеркивая, что в ходе объединения формируется и сам народ, Чичерин указывал на важность содействия последнего. Связанная духовно народность, писал ^)н, естественно стремится к политическому объединению. Но если в ней возобладают областнические тенденции, то единого государства не получится. Тем не менее на протяжении истории, особенно при абсолютизме, главным аргументом оставалась сила. Однако с развитием свободы он слабеет. Великая Французская революция, провозгласившая право каждого народа на самоопределение, оказала огромное влияние на рост национального самосознания, и хотя сама Франция постоянно нарушала его, эта идея получила распространение и во второй половине XIX в. оказалась в центре европейской политики, вследствие чего была изменена карта Европы91.

    Но как уже говорилось, далеко не каждый народ способен реализовать право на самоопределение. В XIX в. для достижения независимости, по Чичерину, помимо умения подчиняться своим руководителям и силы, необходимо также общенациональное стремление к освобождению и благоприятные географические условия. Народу, живущему вперемешку с другими, выделиться трудно. Редкий народ может при освобождении обойтись без иностранной помощи. На нее же он может рассчитывать лишь тогда, когда его независимость будет выгодна помогающим державам. Играет роль и симпатия, которую он может вызвать героической борьбой, но она яе решающий фактор, ибо политика движется не сентиментами92. Отсутствие же трезвого расчета приносит только вред. В качестве примера Чичерин привел освобождение Болгарии. Ради нее Россия понесла материальные и человеческие жертвы, а спасенная страна отблагодарила разрывом. Но Чичерин не осуждал болгарское правительство. Если оно, по его мнению, и действовало не совсем этично, но зато сумело соблюсти свои государственные интересы. Россия же, сделав болгар независимыми, должна была понять, что теперь с ними надо считаться как с само1 стоятельными партнерами и вместо расчета на благодарность следовало направить их интересы в выгодное для себя русло93.

    Доля истины в рассуждениях Чичерина есть. Царское правительство проявило прямолинейность й амбициозность, но его расположение к Болгарии было искренним. Последняя же в конечном счете поплатилась за антирусскую политику. Германия и Австро-Венгрия были гибче, но гораздо своекорыстнее, а союз с ними привел Болгарию к разгрому в первую мировую войну. Думается, что причину конфликта глубже других русских ученых и политиков определил К. Н. Леонтьев, рассмотревший его в социальной плоскости. Для не знавшей дворянства мещански-буржуазной Болгарии, писал он, естественно было тяготение к западному буржуазно-либеральному укладу, но не к российской дворянско-монархической традиции 94.

    Выступая за национальную независимость славян, Чичерин в отличие от славянофилов правомерно утверждал, что в состав России они не войдут. Будущее славян, по его мнению, в создании мелких самостоятельных государств, соединенных в федерацию и находящихся под покровительством сильной державы. Последней должна быть Россия, но до тех пор, пока у нее сохраняется абсолютизм, преимущество будет за Австро-Венгрией, парламент которой дает возможность бороться за самобытное развитие. Россия же не только не предоставляет ничего подобного, но, угнетая Польшу, подрывает представление о себе как об освободительнице славянства95

    Сопоставление Австрии с Россией имело для Чичерина как научное, так и в еще большей степени политическое значение. Уж если старинный враг славян Австрия, став конституционной монархией, лучше удовлетворяет их чаяния, нежели искренне любящая Россия, то вывод напрашивается сам собой. Может показаться, что Чичерин противоречит самому себе, ибо выше он писал, что политическая свобода ведет Австро-Венгрию к разрушению. Но из дальнейшего изложения видно, что первопричиной грядущего краха является малочисленность господствующего народа. Поэтому искусство австрийских политиков, удерживающих политическое равновесие в империи, способно только отсрочить падение. Военного испытания, когда понадобится не только изворотливость, но и сила, Австрия не выдержит. Русские же в отличие от австрийцев многочисленны и родственны славянам. Поэтому конституционный режим укрепит как саму Россию, так и ее влияние на славян.

    В рассуждениях Чичерина немало верного, но не все аспекты проблемы им выявлены. Действительно, малочисленность австрийцев создавала большие затруднения, однако

    главное было в национальном неравноправии, которое ужи-, валось в лоскутной монархии с парламентаризмом. Чичерин видел это, но не акцентировал на нем внимание, вероятно, не желая лишний раз критиковать конституционную монархию. Не оценил он и того, что экономический центр находился не непосредственно в Австрии, а в Чехии. Недооценивал он и политику самодержавия, ведь конституцию Болгарии дало именно оно. Средняя Азия, Финляндия и т. д. пользовались особым положением, несмотря на отсутствие парламентаризма. Самобытному развитию народов царской России препятствий не чинилось, а русские не только не имели привилегий, но и несли дополнительные обязанности. Так, военная служба почти целиком лежала на великорусах, украинцах и белорусах.

    Конечно, русификация в отдельных районах была. Было и ущемление отдельных наций. Чичерин неоднократно подчеркивал угнетенное положение Польши, выражал надежду, что появится новый Александр I, который залечит ее раны. Вместе с тем он упрекал поляков в отсутствии политического смысла, который не дал им воспользоваться великодушием Александра I и привел к двум безумным восстаниям. Сочувствие к полякам Чичерин выражал не только в общих, но и в специальных, посвященных польскому вопросу, работах 96. Это вызвало горячую признательность к нему польской интеллигенции. Так, К. Моравский подчеркивал, что никто из немецких мыслителей в отличие от Чичерина не% выступил за поляков; М. Страшевский предпочел ученого JI. Н. Толстому и В. С. Соловьеву; А. Соколовский утверждал, что обрусительный национализм захватил русское общество и поэтому противодействовавший этому Чичерин заслуживает особой любви и уважения. Дань признательности ученому отдали также Ю. Мошинский, А. Шарловский, М. Здзеховский и др.97 Заметим, что поляки оценили работы Чичерина гораздо выше, нежели его критик Г В. Плеханов, считавший, что они не имели практического значения98

    Сочувственное отношение к полякам вообще было свойственно русской интеллигенции. Правда, степень сочувствия была различной. Так, если Чичерин осуждал польские восстания, то Герцен был их горячим сторонником. Удивительно то, что российскую общественность не волновала судьба украинских и белорусских крестьян, находившихся под пятой польских панов. Получается, что она находила их существование под панским ярмом небольшой компенсацией за угнетение Польши. Чичерин хвалит Александра I за спра-

    ведливость по отношению к Польше, сожалеет, что поляки, не имея, по его мнению, политического смысла, не оценили дара царя. Между тем Н. Я- Данилевский показал отсутствие у царя понимания национальных интересов99 Уже в XX в. видный русский историк, работавший в США, Н. И. Ульянов более убедительно обосновал это же положение 100

    В. О. Ключевский вскрыл истоки воззрений Александра I, коренившиеся в полученном им воспитании. Будущему самодержцу привили отвлеченные республиканские, просветительские идеи и презрение к русской действительности как к явлению низшего порядка 101.

    И действительно, воспитанный в космополитических принципах, Александр I решил восстановить большую часть Речи Посполитой, правда, под своим скипетром. Царь испытывал стыд за раздел Польши, в котором приняла участие его бабка Екатерина II. Но ему не пришло в голову, что если бы Польша не аннексировала в свое время Юго-Западную Русь, то не пришлось бы делить ее саму. Хваля Александра I, Чичерин не заметил, что это противоречит его же научной концепции, согласно которой не следует включать в свое государство чуждые ему элементы, а Польша и была ими. Поразительны ссылки Чичерина на вечный мир с Польшей, заключенный в XVII в., нарушать который Россия, по его мнению, не могла. Он восхвалял Петра I, который его соблюдал, и заявлял, что Екатерина II без всякого повода захватила древнерусские области, чем возмутила душу юного Александра 102.

    Но тот же Чичерин утверждал, что. Франция, несмотря ни на какие трактаты, не может отказаться от Эльзаса и Лотарингии. Примирение с германским захватом означало бы для нее отречение «от того, что составляет нравственную силу народа... Это может сделать только народ, совершенно утративший нравственное сознание и погрязший в материальных интересах» 103. Выходит, что для России недопустимо и безнравственно, то естественно для всего мира. Пожалуй, нигде несостоятельность западничества не проявлялась нагляднее, чем здесь.

    Запад во многом превосходил Россию, прежде всего в материальной сфере. Естественно стремление взяты оттуда все ценное. Лучшие из западников, включая Чичерина, которые не скатились до охаивания отечества, искренне считали себя патриотами, но патриотами просвещенными, стремящимися приобщить Россию к более высокой цивилизации. Однако непомерно увлекаясь западной культурой, они через ее призму смотрели на собственную страну и поэтому не видели агрессивности Запада по отношению к другим культурам, не замечали, что Россия имеет свои преимущества, и в ряде случаев служили проводниками русофобии. Можно спорить с Н. Я. Данилевским, считавшим Европу вечным врагом России, но его мысли о том, что Запад рассматривает Россию не просто как чуждую стихию вроде Китая, Индии или Африки, но как опасного конкурента, которого следует устранить, не брезгуя ничем, представляются обоснованными. Поэтому россияне, полагавшие, что негативное отношение к их стране происходит из-за ее нелиберальности, не понимали, что Западу нужна не либеральная, а слабая, еще лучше распавшаяся Россия. Либеральная политика, либеральные реформы второй половины XIX в., справедливо писал Данилевский, не изменили отношения Европы к России, поскольку она избежала смуты и осталась сильной104.

    Чичерин, указавший на угнетение Польши, опирался на реальные факты, но учитывал далеко не все. Тот же Александр I простил польским помещикам участие в войне против него на стороне Наполеона. М. И. Кутузов же, требовавший конфискации у них за это имений, был логичнее царя, оставившего украинских и белорусских крестьян в руках польской шляхты. Заметим, что к Наполеону паны уходили не одни, а уводили своих православных крепостных. Российская демократия пролила немало слез по польским повстанцам 1830—1831 гг. и ни словом не обмолвилась об участи крестьян, которые оказывали содействие правительственным войскам и были оставлены на произвол шляхты, жестоко мстившей за своих родственников. Наиболее усердных в защите целостности империи после зверских избиений в кандалах отправляли в Сибирь. Об этом с возмущением напоминал Ю. Ф. Самарин, но его голос остался гласом вопиющего в пустыне. Он же писал, что, как только было произнесено «автономия Польши», причем не политическая, а административная, русские чиновники были уволены, в то же время в Киеве, Житомире, Каменце администрация была заполнена поляками 105

    Н. И. Ульянов, исследовавший происхождение украинского сепаратизма, показал, что он в немалой степени был сфабрикован поляками. Будучи благодаря неумному великодушию Александра I самой богатой, а следовательно, и самой влиятельной силой Правобережной Украины и пользуясь беспечностью российских властей, они доминировали в ее культуре. Ими контролировался Киевский и даже Харьковский университеты. Они же сумели внедрить в украинский национализм ряд абсурдных идей, вроде мысли о коренном этническом различии великорусов и малорусов 106

    Помимо польской проблемы Чичерин ставил также еврейскую, остзейскую и финскую. Выступая последовательным защитником евреев, он ратовал за их равноправие, осуждал все обвинения в их адрес и утверждал, что их деятельность полезна для страны107 Защищая остзейских немцев, он осуждал ту часть русской печати, которая выступала против них. Чичерин счел крупным грехом Ю. Ф. Самарина публикацию книги, посвященную критике порядков в остзейских губерниях 108. Ученый явно №е вник в суть проблемы. Наверное, у Самарина были спорные мысли, но он требовал не русификации края, а пресечения антирусской политики баронов, которая во многом облегчалась потворством российских властей, отстаивал права эстонцев и латышей109. На последнее обстоятельство Чичерин вообще не обратил внимания. Его не смутил и тот факт, что Самарин вынужден был опубликовать свою книгу за границей и подвергался из-за нее преследованиям. Это наглядно свидетельствует о том, что угроза русского национализма была мифом. Столь же безоговорочно выступил Чичерин и в защиту Финляндии110.

    Вместе с тем Чичерин был несогласен с В. С. Соловьевым, призывавшим любить другие народы, как свой. Полемизируя с ним, Чичерин писал, что это не согласуется с обязанностями гражданина по отношению к отечеству, жертвовать которым он не вправе. Будучи обязанным защищать его, он не имеет подобного обязательства по отношению к другим. Но, разумеется, «любовь к своему не требует вражды к чужому» ш.

    Как государственник Чичерин не мог пройти мимо территориальной политики. Важнейшей задачей здесь, по его мнению, является достижение государством своих естественных границ. На ее решение, писал он, иногда тратятся столетия. Она в значительной степени определяет как внешнюю, так и внутреннюю политику. Лучшими естественными границами являются горы и море, причем морские предпочтительнее. Горы не остановили Наполеона, а море защитило от него Англию. Только владение морским побережьем делает государство независимым от соседей, ибо благодаря ему оно может сноситься со всем миром. Поэтому государства, 'не имеющие выхода к морю, не могут играть всемирной роли и гений Петра I проявился прежде всего в решении этой задачи. Екатерина II довела Россию до естественных границ и с этого времени русский рарод мог «заняться своим внутренним благоустройством, не подчиняя всей внутренней жизни целям внешней политики»112 Вслед за Чичериным сходные мысли развивал и видный историк эпохи империализма А. А. Корнилов113Думается, что ученый не преувеличил ни значения естественных границ, ни роли морского побережья. И хотя даже после завоеваний Екатерины II далеко не все геополитические задачи были решены, но безопасность, а следовательно, и возможность переключиться на внутренние проблемы появилась.

    Важное геополитическое значение имеют, по Чичерину, и реки. Народ, населяющий равнину и не имеющий естественных границ, писал он, всегда стремится распространиться до широкой реки. Отсюда вечное стремление Франции к Рейну, но немцы были против. В результате территориальная политика сталкивалась с национальной. А поскольку в настоящее время на первый план выдвинулся национальный принцип, постольку территориальные расчеты малоперспектцвны114. Как известно, стремления Франции остались безуспешными. Большие реки, продолжал ученый, текут в море, и поэтому сильные народы пытаются их заселить и обязательно овладеть устьем. В этой связи польское дворянство, рвавшееся не к устью Вислы, а на Восток, представляется Чичерину лишенным политического смысла. Десятилетия спустя И. Л. Солоневич писал, что Польша, столетиями пренебрегавшая морем, но-не оставлявшая надежды покорить Восток, проявляла политический идиотизм 115 Важное место в территориальной политике Чичерин отводил роли железных дорог. С их сооружением, писал он, значение рек отодвинулось на второй план.

    Живя в эпоху завоеваний, Чичерин не обошел и эту проблему. По его мнению, завоевывать нужно только то, что можно удержать. Легче удержать ближнюю область, нежели дальнюю, полудикую и дикую, нежели цивилизованную. Но это правило не абсолютно, подчеркивал Чичерин. Иногда полудикие племена способны на неожиданное сопротивление. Удержать же цивилизованную страну, да еще привыкшую к самостоятельности, невероятно сложно. Наконец, и это главное, завоевывать следует ту область, население которой либо заинтересовано в этом, как например Остзейский край, либо, по крайней мере, не сопротивляется. Но расширение территории имеет пределы. Недопустимо растворение господствующего народа среди других. Государство тогда становится пестрым смешением народов, связанных лишь общим правительством, «а правительство, которое не опирается на народный дух, лишается главной своей поддержки» П6.

    Свойственный для Чичерина поиск позитивных и негативных сторон предмета проявился и в сравнении больших государств с маленькими. Преимущество первых он видел 1) в силе; 2) в большей исторической и политической роли; 3) в больших материальных возможностях для внутренней жизни; 4) в большем числе способных людей; это преимущество порождено не только большим выбором, но и тем, что выдающимся людям нужно широкое поприще, а оно возможно лишь в крупной стране; 5) в обилии выбора возможностей для талантов; 6) в отдаленности власти. «При самом суровом деспотизме можно в отдаленных от центра местностях жить привольно» 117 Невыгоды: 1) в трудностях управления; 2) в том, что в крупных государствах от граждан требуется больше жертв, нежели в малых. Чем ниже материальный и культурный уровень страны, тем больше нужно жертв. В России они приобрели колоссальный размер. Народы, не желающие их нести, обречены на бессилие. Выгоды маленьких государств: 1) в преимущественном внимании к внутреннему благоустройству; 2) в возможности извлекать больше пользы из меньших средств; 3) в более простом административном устройстве; 4) в доступности общих интересов для граждан; 5) в большей устойчивости политической жизни; 6) в более благоприятных условиях для политической свободы. Подводя итог, Чичерин писал, что общественный быт лучше устроен в малых государствах, но высшие задачи разрешимы в больших118.

    Для своего времени рассуждения Чичерина о выгодах и невыгодах, связанных с размерами государства, в целом справедливы. Им обойден лишь вопрос о безопасности, которую малым государствам поддерживать труднее, чем большим. С точки зрения международных отношений, по Чичерину, необходимы как большие, так н малые государства. Развивая эту мысль, он пришел к выводу, что ликвидация мелких германских государств и создание мощной Германской империи породили угрозу для Европы, вынудившую все страны тратить средства не на благосостояние, а на оборону. Признав такое положение ненормальным, Чичерин писал, что более достойный человека порядок наступит в Европе лишь с ниспровержения Германии с ее теперешней высоты. Предвидя неизбежность новой войны Германии с

    Францией, он полагал, что гибель последней была бы несчастьем для человечества, а гегемония первой низвела бы до второстепенного уровня не только Францию, но и Россию, которая обязана этого не допустить. Предсказывая большое кровопролитие, Чичерин предвидел участие России в мировой войне. Прочный же мир в Европе, по его мнению, наступит лишь с поражением Германии, причем пользу от этого получит не только человечество, но и сами немцы, дарования которых будут использоваться не на милитаризм, а на мирные задачи. Но расчленение Германии Чичерин считал недопустимым 119

    Наблюдая сегодняшнее процветание ФРГ, невольно приходишь к мысли, что военный разгром пошел Германии на пользу, по крайней мере, в материальной сфере. В духовной же области и у Германии, и у Запада в целом серьезнейшие проблемы. Чичерин предвидел многое, но далеко не все. Прежде всего он це предусмотрел Октябрьской революции, внесшей огромные изменения в международные отношения. Отметим, что двойной разгром немцев не избавил человечество от опасности. Не исчезла она и с окончанием холодной войны. Тем не менее Чичерин был дальновиднее многих политиков. Видя в Германии потенциального агрессора, он стремился к обузданию немецкого милитаризма, но не к унижению немцев. Унижение же их версальской системой стало одной из причин появления нацизма. Однако сетования Чичерина по поводу ликвидации мелких немецких государств Бисмарком противоречат его же высказываниям о пробуждении национального самосознания в XIX в. Совершенно очевидно, что следствием его явилось стремление немцев к объединению, осуществленное Бисмарком. Это противоречие можно объяснить тем, что Чичерин исключительно важное значение придавал необходимости поддержания политического равновесия в Европе, а возникновение Германской империи нарушило его. Ученый не был одинок в заботе о европейском равновесии. Его разделяли государственные деятели России XIX — начала XX в., а корни этой традиции уходили в XVIII в. В противоречие с нею Н. Я. Данилевский считал, что, во-первых, участие России в поддержании европейского равновесия не соответствует ее интересам; во-вторых, Европа* придет к нему сама, ибо это ее органическая потребность; в-третьих, европейское равновесие создает угрозу другим странам и прежде всего России. Разобщенная Европа, ищет дружбы с Россией, объединенная выступает против нее120.

    В словах Н. Я. Данилевского есть резон. Заметим, что и СССР достиг пика своего международного влияния именно в период раскола Запада. Объединившись же, последний победил СССР в холодной войне. По Данилевскому, участие России в европейской войне на чьей бы то ни было стороне недопустимо. Десятилетия спустя Н. И. Ульянов доказывал, что и семилетняя, и мировая, и войны с Наполеоном велись Россией, по существу, в защиту чуждых ей интересов, истощали ее силы, не давая возможности сосредоточиться на внутренних проблемах121. Ошибочность вступления России в семнлетнюю войну признавал еще Н. М. Карамзин122. Действительно, войны с Наполеоном, например, прославили русское оружие, но стоили огромных жертв, привели к присоединению к России враждебной ей Польши, к вступлению в Священный союз, что противоречило русским интересам.

    Данилевский справедливо полагал, что именно в период наполеоновских войн Россия, не участвуя в них, могла бы прорваться на Балканы. Владычество же Наполеона, по нашему мнению, не могло быть долговечным. Европейские народы, если не при жизни, то после смерти завоевателя, все равно бы сбросили французское иго. Что же касается нападения Наполеона на Россию, то Данилевский и Ульянов полагали, что оно было вызвано политикой Александра I. Солидную долю вины за нашествие возлагал на царя и советский историк Н. А. Троицкий 123. Вообще же в советской историографии позицию Александра I объясняют классовой солидарностью с феодальными монархиями. Отчасти это справедливо. Но почему же тогда буржуазная Англия была злейшим врагом буржуазной Франции? Потому, что это отвечало национальным интересам Англии.

    Проблемы геополитики не ставились Чичериным специально, поэтому нет оснований говорить о его большом вкладе в эту науку. Тем не менее идеи, выдвинутые им в этой области, заслуживают внимания. Ученый не случайно отодвинул этический аспект проблемы на задний план, ибо здесь несомненно доминирует целесообразность. Ни один народ не может пренебречь своею безопасностью, а она невозможна без защищенных границ. В этой связи огромность России объясняется не мифической агрессивностью русского народа, а стремлением обезопасить себя, что достигалось только овладением евразийским пространством. Без этого русский народ, брошенный исторической судьбой на открытую равнину и окруженный врагами, просто погиб бы. Чичерин это понимал. Немало рационального и в его мыс-

    Лях об особенностях больших й малых государств, но они приложимы главным образом к его времени. Высказывания Чичерина о проблемах международных отношений свидетельствуют, что он был их глубоким знатоком. Но отсутствие национального подхода сказалось на ряде его положений. Это прежде всего относится к пресловутому европейскому равновесию.

    § 2. Б. Н. Чичерин о формах государственного устройства

    Солидное место в сочинениях Чичерина занял вопрос о формах государственного устройства. Рассмотрим сначала общие определения. По его мнению, значение образов правления относительно. Теоретически та или иная политическая форма может обладать преимуществами, но необходимы объективные условия для их проявления, иначе она останется либо фантазией, либо источником смуты. Каждый из образов правления, по Чичерину, имеет свои выгоды и невыгоды, а принимается тот, который в большей степени отвечает общественным потребностям и национальным особенностям данного народа. Но и один народ на протяжении своей истории может менять образы правления, поэтому никакой из них нельзя вводить в религиозный догмат. Ученый, которого обвиняли в апологетике самодержавия, писал, что если монархия низвергнута революцией, то ее реставрация возможна лишь вследствие пожелания народа. Но если ход событий явно против этого, то мечта о прошлом является политическим безумием. В той же степени не могут быть фетишем ни республика, ни конституционная монархия 124.

    Изучение форм государственного устройства Чичерин начал с теократии. Она, по его мнению, сложилась на Востоке и характерна подчинением всех сфер человеческой деятельности религии и строжайшей регламентацией. Дальше всех в последнем зашла империя инков. Более того, «Перу представляет наибольшее приближение к социалистическому государству, какое встречается во всемирной истории»125. Но если теократия сродни социализму, то его элементы надо искать и в Ватикане, но Чичерин этого не делал, а потому его суждения неубедительны. Ошибочно отнес Чичерин к теократии и все исламские государства. Вопрос же об инкской империи заслуживает серьезного изучения, и мы за 'йего не беремся. Отметим только, что И. Р. ШафаребМ прямо назвал ннкское государство социалистическим. Он же напомнил курьезный эпизод, когда один из членов французской академии поднял вопрос о влиянии инкских порядков на сочинения Т. Мора, так много было обнаружено сходного. Курьез же в том, что во времена Мора инкская империя не была еще открыта 126

    Следующую форму государственного устройства Чичерин назвал чистой монархией, подразумевая под нею абсолютизм, который он не отличал от самодержавия, расходясь в этом как со славянофилами, так и с такими идеологами монархизма, как Л. А. Тихомиров. Сущность чистой монархии Чичерин видел в принадлежности верховной власти монарху, подчеркивая, что при других образах правления она распределяется между разными лицами, а единство поддерживается искусственным путем. Преимущества абсолютизма, по Чичерину, заключаются 1) в единстве власти; 2) в силе власти; 3) в ее прочности; 4) в надпартийности; 5) в способностях охранять в обществе внешний порядок; 6) в особой приспособленности для свершения крупных преобразований; 7) в неограниченных возможностях для гения. В последнем случае ученый имел в виду Петра I. В силу своей надпартийности, продолжал он, монархия является защитником низших классов от высших, и, только опираясь на низшие классы, монархи в борьбе с аристократией достигли неограниченной власти. Лишь забывая свое призвание, «они становились исключительными защитниками привилегий»127 Недостатки же неограниченной монархии, по Чичерину, в том, что 1) по наследственному принципу престол может быть отдан недостойному, а то и злодею; 2) полная власть портит человека; 3) порождает доступность любых соблазнов; 4) способствует окружению монарха раболепием; 5) создает возможность произвола; 6) предпочтения внешнего порядка внутреннему; 7) отсутствия правовых гарантий против произвола; 8) подавления личной и общественной самодеятельности в условиях произвола.

    Преимущества и недостатки неограниченной монархии, продолжал Чичерин, по-разному проявляются в различных исторических условиях. При создании государства, при росте его сил, при переводе одного общественного порядка в другой все выгоды абсолютного правления проявляются особенно ярко. Ученому следовало бы добавить, что в такой ситуации монарху необходимо быть на высоте положения, что не всегда бывает, но он этого не сделал. По мере упрочения внутреннего благоустройства, подчеркивал Чичерин, на первый план начинают выходить отрицательные стороны абсолютизма. Постепенно он перестает удовлетворять общественность, стремящуюся к самодеятельности. Происходят столкновения, рост антагонизма, завершившегося в XIX в. в З.ападной Европе падением абсолютных монархий. «Не столько влияние новых идей, сколько развитие новых общественных потребностей привело к этому результату» 128

    Главной опорой монарха, отмечал ученый, является любовь к нему народа, который может долго возлагать вину за свои страдания на администрацию. ,Но если его привязанность исчезает, то восстановить ее будет практически невозможно. Как видим, Чичерин принадлежал к числу трезвых монархистов, которые понимали, что существование царской власти зависит от отношения к ней народа и что она может исчезнуть. Допускал подобное и такой горячий поборник монархии, как И. А. Ильин. Подчеркивая необходимость любви подданных к монарху, Чичерин затронул психологическую подоснову монархизма, имеющую большое значение. К сожалению, он не развил выдвинутое здесь положение, но это сделали другие мыслители. Так, по Ильину, для монархического сознания характерна персонификация власти и государства в лице монарха. В свою очередь монарх отождествляет себя со своим народом и отечеством. Громадную роль играют религиозные чувства, вследствие которых мистическое начало в восприятии монархической власти играет основную роль. Монархия невозможна без любви и верности к монарху, ибо он олицетворение отечества. Президент же на подобные чувства рассчитывать не может. Ослабление мистического начала ведет либо к гибели государства, либо к изменению его устройства. Возрождение же монархии связано с возрождением персонификации власти, что может вызвать удачливый полководец, ставший национальным героем 129

    С И. А. Ильиным можно согласиться, но с учетом того, что иррациональная вера распространяется не только на монархов. По М. Веберу, она вызывается харизматическими лидерами. Последними же могут быть и пророки, и полководцы, и политические деятели 130

    По мнению Чичерина, орудиями монарха являются постоянная армия и бюрократия, причем первая непременно должна быть национальной с высоко развитым чувством чести. «Независимость войска от народа, — подчеркивал ученый, — ведет к полному разобщению между верховной вла-

    стью и подданными. Оно показывает, что монарх держится не внутреннею, а внешнею силой»131. Заметим, что независимой от народа может быть только наемная армия. Указав на необходимость бюрократии, Чичерин писал, что она способна из орудия власти превратиться в самостоятельную силу и стать между народом и монархом. Подобные обвинения в адрес бюрократии характерны и для либералов, и для многих консерваторов. Полагая, что Россия в силу естественного хода вещей идет к изменению политического устройства, Чичерин выступал за уменьшение влияния бюрократии и за постепенное предоставление обществу определенной самостоятельности. Последнее же рано или поздно приведет к представительным учреждениям.

    Надпартийность монарха, по Чичерину, побуждает его защищать народные массы и заниматься преобразованием общественного строя, что задевает привилегированное сословие, которое является опорой монархии. Это порождает двойственность положения и задач последней. Справиться с ними нелегко и поэтому преобразования, подобные крестьянской реформе в России, редко происходят без внешнего толчка, вроде Крымской войны132. Кроме того, монархия, подчеркивал Чичерин, обязана Привязывать к себе таланты. Если способный человек не найдет себе надлежащего места в правительственной сфере, то обязательно окажется в оппозиции. Талант невозможен без собственных убеждений, а последние требуют независимости. Поэтому способный человек не может быть слепым орудием, он неудобен особенно для монарха, привыкшего к беспрекословному повиновению. Отсюда нередкое удаление таких людей, но оно лишает престол опоры, ибо раболепные придворные ею быть не могут. В обществе же распространяется дух оппозиции. Короче говоря, существование неограниченной монархии в новое время, по мнению Чичерина, возможно лишь при наличии незаурядных, а еще лучшо гениальных способностей монарха. Можно, конечно, довериться какому-нибудь таланту, но для государя передача власти в чужие руки опасна.

    Думается, что вывод, к которому подводил ученый царизм, ясен: в новое время бремя неограниченной монархии способен нести разве что Петр Великий. Возникнув вследствие неспособности общества к самоуправлению, вызванному раздорами, перешедшими в кровопролитие, абсолютизм дал людям мир и порядок. Объединяя общество, уничтожая средневековые привилегии, содействуя развитию средних классов, он способствовал появлению условий, необходимых

    для политической свободы. Упразднение сословного строя ведет к общегражданскому, основанному на личной свободе и равенстве всех граждан. Но гражданская свобода в свою очередь требует свободы политической. «Воображать, что можно оставаться при старом политическом порядке, когда весь гражданский быт изменился, значит, вовсе не понимать государственной жизни...»133. Как видим, будучи сторонником конституционной монархии, Чичерин различными путями пытался убедить царизм в .неизбежности ее водворения в России, в том, что она является логическим завершением самодержавного же развития, и противоречить этому — значит зачеркивать собственную историю и становиться поперек прогресса, что чревато революцией.

    Но и общественности необходимо благоразумие и терпение. Ибо «установление общегражданской свободы не ведет непосредственно к свободе политической». Более того, «когда обе перемены совершаются зараз, они могут даже произвести такие глубокие потрясения, которые отдаляют самую возможность политической свободы». Первым условием политической свободы, по Чичерину, является материальное благосостояние. Именно на нем держатся независимые силы общества. В противном случае обществу не избавиться от засилия бюрократии. «Относительно больших государств в особенности, можно признать общим правилом, что народ бедный есть всегда народ порабощенный»134 Вторым условием политической свободы Чичерин считал умственное развитие, полагая, что оно важнее материального благополучия. Третьим и самым важным — материальное и умственное преуспевание средних классов. Они связующий элемент общества, обеспечивают промышленное и интеллектуальное развитие. Наконец, необходим союз средних классов с высшими, который гарантирует как политическую свободу, так и нереволюционное развитие страны135. История Запада подтвердила это мнение Чичерина.

    На протяжении XIX в. русские общественные деятели создали немало проектов, доказывавших совместимость самодержавия с совещательными учреждениями, но последнее видело в этом скрытое желание конституционного режима и соответственно этому реагировало. По мнению Чичерина, совещательные учреждения своими корнями уходят в средневековье и наиболее характерными из них являются сословные собрания. Таковыми были Земский собор и французские Генеральные штаты. Но далеко не все сословные собрания были чисто совещательными. Там, где сословия образовали самостоятельные корпорации с полудержавными правами, там устанавливалась ограниченная монархия. Главное же право сословий заключалось в согласии на уплату податей.

    Преимущество сословного представительства, по Чичерину, заключалось: 1) в твердом ограждении прав сословий от произвола; 2) в учете интересов всех общественных групп;

    3) в сохранении единства власти; 4) в живой связи правительства и общества. Однако недостатки были существеннее, ибо 1) каждое сословие является судьею своих прав, что противоречит государственному принципу — подчинению части целому; 2) выборные одного сословия неспособны проникнуться интересами других, а менее всего интересами государства; 3) следствием этого является сословная вражда;

    4) забота только о сословных правах порождает большую свободу для королевской власти, нежели при конституционном режиме; 5) «сословные собрания часто не ограничиваются охранением своих прав, а стремятся захватить всю государственную власть...» 136 Последнее, как правило, следствие преобладания аристократии. Но аристократическое правление, соперничающее с монархом, это наихудшее правление. Полновластная аристократия еще может соблюдать государственные интересы, но полумонархия, полуаристократия способны только к раздорам. При таких условиях монархическая власть сохраняет силу либо при опоре на низшие сословия, но тогда монархия меняет образ правления, либо при передаче верховной власти могучему иностранному монарху. Последний исход, по Чичерину, является лучшим. Выходит, что предпочтительнее покориться чужеземцам, чем допустить чрезмерное, по мнению Чичерина, влияние трудящихся на государство. Думается, что здесь сказались худшие качества элитарного мышления.

    Сословная организация общества, продолжал ученый, не допускает иного представительства, кроме сословного. Полезным же оно будет только при сохранении за монархом преобладания, ибо сословия представляют сословную рознь, а монархия единство. Возвращаясь к сословным собраниям, имевшим чисто совещательный характер, Чичерин дает им невысокую оценку, считая, что польза от них ограниченна, а сами они временны. Они нужны во времена государственного неустройства, когда отсутствие дорог, почты и т. д. делало необходимым созывы земских соборов. Без них правительство не знало бы ни положения в стране, ни собственных средств 137

    Однако в новое время низводить сословные собрания до совещательных органов нельзя. Некоторые полагают, писал Чичерин, имея в виду прежде всего славянофилов, что народ имеет право выражать свои мысли, а правительство — принимать решения. Назвав эту идею детской, он подчеркнул, что общественная мысль обязательно попытается перейти в дело и остановить ее .невозможно. Совещательные собрания не обеспечивают охраны права, а ведь в этом назначение представительства. Созванное же со всей страны собрание является бесправной, но громадной общественной силой. Располагая только нравственными средствами, что недостаточно для государственной жизни, протекающей в юридических формах* собрание ради восполнения этого недостатка «будет стараться преувеличивать свое значение, выдавать себя за непреложный орган общественной мысли, возбуждать агитацию, производить внешнее давление на правительство. Это оно может делать тем безопаснее, что ответственности на нем не лежит никакой. Оно будет играть на народных чувствах, предоставляя правительству принимать, хотя необходимые, ,но непопулярные меры. Особа монарха, конечно, останется в стороне, но советники будут предметом ожесточенных нападений». Поэтому, если только собрание из-за тщетности усилий не погрузится в апатию, оно «непременно будет стремиться к приобретению прав, и это будет вполне разумно, ибо производить всенародные выборы, организовать такую великую общественную силу для того, чтобы правительство окончательно могло действовать как ему угодно, есть способ действия, противоречащий здравому пониманию общественных отношений» 138

    Тем не менее ученый не отвергал совещательного собрания, полагая, что оно может стать переходной мерой к настоящему представительству. Полезным признавал он и его созыв в случае государственной необходимости. Но постоянным государственным органом совещательное собрание, но его мнению, быть не может: «Лучше дать выборным людям более тесный круг действий, но с определенными правами и ответственностью, нежели созывать крупное учреждение, служащее органом народной мысли и воли, но лишенное всяких прав» 139

    Переход же сословного представительства в народное неизбежен, ибо неизбежен переход от сословного строя к общегражданскому. Формы же, в которых произойдет этот переход, будут порождены состоянием общества. Ясно одно, подчеркивал ученый, что высшее сословие будет мешать, следовательно, инициатором должен стать монарх. В противном случае представительство осуществится через революцию, что дорого обойдется, стране. Справедливо не желая России такого, он убеждал царизм, что рано или поздно его прерогативы изменятся и лучше заранее к этому готовиться.

    Анализируя воззрения Чичерина на абсолютную монархию, следует сказать, что им был высказан ряд глубоких мыслей, но далеко не со всеми его суждениями можно согласиться. Возникновение абсолютизма он связывал с неспособностью общества преодолевать распри. Но из такого объяснения следует, что он может появиться в любую эпоху, что не соответствует воззрениям самого ученого, считавшего, что из средневекового хаоса может возникнуть как ограниченная, так и неограниченная монархия. В другие эпохи .возможны и иные варианты, вроде республиканской диктатуры. По Чичерину» если монарх юридически неограничен, то его власть абсолютна. Но ведь фактическое положение может быть иным. Думается, что здесь сказался юридический крен, свойственный ученому. Вместе с тем он же показал, что неограниченной монархия становится при опоре на заинтересованные в ней социальные слои. Как видим, несбалансированность юридических и социально-экономических компонентов в концепции Чичерина проявилась в его высказываниях об абсолютизме, порождая их противоречивость.

    Однако представления ученого о том, что абсолютизм сам способствует появлению объективных условий для изменения политического строя, справедливы. В этой связи он и пытался убедить царизм осознать необходимость его постепенной трансформации в сторону конституционной монархии, не дожидаясь насильственного решения проблемы, которое чревато ликвидацией монархии вообще. Призывы же к общественности проявить благоразумие и показать способность к пониманию государственных потребностей .— свидетельство не трусости, а трезвого политического расчета. Ученый понимал, что царю трудно поступиться даже частью власти. И если общество даст повод думать, что оно употребит свободу во вред стране, то он на уступки не пойдет, тогда перемены произойдут только насильственным путем со всеми вытекающими отсюда последствиями.

    Ученый не разделял самодержавие и абсолютизм, что неверно, поскольку первое в разные исторические периоды имело разные формы. Возникнув при Алексее Михаиловиче и утвердившись при Петре I, абсолютизм в том виде, в каком он существовал при жизни Чичерина, не устраивал не только прямых противников, но и дальновидных монархистов. Либералы и подобные Чичерину консерваторы ориентировались на конституционную монархию, но поскольку консервативной партии не было, то, учитывая глубину пропасти, разделявшую образованную общественность и русскую государственность, полагаем, что шансы избежать потрясении у России на пути к конституционализму практически отсутствовали. Поэтому попытки ряда русских мыслителей найти иное решение заслуживают внимания и изучения. Объединяло их воззрение, согласно которому истинное самодержавие отлично от абсолютизма.

    Так, славянофил К. С. Аксаков считал, что царь ограничен верой, обычаями страны и не может покушаться на внутреннюю жизнь народа. Самодержавие совместимо со свободой, ибо если за царем сохраняется вся полнота власти, то за народом — право мнения, которое он доносит до престола через имеющий совещательные функции Земский собор140. Признание права народа на самостоятельное развитие является сильной стороной воззрений Аксакова, но разделение народной и государственной жизни не только неверно, но и не осуществимо. У Чичерина были основания отрицательно относиться к подобным идеям.

    Гораздо весомее выглядят воззрения Л. А. Тихомирова. Он относил абсолютизм к искаженной, а самодержавие к истинной форме монархии. Самодержавие руководствуется религиозным началом, видит свою миссию в осуществлении воли Бога. Отсюда его нравственный характер. Абсолютизм же — это власть, зависящая только от себя. Его отличительной особенностью является бюрократизация всей государственной жизни, следствием чего монарх сведен до уровня высшего администратора, а фактическая власть находится у бюрократии. Как видим, Тихомиров не усматривал социальных корней абсолютизма, ибо при всей надклассовое™ последнего они все же имеются. Но думается, что власть бюрократии действительно его отличительный признак. Правда, с не меньшим успехом подобное всевластие бывает и в республике, на что указывал и Тихомиров. Монополизм бюрократии, считал он, порождает застой, оторванность чиновников от общества, привычку к повиновению, убивающую способность к самостоятельности. В критике бюрократии Тихомиров шел за Чичериным, на которого он ссылался, но полагал, что тот не исчерпал предмета.

    Помимо всего сказанного чиновники утратили еще и гражданственность, что оборачивается хищничеством и равнодушием к национально-государственным интересам. Поэтому даже партийное правление при всех его пороках лучше бюрократического. Энергичный мошенник, хотя бы ради собственных выгод, способен сохранить государство. Бюрократический же режим ведет к вырождению власти, которая в критический момент остается бессильной. Поэтому развитое самоуправление, способное своей конкуренцией подтянуть и дополнить бюрократию, не только не исключается, но и жизненно необходимо в монархии 141.

    В последнем вопросе взгляды Тихомирова и Чичерина совпадали. Но в остальных они существенно расходились. По Чичерину, самодержавие несовместимо с политической свободой. Тихомиров признавал это только для абсолютизма. При самодержавии же, считал он, для политической свободы есть место, только сфера ее приложения уже, чем при демократии. Но зато монархия лучше обеспечивает личную свободу, ибо не позволяет большинству господствовать над меньшинством. Подавление же личности разрушительно действует на само государство, ибо никакая организация не способна компедсировать безынициативность и несамостоятельность ее граждан. Такие проявления политической свободы, как народное представительство, ответственное перед ним министерство, независимый суд, право граждан на участие в политической жизни, могут быть и даже необходимы при самодержавии. Разница же с конституционной монархией в том, что, во-первых, самодержец сохраняет всю полноту власти, а во-вторых, народное представительство формируется не по партийному, а по социально-сословному принципу. .Самодержец должен не подменять собою министров, а привлечь к управлению лучшие силы страны, направлять, контролировать государственный аппарат, менять его персональный состав и устройство. В случае необходимости он может взять в свои руки любую отрасль управления, но это должно быть не правилом, а исключением. Государственный механизм надо устроить так, чтобы слабость монарха не имела пагубных последствий. Особая роль в этом отводится сословному представительству. Оно должно привлечь к управлению лучшие силы нации и обеспечить интересы всех социальных групп. Характерно, что Тихомиров предусматривал 'не только создание зaкoнoдateльнoгo органа, но и регулярные созывы земских соборов. Роль же социального арбитра принадлежит монарху. Партийное же представительство, считал Тихомиров, обеспечивает интересы только партии 14,2.

    Не следует думать, что Тихомиров хотел восстановить

    средневековую сословно-представительную монархию. В последней не было равноправия подданных, за которое он ратовал. Его систему правильнее было бы назвать корпоративным представительством. Чичерин к подобным проектам относился отрицательно, считая, что представительство со-циальных интересов разобщает людей, не позволяет выработать общей линии, на что способна только политическая партия. Право голоса в представительном собрании «может быть предоставлено единственно тем, которые понимают общие интересы, а отнюдь не всем гражданам без различия. Исключенные классы могут быть внакладе, но при широком развитии политической свободы они всегда найдут своих представителей. Во всяком случае, это — гораздо меньшее зло, нежели приобщение к верховной власти классов, неспособных понимать политические вопросы» 143.

    Чичеринская критика корпоративного представительства не лишена основания. Действительно, определить общий интерес при такой системе нелегко, а решение проблемы ложится на монарха. Поэтому с Чичериным можно было бы согласиться, если бы не ряд обстоятельств. В общественно-политическом движении России преобладали либеральные и революционные направления. Консервативное не сложилось, а реакционное не укрепляло, а компрометировало монархию.. Поэтому формирование законодательного органа по партийному принципу рано или поздно дало бы перевес антисамо-державным силам. Либералы были за монархию конституционную, и на западный манер. Между тем в конце XIX — начале XX в. быстрое развитие капитализма в стране сопровождалось разрастающимся социальным кризисом. Ширилось революционное и сепаратистское движение. Колоссальные усилия по разрушению России прилагали ее заграничные враги. Отсюда необходимость сильной и дееспособной власти. Путь назад, куда тянули монарха реакционеры, вел в тупик. Углубление и ускорение капиталистического развития страны, создание конституционного режима, на чем настаивали либералы, было бы приемлемым вариантом, если бы не угроза социального взрыва. Такая опасность существовала в любой капиталистической стране того времени, но в России она приобрела особые размеры.

    Корпоративное представительство, предложенное Тихомировым, было попыткой сохранить империю. Он явно стремился вызвать к политической жизни социальные силы, способные нейтрализовать как революционеров, так и лнбера-лов-западников. Но для осуществления его системы необходимо, чтобы царь не декларативно, а на самом деле, в равной мере учел интересы и бедных, и богатых. А это невозможно без ущемления последних, привыкших к преимуществу. Отсюда неизбежный конфликт с ними. Обуздать же их можно, только опираясь на народные массы. Уступка господам здесь недопустима, ибо она ведет к утрате веры народа в царя. Другими словами, самодержавный царь должен быть народным царем. Сочинение Тихомирова позволяет если не утверждать, для этого недостаточно данных, то предполагать, что он предусматривал такой вариант.

    Годы спустя И. JI. Солоневич прямо назвал самодержавную монархию народной. По его мнению, она существовала в Московской Руси и благодаря ей возвысилось русское государство. Московские государи смогли подавить феодалов, собрать русские земли и отразить бесчисленных агрессоров именно потому, что опирались на народные массы, имевшие реальное влияние на государственные дела 144. Заметим, что Тихомирова Солоневич предпочитал и В. О. Ключевскому, и С. Ф. Платонову, и другим известным историкам.

    Оставим в стороне дискуссионный вопрос о Московской Руси и посмотрим, были ли условия для претворения в жизнь идей народной монархии в конце XIX — начале XX в. Теоретически это было возможно. Сама она являлась одним из вариантов авторитарного правления, допускающего экономическую и ограниченную политическую свободу. Но для ее установления, на наш взгляд, необходима была радикальная чистка господствующего класса от реакционеров, с одной стороны, и от поборников вестернизации любой ценой — с другой. Большая же часть господствующего класса подчинилась бы монарху и приспособилась бы к новым условиям. Обузданию подлежала и интеллигенция, как демократическая, так и либеральная. Наконец, необходимо было формирование новой, национально мыслящей монархической элиты. Таким образом, установление народной монархии невозможно без монархической революции сверху, способной предотвратить как социалистический переворот, так и либеральный развал.

    Помещики и капиталисты в народной монархии остались бы и продолжали занимать ведущие позиции. Однако нм пришлось бы серьезно сократить аппетиты и примириться с неизбежным перераспределением части материальных благ в пользу трудящихся, а также с принятием законов, обеспечивающих социальную гарантию последним. Уменьшилось бы и их политическое влияние. Несомненно, усилилась бы роль православия на общество и государственную политику Солоневич не придавал особого, значения религиозному фактору, но Тихомиров, Ильин, славянофилы не мыслили без него самодержавной монархии, Они были правы. Однако монарха, способного осуществить подобное, не было. Ни Николай II, ни никто другой из Романовых того времени на это не был способен. Что же касается корпоративного представительства, то, думается, в чистом виде вряд ли оно просуществовало бы долго. Мы уже писали, что появление хотя бы одной партии порождает .другие. Можно, конечно, запретить партии вообще, но раз есть государственные выборные учреждения, то они в той или иной форме все равно возникнут. В конечном итоге сложилась бы смешанная партийно-корпоративная система.

    Вслед за самодержавной Чичерин анализирует аристократическую форму правления. «Аристократия, — писал он, — в буквальном смысле, есть правление лучших людей, или способнейшей части общества» 145. Аристократия делится на естественную и искусственную. Первая основана на естественном превосходстве одних людей над другими, вторая — на привилегиях. Фактическое равенство было лишь в первобытную эпоху. Развитие породило неравенство. Оно вечно, ибо потребность в огромном количестве физического труда сохранится, а занятие умственным, к которому относится и политическая деятельность, останется уделом меньшинства. Ценя естественную аристократию, ученый отрицательно относился к искусственной, поскольку последняя не могла предъявить ничего, кроме происхождения. Ее привилегии, отмечал он, вызывают в народе озлобление, а сама она, напыщенная и пустая, «составляет одно из самых противных явлений общественного быта» 146. Но даже если юридические привилегии совпадают с естественным превосходством, то и в этом случае аристократическое правление — историческая редкость, ибо массы охотнее подчиняются стоящему над всеми монарху, нежели привилегированному сословию, положение которого вызывает зависть и нередко справедливое недовольство. Распространение же образования и материального достатка на другие сословия «ведет к падению аристократии или к смешению ее с другими элементами» 147.

    Подробно остановившись на достоинствах и недостатках аристократического правления, Чичерин показал последние намного рельефнее и убедительнее первых. Более того,

    заявив, что при аристократическом господстве почти невозможны переме.ны, ученый фактически перечеркнул его достоинства 148 Отметим, что взгляды ученого на роль аристократии менялись в зависимости от общественно-политической ситуации в стране.

    Во второй половине 50-х гг XIX в. его позиция была жесткой, что было вызвано появлением возглавляемой знатью крепостнической оппозиции, направленной против готовящихся реформ и стремящейся к усилению роли дворянской верхушки в государственных делах. В опубликованной в герценовском издании статье Чичерин, сделав исключение для английской аристократии и указав, что ее время уходит, доказывал вредность любой другой, а особенно русской 149.

    Однако в пореформенный период подход Чичерина переменился. Упрочение преобразований, стабилизацию положения в России он не мыслил без содействия поместного дворянства, ибо, во-первых, прежде всего в нем видел социальную базу консерватизма, а во-вторых, учитывал его навыки управления страной, чего не было у других сословий. Высоко ценя преемственность, традиции в государственной и общественной жизни, Чичерин писал, что массы более склонны к новизне, ибо от нее ждут изменения своего материального положения. Причем чем оно хуже, тем негативнее отношение к традициям. Еще менее дорожат ими средние классы, отличительной чертой которых является стремление вперед. Аристократия же, находящаяся на высоте положения, идет на постепенные уступки, не разрывая традиций, и развитие* осуществляется без скачков и революций. Однако единственным примером такой аристократии Чичерин считал английскую аристократию. По его мнению, она деятельно участвовала в экономической жизни, умела понять дух времени, а в -период конфликта с абсолютизмом заключила союз со средними классами, победила монархию и возглавила управление. Позднее, в эпоху демократического развития, она сумела своевременными уступками удержать господствующее положение150 Конечно, идеализация английской аристократ тии ученым несомненна. Но в умении править, в способности к компромиссам ей отказать нельзя. Недаром и в XX в. она была политической силой.

    И французская, и немецкая аристократии оказались, по Чичерину, исторически несостоятельными. Что же касается русской знати, то, смягчив к ней отношение, Чичерин в целом считал ее малоспособной, Однако поместное дворянство Рос-

    сии, куда входила и знать, могло, по его мнению, решить стоявшие перед страной задачи.

    Деление аристократии на естественную и искусственную не было новым в политической литературе. Еще в XVIII в. Э. Берк к естественной относил не только дворян, но и богатых коммерсантов, а также верхушку интеллигенции. По Берку, невозможность для французской буржуазии, сравнявшейся и даже превзошедшей дворянство, по богатству и образованию занять с последним равное общественное положение была едва ли не главной причиной революции151. Отмеченные Берком социальные слои и Чичерин относил к элите общества. Но хотя он и употреблял выражения «умственная, денежная, служебная аристократия», все-таки подлинной аристократией считал только родовую. Вместе с тем он полагал, что последняя, даже если она стоит на высоте положения, не удержит Господства, ибо ему положит конец естественное развитие средних классов. В результате новая элита составится из лучших представителей дворянства, крупной буржуазии, высшей интеллигенции. По Чичерину, это оптимальный вариант и для общества, и для самой аристократии.. «Мы видели, — писал он, — что лучшие ее качества развиваются не там, где она владычествует безгранично, а там, где она встречает сдержки со стороны других. И в свою очередь, как независимый политический элемент, она служит самою сильною сдержкой как монархии, стремящейся к неограниченной власти, так и демократии...» 152.

    Определяющим признаком высшего дворянства в России Чичерин считал не родословную, а крупное землевладение. Отнюдь не пренебрегая родословной, ученый считал, что при отсутствии личных достоинств, включая умение поддерживать свое состояние в пореформенный период, она мало что значила. Что же касается собственно аристократического правления, то для России, по Чичерину, оно никогда не подходило. В этом ученый следовал традициям русской науки. Противниками аристократического правления были не только В. Н. Татищев и Н. М. Карамзин, но даже такой апологет аристократии, как М. М. Щербатов 153.

    Перейдя затем к изучению демократии, Чичерин пишет, что эта политическая форма базируется на свободе и равенстве, но поскольку без подчинения закону невозможно существование государства, то он вводит свободу в определенные рамки. При демократии это проявляется в безусловном подчинении меньшинства большинству, которое является выражением государственной воли. Разделив демократию на непосредственную, существовавшую в общинах и маленьких государствах, и представительную, Чичерин перешел к выяснению плюсов и минусов последней. Преимущества демократии, по Чичерину, заключаются в следующем: 1) она дает наивысшее обеспечение свободы и права; при ней интересы всех граждан представлены в законодательном органе; 2) свобода рождает уверенность, энергию, дает возможность человеку проявить все способности, обеспечивает наивысшую производительность; 3) участие в верховной власти возвышает человека, он преклоняется только перед общей волей; это поднимает и нравственный уровень общества; 4) участие в правлении каждого способствует всеобщему политическому образованию; 5) вопросы обсуждаются и решаются заинтересованными лицами; 6) поскольку правительство Ьышло из общества, постольку его разрыв с ним невозможен; 7) демократия, как политический строй, естественное завершение общегражданского порядка, «составляющего... венец гражданского развития человечества» 154.

    Гораздо подробнее Чичерин писал о недостатках демократии. При ней, подчеркивал он, смешиваются гражданский и политический порядки. Между тем в гражданской сфере человек занимается собственными делами, которые касаются только его. В политической же области решаются общественные вопросы, и заниматься ими должны наиболее способные и образованные. Последовательное же проведение принципа равенства отдает верховную власть наименее способным.

    По Чичерину, при демократии отрицается значение образования для верховной власти. Это суждение выглядит совершенно надуманным, поскольку ни одна демократическая конституция не имеет подобного положения. Но дело в том, что ученый настолько высоко поднимал планку истинного образования, что к полуобразованным относил многие слои современной ему интеллигенции, а народные массы самых развитых стран называл полуграмотными. Будучи несомненным сторонником повышения культурного уровня народа, ученый считал, что образовательный разрыв между ним и интеллектуальной элитой ликвидировать невозможно. В этом он был прав. Однако формирование власти из элитарно образованных людей означает фактическую ее передачу верхушке господствующего класса. Чичерин этого и хотел, но согласиться с ним, по нашему мнению, нельзя.

    Другой недостаток демократии, по Чичерину, заключается в безудержной, не брезгующей никакими средствами, борьбе партий за власть. Йз-за этого от активной политической жизни устраняются лучшие и образованные люди, что характерно для США. В таких странах успех имеют потерявшие нравственное достоинство политиканы, демагоги, умеющие льстить толпе, потакать ее страстям и низменным влечениям. Поэтому из всех аристократий при демократическом правлении влияние имеет только денежная, т. е. худшая, по словам Чичерина, из всех. (Последняя мысль Чичерина была одобрительно отмечена А. И. Солженицыным155.) Однако и она не оберегает богатых от поборов. Под давлением масс государство, изменяя своей природе, превращается в благотворительное учреждение. Демагоги в своих корыстных целях науськивают «толпу на все, что над нею возвышается, возбуждают бедных против богатых... Социалистическая пропаганда идет на всех парах, и политическое право служит ей самым сильным орудием. Известно, какое страшное развитие получил социализм в Германской империи с введением всеобщего права голоса» 156.

    Демократический произвол, по мнению Чичерина, хуже монархического, царь боится возбудить недовольство. Демократия же, имея большинство, не боится ничего, причем она не ограничивается политической областью. «Монарх и аристократия стоят на вершине здания; от самого сильного гнета сверху подданные могут укрьАъся в частную жизнь. Народ же везде присущ; он все видит и все знает. Всякий, кто не примыкает к общему течению или осмеливается поднять голос против решения большинства, рискует поплатиться и имуществом, и даже самок* жизнью, ибо разъяренная толпа способна ,на все». И далее Чичерин писал: «Токвиль <...> изучая Соединенные Штаты в самую лучшую их пору... пришел к заключению, что демократия представляет господство посредственности: возвышая массу, она понижает верхние слон и все подводит к однообразному, пошлому уровню» 15'

    Следующий недостаток демократии, по Чичерину, — это неустойчивость общественных отношений, ибо массы, достигшие власти, не дорожат прошлым, в котором было угнетение, а стремятся к постоянным изменениям, забывая, что благосостояние достигается медленным, естественным путем, а не государственными мерами. Наконец, использование партией власти для удовлетворения своих приверженцев, что тоже характерно для демократии, ведет к нарушению закона, диктатуре демагогов и даже к тирании, если диктатор сумеет захватить военную власть.

    Как видим, отдав должное демократии за пробуждейнё предприимчивости, чувства собственного достоинства, связывая с нею повышение производительности труда, политического и культурного уровня народа, ученый негативные стороны демократии рисует куда рельефнее, нежели позитивные. Фраза о том, что безоговорочное осуждение демократии было бы неверно158, убедительно свидетельствует о том, что Чичерин ей не симпатизировал, но как ученый, стремясь к объективности, постарался отметить все хорошее, что, по его мнению, демократия имела. Если бы она ограничилась переформированием и расширением элиты, ростом среднего слоя, то Чичерин счел бы ее наилучшим политическим устройством, ведь заявлял же он, что демократия — естественное завершение общегражданского порядка, который является венцом человеческого развития. Но она вызвала к полити-' ческой жизни народные массы, ставшие ее весомым фактором, и именно это вызвало негативизм Чичерина. Народ действительно не раз увлекался демагогами и помогал устанавливать тиранию, от которой сам же страдал. Это наглядг но доказано XX веком. Предсказывая такую возможность, Чичерин писал, что она следствие необузданной демократии, являющейся худшей формой правления. У Чичерина хватило объективности не обвинять народные массы, ибо он понимал, что хотя ответственность с них не снимается, но ни вдохновителем, ни организатором тирании они не являются. Однако представление ученого о том, что политическое равноправие всех граждан чревато диктатурой, неверно.

    Опасения Чичерина вызывались стремительным ростом социалистического движения, но последнее было порождено не равноправием, а острейшими противоречиями капиталистического общества. Недооценил ученый и способность денежной олигархии удерживать власть, хотя и знал о роли денег в буржуазном обществе. Отметим, что к гегемонии денежных воротил Чичерин относился отрицательно, справедливо полагая, что без политических махинаций она не обходится. Отвергая полную, по его словам, демократию, Чичерин полагал, что, ограниченная при правильной организации, она может стать хорошей политической формой и что она подходит для маленьких стран или союзных государств вроде США, где не было монархических традиций. Если же они были, как, например, во Франции, но исчезли, то возрождать их бессмысленно.

    Правильная организация демократии, по Чичерину, должна иметь систему юридических и нравственных сдержек про-

    тйв властей, которые от имени большинства могут творить произвол. Поскольку демократия требует от граждан близкого знакомства народа с государственными вопросами, а это легче в маленьких государствах, то необходимо союзное устройство больших. В числе юридических сдержек Чичерин назвал также референдумы и разделение властей. Законодательное собрание, писал он, должно быть двухпалатным, так как единое стремится к произволу, примером чего является французский конвент. Верхней палате необходимо иметь преимущественно охранительный характер, а нижней — инициативный. Во главе исполнительной власти может быть либо президент, либо избираемый палатами премьер-министр. Преимущество президентства в том, что всенародный избранник обладает сильной властью, но он может ею злоупотребить. Премьер-министр осуществляет парламентское правление, которое исключает диктатуру, но это власть слабая. Идеал же невозможен. Слабость правительственной власти, по Чичерину, должна компенсировать максимальная независимость суда 159

    К нравственным сдержкам ученый относил религию и патриотизм, причем считал, что они важнее юридических, ибо демократия невозможна без самодеятельности граждан. Особое место Чичерин отводил религии, полагая, что демократии более свойственен протестантизм, нежели католицизм, который требует беспрекословного повиновения, «считая терпимость, свободу и равенство началами революционными, он является естественным врагом основанного на них порядка вещей, тогда как личное начало, составляющее самый корень протестантизма, есть вместе и основное начало демократии» 160

    Последнее суждение содержит в себе как сильные, так и слабые стороны. Роль протестантизма в установлении буржуазной демократии действительно велика. Ее отмечал еще Гегель. Он же указывал на значение протестантизма в подъеме экономики161. Однако Гегель, а вслед за ним и Чичерин не хотели видеть оборотной стороны протестантской демократизации, которая принесла неисчислимы^ страдания миллионам. Гегель полагал, что католическая церковь поощряла лодырничество, тунеядство и мешала деловым людям. Думается, что запрещение ростовщичества, требование помощи бедным, напротив, говорит в пользу церкви. Конечно, средневековое общество имело мало стимулов для развития и поэтому перемены были необходимы. Буржуазия добилась их, достигнув впечатляющих успехов. Но игнорировать запла-

    чейную за них цену Нельзя. К тому же были и неоправданные потери. И если М. Вебер, аргументированно доказавший, что западный капитализм порожден протестантизмом, рассматривал его в сугубо позитивном плане, то Ю. М. Бородай, обратив внимание прежде всего на негативные явления, показал хищническую, агрессивную природу протестантского капитализма, сгонявшего крестьян с земли, разрушившего традиционные ценности, повинного в геноциде коренного населения Северной Америки и т. д.162.    

    Что же касается католической церкви, то она действительно долгое время была врагом демократии, но Чичерин явно недооценил ее возможности приспосабливаться к новым условиям. Вряд ли можно назвать объективными и его суждения о том, что нравственные сдержки необходимы прежде всего, чтобы не допустить обирания богатых бедными. Вместе с тем он понимал, что бедняки всегда будут стремиться к перераспределению материальных благ. Поэтому главный противовес этому справедливо видел не в нравственности, а в создании многочисленного и обеспеченного среднего слоя. Именно он должен придать устойчивость демократическому строю и стать главным оплотом против социалистической пропаганды.

    Неожиданным является заявление Чичерина о том, что бюрократия — важное орудие демократии. Однако аргументы ученого весомы. Ратуя за самоуправление, он в то же время отмечает, что без контроля оно порождает хищения. В центре хищения осуществляются в пользу правящей партии. Силой, сдерживающей как частные, так и партийные интересы, и является, по Чичерину, бюрократия, призванная служить общегосударственным целям. В свою очередь выборные органы удерживают ее от кастовости и пренебрежения к частным интересам. Ученый прав. Государственное управление требует профессиональных навыков, преемственности, й без квалифицированных, надпартийных чиновников оно невозможно. Поэтому в развитых странах чиновники — объект уважения, а не поношения. Там стало нормой, что старший чиновник осуществляет профессиональное управление, а его начальник представляет ведомство перед общественностью и дает ему общее направление. К тому же чиновники несменяемы, а официальные руководители меняются в зависимости от победы или поражения партии.

    Способы действия демократии, писал Чичерин, те же, что и в любом правлении: «нужна сила в чрезвычайных обстоятельствах ц умеренность в обычном течении жнз-ни»163. Но влияние необразованной массы усложняет зада* чу, чем пользуются революционеры. Правда, опирающееся на большинство демократическое правительство может воспрепятствовать этому, но только если проявит твердость. Однако современные демократии, продолжал ученый, склонны уступать революционным стремлениям, а они величайшая помеха умеренной политике даже в спокойные годы. Желание задобрить малоимущих избирателей ведет к уступкам революционерам. Последние, почувствовав силу, становятся дерзкими, беззастенчивыми и, пользуясь своей сплоченностью, берут верх. Будучи не в состоянии это сделать сразу, они, вырывая уступку за уступкой, готовят почву для своей победы. Положение усугубляется, если охранители являются врагами существующего порядка, побуждая этим умеренных демократов к союзу с радикалами164.

    Серьезным противодействием революционерам может стать, по Чичерину, внешняя опасность, пробуждающая патриотические чувства. Без нее демократия может разложиться. Пример этому Чичерин видел в современных ему США. При Д. Вашингтоне и нравственность, и гражданский порядок были на высоте. Но затем, писал ученый, громадное экономическое преуспевание стало сопровождаться падением нравственности. Для политиков общественная деятельность стала средством наживы. Журналистика потеряла всякую совесть. Пока экономическое благополучие ставит в США надежный барьер социализму, но нравственное падение общества дает ему шансы. Однако у американцев есть еще один противовес. «Главная сила североамериканской демократии... в изумительной самодеятельности народа, для которой полная свобода составляет первое и необходимое условие; социализм же весь направлен на подавление свободы и самодеятельности и на замену их действием государства. Нет сомнения, что именно в американском обществе он встретит сильнейший отпор, ибо нет направления, которое было бы более противно духу американского народа; но в минуту экономического кризиса, когда лишенные работы массы, не знающие никаких сдержек и стремящиеся исключительно к материальному удовлетворению, восстанут... что помешает им захватить власть...» 165.

    Социалистический исход, как следствие экономического кризиса, казался ученому маловероятным, ибо американцы, подчеркивал он, доказали умение находить выход из любого материального затруднения. Сложнее положение в духовной сфере, а без ее возрождения будущее демократии, считал Чичерин, проблематично. Но именно американскому духу и нравам она более всего свойственна. Читая почти сто лет спустя эти высказывания, мы убеждаемся в дальновидности Чичерина. Действительно, трудно найти большего антипода бюрократического социализма, нежели США. В 1929 г. во время великой депрессии устои США зашатались. Но как и предсказывал Чичерин, американцы преодолели кризис. Небеспочвенны были и сомнения ученого относительно духовного возрождения США. Конечно, определенные успехи у Америки есть и здесь, но думается, что всемирная мода на американский образ жизни — не доказательство его превосходства над другими. Разнузданная эротика, культ денег, вседозволенность не представляются нам достижениями человеческого духа.

    Не симпатизируя демократии, Чичерин находил полезным, чтобы она полностью развилась там, где для нее есть подходящие условия, а ее опыт, как негативный, так и позитивный, стал поучителен для других. История свидетельствует, писал ученый, что новое обычно растет, достигает преобладания, а затем обнаруживает односторонность и самой жизнью вводится в должные пределы. Так, приверженцы демократии ждали от нее невиданных благ, но скоро разочаровались. Выяснилось, что демократическим путем можно избрать тирана. Если первоначально демократия привела к власти средние классы, проявившие яркие дарования, то затем на арену вышли низшие классы, которые не только не дали талантов,4 но стимулировали социалистов. Социализм же — самый опасный враг демократии, «...доведя до крайности все присущие ей недостатки, он тем самым подрывает ее основы и обнаруживает ее несостоятельность». И если XIX в. был периодом роста демократии, то «...будущий без сомнения представит нам картину ее упадка». Таким образом, демократия является не венцом человеческого прогресса, а «переходною ступенью политического развития» 166.

    Мысль о грядущем упадке демократии небезосновательна. И дело не только во взлете тоталитаризма в XX в., что, несомненно, является аргументом в пользу концепции Чичерина. Тоталитаризм рухнул, но какая демократия победила? Думается, та, в которой фактически властвует меньшинство, т. е. псевдодемократия. Конечно, чем шире демократия, тем больше властвующее меньшинство считается с большинством. Но переоценивать этого нельзя. Еще К. П. Победоносцев показал, что народные избранники претворяют не народную, а партийную волю. Фактически, писал он, избиратели «в самом акте избрания отказываются от всех своих прав в пользу избранного представителя»167 Весьма ограничен и выбор избирателей, ибо кандидатов избирают не они, а партийные комитеты. К сказанному Победоносцевым необходимо внести два существенных уточнения. Во-первых, в буржуазной демократии главную роль играют не партии, а финансовая олигархия, которая их финансирует. Во-вторых, угроза поражения на следующих выборах заставляет учитывать интересы народа. В этом несомненное достоинство демократии. Но если в стране не существует влиятельной партии, которую местная плутократия не может купить, то выборы во многом превращаются в фарс. Исключение бывает только в том случае, если господствующий класс расколот и отдельные его группировки, а соответственно этому и выражающие их интересы политические партии ведут ожесточенную борьбу.

    Существование на политической арене в XIX—XX вв. социалистических партий, независимо от их целей, способствовало расширению демократии, ибо в условиях политической конкуренции народ получил возможность влиять на государственную политику. Эта борьба нередко выливалась в кровавые столкновения, уносившие миллионы жизней. Но если говорить о демократии, то главная угроза ей, на наш взгляд, таилась в решительной победе одного из конкурентов и в устранении соперника. Можно, конечно, заявлять, что победа коммунистов привела к тоталитаризму, но ведь и гегемония буржуазии не везде давала расцвет. Если последний был в Европе, Северной Америке (причем во многом за счет ограбления других стран), то в третьем мире нередко к власти приходили компрадоры, ввергавшие свои страны в хроническую отсталость, нищету, голод, унизительную зависимость от иноземцев, в разгул эскадронов смерти, уничтожавших. людей без суда. Вряд ли подобные режимы предпочтительнее социализма.

    Поскольку широта представительной демократии зависит от остроты партийной борьбы, постольку возникает сомнение в целесообразности такой политической системы. Если социализм не принес народовластия, то последнего нет и на благополучном Западе, где правит умело манипулирующая общественным сознанием элита. Другое дело, что она пока на высоте положения: обеспечила своим странам процветание и победила многолетнего соперника. Конечно, главную роль сыграла большая эффективность капиталистического производства, но угроза социализма во многом подхлестывала буржуазию, побуждала создавать высокий жизненный уровень, давать социальные гарантии. Да и позитивные черты социалистического хозяйствования были усвоены и усовершенствованы.

    В какой мере верна разделяемая Чичериным мысль А. Токвиля о том, что демократия порождает посредственность? Думается, в отношении политических деятелей она небеспочвенна, но фактические властители, стоящие у них за спиной, это не посредственность. На вершину финансово-экономического Олимпа они взошли, выдержав беспощадную конкуренцию, и постоянно отстаивают свое положение. Однако крах социализма делает их неограниченными монополистами. К тому же, консолидировавшись, мировая плутократия по существу избавила себя даже от капиталистической конкуренции. Но монополизм, как свидетельствует история, вреден. Поэтому есть основания предполагать сокращение влияния трудящихся, т. е. свертывание ограниченной демократии. Полной же не существует.

    Итак, по Чичерину, демократическая форма правления имела достоинства и была необходимым элементом развития. Однако, установив всеобщее политическое равноправие, она создала угрозу поглощения качества количеством. И до Чичерина, и после него многие мыслители задавали сакраментальный вопрос: как из тысячи глупых мнений создать одно умное? Чичерин тем не менее основную угрозу видел не в массе, а в радикалах, стремящихся повести ее за собой. Мыслителей же, готовых обвинить прежде всего народ, немало. Так, один из виднейших философов XX в. X. Ортега-и-Гассет утверждал, что хотя господство масс и содействовало подъему среднего жизненного уровня, но негативных последствий больше. Считая вслед за Чичериным, что демократия немыслима без закона, он утверждал, что массы, установив гипердемократию, действуют помимо закона и навязывают обществу свои вкусы и свою волю. Если раньше массы полагали, что профессиональные политики разбираются в государственных делах лучше их, то теперь они присвоили это право себе. Массы же низвели культуру до вульгарного уровня и преследуют все, что пытается возвыситься над этим. Они получили жизненные условия, которые ранее были доступны единицам, но не испытывают и тени благодарности. Наконец, массы, по словам философа, во все лезут и непременно с насилием168. Подчеркнем, что масса в понимании Ортеги-и-Гассета включает в ce6tf не только рабочих и крестьян, но и немалые слои интеллигенции. Ей он противопоставлял элиту, которая, по его мнению, отличается прежде всего повышенным требованием к себе, посвящает жизнь высшим целям и формируется не по наследственному принципу, а по результатам личных усилий.

    Философ отразил целый ряд действительных явлений. Это засилие низкопробной маскультуры, вспышки насилия и т. д. Но можно ли считать, что в этом повинны массы? Уродливые явления, о которых писал испанский философ, создаются прежде всего заинтересованными в них политическими и экономическими силами, внедряются при помощи средств массовой информации и государственно-политических структур, а ответственность сваливают на простого человека, объявляя, что все это совершается в угоду его вкусам и желаниям. Последний действительно виновен, но виновен в том, что дает себя дурачить и паразитировать на его низменных инстинктах. Чичерин в отличие от Ортеги-и-Гассета понимал, что возлагать главную ответственность на народ нельзя. Но, по его мнению, всеобщее политическое равенство создает предпосылки для злоупотреблений. Даже если бы не было социалистов, то и тогда политики, зависящие от голосов некомпетентных избирателей, вынуждены были бы угождать толпе, прибегая к всевозможным трюкам, а это глубоко претило Чичерину, считавшему, что предпочтительнее система, которая учитывает народное мнение, но не позволяет решать государственные ‘вопросы арифметическим большинством.

    Из сочинений Чичерина следует, что необузданная демократия способна привести к таким страшным явлениям, каких не зйала самая деспотичная монархия. В качестве примера он приводил Великую французскую революцию, которая дала, по его словам, образцы нечеловеческих зверств. Оставим специалистам выяснять вопрос, сопоставимы ли деяния якобинцев с деяниями Филиппа II или Надир-шаха, но совершенно очевидно, что ни один европейский монарх во времена Чичерина, а тем более позднее, не рискнул бы повторить ничего подобного. Что же касается русских самодержцев, то им было далеко до борцов за свободу. Правда, Ивана Грозного обвиняли в массовом терроре, но не все исследователи согласны с этим. Так, митрополит Иоанн считает подобные обвинения клеветой иностранцев, некритически принятой рядом отечественных историков169

    Оптимальным политическим устройством, по Чичерину, является такое, которое соединяет аристократический и демократический принципы с сохранением ведущей роли первого. Поскольку демократия неразрывно связана с республикой, а последняя могла быть и аристократической, то естественно появление смешанной республики. Формы, в которых может существовать смешанная республика, различны. Аристократия и демократия, писал ученый, могут заседать в различных народных собраниях,1 как это было в древнеримских куриях, но возможен и цензовый принцип 17°.

    Коренной недостаток этой системы ученый усматривал в разделении властей, порождающем распри. Причем имеющие противоположные интересы массы и аристократия борются не только за власть, но и за общественные и материальные блага. Примиряющей их силы нет. Поэтому «смешанная республика есть не что иное, как узаконение общественной борьбы», и управление в ней очень сложно. Ее граждане должны обладать государственной мудростью, способностью к компромиссам, патриотизмом, побуждающим жертвовать личными интересами. Неподражаемым образцом в этом смысле была древнеримская республика. Но поскольку раздоры, способные довести страну до распада, опаснее в большой стране, постольку смешанная республика должна быть невелика. Чрезмерные завоевания Рима способствовали ее падению. Но главным злом оказалась разросшаяся демократия, вследствие чего центр управления переместился из сената, оплота аристократии, в народные собрания171.

    Увлечение Чичерина идеей, согласно которой народ имеет право влиять на государственные дела, но преобладать должна элита, иногда приводило его к забвению собственных же выводов. Ведь писал же он, что ахиллесова пята Рима — это пролетаризация народа и отсутствие среднего слоя. Особое внимание Чичерин уделил такому римскому институту, как диктатура. В ней римляне, писал он, нашли противоядие против обострения социальной борьбы. Когда она доходила до опасной черты, власть на шесть месяцев передавалась диктатору, вносившему успокоение. Однако сама потребность в диктатуре свидетельствует о внутренней слабости республики и необходимости замены ее монархией. И именно ограниченная монархия, по Чичерину, наилучшим образом обеспечит соглашение аристократии с демократией. Но последняя не уступит добровольно. Лишь чрезвычайные обстоятельства, связанные либо с войнами, либо с переворотами, могут ее к этому принудить.

    Таким образом, рассмотрев различные формы государственного устройства, Чичерин подвел читателя к мысли, что для России наилучшая — это конституционная монархия. «Ог-радиченная монархия, — писал он, — представляет сочетание монархического начала с аристократическим и демократическим... Монархия представляет начало власти, народ или его представители, начало свободы, аристократическое собрание, постоянство закона, сдерживающего, с одной стороны, произвол власти, с другой стороны, необузданность свободы, и все эти элементы, входя в общую организацию, должны действовать согласно для достижения общей цели. Идея государства достигает здесь высшего развития, но возможность осуществления идеи зависит не от теоретических соображений, а от жизненных условий, которые могут быть весьма разнообразны и далеко не всегда налицо» 172

    По Чичерину, конституционная монархия — это одна из форм ограниченной монархии. Вначале была племенная монархия, где монарх ограничивался законами и обычаями. Затем появилась сословно-представительная, Новому же времени свойственна конституционная монархия. Если сословнопредставительная монархия является ограниченной вследствие сословных привилегий, то конституционная — вследствие участия всего народа в верховной власти. Каждый выборный, подчеркивал ученый, как носитель власти есть представитель народа, а не уполномоченный избирателей, действующий по их инструкции. Последнее характерно для сословных собраний. Выборное лицо в конституционной монархии не ответственно за свои действия, ему вверяется не охрана привилегий, а известная отрасль верховной власти.

    Ученый понимал, что политические партии имеют социальные корни, следовательно, даже если парламентарии юридически безответственны, то их фактическая зависимость существует. Безусловно, наибольшую безответственность при такой системе можно проявить по отношению к народным массам, право на государственное управление которых сведется к праву выбирать себе господ. Разумеется, Чичерин не согласился бы с подобным выводом и разъяснил, что представители учитывают все интересы, принимают решения, отвечающие общему благу. Думается, что это разъяснение неубедительно. Характерно, что, отмечая преимущество конституционной демократии, Чичерин подчеркивал отсутствие в ней владычества масс и передачу управления способным. Одним из методов достижения этого является избирательная система, ограждающая способных либо цензом, либо двойным, а то и тройным правом голоса. Вместе с тем ученый указывал .на наличие демократических элементов, удерживающих аристократию от несправедливости по отношению к народу. Преимущества конституционной монархии заключаются также в недопущении ожесточения партийной борьбы вследствие наличия высшей примиряющей силы, а также в способности приспосабливаться к меняющимся условиям без коренных изменений173.

    Говоря о верховной власти в конституционной монархии, Чичерин подчеркивал, что в больших государствах она состоит из короля и непременно двух палат, это необходимо для предотвращения столкновения монарха с представительством. Народные представители составляют нижнюю палату, аристократия — верхнюю. Последняя задерживает все вредные законы, исходящие от первой, и принимает на себя критику, давая возможность монарху остаться в тени174. Однако именно разделение верховной власти составляет главный недостаток конституционной монархии. И монарх, и обе палаты, писал Чичерин, способны выйти за пределы своих прерогатив, что может привести к тяжелым последствиям. Гарантий же против этого нет. Как видим, оставаясь реалистом, ученый ни при каком государственном устройстве не обещал безмятежной жизни.

    Одним из средств уменьшить вредное разделение властей Чичерин считал передачу управления вождям победившей партии, имеющей большинство в парламенте. Перечисляя многие выгоды этой меры, он особо выделил необходимость чередования партий в государственном управлении, что позволяет бывшим оппозиционерам приобрести государственный опыт, а бывшим правителям лучше понять потребности страны и избавиться от односторонности175.

    Но даже дееспособная партия может, по Чичерину, навредить, ибо, пробиваясь к власти, не брезгуя средствами, она, получив ее, везде расставляет своих людей, а далеко не все они соответствуют занятой должности. При демократии, писал ученый, преграды этому нет, но конституционная монархия ее дает. Хотя управительство опирается на большинство, но поскольку и назначение, и отставка министров зависят от монарха, то они получают определенную самостоятельность. Монарх может назначать, министров и помимо большинства. Конечно, парламент, прежде всего нижняя палата, могут лишить правительство поддержки, но это вызовет ее роспуск и новые выборы. Неверно думать, что Чичерина привлекала политическая система кайзеровской Германии. Ратуя за определенную независимость министерств от парламентского большинства, он подчеркивал, что в Германии это стало нормой, которую выдают за монархический принцип. Но полновластие монарха несовместимо с парламентаризмом. Такая система ведет к вечному несогласию народа с правительством. Монарх не может упорствовать в проведении своих взглядов, а должен согласовывать их с об' ществом. И если, например, повторные выборы дали тоже большинствб, то он обязан уступить176.

    Влияние монарха при конституционном режиме различно в каждой стране и зависит от данных условий. «Там, где общество слабо, корона естественно имеет перевес». Но по мере созревания общества роль монарха сокращается и появляется парламентское правление. «Монарх перестает быть руководителем политики; он остается умерителем движения. Отсюда ясно, что парламентское правление можно рассматривать как высший цвет конституционного порядка, но отнюдь не как всеобщую панацею...» 177

    Российские либералы жаждали парламентского правления. Чичерин, желая в перспективе того же, предупреждал, что, пока в обществе не возобладают умеренные течения, пока оно не проникнется сознанием государственных интересов, о парламентском правлении не может быть и речи. Ближайшая же перспектива, по Чичерину, — это ограниченная, но сильная царская власть. Однако для этого необходимо содействие последней. То, что между царизмом и общественностью нарастал антагонизм, воспринималось Чичериным как трагедия, но изменить ситуацию он не мог.

    Подведем итог. Политические симпатии Чичерина были на стороне конституционной монархии. Ее совместимость с политической свободой и высоким уровнем жизни доказана сегодня опытом таких стран, как Великобритания, Голландия, Испания, Норвегия, Швеция, Япония. Чичерин видел и недостатки монархического правления, не считал его формой, пригодной для всех народов. Но его прогноз, согласно которому конституционная монархия будет доминировать в XX в., не оправдался. Более того, она трансформировалась в форму, не предусмотренную Чичериным. В образцовой для него Англии палата лордов потеряла былое значение и буржуазная демократия одержала победу. Думается, что само понятие буржуазная демократия, которое так не нравится современным западникам, оправданно, ибо реальная власть принадлежит буржуазии. Как правило, финансовые магнаты не выходят на открытую политическую арену, предпочитая, чтобы там боролись профессиональные политики, находящиеся у них на содержании. Выиграв выборы, последние принимают на себя ответственность за положение в стране, а настоящие хозяева остаются в тени. Однопартийная система в таких условиях просто невыгодна. Поэтому не только буржуазные, но и псевдосоциалистические партии, не покушающиеся на могущество финансовых магнатов, вполне вписываются в этот порядок.

    Чичерин, несомненно, хотел элитарного правления, корректируемого, но не более того, народом. Но гегемонии денежной аристократии он не желал. Ценя последнюю, он не мыслил правящей элиты без видных ученых и администраторов, причем в качестве не интеллектуальной и служебной обслуги, а равноправных партнеров. Ведущее же место он отводил крупным землевладельцам. Подчеркнем, что Чичерин был за открытое господство элиты, надеясь убедить общество, что это естественно. Он также считал, что именно конституционная монархия позволяет талантам занимать высокое положение в государстве, не участвуя в грязных формах политической борьбы. Не будь верхней палаты с ее постоянным представительством, они оказались бы вне политики. Считая эту палату органом родовой аристократии, он указывал, что если последняя утратила свое значение, то ее место должны занять крупные землевладельцы и промышленники, видные ученые и администраторы. Последние три группы, по Чичерину, несомненные таланты, а крупные землевладельцы носители традиций. Если же учесть, что лучшие политические партии, по его мнению, созданы и руководятся аристократией, то очевидно, что и нижняя палата, за которую они борются, при всей ее связи с народом, должна контролироваться элитой.

    Однако расчеты Чичерина не оправдались. Для конституционной монархии, которую он хотел видеть, был необходим сильный монарх. Но он мог быть таковым только при наличии серьезной опоры. Пока крупные землевладельцы конкурировали с буржуазией, мог сохранять реальное влияние и монарх. Однако с достижением финансовой олигархией полного превосходства роль монарха во многом стала декоративной. Отметим, что открытое элитарное правление, даже если оно способно лучше обеспечить интересы граждан, не-жели скрытое, не привлекательно для большинства. Недаром в XX в. элитные государственные структуры либо исчезли, либо потеряли реальное значение.

    Конечно, ни одно общество не существует без элиты и дееспособность первого во многом зависит от дееспособности последней. Но чрезмерное сосредоточение власти в руках элиты, на наш взгляд, недопустимо. Разумеется, рядовые граждане не могут командовать армиями, управлять фабри-камн и. банками, вести дипломатические переговоры. Они не разбираются в хитросплетениях законодательства, но очень остро ощущают на себе действие государственной системы и могут судить о том, плох или хорош закон, который их непосредственно касается. Мысль о том, что кто-то более компетентный знает, что им нужно, верна лишь отчасти и в немалой степени связана в лучшем случае с элитарным высокомерием, в худшем с лицемерием. Если же плохо рядовым гражданам, то плохо и государству, неотъемлемой частью которого они, как правильно считал Чичерин, являются. Поэтому непосредственное участие трудящихся в высшем законодательном органе страны, на наш взгляд, необходимо. Безусловно, приоритет все равно останется за профессиональными политиками, которые действительно лучше понимают общие интересы, а государственная деятельность является для них специальностью. Однако история знает примеры, когда во имя большой политики пренебрегаются насущные нужды простых людей, а общенародные интересы приносятся в жертву элитным интересам. Ответить же на вопрос, как конкретно может осуществиться непосредственное участие трудящихся в государственном управлении: потребуется ли Земский собор народной монархии, или Верховный Совет народной республики, или что иное, мы не беремся, ибо его решение не входит в цель нашего исследования.

    Последняя государственная форма, которую рассматривал Чичерин, — это союзные или федеративные государства. По его мнению, они более присущи демократической, нежели монархической, форме правления. Им был поднят актуальный сегодня вопрос о федерации народов. Его решение негативно. Даже федерация государств близких народов будет неустойчива. Державное положение субъектов федерации неизбежно ослабит центральную власть. Только когда одно государство явно сильнее других, федерация сохраняется, но при малейшей неудаче подчиненные стремятся к самостоятельности. Хуже всего, если в федерацию входит враждебный народ. Врагов выгодно держать особо, нежели включать их в собственный государственный организм178.

    Что же касается федерации по территориальному принципу, наподобие США, то ее Чичерин считал совершенно оправданной. Аргументы ученого убедительны, но он не мог предвидеть появления федераций, удерживаемых надгосударственными структурами. Так, в СССР цементирующей силой была КПСС, которая фактически осуществляла государственные функции. С ее падением сразу же рухнуло и союзное государство. Другим примером является Европейское экономическое сообщество, состоящее из формально независимых государств, но объединенных властью международного капитала. Если пошатнётся последний, то развал сообщества неминуем.

    В заключение подчеркнем, что есть все основания считать Чичерина одним из крупнейших специалистов в области государственной теории. Будучи гегельянцем, он не стал компилятором философа, а пошел дальше его. Гегелевские схемы носили умозрительный характер, что подчеркивал и Чичерин, который сам высоко ценил умозрение, но не ограничивался им, а изучал реальные политические процессы и солидное место отвел в своей концепции социально-экономическому фактору. Поэтому обвинения Чичерина в сугубо юридическом подходе не состоятельны, хотя юридический крен у него, безусловно, есть, а политический фактор преобладает над социально-экономическим. Слабостью его концепции является недостаточная сбалансированность ее составных компонентов, следствием чего социально-экономический фактор оказался несколько органически вплетенным в нее, а скорее наложенным сверху на философскую схему.

    Помимо Гегеля, Чичерин испытал влияние и других мыслителей, например Л. Штейна. Но к каждому из них он подходил избирательно и впитывал только те мысли, которые соответствовали его воззрениям, отвергая при этом другие и оставаясь всегда самостоятельным. Того же Штейна он критиковал за представление об обществе, как об организме.

    Представление Чичерина о надклассовости государства, на наш взгляд, верно. Государство, по его мнению, не просто представитель всех социальных слоев, но и самостоятельный организм. Это так, ибо в противном случае государство не смогло бы выражать общенациональные интересы и быть социальным регулятором. Господствующее положение в нем Чичерин отводил элите. Правда, элита общегражданского строя, по Чичерину, не господствует, а преобладает, поскольку ее власть относительна, а народные массы имеют влияние на государственные дела, но думается, что и тут нужно говорить именно о господстве. Но оно, конечно, неполно, ибо в противном случае превращается в диктатуру, при которой государство утрачивает надклассовый характер, а это ведет его к краху. Каждый класс, естественно, преследует собственные интересы, но когда его представители попадают в государственный аппарат, то, помня прежде всего о себе й своих, они вынуждены считаться с элементарными требованиями государственности, заключающимися в поддержании единства. А оно невозможно без соблюдения интересов других слоев. Если же последние откажут государству хотя бы в косвенной поддержке, то никакая элита не сохранит его. Думается, что мысль Чичерина о том, что народ — составная часть государства, а государство — не учреждение, а (как удачно названо Ильиным) совокупность учреждения и корпорации, верна.

    Правильно и представление Чичерина о преобладании духовного единства в государстве над материальным. Но ученый понимал и огромное значение материального фактора, недооценка которого оборачивается разрушением государства. Главным элементом последнего Чичерин считал власть, способную силой принудить все социальные слои и общественные союзы к повиновению. Но делается это не ради самой власти, а во имя общего блага, и подчиняются ей не толькр потому, что она сила, а и потому, что только она способна установить порядок, антиподом которого является война всех против всех.

    Народ в свете такой теории выглядит ведомым. Думается, что это соответствует реальности. Сам по себе народ — неорганизованная масса, не способная к совместным действиям. Поэтому решает не он, а его политически активная часть, верхушка, которую и составляет власть. Разумеется, она может быть и антинародной, но опрокинуть ее народ сможет только тогда, когда из его среды выделится другая организация, способная конкурировать с господствующей. Неорганизованный же народ не способен даже к самозащите. Однако если государство станет классовым, то в его защите не заинтересованы все остальные слои. Поэтому, даже если не найдется сил сопротивления внутри общества, оно будет уничтожено внешним врагом. Есть масса примеров, когда прославленные государства падали под ударом кучки завоевателей, сопротивляться которым народ не желал, ибо не считал это государство своим. Отсюда видно, что чем больше власти отдалены от народа, чем меньше у него возможностей оказать влияние на ход дел, тем обреченнее такое государство.

    Чичерин убедительно показал научную несостоятельность, но политическую значимость теории «общественного договора». Однако его собственные представления о происхождении власти, а следовательно, и государства наименее убедительная часть его концепции. Если одна сторона вопроса получила пусть и спорное объяснение: власть рождается из завоевания, из княжеской дружины и т. д., то вторая: при каких обстоятельствах желание порядка у народа переходит в целенаправленное стремление к нему — не выяснена.

    Можно согласиться с Чичериным, что чем меньше единства в обществе, тем сильнее должна быть власть, что государство восполняет недостатки общественного строя и даже преобразует его. Но мысль о том, что государство переводит один общественный строй в другой, не только неверна, но и противоречит высказываниям самого Чичерина об отсутствии государства в средневековье. Тем не менее доля истины в ней есть. Так, русское государство в 1861 г. действительно перевело один общественный строй в другой, но возводить в закономерность подобные явления нет оснований. Вместе с тем выдвинутое Чичериным вслед за Штейном положение о наибольшем влиянии на государство общественного строя свидетельствует о глубине проникновения ученого в изучаемый им предмет.

    Исключительно важна мысль Чичерина о роли производительных сил в изменении общественных отношений. Однако роль государства в этом показана им не совсем верно. Он понимал, что государство может тормозить развитие производительных сил, но в конечном итоге, по его мнению, оно соединяется с социальными носителями экономического rtpo-гресса и во имя общего блага производит изменение общественного строя. Ученый не учитывал, что государство способно вплоть до крушения поддерживать регрессивные силы. Тем не менее концепция Чичерина предпочтительнее распространенных в конце его жизни идей экономических материалистов, считавших, что государство автоматически, без классовой борьбы, переводит один экономический порядок в другой. Чичерин же рассматривал классовую борьбу как неотъемлемую часть общественной жизни, но стремился не допустить ее перерастания в классовую войну.

    Видя в государстве организованное отечество, ученый справедливо ставил его интересы выше интересов личности. Но человек, по его концепции, выше общества потому, что общество является совокупностью частных интересов и в нем каждый сам за себя. Эти взгляды соответствуют западному буржуазному индивидуализму и, на наш взгляд, противоречат интересам трудящихся. Атомизация общества во имя личной свободы выгодна прежде всего сильным мира сего. Одиночку, оторванную от коллектива, подчинить легко. И если на Западе верхи за счет ограбления чужих народов могли хорошо подкормить свои, то в,других странах индивидуализм для трудящихся гибелен. Конечно, индивидуализм способствовал пробуждению творческих возможностей личности, но Запад заплатил за это великими потрясениями. К тому же исторические условия благоприятствовали там именно такой модели, но на Востоке и в России она неприемлема.

    Мысли Чичерина о правах и обязанностях граждан прогрессивны и для его времени, их осуществление способствовало бы заметному шагу вперед в развитии страны. Но не во всем с ним можно согласиться. Так, он неправомерно исключал социальные гарантии, т. е. право на труд, социальное обеспечение, здравоохранение и т. д. Верно считал, что сохранение прав граждан надежно обеспечивается только участием в управлении государством, но допускал его для масс лишь в пассивной форме.

    Поставив поистине вечный вопрос о нравственности в политике, Чичерин правильно решил, что политика не исключает нравственность, но не может определяться ею. Выдающимся вкладом в науку является обоснование Чичериным положения о национальной основе государства. Не отвлеченные идеи, не общечеловеческие, а име,нно национальные интересы создают государство. Многонациональные государства существуют благодаря доминирующей, но не угнетающей нации, которая берет на себя ответственность за существование государства. К сожалению, Чичерин, будучи западником, нередко пренебрегал национальными интересами, что сказалось в его оценках внутренней и внешней политики России. Неудивительно, что он не мог предвидеть и возможности ущемления доминирующего народа. Подобное происходит тогда, когда правящие круги утрачивают связь с ним и либо космополитизируются, либо представляют сочетание космополитов и скрытых до времени националистов. Причем последние являются представителями не доминирующего народа. Этим создается то, что Л. Н. Гумилев назвал политической химерой. В результате народ-державоносец облагается основными тяготами, да еще держит ответ за все неудачи и недостатки режима. Рано или поздно этому народу надоедает нести такую ношу, и тогда государство рушится. Поэтому, поддерживая национальное равноправие, необходимо заботиться о сохранении сил доминирующего народа, от которого зависит судьба государства.

    Видное место в научном наследии Чичерина занимает вопрос о формах государственного устройства. Думается, что исследование ученого в этой области до сих пор не потеряло своего научного значения и привлекает как богатым фактическим материалом, так и обоснованностью многих выводов. Чичерин убедительно показал, что идеального политического устройства не существует, а недостатки и преимущества свойственны любой государственной форме. Поэтому в государственном строительстве необходимо руководствоваться не отвлеченными теоретическими соображениями, а объективными условиями и учитывать прежде всего общественные потребности и национальные особенности. Более того, даже правильно выбранная государственная форма не может возводиться в догмат, ибо в процессе исторического развития общественные потребности меняются, что вызывает необходимость в изменении государственного устройства.

    Чичерин исследовал известные ему формы государственного устройства, стремясь сохранить максимальную объективность. И научные изыскания, и политические расчеты привели ученого к выводу о предпочтительности конституционной монархии. Что же касается абсолютизма, то, показав историческую .необходимость его возникновения и его заслуги перед страной, он подчеркивал, что абсолютизм исчерпал себя и что если не произойдет постепенная трансформация монархии в конституционную, то она погибнет, чего ученый боялся, ибо понимал, что в России это вызовет катастрофические последствия. Жизнеспособность конституционной монархии'подтвердил опыт современных развитых стран. Но шансы для ее утверждения в России были мизерды. Возможным выходом была бы самодержавная, понимаемая как народная, монархия, но Чичерин, неверно отождествив абсолютизм с самодержавием, такой проблемы даже не ставил.

    Демократическая форма правления, по Чичерину, способствовала как развитию личности и экономики, так и повышению благосостояния и культурного уровня масс. Но она же создала угрозу подчинения образованного меньшинства малообразованному большинству, породила беспринципную партийную борьбу и дала шансы на успех социалистам. Противореча самому себе, ученый^ рассматривал демократию и как естественное завершение* общегражданского порядка, являющегося венцом гражданского развития человека, и как переходную ступень этого развития, предсказывая закат демократии. Вместо нее, ■ по Чичерину, должна утвердиться политическая система, которая бы открыто предоставила власть естественной элите, но ограничила ее народным влиянием. История не подтвердила прогнозы ученого.

    Глава III

    РУССКИЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС В КОНЦЕПЦИИ Б. Н. ЧИЧЕРИНА

    § 1. Теоретические принципы, исторических воззрений Б. Н. Чичерина

    В отечественной историографии XIX в. ведущее место принадлежит государственной школе, влияние которой сохранилось и в эпоху империализма. Такие колоритные фигуры, как П. Н. Милюков, А. А. Корнилов, С. Ф. Платонрв и др., при всем их расхождении с государственниками восприняли целый ряд их идей. Если же учесть, что Платонов оказал определенное влияние на советскую историографию, то очевидно, что изучение исторических воззрений государственников всегда будет актуальным. Особое место в государственной школе занимают ее родоначальник К- Д. Кавелин, крупнейший ее историк С. М. Соловьев и ведущий теоретик Б. Н. Чичерин. Отношение к государственникам в советской историографии было двойственным. С одной стороны, отмечались их заслуги, особенно Соловьева, а с другой — обвиняли их в антидемократизме, апологии государства. Подчеркивалось, что для государственников характерна формально-юридическая трактовка исторического процесса, вследствие чего они не смогли вскрыть подлинные закономерности и движущие силы истории. Указывалось, что в меньшей степени формально-юридический подход был свойственен Соловьеву, занимавшему в государственной школе особое место1.

    А. М. Сахаров вообще отделял Соловьева от государственников, находя немало общего между ними2 Конечно, различия между Соловьевым, с одной стороны, и Кавелиным с Чичериным с другой, были. Однако методологические принципы всех троих сходны, что и позволяет отнести их к одной школе. Заметим, что в дореволюционной историографии государственников не разделяли. В последние годы предпринята попытка расширить рамки государственной школы. Так, А. Н. Медушевскин, хотя и с оговорками, включил в ее состав не только П. Н. Милюкова, но и В. О. Ключевского 3. Согласиться с этим мы не можем.

    Отмечая возникновение государственной школы в 40-е гг XIX в., советские историки полагали, что окончательно она сложилась во второй половине 50-х гг., когда се основные принципы сформулировал Чичерин. Более того, последний, будучи учеником Кавелина и Соловьева, стал в это время «лидером своих учителей», возглавив школу4. Вместе с тем его влияние нерёдко оценивалось негативно. Так, видный ученый А. Н. Цамутали писал: «В отличие от Соловьева Чичерин не пытался выйти за рамки изучения истории юридических институтов и правовых норм». Эволюционировав от критики николаевских порядков к апологии самодержавия и к утверждению, что Россия исторически не подготовлена к свободным формам государственного устройства, Чичерин отрицательно влиял на развитие государственной школы 5.

    Оба утверждения Цамутали неверны. Не претендуя на новаторство, он также подчеркивал, что еще Ю. Ф. Самарин упрекал Чичерина за неполное использование источников, за пристрастие к юридическим памятникам и игнорирование других 6 При написании работ по русской истории Чичерин действительно черпал сведения из юридических памятников и летописей, но это происходило не потому, что он не понимал значения других источников, а потому, что они не были еще открыты. Позднее, когда ученый создал фундаментальные труды «Курс государственной науки», Собственность и государство», целые разделы он посвятил осмыслению экономического фактора, классам и классовым интересам, классовой борьбе и т. д. Следовательно, упреки в том, что он не хотел выйти за рамки изучения юридических институтов, не обоснованны. Другое дело, что теоретический потенциал Чичерина во многом не был реализован при изучении русской истории. Можно сожалеть, что в пореформенную эпоху, когда им были написаны наиболее зрелые работы, он по существу отошел (со второй половины 60-х гг.) от занятий отечественной историей, но это другой вопрос.

    Говоря о заслугах буржуазной историографии, советские ученые не раз подчеркивали, что, признав наличие закономерностей в идторическом процессе и попытавшись, пусть и не на подлинно научной методологической основе, вскрыть их, она сделала большой шаг вперед. Поэтому представление о том, что Чичерин фактически упразднил закономерность исторического процесса, является серьезным обвинением. Одним из тех, кто выдвигал его, был известный историк Н. Л. Рубинштейн 7 Фундаментальные сочинения Чичерина опровергают эти утверждения. Более того, и в ранних работах Чичерина, непосредственно посвященных русской истории, власть у ученого не единственный творец исторического процесса.

    Так, полемизируя с Н. И. Крыловым в 1857 г., Чичерин писал,- что органическое развитие не совершается иначе, как через действие лиц, служащих проводниками новых идей и потребностей, зародившихся в обществе. «Человек, — продолжал ученый, — стоящий на вершине общества, может иногда ускорить или замедлить движение, дать развитию мирный или насильственный ход... Но лицо никогда не может действовать отрешенно от окружающей среды... Лицо только тогда может действовать с успехом, когда оно опирается на какой-нибудь существенный элемент в обществе; плоды его усилий тогда только водворяются прочным образом, когда те элементы, против которых оно действует, до такой степени слабы, что не могут дать ему прочного отпора и уступают влиянию элементов противоположных. Таким образом, за деятельностью лиц скрывается борьба различных элементов общества, борьба, в которой победа, разумеется, остается всегда, на стороне сильнейшего, ибо самое величие действующих лиц выражает силу тех начал, во имя которых они выступают. Эти сокровенные пружины развития открываются перед наблюдателем, особенно, когда он от политических событий обращает взор свой к самой народной жизни: к развитию права, науки, литературы, экономического быта, нравов, понятий. Прежние историки, наблюдая преимущественно за политическою жизнью, давали действиям лиц слишком много простора; везде у них являлась хитрость и сила, как главные двигатели событий... Но чем глубже стали проникать во внутреннюю историю общества, тем менее представлялось в них произвола, тем более самые политические события начали ставиться в зависимость от внутренних сил, действующих в обществе. Таким образом,, за деятельностью лиц стал открываться внутренний процесс народной жизни, который при всем разнообразии характеров, действий, стремлений является как верховная сила, которая владычествует над всем ходом событий и сама управляется внутренним законом, истекающим из народного естества»8.

    Но необходимо признать, что изложенные здесь положения при конкретном изучении русской истории не были реализованы. Причина же, как мы уже'говорили, в узости Источниковой базы. Выдающимся достижением буржуазной историографии XIX в. было выдвижение принципа историзма. Это было характерно и для государственной школы вообще, и для Чичерина в частности. Так, он писал: «Истинная историческая метода ...состоит в том, что каждое явление должно обсуждаться не с точки зрения отвлеченных начал, а в связи с условиями времени и среды, с предыдущим и последующим» 9.

    Признание закономерности исторического процесса вело к постановке вопроса об объективности научного исследования. Поскольку же его решение затрагивало общественно-политические проблемы, то неудивительно, что он вызвал острую полемику, которая особенно усилилась во второй половине 50-х гг. когда выбирались пути прербразования России. Чичерин не мог остаться в стороне. Полемизируя со славянофилом Самариным, заявившим, что Чичерин не стоит на национальной почве,'в силу чего не способен понять древнюю русскую жизнь, а его попытка в вопросе о народности опереться на естественные науки бесцельна10, ученый, полагая, что национальный подход противоречит объективности, отстаивал естественнонаучный, прежде всего математический метод, как безнациональный, утверждая, что «...величайшие современные ученые признают методу естественных наук за единственный путь, которому -должно следовать в изучении наук духовного мира» п.

    Причина, по которой естественные науки заняли столь высокое место, заключается в следующем. Науки появляются, писал Чичерин, «только у тех .народов, у которых разум развился До способности действовать отвлеченно. Восточные народы потому... мало принесли пользы науке, что у них обыкновенно с разумом смешивается воображение, они большею частью не в состоянии бывают проследить чистую нить мысли, а наука этого-то и требует». Степень достоверности науки, подчеркивал Чичерин, «определяется степенью отвлечения разумной деятельности от субъективных требований и убеждений. Поэтому науки математические и естественные достигли наибольшей точности и достоверности; здесь отношение предмета к жизненным убеждениям ученого слишком далеко». В науках, изучающих нравственный мир, продолжал Чичерин, отрешиться от преследования субъективных убеждений нелегко, но стремиться к этому надо. Этого же требует и современная историография. Поэтому сегодня «тот не историк, кто не способен отрешиться от своей субъективной точки зрения, кто не в состоянии понять сущность и значение даже тех исторических явлений, которые менее всего приходятся ему по сердцу. Поэтому он не должен измерять степень развития той или другой эпохи, того или другого народа, большим или меньшим соответствием с собственным идеалом; но он обязан в качестве наблюдателя следить за постепенным раскрытием в истории сил человеческого духа». Это не значит, указывал ученый, что исследователь не может выразить своего отношения к изучаемым явлениям, но сделать это он вправе лишь тогда, «когда результат уже добыт, когда познание совершилось действием чистого разума»12

    В этих рассуждениях немало справедливого, но в целом мы с ним несогласны. Конечно, наука не мыслима без трезвого, непредвзятого анализа, но полное устранение эмоций невозможно. Эмоции присущи человеку и являются проявлением его духовного мира. Сам же Чичерин духовное начало ставил выше материального. Но если нелегко устранить эмоции из политэкономии, социологии, то тем более это трудно сделать в исторической науке, которая напрямую затрагивает национальные чувства. Более того, убирать эмоции и не нужно, ибо тогда исследователь превратится в машину, исследующую живых людей. Если во всем положиться на чистый разум, то он может привести к непредсказуемым результатам. Неразумными могут тогда оказаться и защита отечества против сильного врага, и забота о слабых и т. д.

    Чичерин подобного не говорил, но ведь голый рационализм способен порождать такие выводы. Конечно, естественнонаучный метод необходимо использовать в исторических исследованиях, но только как вспомогательный. Отстраненное же воззрение на отечественную историю, которое отстаивал Чичерин, не приближает, а удаляет от истины. Страна созидается любящими, страдающими, а нередко и умирающими за нее людьми. Поэтому бесстрастный исследователь никогда не раскроет всей глубины этого созидания. Но, разумеется, освещение национальной истории с позиции слепой любви или казенного патриотизма приносит вред, ибо прикрытие недостатков и раздувание достоинств создают мифическую историю, руководствоваться уроками которой нельзя. С другой стороны, оторванность от национальных интересов создает предпосылки для разработки и восприятия фальсифицированной историографии, служащей разрушению отечества. Делается ли это умышленно или невольно, роли не играет.

    В этой связи справедливо мненйе Ю. Ф. Самарина о том, что предъявляемые к историку требования абстрагироваться от религиозных, политических, философских убеждений, а также от своей национальности неверны. Усвоившие наставнический тон по отношению к своему народу люди, продолжал Самарин, думают, что стали беспристрастны, на самом деле «под этим мнимым беспристрастием скрывается невольное пристрастие к чужому и неумение сочувствовать своему» 13 Это верно по отношению к западничеству в целом, но применительно к Чичерину резковато, ибо тот уважал историю России. Однако боязнь, что национальные традиции помешают европеизации, побудила его выдвинуть требование к ученым, занимающимся отечественной историей,, воздерживаться от возвеличивания .родины. Научный же уровень их работ, по его мнению, определяется степенью признания зарубежной историографией 14.

    Если согласиться с этим, то занижение, а то и очернение собственной истории неизбежно. Чичерин не замечал, что под громогласные заявления об объективности, служению истине у западных историков более чем достаточно и национализма, и пристрастия, а нередко и скрытой ненависти к России. Полемизировал с Чичериным по поводу объективности в исторической науке и Н. Г Чернышевский. Если первый ратовал за полное беспристрастие, то последний утверждал, что оно невозможно, подчеркивая, что тот, кто его декларирует в теории, на практике объявляет пристрастными мнения своих противников. В действительности «ни один сколько-нибудь сносный историк не писал иначе, как для того, чтобы проводить в своей истории свои политические и общественные убеждения» 15 Вопрос только в том, прогрессивны они или нет. Думается, что уязвимы обе точки зрения. Чернышевский, по существу, стирал грань между наукой и политикой, а Чичерин выдвигал неосуществимое требование.

    Отечественная историография(1знает и сочетание антинационального подхода с псевдоклассовым, давшим преднамеренную фальсификацию. Вспомним М. Н. Покровского, ’отрицавшего освободительный и народный характер Отечественной войны 1812 г., объяснявшего гибель наполеоновской армии ее недостаточной организованностью, поставившего знак равенства между патриотизмом и национализмом в его худшем понимании 16.'«Достижения» Покровского можно перечислять до бесконечности.

    Отношение Чичерина к естественнонаучному методу не было неизменным. Если во второй половине 50-х гг. он ратовал за него, то позднее пришел к выводу, что распространение этого метода на гуманитарные науки чревато отрицанием свободы, поскольку в природе, которую изучают естественные науки, ее нет, там властвуют неизменные законы. То обстоятельство, что многие социалисты поднимали на щит естественнонаучный метод, усилило негативное отношение к нему Чичерина. Полемизируя с В. Е. Чешнхиным-Ветринеким, упрекавшим Т. Н. Грановского в непонимании научного и воспитательного значения естествознания и даже утверждавшего, что Д. И. Писарев высмеял бы его взгляды, Чичерин писал, что насмешки последнего были бы проявлением его невежества. Грановский же более прав. Он уважал естественные науки, но считал, что для истории они могут быть только' вспомогательным средством, и упрекать его можно только за то, что он переоценивал их значение для своей науки. «В действительности, изумительные успехи естествознания в' новейшее время ровно ничего не дали для истории. И это понятно, ибо область ее совершенно другая... К истории не приложимы ни математика, ни опытные изыскания. Предметом истории являются не механические движения природы, а сознательные и целесообразные действия человека...»17 Более того, одностороннее увлечение естествознанием даже вредит изучению истории, ибо способствует переносу методов одной науки на другую, совершенно несходную с нею.

    Разумеется, далеко не все социалисты рассматривали общественные явления через призму естествознания. Немало было и противников такого метода. В то же время имелись влиятельные его сторонники в несоциалистнческой философии. К их числу относился и О. Конт. Критике его воззрений Чичерин посвятил целую книгу. В ней, в частности, он писал, что духовная жизнь человека отлична от материального мира. «Религия, философия, право, нравственность, наполняющие своим содержанием историю, суть явления метафизические». И поскольку человек существо метафизическое, то понять проявления человеческого духа можно только с помощью метафизики 18 Не удовлетворившись критикой Конта, Чичерин написал еще одну книгу, где изложил свое понимание метафизики 19

    Выше отмечалось, что Чичерин не смог реализовать свой теоретический потенциал в конкретных исторических исследованиях. И поскольку узость источниковой базы помешала ему всерьез проанализировать социально-экономические отношения, он особое внимание уделил географическому фактору и национальным особенностям. Подобный подход был свойственен государственной школе, включая С. М. Соловьева. Повышенное внимание к географическому фактору проявилось и у многих историков других направлений, например у В. О. Ключевского. Чичерин обращался к географическому фактору как в конкретных работах, так и в теоретических сочинениях. По его мнению, влияние природы велико, но не беспредельно. Во-первых, человек как духовное существо внутренне свободен. Во-вторых, он преобразовывает природу, развивает производство и чем более успевает на этом поприще, тем менее зависит от окружающей среды. Географическая среда слагается, по Чичерину, из ряда факторов, первым из которых он назвал строение почвы. Горы разделяют народы, писал ученый, море и равнины соединяют. Равнины способствуют образованию обширных государств. А чем обширнее страна, тем Меньше свободы между людьми. Отсюда необходимость сильной власти. Небольшие размеры государства способствуют развитию политической свободы. Последняя мысль не нова. О связи 'размеров государства с политическим строем писали античные мыслители, а в русской историографии еще в XVIII в. на это указывал В. Н. Татищев 20.

    В отличие от многих своих предшественников Чичерин не абсолютизировал размерьг страны, указывал, что общественное развитие может привести к распаду единой державы, как это было, например, в средние века. Но подобный распад представлялся Чичерину все-таки' противоестественным, в силу чего, по его мнению, единство возвращается. Географический фактор отнюдь не является главным при воссоединении, но он облегчает его. Эти представления Чичерина, несомненно, складывались под влиянием его учителя Соловьева, еще в 1851 г. писавшего, что «равнина, как бы ни была обширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет областью одного государства: отсюда понятна обширность русской государственной области...»21. Более чем столетие спустя Л. Н. Гумилев, прибегая к иной аргументации, нежели государственники, писал о естественности возникновения на громадной евразийской равнцне единого государства 22

    Вторым природным фактором Чичерин назвал климат. В духе многолетних традиций он писал, что жаркий климат способствует более физическому развитию, нежели духовному. Он не содействует выработке личности и, следовательно, делает человека малоспособным к свободе. Роскошная природа не побуждает к упорному труду. Отсюда необходимость принуждения, породившая рабство. Климатом Чичерин объяснял и порабощение негров. Суровая природа, по его словам, является другой крайностью. Тяга к труду возникает тогда, когда препятствия не слишком велики и есть надежда на успех. Отсутствие же этих условий приучает обходиться немногим, вырабатывает терпеливость, а все это порождает склонность подчиняться власти. К тому же сильный холод, как и сильная жара, препятствует умственному развитию. Умеренный климат способствует как выработке трудолюбия, так и формированию личности, благоприятствует зарождению и развитию свободы. Россия же, по Чичерину, находится в зоне умеренного климата и поэтому способна, к высшему развитию. Но расположенность в самой крайней части этой зоны затруднила ее прогресс23. Как уже говорилось, высказывания Чичерина чо климате опирались на многолетнюю традицию, но особо следует подчеркнуть влияние Гегеля. Расистские рассуждения Чичерина о неграх также шли от Гегеля 24.

    Третьим фактором географической среды Чичерин считал естественные природные богатства или, как он выражался, произведения почвы. Последние, писал он, влияют на направление хозяйственной деятельности. Лес порождает охоту, степь — скотоводство, железные руды и каменный уголь побуждают к промышленности. Направление хозяйства влияет на образ жизни народа и весь его общественный быт. Так, государства земледельческих и торгово-промышленных народов различны. Особенно велико значение экономической взаимосвязи народов. Обособленное хозяйство, указывал ученый, обречено на низкий уровень 25.

    В советской историографии долгое время роль географического фактора недооценивалась, а пристальное внимание к нему дореволюционных историков расценивалось как проявление немарксистской методологии, не способной понять решающее значение производства. Между тем естественные богатства, выгодность или невыгодность географического положения страны, климат и рельеф местности играли громадную роль, нередко определяя судьбу страны и народа. Безусловно, с ростом производительных сил влияние природной среды сокращалось. Чичерин это понимал и совершенно определенно указывал на это. Географический фактор и сегодня имеет значение, а пренебрежение к нему обернулось рядом серьезных потерь. Более того, он выдвинул новые аспекты, которые ранее не учитывались, а некоторые не были известны. Современные ученые Б. Н. Зимин и В. А. Шупер убедительно показали необходимость географического ренессанса 26

    Чичерин считал роль географической среды одним из факторов, влияющих на развитие страны, но отнюдь не единственным. Но определенное преувеличение влияния этого фактора особенно прослеживается, когда Чичерин вольно или невольно пытается оправдать колониальное угнетение.

    Если воздействие географического фактора на производство, культуру ученый проанализировал достаточно подробно, то проблема воздействия человека на природу им только поставлена.

    Огромную роль в развитии страны играет, по Чичерину, ее население. Его значение слагается, отмечал он, из количества и качества. От количества зависит государственная сила. Правда, этот фактор Чичерин считал относительным, указывая на примеры побед небольших стран над крупными державами. Однако новое время, считал он, благоприятно именно державам. Велика роль плотности населения. Она создает более прочные внутренние связи, способствует хозяйственному подъему. Поэтому планы заселения Сибири оценивались ученым отрицательно: отлив населения вызовет застой в Европейской, России. То, что освоение новых территорий консервирует экстенсивные методы ведения хозяйства, это верно. Но, во-первых,' освоение необходимо с экономической и стратегической точек зрения, а во-вторых, сама по себе плотность не порождает интенсификации. Признав более важной категорией качество населения, Чичерин вслед за Гегелем высказал ряд мыслей, которые страдают европоцентризмом и даже расизмом. Белые европейцы, по его мнению, стоят во главе человеческого развития и только Япония является исключением 27

    Конечно, на Чичерина повлияли реалии его времени, когда евро- и североамериканская гегемония была неоспорима. Представить изменение ситуации он не мог. Он, разумеется, знал, что некогда Китай, например, превосходил Запад, но полагал, что цветные способны подняться только до определенного уровня., превзойти' который им не дано. Заметим, что расовая проблема мало интересовала Чичерина. О ней он писал скупо, не вникая в ее суть. Видимо, это было вызвано тем, что национальным особенностям он придавал неизмеримо большую роль, нежели расовым.

    Важнейшими элементами, консолидирующими людей в нацию, он считал единство языка, принадлежность к одному государству, чувство духовного родства, сознание общности истории. Что же касается религии, то она, по Чичерину, не играет определяющей роли в национальном строительстве. В Германии, писал он, есть католики и протестанты, но те и другие немцы. Русскими являются и староверы, и православные. В то же время греки и румыны не имеют общего с русскими, хотя и являются православными. Живи Чичерин в наше’время, он указал бы и на миллионы неверующих русских. Учитывая это, приходится констатировать, что религия не определяет национальность. Тем не менее Чичерин ее роль явно недооценивал. Публицисты и политики от славянофилов до официальных лиц любили ссылаться на то, что составлявшие подавляющее большинство населения крестьяне называли себя не русскими, а православными. Что же касается староверов, то они особая ветвь православия. Отметим, что переходившие в православие татары, немцы и др. становились русскими. Многолетний опыт эмиграции показал также, что русскость сохраняли те, кто сохранял православие. Укажем на непоследовательность Чичерина. Так, протестантизм, по его мнению, это «форма понимания христианства», имеющая «более или менее национальный характер». Но поскольку в нем преобладало общечеловеческое начало — свобода мысли и совести, то он утвердился не только у германских народов. Своеобразие же русского народа, по Чичерину, выразилось не в православии, а в старообрядчестве и других сектах. Наложение на старообрядчество «проклятия собором 1667 года было знаменательным актом, которым отвергалась чисто национальная форма и утверждалась связь с общечеловеческим началом» 28.

    Получается, что германские народы имеют религию, отвечающую их национальным особенностям, но для русских национальное восприятие христианства недопустимо. Характерно, что Чичерин не пытался разобраться в сути религиозного конфликта XVII в., сведя церковную реформу к изгнанию национального своеобразия. Он не учитывал ни того, что православие всегда было общечеловеческой религией, ни того, что и после реформы Никона теснейшая связь православия с русским национальным сознанием осталась. В этой связи заявление К- С. Аксакова о том, что «русский народ имеет прямое право как народ, на общечеловеческое, а не через посредство и не с позволения Западной Европы», совершенно оправданно. Общечеловеческое, подчеркивал он, осуществляется через народное, и поэтому европеизм имеет не только общечеловеческое, но и очень сильное национальное начало. Западники же принимают все европейское за общечеловеческое и в результате ратуют не за него, а за национальное, но не за свое, а за чужое29 Основания для такого вывода у Аксакова были. Славянофилы, продолжал он, не отвергают Европу, но берут нз нее только то, что действительно является общечеловеческим, не принимая национального.

    Отстаивая общечеловеческое, Чичерин не считал его унифицированным, подчеркивая, что оно охватывает разные стороны духовной жизни н в одном народе могут преобладать одни, а в другом — другие. Не призывал ученый и заимствовать все без разбора, указывая, что особая осторожность нужна в политической области, где необходимо учитывать объективные условия страны30. Русский же народ, будучи, по его мнению, поставленным историей на обочину цивилизации, отстал от передовых народов и поэтому должен заимствовать их лучшие достижения. Проявив незаурядные способности к созданию в крайне неблагоприятных условиях государства, русские не обогатили человеческую сокровищницу. Отсюда необходимость для них ходить в учениках.

    Фактов, противоречащих последнему суждению, немало. Хваля протестантов за обогащение человечества свободой совести и мысли, Чичерин забывал, что они вторгались в чужие земли и истребляли целые народы, которые были повинны только в том, что обладали богатствами, которые захватчики жаждали присвоить себе. Русские же, одолев татар, которые веками разоряли их земли, убивали, уводили в рабство, не только не прибегли к геноциду или, по крайней мере, к сгону татар с земли, а предоставили им равноправие в своей державе. Не есть ли это наш вклад в общечеловеческие ценности?

    Обратим внимание еще на одно высказывание Чичерина. «Народность, как носитель общечеловеческих начал, имеет великое историческое значение, но народность, оторванная от общечеловеческой почвы, является врагом человечества» 31 Эта мысль была реакцией на политику бисмарковской Германии. Думается, что она неверна. Экспансионизм Германии был вызван стремлением к переделу мира. Но принципиальной разницы ее действий с действиями Англии и Франции, ранее осуществившими территориальные захваты, мы не видим: Сама формулировка Чичерина навеяна западной литературой. Но ученый не учитывал, каким образом она может быть использована. А ведь она давала индульгенцию на бесчеловечное отношение к народам, которые объявлялись западНыми властителями врагами свободы, прогресса, прав человека.

    Западничество породило и промелькнувшую в сочинениях Чичерина мысль о неизбежности появления новой религии, религии духа, которая, не отменяя прежние, восполнит их32. Можно сожалеть, что ученый, посвятивший религиозным проблемам целую монографию33, оказался бессознательным орудием антинациональных сил. Проповедники экуменизма апеллируют к общечеловеческим интересам, но, как мы уже не раз убеждались, под последними скрываются вполне определенные своекорыстные интересы. Западники же вольно или невольно оказывали им содействие. Правда, идеи экуменизма не занимали заметного места в чичерннском наследии, но тем не менее они были и оценивать их можно только отрицательно. Экуменизм укреплял и без того распространенное у российской интеллигенции скептическое отношение к православию, что в сочетании с растущим атеизмом расшатывало национальное самосознание и приближало крушение российской государственности.

    Обратим внимание на приведенные И. С. Аксаковым рассуждения одного из чиновников-западников, названного Аксаковым господином Ж., который считал, что русский патриотизм и православие мешают европеизации России и задерживают цивилизацию. В отличие от Чичерина Ж. не думал о новой религии, но полагал, что русский народ надо довести до того, чтобы крестьяне с одинаковым чувством шли и в кирху, и в костел, и в православную церковь. Русское духовенство должно походить на европейское, у него необходимо изъять воспитание народа и добиться, чтобы «могли существовать рядом и танцкласс, и капкан, и молитва» 34Людей, подобных Ж., было немало. '

    Видимо, недаром Феодосий Печерский завещал: «Не подобает... хвалить чужую веру. Кто хвалит чужую веру, тот все равно, что свою хулит. Если же кто будет хвалить свою и чужую, то он двоеверец, близок ереси». Это не означает, что надо ненавидеть иноверцев. Напротив, Феодосий учил: «Твори милостыню не своим только по Вере, но и чужевер-ным. Если увидишь нагого или голодного, или в беду попавшего, — будет ли то жид, или турок, или латынянин, ко всякому будь милосерд, избавь его от беды, как можешь,— и не лишен будешь награды от Бога...»35,

    Па протяжении XIX в. шли споры по вопросу о национальном единстве в свете взаимоотношений образованного меньшинства с народом. Еще Н. М. Карамзин писал, что «со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний»36. И Карамзин, и позднее славянофилы не отрицали необходимости усвоения полезных для России достижений Европы. Но они желали, чтобы такие заимствования органически вплетались в национальную жизнь, чтобы образованные русские оставались прежде всего русскими.

    Позднее появились общественные деятели, идеализировавшие народный быт, который противопоставлялся ими дворянской культуре. Особенно характерны в этом отношении народники типа Юзова (И. И. Каблица). За опрощение господствующего класса выступал Л. Н. Толстой. Чичерин же писал, что образованные люди разных наций легче понимают друг друга, нежели свое простонародье. Однако требование принять народные верования, предъявляемое образованному меньшинству, он считал недопустимым, подчеркивая при этом, что умственное развитие не препятствует национальному единству.

    Думается, что славянофилы, несмотря на некоторые их крайности, вроде требования отказа от европейской одежды, были более правы. Неумеренная европеизация привела к денационализации немалой части образованного общества, которая оказалась готова на любые, даже самые чудовищные эксперименты над Россией, ради перестройки ее по надуманным схемам. Западничество притупило национальное чувство у Чичерина, который, будучи патриотом, не заметил опасности космополитизма. О подобных патриотах И. С. Аксаков с большой долей справедливости писал: «...патриотизм», в котором никогда в России не было недостатка, нменно-то в России вовсе не означал ни уважения, ни даже простого сочувствия к русской народности. Отстаивая с беспримерным мужеством политическое существование русского государства, патриотизм не выдерживал столкновения с нравственным натиском Западной Европы и, охраняя целость внешних пределов, трусливо пасовал и поступался русской национальностью в области бытовой и духовной» 37

    Уделял внимание Чичерин и национальному характеру. По его мнению, в основных чертах он оставался неизменным. Исторические условия, в которых формировался русский народ, породили у него привычку к беспрекословному повиновению, сделали его терпеливым. Терпение русского человека способствовало установлению сильной власти.

    К свободе же тяготеют народы, обладающие личной предприимчивостью. Но терпение не обязательно является слабостью. Слабы те народы, которые неспособны отстоять свою независимость. Сильные же, терпеливые, хотя и малосамостоятельны, но при руководстве сверху способны на многое. «Поэтому, в одинаковых внешних условиях народы с противоположным характером установляют у себя совершенно различные государственные формы»38

    Русские, по Чичерину, от природы способные, но не настойчивые и делающие все на авось люди. Они более пассивны, нежели деятельны. Поэтому если их выбить из колеи, они, при всей их привязанности к обычаям, легко перенимают чужое и подчиняются ему 39 Представление о способном, но делающем все на ацось русском народе было широко распространено в господствующем классе. Чичерин не первый и не последний высказывал эти мысли. Но они неверны. Сошлемся на такого знатока проблемы, как А. Н. Энгельгардт, показавшего, что русский народ в трудолюбии и добросовестности не уступает европейцам, но, чтобы его работа дала максимальную отдачу, она должна быть правильно организована. При этом обязателен учет национальной трудовой специфики 40

    Заслуживает внимания тезис Чичерина о пассивности славянской натуры. Нетрудно приписать его классовой позиции ученого, тем более что положение о пассивности народной массы и активной, созидательной роли государства красной нитью проходит через сочинения Чичерина. Не отрицая социальных пристрастий ученого, мьь полагаем, что такое объяснение неполно и неточно. Во-первых, Чичерин видел здесь прежде всего национальную проблему. Во-вторых, о пассивности нашего народа писали не только буржуазные историки вроде Чичерина или официальные ученые вроде М. П. Погодина, но и их антиподы из революционной демократии. Так, А. И. Герцен утверждал, что «восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе <...>

    Чтобы сложиться в княжество, России были нужны варяги.

    Чтобы сделаться государством — монголы»41.

    Разумеется, не все революционные демократы разделяли взгляды Герцена. Тем Ъе менее представления о женственности и несамостоятельности русских были широко распространены в отечественной историографии, а их истоки шли от норманнской теории, которая в том или ином виде глубоко проникла в сознание российских историков и публицистов. Есть и социально-политическая подоплека подобного подхода. Для правящего класса Тезис, об извечной пассивности народа был удобен, ибо санкционировал его право на управление Массами. Западники, кроме того, рассчитывали на полную европеизацию России. Ведь заявлял же Чичерин, что выбитый из колеи русский народ легко примет новое. Женственная натура устраивала и многих демократов, полагавших, что природная восприимчивость народа благоприятствует усвоению их идей. По нашему мнению, рассуждения о женственности русского народа были не безобидны, ибо порождали стремление переиначить жизнь народа в соответствии с придуманными проектами; когда же неожиданно для прожектеров народ оказывал сопрртивление, то их охватывало озлобление. Н. И. Ульянов обратил внимание на то, что Н. П. Огарев, потерпев неудачу со своими экспериментами в деревне, разразился в стихах проклятиями по адресу родного края, заявляя, что уходит в чужую страну, откуда каждое мгновение будет казнить свою, в которой больно жить42 Если вообще можно оперировать понятием женская натура в том смысле, какой ей придал Герцен, то ее следует искать не у народа, а у той части российской общественности, которая стала проводником чужих идей.

    К национальным особенностям Чичерин относил наклонность к созерцательности и идеализму, рассматривая ее как одну из предпосылок подчинения общества государству. Народ с практическим складом ума, писал он, не фантазирует, а действует исходя из реальности. «Практический смысл рождает и политический смысл, который умеряет крайности и удерживает людей в пределах благоразумия. А так как политика составляет область практической деятельности, то сюда постоянно устремляются высшие силы общества; через это приобретается вековой опыт в государственной жизни» 43 Идеальные же стремления, преследующие достижение всеобщей гармонии, с неизбежностью ведут к подчинению людей государству. То обстоятельство, что образованные слои народа с идеалистическим уклоном чаще всего чураются действительности и предаются умозрениям, не противоречит данному выводу. Рано или поздно, подчеркивал ученый, появляется желание осуществить идеи на практике, а поскольку они являются плодом сугубо теоретического размышления, то, естественно, они вызовут сопротивление, преодолеть которое спо* собно только государство.

    Имеют ли нации с практической направленностью характера преимущество перед нациями, склонными к идеализму? По Чичерину, такое противопоставление неправомерно, поскольку минусы и плюсы есть у тех и у других. Практикам плохо даются радикальные перемены, а необходимость в них появляется. Теоретики способны быстро двинуть дело вперед, но ошибки в расчетах всегда стоят дорого. Однако личные симпатии Чичерина склоняются к практикам. Думается, что это проистекало из-за существования столь ненавистной Чичерину социалистической теории, к которой нельзя прийти практическим путем. Типичными практиками Чичерин считал англичан. Идеалистическое направление, по его словам, долго господствовало у немцев. Каковы же русские, по Чичерину? В допетровскую эпоху они не знали теории. В какой степени изменилось положение после Петра I, из сочинений ученого не ясно.

    Думается, затронутая проблема, вопреки мнению Чичерина, является не национальной, а социальной. Ученые и публицисты, которые считают носителями отвлеченных идей интеллигенцию, по нашему мнению, правы. Так, И. Л. Солоневич писал, что «русский мужик есть деловой человек... Дело русского крестьянина, — дело маленькое, иногда и нищее. Но это есть дело. Оно требует знания людей и вещей, коров и климата, оно требует самостоятельных решений и оно не допускает применения никаких дедуктивных методов, никакой философии. Любая отсебятина, — и корова подохла, урожай погиб и мужик голодает. Это Бердяевы могут менять вехи, убеждения, богов и издателей, мужик этого не может. Бердяевская ошибка в предвидении не означает ничего — по крайней мере, в рассуждении гонорара. Мужицкая ошибка в предвидении означает голод. Поэтому мужик вынужден быть умнее Бердяевых. Поэтому же капитан промышленности вынужден быть умнее философов. Оба этих деловых человека вынуждены быть честнее философов, историков, социологов и прочих: они сталкиваются с миром реальных вещей и реальных отношений...»44.

    Конечно, отношение Солоневича к творческой интеллигенции чрезмерно резко, ибо духовные ценности во многом создаются ею, но верно и то, что завиральные, а то и опасные для общества идеи порождаются ею же. Однако концентрация внимания на последних не способствует объективному анализу. Что же касается утверждения о практической на-

    Цравленности подавляющего большинства народа, то оно справедливо. Народ, разумеется, способен зажигаться идеями, но лишь в том случае, если надеется извлечь из них практическую пользу для себя.

    Что же касается умозрительного конструирования, то оно полезно, если мыслитель находится на реальной почве. Но если он ее покинул, то она может стать либо бесплодной фантазией, либо разрушительной идеей. И чем больше в ней утопизма, тем больше насилия требуется для ее реализации. Зарождение же беспочвенных идеалистов в России весьма рельефно показал В. О. Ключевский. Русское дворянство, писал он, в середине XVIII в. избавившись от обязательной службы, избавилось и от всякого серьезного дела. Вместо занятия политикой или хозяйством оно увлеклось французским просветительством, а ранее перениманием обычаев и нравов французского света. В результате оно полностью оторвалось от русской действительности. Однако и французами русские дворяне не стали. Просветительство вытекало из реальных социальных потребностей Франции. Русские же дворяне, не имея настоящего дела и представляя нелепый симбиоз крепостника-вольтерианца, восприняли сугубо отвлеченные идеи просвещения и в результате перестали понимать не только русскую, но и какую-либо действительность45. В первой трети XIX в. лучшая часть дворянства попыталась повернуться лицом к русской действительности и преобразовать ее, но груз прошлых традиций сделал «одних нетерпеливыми новаторами, хотевшими все перестроить разом, других нерешительными пессимистами, не знавшими, что делать, а третьих повергло в настроение, лишившее их способности и охоты делать что-либо» 46.

    Конечно, не со всеми мыслями историка можно согласиться. Среди дворян было немало людей, не терявших чувства реальности и приносивших отечеству большую пользу. Но именно дворянская среда порождала людей, живущих в. мире грез. Здесь росла ненависть к проклятой действительности, не соответствующей идеалам. Наследниками беспочвенного барства стала российская радикальная интеллигенция, в значительной степени сама состоявшая из дворян. Безусловно, у нее были иное мировоззрение, иные представления об идеальном общественном устройстве, но желание смести ненавистную действительность было у тех и у других. Но если дворяне — по преимуществу созерцатели, то радикальные интеллигенты — деятели. О духовной связи последних с первыми, о неумении и нежелании интеллиген-

    Ции считаться с объективными условиями, о стремлении всё принести в жертву своей идее достаточно подробно писалось в «Вехах» 47

    Заканчивая исследование национальных характеров, Чичерин указывал на такие их свойства, как подвижность и постоянство. Последнему он отдавал предпочтение, считая, что оно способствует установлению прочного порядка, основанного как на свободе, так и на власти. Подвижный характер народа также имеет свои преимущества, обеспечивая его носителю первенство в общественном развитии. Таковы, по Чичерину, французы. Но недостатки существеннее, ибо ничего прочного такой народ не создает. Вряд ли можно согласиться с такими суждениями. В истории любого народа есть примеры и подвижности, и постоянства. Не отрицая того, что национальные черты меняются, Чичерин полагал, что и здесь последнее слово за государством, которое в своей внутренней политике должно и учитывать национальные особенности своего народа, и исправлять присущие ему недостатки. Так, если у народа не хватает самодеятельности, то государство не должно брать все на себя, а поставить народ в такие условия, чтобы она возникла 48

    Главное место в чичеринской теории занимал вопрос о государстве, но поскольку воззрения на него мы анализировали выше, то здесь подчеркнем лишь, что признание принципа историзма, наличия закономерности в историческом процессе, стремление к объективности, пусть и не всегда правильно понимаемой, признание великой личностью не той, которая действует наперекор общественному развитию, а той, которая ему содействует, которая лучше других понимает общественные потребности и энергичлее других их отстаивает, понимание зависимости политики от социально-экономических отношений свидетельствуют, что Чичерин был выдающимся представителем историографии своего времени. Вместе с тем оторванность целого ряда теоретических принципов ученого от его конкретно-исторических исследований, пусть и вызванная объективными причинами, безусловно, снижала ценность его работ и затрудняла выяснение его исторических взглядов. Невозможность реализации всего теоретического потенциала привела к переоценке географического фактора, хотя сам по себе последний действительно имел большое значение. Спорны многие суждения Чичерина о национальном характере. Самым же слабым местом у Чичерина, на наш взгляд, был западнический подход к проблемам национальной истории.

    § 2. Б. Н. Чичерин о русской историй

    Рассмотрим теперь схему русской истории, предложенную Чичериным. Первоначально славяне, писал ученый, как и другие европейские народы, жили маленькими союзами: племенными, родовыми и общинными. И управление, и быт были у них патриархальными. При столкновении с чужими племенами родовые связи рушились и поскольку для государственных время еще не пришло, то каждый человек обособился. Призвание варягов, которые, будучи чуждым элементом, не вмещались в родовые отношения, ускоряет этот процесс, и эпоха родового права сменяется эпохой частного права 49 Последняя, по Чичерину, характерна тем, что люди не сознают себя членами общества как единого целого и преследуют исключительно личные, частные цели. Связь между людьми также носила частный характер и основывалась «на договоре свободных лиц или на личной зависимости от того или другого лица» 50

    И договоры свободных людей, и степень зависимости несвободных ничем не регламентировались. Поскольку договорные отношения возникли в дружине, а дружинники вместе с князем стали господами на покоренных землях, то первый этап частноправового строя Чичерин называл дружинньщ, который, по его мнению, существовал до появления крупной земельной собственности. Последняя же породила на Руси вотчинный этап, а на Западе феодализм. Но западный исторический процесс, шедший, по Чичерину, аналогично русскому, имел существенные отличия. На Западе скоро возникли частные союзы, временно заменившие государственный союз. У нас же, по словам ученого, было одинокое блуждающее лицо, неспособное создать «ни науку, ни искусство, ни прочную гражданственность»51.

    Объясняется это тем, что громадная территория, лишенная, в отличие от Европы, даже следов цивилизации, скудная и однообразная природа не рождали привязанности к месту. Разбросанные на громадном расстоянии друг от друга села и города не имели взаимной связи, но в силу отсутствия естественных преград не могли обособиться. Поэтому не было сосредоточения и все расплывалось вширь. Естественные условия способствовали созданию великого государства, но препятствовали общественным связям. Поэтому государство могло строиться только сверху, действием власти. Нигде в Европе, подчеркивал Чичерин, не было народа, общественный дух которого был столь неразвит, как у русских. Сама русская история в силу географической среды, народного характера и оторванности от древнего образованного мира была беднее великими явлениями, нежели история западная. «Но, — продолжал Чичерин, — русский народ способен к развитию, он принадлежит к семье народов европейских и при всех своих особенностях, при всей скудности исторического содержания он развивался параллельно с ними, по одним и тем же началам жизни. Патриархальный быт, основанный на кровном единстве, господствовал первоначально как на Западе, так и на Востоке». Но именно славяне подчинились ему прочнее других племен, сохранив его остатки до сих пор. Они же оказались менее всех «способны выйти из него путем внутреннего развития и выработать из себя новые формы общественного быта... на Западе, дружинное начало, начало личности и добровольного союза, разрушающее естественные связи, вытекало из самой жизни народной, у нас оно было элементом пришлым».

    Отсутствие способностей к созданию новых гражданских форм вызвало необходимость внешней власти. Отсюда призвание варягов, что явилось ярким проявлением пассивности славянской натуры. Варяжская дружина, окончательно разрушившая кровные связи, заменила их добровольным союзом. Но он оказался непрочным. Поскольку предшествующая жизнь не выработала общественных интересов, постольку личность, вырвавшись «из-под влияния естественных связей... предалась безграничному разгулу ...и тогда началось то бессмысленное брожение народных элементов, которое обозначается именем удельного периода. Все предались кочевому стремлению — и князья, и бояре, и слуги, и торговцы, и поселяне» 52.

    Как видим, вопреки солидным традициям норманнской теории в отечественной историографии, Чичерин не считал варягов создателями русской государственности, но полагал,' что они положили начало власти. Однако она оказалась, по его мнению, слишком слабой, ибо воспрепятствовать воцарившемуся бессмысленному брожению варяги не только не смогли, но, напротив, сами, включая князей, приняли в нем участие. Как и местное население, утверждал он, ничто не привязывало варягов к месту, а отсутствие естественной защиты не позволяло боярам строить, подобно западным феодалам, замки, ставшие опорой их могущества. Таким образом, хотя Чичерин и утверждал, что географический фактор не определяет общественное развитие, но в первые века русской истории он сыграл у него решающую роль, помешав формированию общественных интересов и созданию частных союзов. Если на Западе феодалы консолидировались в союз, сыгравший выдающуюся роль в истории, то на Руси он не сложился, и привилегированные лица остались одиночками, как и все население. Что же касается причины исчезновения варягов, то Чичерин этот вопрос, по существу, обошел.

    Из историков XIX в. ближе других к Чичерину в оценке варяжского вопроса К. Д. Кавелин. Разумеется, разногласия между ними были, но в советской историографии они преувеличены. Так, Н. Л. Рубинштейн полагал, что Кавелин, последовательно применяя теорию органического развития, устранил роль варягов и татар из русского исторического процесса. Чичерин же, напротив, сделал их главной силой русской истории53. На самом же деле Чичерин не раздувал роль варягов и хотя преувеличил роль татар, но главной силой русской истории их не считал. Поверхностно осветил Рубинштейн и взгляды Кавелина, который, считая определяющими внутренние процессы, вовсе не исключал внешние факторы, допуская, что иногда они могут иметь решающее значение. Правда, по его утверждению, этого не было в русской истории. Так, родовой быт укрепился у восточных славян потому, что они не испытывали ни завоевания, ни смешения. Другие славянские народы через это прошли, и он у них рухнул. Татары управляли Русью издали, и поэтому их влияние ничтожно. Однако варяжский период, по Кавелину, был. Призванные несколькими племенами, писал он, варяги с «дружиной поселяются между ними, из призванных властителей становятся завоевателями... и основывают обширное, как кажется, феодальное государство. Но... замечательное явление! Тогда как в других землях они надолго придают свой характер быту страны, ими покоренной, у нас, напротив, они скоро подчиняются влиянию туземного элемента и, наконец, совершенно в нем исчезают, завещав нам надолго мысль о государственном единстве всей русской земли, дружинное начало и систему областного правления. Впрочем, и эти следы северной дружины так переродились на русской почве, так прониклись национальным элементом, что в них невозможно узнать их не славянского первообраза» 54.

    Кавелин здесь не совсем последователен. Из его же текста следует, что варяги оказали некоторое влияние на русский исторический процесс и были завоевателями. Именно таковыми их считал Чичерин. Несколько большей была роль варягов, по С. М. Соловьеву:    «Призвание    первых    князей

    имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю. Главное, начальное явление в основании государства — это соединение разрозненных племен чрез появление среди них сосредоточивающего начала, власти»55 Но и Соловьев не усматривал в варягах создателей русского государства, полагая, что оно результат длительного общественного развития. То же думал и Чичерин.

    Думается, что в варяжском вопросе Чичерин был на уровне науки своего времени. Его и Соловьева можно отнести к умеренным норманнистам, а Кавелина — к непоследовательным антинорманнистам. Что же касается самой норманнской теории, то отвергавшие ее русские ученые и публицисты, начиная с М. В. Ломоносова, если и ошибались в деталях, то были правы по существу.

    Несомненной заслугой Чичерина перед отечественной историографией было установление связи между разложением родовых отношений и возникновением Киевской Руси. В этом отношении и Соловьев,' и Кавелин, считавшие древнерусский строй родовым, уступали Чичерину. Правда, у Кавелина мелькнула мысль о том, что незадолго до прихода варягов у славян произошло выделение особо богатых и знатных семей 56, но ученый, зафиксировав социальное расслоение, не придал этому значения й продолжал настаивать на господстве родовых отношений. Вспомним и общеизвестную схему русской истории Соловьева: родовой период, период борьбы государственных отношений с родовыми, государственный период. Чичерин же полагал, что исследователи, видевшие «главный отличительный признак исторического развития древней России» 57 в родовых отношениях, неправы. Последние, действительно, сохранялись долго, вплоть до местничества, а остатки патриархальных отношений проявляются до сих пор, но определяющей роли они не играли. Ученый особо подчеркивал, что родовые отношения — это общечеловеческое, а не исключительно русское явление и что с их распадом род не исчез, а остался одним «из составных элементов гражданского общества» 58.

    Не отличались родовые отношения на Руси, по мнению Чичерина, и большей прочностью, нежели в других странах. Княжеский род, который был всегда в центре внимания историков, писал ученый, отнюдь не представлял примера крепости родственных чувств. «Напротив, история его открывается несколькими братоубийствами, за которыми следует беспрерывный ряд междоусобий. Если в роде устанавливается иногда что-то похожее на единство, то это делается благодаря сильному князю, который личным своим могуществом умеет сдержать остальных». Князья много говорили о родственной любви и братскам согласии, но это осталось пожеланием, не существующим в действительности. Историческое же развитие вело к еще большему ослаблению сознания родового единства. Поэтому отношения князей определялись «не столько правилами родства, сколько добровольным, большею частью временным их согласием, договорами» 59

    Но если в понимании роли родовых отношений Чичерин превосходил других государственников, то в целом историческая концепция Соловьева предпочтительнее концепции Чичерина. Соловьев не только подкрепил ее более богатым фактическим материалом, но и глубже разобрался в ряде проблем. Как и Чичерин, он преувеличивал подвижность населения, но если у Чичерина она носила бессмысленный характер, то Соловьев ее увязал с колонизацией России и борьбой леса со степью. Под ударами кочевников-степняков русские, по Соловьеву, отступали в леса, представлявшие для них единственную защиту. Там, окрепнув, они переходили в наступление, вытесняя кочевников из степи. Поскольку судьба дала русскому народу огромные неосвоенные пространства, то их колонизация стала его уделом в течение веков.

    Представление о бродячем образе жизни русских людей, закладываемое Чичериным и с определенными оговорками Соловьевым, надолго закрепилось в отечественной историографии, но оно неверно. Тем не менее даже после серьезного удара, нанесенного в начале XX в. по этой концепции Н. П. Павловым-Сильванским, весьма характерно назвавшим один из разделов своей книги «Мнимые странствования бояр и крестьян»60, это представление разделялось рядом дореволюционных историков.

    Бессмысленное брожение всего населения, продолжал Чичерин, не могло быть вечным. Первыми осели князья и сделались строителями русской земли. Они покорили кочующие элементы и принудили их подчиняться государственному порядку. Активного сопротивления князья не встретили, так как неорганизованная масса не была на это способна, но зато бегство приобрело всеобщий характер, и на борьбу с ним власти потратили много сил и энергии 61.

    Из работ ученого, посвященных отечественной истории, неясно, какие причины побудили князей осесть и заняться устроением русской земли. Из более поздних, фундаментальных, сочинений мы знаем, что, по Чичерину, стремление к порядку органически присуще человеку. Именно оно ц помогло в государственном строительстве. Но если на Западе власть могла опереться на определенные общественные слои, то в России в силу ее географической среды общественные связи отсутствовали и власть вынуждена была все взять на себя и в течение столетий гоняться за ‘ убегавшими от нее подданными, ловить их, налагать на них повинности, приучая тем самым к порядку и создавая само общество. Однако на естественный вопрос, каким образом князья и почему только они преодолели влияние географической среды, а не остались такими же бродягами, как и все, у Чичерина ответа нет.

    Отношения же самих Рюриковичей, по Чичерину, определялись не столько степенью родства, сколько договорами, которые свидетельствовали об отсутствии государства и господстве частного права. Анализ такого важного источника, как духовные и договорные грамоты великих и удельных князей, укрепил Чичерина в мысли о правильности его вывода. Договоры, писал он, могут заключаться только между независимыми друг от друга сторонами. Поэтому наличие договора между великим князем и удельным свидетельство того, «что великий князь — не государь, а удельные — не подданные. Это свободные лица, соединенные довольно шаткой родственной связью и вступающие в добровольные взаимные обязательства». Иногда, продолжал ученый, удельные князья называли великого князя господином, но это не более чем проявление уважения. Само содержание договоров, полагал ученый, исключает мысль о «государственном подчинении удельных князей великому... Возможно ли вообразить, чтобы верховная власть отказалась от всякого влияния на владения подданного, чтоб она обязалась ни под каким видом не посылать туда своих чиновников, не покупать там земель, не держать закладчиков, не судить, не собирать податей? И заметьте, это даже не льгота, а обоюдное обязательство на совершенно равных правах»62.

    Исследователи чичеринского наследия непременно указывали на его ошибочное представление о длительном безгосу-дарственном периоде в истории России и оставляли без должного внимания мысли Чичерина о междукняжеских отношениях. Если Соловьев рассматривал их как родовые, которые постепенно вытеснялись государственными, то Чичерин, не отрицая родовых счетов, в основу брал договорный принцип и оказался прав. В свете изысканий выдающегося советского историка Л. В. Черепнина видно, насколько серьезным был вклад в науку Чичерина. «Историки правы,— писал Черепнин, — говоря о смене государственных форм, время до XVI в. обычно рассматривали как период господства в России строя монархии, сначала раннефеодальной, затем периода раздробленности. Эта прямолинейная схема давно уже подвергается сомнению со стороны общегражданских историков. Лишь для отдельных этапов политического прошлого Древней Руси можно говорить о раннефеодальной монархии... Форма эта неустойчива, и с ее распадом Русь представляет собой средневековую федерацию — союз князей, оформленный договорными отношениями на началах сюзеренитета — вассалитета» 63.

    Будучи далеки от того, чтобы проводить аналогию между учеными, стоявшими на принципиально различных методологических принципах, мы хотели лишь подчеркнуть, что установленный Чичериным договорный принцип междукня-жеских отношений действительно существовал и играл большую роль.

    Духовные грамоты, по мнению Чичерина, еще более подтверждают его выводы. Так, проанализировав завещание Ивана Калиты, он заявил, что оно полностью лишено государственной мысли и является частновладельческим распоряжением. То же самое и у других князей. Ни представления о единстве земли, ни отделения государственного имущества от частного княжеского тогда не знали. Поэтому в завещании перечислялись на одинаковом основании не только области и города, но и скот, холопы и т. д. Поскольку же князь получил владения как имения, то и распоряжался в них не как правитель, исполняющий общественную должность, а как частный владелец. Первые признаки государственного порядка, по мнению Чичерина, появляются при Василии Темном, когда старшему сыну достается наследство, превышающее владения удельных князей, вследствие чего последние теряют возможность сопротивления. Еще дальше идет Иван III, но у него государственность не утверждается полностью, а переплетается со старыми формами. Только духовная Ивана IV, дающая старшему сыну, по существу, всю державу, свидетельствует об окончательном торжестве государства 64.

    Отметим, что и Соловьев высоко оценивал роль духовной Василия Темного, а победу государственного начала связывал с Иваном Грозным65. Но в отличие от Чичерина указывал на проявление государственности задолго до Василия Темного. Что же касается самого стремления к государственности, то .оно, по Чичерину, возникает тогда, когда безгосу-дарственный хаос достигает крайних пределов. В этом ученый видел диалектику истории и полагал, что замена устаревшей общественной формы более совершенной происходит не ранее того, чем она разовьется полностью и на практике выявит все свои недостатки 66.

    На Руси, по его мнению, события складывались следующим образом. Пока князья не были оседлыми, для них важнее были не земельные владения, а положение в родовой иерархии. Но с ослаблением родовых связей на первый план выдвинулись имущественные интересы, а фактическое положение в иерархии стало зависеть от количества владений. Это и привело к распадению Руси на мелкие княжества. Каждый князь стремился к умножению собственных сил, а увеличить их можно было только за счет других. Но частновладельческие порядки этому мешали, ибо, усилившись, князь, как частный владелец, делил наследство между сыновьями и могущество исчезало. В конце концов поняли, что сохранение могущества невозможно без усиления старшего сына. Однако, получив превосходство, он начал покорять остальных князей. В результате единство Руси было восстановлено, а единодержавец превратился из вотчинника в государя 67

    Сходные мысли ранее были высказаны К. Д. Кавелиным. Разница лишь в том, что, во-первых, по Кавелину, родовые отношения веками господствовали на Руси, а во-вторых, Древняя Русь не знала личности, без которой, как полагал Кавелин, невозможно государство. «Степени развития... личности, — писал он, — и совпадающие с ними степени упадка исключительно родственного быта определяют периоды и эпохи русской истории» 68. Чичерин же полагал, что личность была и в безгосударственный период, но она тогда не содействовала, а препятствовала объединению общества и государственность зарождалась как реакция на ее необузданность69.

    Особое место в русской истории Чичерин отвел XV в., полагая, что именно тогда появились государственные стремления. Зародившись в Москве, они стали «распространяться к окружности... Образование государства... вот поворотная точка русской истории. Отсюда она неудержимым потоком... движется до настоящего времени... Каждая позднейшая эпоха является последовательным развитием предыдущей, представляет ответ на сделанный вопрос. Все они имеют одну цель... устройство государства. Вот главная... черта русской истории с XV века, вот результат деятельности русского народа и заслуга его перед человечеством. Другая черта, столь же резко характеризующая весь этот период, состоит в том, что государство организовалось сверху, действием правительства, а не самостоятельными усилиями граждан. В этом историческом значении власти мы находим ключ к уразумлению всего нашего общественного быта» 70

    Мнение Чичерина о том, что XV в. поворотная точка отечественной истории, справедливо, поскольку в это время возникло русское централизованное государство. Его ошибка в том, что до этого он не видел никакой государственности. Неверно и представление ученого о том, что княжеская власть была единственным двигателем русского исторического процесса. Бесспорно, степень государственного влияния в России была выше, чем в Европе. Об этом свидетельствует тот факт, что в отличие от Запада у нас политическое объединение предшествовало экономическому.* Несомненно, что сословия на Западе были более консолидированы и влиятельны, чем в России. Наконец, непосредственная роль московских государей как организаторов объединения и укрепления страны действительно велика. Объективные условия сами по себе не решают проблемы. Московские государи ими блестяще воспользовались.

    Как видим, представление Чичерина о всесилии русской монархии опиралось на определенные факты, но, во-первых, он их абсолютизировал, а во-вторых, не учитывал, что к объединению страны стремились не только монархи, но и крестьяне, посадские, широкие слои господствующего класса. Без их активного содействия объединения не было бы. Н. Л. Рубинштейн, цитируя известнейшее высказывание Чичерина: «Князья собрали воедино разрозненные славянские племена, князья по частному праву наследования раздробили это приобретенное ими достояние, князья же впоследствии соединили в одно тело разрозненные части», — неправ, полагая, что «таков итог философии русской истории по Чичерину»71. В представлении последнего всесильное русское государство это историческая, но отнюдь не вечная категория.

    Сравнивая развитие русской истории с западной, Чичерин полагал, что при всем своеобразии первой в принципе она сходна со второй. И у нас, и в Европе первоначально германские дружины покоряют местное население. Затем кратковременный дружинный период сменяется эпохой частного или вотчинного права. И в России, и на Западе рядом с вотчинами возникают вольные общины и почти одновременно, во второй половине XV в., те и другие уступают место единодержавию. Наконец, Россия, как и Запад, пережила период сословно-представительных учреждений, который сменился абсолютизмом. Подобный параллелизм, подчеркивал ученый, свойственен только западной и русской истории. Следовательно, «Россия — страна европейская, которая не вырабатывает неведомых миру начал, а развивается, как и другие, под влиянием сил, владычествующих в новом человечестве... Но если у каждого европейского народа... есть свои особенности, то тем более имеет их Россия, которая долго стояла поодаль, почти не принимая участия в общем развитии» 72.

    Из государственников ближе всех к чичерннской была позиция Соловьева, писавшего, что «пора бросить старые толки о различии наших и западных общественных отношений...» 73 Будучи едины в признании общности исторического развития Запада и России, оба ученых полагали, что большее отличие последней, нежели 'отличие друг от друга западноевропейских народов, проистекает от неблагоприятных условий, задержавших развитие России. Последнее представление создавало предпосылки для воззрения на русское национальное своеобразие, как на отсталость, подлежащую европейскому исправлению. В этом наглядно проявился западнический подход. Правда, Соловьев считал неправомерным употребление по отношению к России понятия отсталость и предпочитал говорить о задержанности в развитии. Но суть от этого мало менялась. Во многом иной была позиция Кавелина. В 40-е гг. он писал, что до XVIII в. Россия развивалась настолько отлично от Запада, что и сравнивать их нельзя. Однако ее собственный путь шел к той же цели, что и западный, а с эпохи Петра I и путь стал общим. Будучи европейцами, русские оказались способны к развитию и совершенствованию и не повторяли старые формы, как восточные народы. Однако 20 лет спустя Кавелин утверждал, что пореформенная Россия, оставаясь европейской страной и обогатившись западными достижениями, будет развиваться самостоятельно 74. Западнической историографии эпохи империализма точка зрения Чичерина оказалась не только ближе, но и была доведена П. Н. Милюковым, писавшим, что прошлое России связано с ее настоящим, «как балласт... тянущий нас книзу, хотя с каждым днем все слабее и слабее» 75, до крайних пределов.

    Посмотрим, как шел процесс государственного строительства по Чичерину. Осев еще в удельный период на землю, князья хотя и превратились только в вотчинников, а не в государственных деятелей, но благодаря оседлости получили преимущество перед всеми и стали центром общества и собирателями земли. Бояре и рядовые дружинники остались кочевыми наемниками, ибо в отличие от западных собратий вплоть до XV в. заключали не постоянные, а случайные и временные договоры. Если последние имели наследственные права, закрепленные поземельной собственностью, то русские служилые люди к этому даже не стремились. Не имея оседлости, они не могли и собрать вокруг себя зависимое население, тем более что и крестьяне кочевали так же, как и господа. Не было ft сословной связи. В результате единственным правом служилых людей была личная свобода, право отъезда 76.

    И если западный феодал стал оседлым землевладельцем, построил замок и возглавил собственное маленькое общество, то русские служилые люди, не имея этого, остались обособленными и боролись только за право отъезда. Зародившаяся государственность не могла мириться со своеволием феодалов и бояр. Но если первые, опираясь на феодальные союзы, оказали упорное сопротивление королям, то справиться со вторыми, действовавшими в одиночку, было легче. Позднее Н. П. Павлов-Сцльванский писал, что Чичерин, введенный в заблуждение немецким историком Г. Вай-цем, ошибался, считая, что на Западе в отличие от России вассальные договоры были прочными. Последующее развитие европейской историографии опровергло выводы Вайца 77 Принимая во внимание это суждение, следует учесть, что сам Павлов-Сильванскнй преувеличивал сходство западного и русского исторического процессов.

    Как частные владельцы, кнлзья, писал Чичерин, облагали податями подвластное население в свою пользу и на содержание своих слуг. С появлением государства повинности распространились на всех и стали основанием всего общественного быта. Нигде в мире повинности не были тяжелы так, как в России. К таким жертвам вынуждала бедность страны, а поскольку кочевые привычки населения препятствовали усилиям власти, то «тем сильнее нужно было государству сдерживать расходящиеся массы, связывать их в прочные союзы, заставлять служить общественным целям» 78. Поэтому, продолжал ученый, розыск беглых был одной из главных правительственных задач. Однако вплоть до конца XVII в. население стремилось разбежаться.

    В работах дореформенного периода Чичерин исключал участие народа в государственном строительстве, но в пореформенное время он видоизменил свою точку зрения. По-прежнему, оставляя всю инициативную роль за монархией, он указывал, что народ помогал ей всеми силами, но проявлялось это в покорном несении возложенных на него повинностей во имя общего блага 79. Думается, что изменение вызвано политическими расчетами. В 1866 г. была опубликована книга Чичерина «О народном представительстве», которая в осторожной форме подводила читателя к мысли о том, что будущее России за представительным правлением. Ожидая преобразований от самодержавия, ученый стремился внушить ему, что вековая покорность народа монарху является надежной гарантией сохранения порядка и в новых условиях. Однако отказываться от тезиса о пассивности народа и о власти как единственной творческой силе Чичерин не собирался.

    Исключив активное участие народа в государственном строительстве, ученый обратился к поиску иных факторов, способствовавших укреплению власти, который привел его к повторению старой ошибки Н. М. Карамзина, полагавшего, что татары, пусть и невольно, способствовали укреплению единодержавия в русских землях, а следовательно, и их объединению 80. Специально татарской проблемой Чичерин не занимался. Тем не менее он утверждал, что татары приучили русский народ к покорности. Указывая на отрицательные последствия ^того явления, выразившиеся в усвоении рабских привычек, в развитии государственного подданства в форме холопства, в уничтожении элементов политической свободы, имевшихся в Древней Руси, Чичерин полагал, что преимущества были весомее, ибо в результате установилась единая, сильная, централизованная власть8I.

    Ученый не учитывал, что голая сила, вынуждающая к повиновению и забирающая плоды труда покоренных, способна вызвать к себе только ненависть. Откуда здесь может родиться стремление помогать власти, принося в жертву свои интересы? Рабы на это не способны. С другой стороны, откуда у самой власти появится сознание общественных интересов, если управляемый ею народ ее раб? Русский народ действительно нес непомерные тяготы и благодаря его великому терпению и самоотречению поднялась Российская держава. Чичерин отмечал это, но не в должной мере. Народ же проявлял терпение не потому, что его к этому приучили татары, а во имя веры православной и отечества. Доверие же его к московским государям объяснялось тем, что они учитывали его интересы лучше других князей.

    Продолжая осмысление процесса становления русской государственности, Чичерин писал, что, возникнув в одно время вместе с западной, она имела иные задачи. Последняя боролась с организованными силами и поэтому шла на компромисс с ними, допуская их участие в общественных делах, вследствие чего даже установление абсолютизма не вело на Западе к полному подавлению свободы. В России государство должно было создать само общество и восполнить недостаток самодеятельности в народе избытком правительственной деятельности. Необходимо было создать сословия и прежде всего господствующее, без которого невозможно полноценное управление. Поскольку только закрепощением можно было собрать и организовать своевольную и распыленную массу, постольку было уничтожено право отъезда. Вольные бояре и слуги стали государственными холопами, получившими наряду с постоянными обязанностями и земли, сделавшие их оседлыми. Дав обязанности и другим слоям населения, государство обеспечило им сословное единство, превратив их из собрания лиц в государственные союзы. Постепенно принудив все сословия служить ему пожизненно, государство установило этим крепостное право. Таким образом, «в основании всего государственного быта легло начало обязанности, подчинения, в гораздо более обширных размерах, нежели в кдкой-либо другой европейской стране» 82. Поэтому в России в отличие от Запада отсутствовало обеспеченное политическими правами представительство, ибо крепостные имели не права, а льготы, которые могли быть отняты.

    Служилые люди, продолжал ученый, несли военные и гражданские обязанности, посадские и крестьяне были обложены податями и повинностями, вотчинные крестьяне сверх того работали на вотчинника, обеспечивая ему средства, необходимые для службы государству. Когда же государство окрепло, оно перестало нуждаться в таком тяжелом служении и раскрепостило сначала дворян, потом городское сословие, затем крестьян 83.

    Объявив все сословия крепостными, Чичерин видел различия между ними. Занятия торговлей или промышленностью, писал он, требуют свободы в действиях. Тем более она необходима привилегированным сословиям. Но принципиальным моментом Чичерин считал не сословное неравноправие, а обязательность службы. Советские историки видели в теории закрепощения и раскрепощения сословий прежде всего классовую подоплеку84.4 Конечно, социальные пристрастия Чичерина проявились и в этой концепции. Но исследователи не приняли в расчет одно важное обстоятельство. Ученый весьма расширительно толковал понятие крепостничества. Для него любая обязанность, взятая не добровольно, — это проявление крепостничества. Так, если дворянина отказ от службы лишал имения, то выбора у исто практически не было, а это и есть крепостничество.

    Думается, что отчасти на позицию Чичерина повлияли политические соображения. Ратуя за постепенное уничтожение сословий и наделений всех равными гражданскими правами, Чичерин учитывал, что дворяне не хотели об этом и слышать. Теория же, согласно которой их предки были привилегированными крепостными, показывала беспочвенность сословной спеси. Тем не менее господствующий класс, как бы он ни зависел от монарха, не может быть крепостным. Поэтому, отмечая большое влияние теории закрепощения и раскрепощения сословий на отечественную историографию вплоть до 1917 г., мы полагаем, что она неверна. Чичерин не учел и различия в положении вотчинников и помещиков, а ведь первые не теряли земли в случае прекращения службы. Видимо, ученый исходил из того, что бояре не отказывались, как правило, от нее, ибо служба влияла на их положение в иерархии.

    Работы Чичерина по русской истории появились тогда, когда в литературе бушевали споры об общине, и ученый естественно не мог обойти этот вопрос. Если славянофилы утверждали, что община существовала в неизменном виде, что она наша национальная особенность, то Чичерин попытался показать ее эволюцию и утверждал, что община была у всех народов. Этим он сделал шаг вперед в развитии историографии, хотя не со всеми его выводами можно согласиться. Общине ученый посвятил специальные статьи и не раз касался ее в монографиях. Выработав однажды определенный взгляд на проблему, Чичерин уже не менял его, а лишь развивал и дополнял.

    Первой формой общины, по Чичерину, была кровнородственная община, распавшаяся еще при варягах. Ее сменили вольная и владельческая. Вольная характерна для городов, но укрепилась она только в Новгороде и Пскове. Поскольку при частноправовом строе отношения свободных людей регулировались договорами, то и вольные общины были договорные. В селах вольная община установилась на черных землях. «Существенное ее значение... — писал Чичерин, заключалось в платеже тягла с земли; это одно составляло ей единство и придавало ей Характер общины:*8Г) Во владельческих же общинах единство поддерживалось лишь обязанностями крестьян к землевладельцу. Договорные общины, продолжал Чичерин, оказались не жизнеспособны. Основанные на личном согласии, они испытывали постоянные раздоры. Даже Новгород не мог самоуправляться и звал посредника извне 86.

    Если в дореформенных работах Чичерин акцентировал внимание на несостоятельности вольной общины, то, не отказываясь от этой тенденции и позднее, ученый в книге <Ю народном представительстве» подчеркивал, что история Новгорода и Пскова доказывает, что политическая свобода была присуща русскому народу как народу европейскому. Но внутренняя слабость н отсутствие самоорганизации русского общества сделали Новгород и Псков обособленными явлениями. Борьба же этих городов с великокняжеской властью была заведомо бесперспективной, ибо вольная община не способна не только объединить землю, но даже выработать элементы государственности. Для этого необходимо сильное городское сословие, чего в России, в отличие от Запада, не было. В результате «жизнь Новгорода и Пскова ...прешла в русской истории совершенно бесследно, не оставив по себе ни преданий, ни общественных сил, ни каких-либо учреждений в государстве»87 Этому, продолжал ученый, способствовала и природная податливость русского человека, который легко, забывает прошлое и, подчиняясь указаниям сверху, быстро приспосабливается к настоящему.

    Ранее Чичерин писал, что на Западе городские общины давали своим членам право гражданства, имели законы, постоянные учреждения и самостоятельную власть. Призвание же последней извне — свидетельство низкой степени городского быта, проявившейся в виде исключения во время упадка итальянских городов. В Новгороде же призвание было правилом. Не было в нем и постоянных юридических правил, а были только временные постановления, принятые нередко после кровавых драк. Не было и цехового устройства со своими уставами и самоуправлением, а были лишь зачатки корпораций 88 Чичерин не отрицал существования городских общин и помимо Новгорода и Пскова, но полагал, что в остальной Руси они были лишь остатками патриархальных отношений и с усилением княжеской власти потеряли свое значение.

    Точка зрения Чичерина на древнерусские города отражала уровень развития науки в его время. Советские историки, обобщив лучшие достижения дореволюционных и введя массу нового фактического материала, пришли к иным выводам. Так, М. Н. Тихомиров показал, что хотя цеховое устройство и было в зачаточном состоянии, но существовали купеческие объединения, городское управление, а по уровню развития ремесла и торговли древнерусские города домонгольского периода не уступали западным 89 Что же касается новгородской свободы, то как только верхушка республики узурпировала ее в свою пользу, так народ потерял к ней интерес. Это, вопреки мнению Чичерина, и предопределило победу Москвы.

    Если русские городские общины, писал Чичерин, не имели прочного общественного устройства, то тем более на это неспособны были сельские. Сравнивая русские и западные владельческие общины, ученый находил последние более крепкими. Русские же вольные общины, расположенные на черных землях, были неорганизованнее владельческих, поскольку, по мнению Чичерина, их члены были связаны только взаимной уплатой податей 90.

    Ни последняя мысль ученого, ни его мнение о большей прочности западной общины не убедительны. Позиция Чичерина объясняется его чрезмерным пристрастием к документальному обоснованию. Поскольку письменных источников, свидетельствовавших о наличии общинных земель, самоуправления, обычного права, регулировавшего отношения общинников, он не обнаружил, постольку ничего этого, по его мнению, не было. Не отрицая выборного управления в общинах, Чичерин полагал, что функции выборных заключались не в управлении делами самой общины, а в исполнении распоряжений землевладельцев. Если последние обходились своими приказчиками, то выборных не было вообще. Отсутствие же стремления самих крестьян к объединению, писал ученый, объясняется их склонностью к бродяжничеству. Он не учитывал, что в одиночку, без взаимовыручки, в России того времени, да и многие годы спустя в силу ее природных условий, невозможно было выжить.

    Говоря о средневековой России, Чичерин указывал, что она выработала две общественные формы: вотчину и общину. Прогрессивную роль сыграла первая, ибо из княжеской вотчины развилось государство. Община же получила развитие только при прямом воздействии власти. На первом этапе государство не располагало достаточным для управления аппаратом и поэтому нуждалось в содействии общества. Ближайшим орудием государства было боярство, но полагаться только на него было нельзя, поскольку бояре скорбели об утраченной независимости, и стремились использовать государство в своих корыстных целях. Поэтому необходимо было привлечь силы всей земли. Указывая на злоупотребления бояр-кормленщиков, Чичерин в то же время подчеркивал, что нельзя преувеличивать происходивший от них вред, ибо при частноправовом строе только личная заинтересованность могла побудить заниматься общественными делами. Так, если бы судьи не получали дохода от суда, то в отсутствие государства преступления оставались бы безнаказанными. То же было и на Западе. Но когда произвол дошел до крайности, появилась необходимость перемен.

    Поднимавшееся государство этого терпеть не могло, и земские выборные были допущены к участию в суде и сборе податей. Но, подчеркивал ученый, расширение функций общины (вольной, разумеется, общины. —JI. //.), особенно проявившееся при Иване Грозном, было не привилегией, а обязанностью, причем тяжелой, ибо ответственность за сбор податей, например, падала на выборных. Недоимки они вынуждены были покрывать собственными средствами, а если их не хватало, то средствами избирателей. «Это было не управление общины собственными делами, а выбор людей «к Государеву делу», на царскую службу. Таким образом общинное начало получило значительное участие в земском управлении; это было явление новое, создание Московских государей»91. В отличие от русских-западные средневековые общины были лишены державных прав, но им было оставлено самоуправление во внутренних делах. '

    Другими словами, по Чичерину, выборное управление в западных общинах рождалось изнутри и служило самим общинам, а в России — извне и служило либо вотчинникам, либо государству. К общественной самодеятельности русские крестьяне и торгово-посадское население были неспособны и нуждались в длительном государственном воспитании для приобретения этой способности. Согласиться с этим нельзй: Но то, что русская монархия в указанное Чичериным время действительно стремилась расширить социальную опору, укрепить центральную власть и подчинить строптивых бояр с помощью земских сил, несомненно.

    Однако участие общий в государственном управлении, писал Чичерин, было временным явлением. Если кормленщики не соответствовали новому порядку, то и общинное управление т могло стать в его основе. Разрозненное и малозависимое от центральной власти, оно по мере укрепления последней заменялось правлением приказных людей, которое было органом самого государства. Этот процесс шел медленно и бессистемно. Все «три элемента областного правления — кормленщики, общины и приказные люди — существовали рядом...»92 Постоянно такое продолжаться не могло.

    А поскольку и приказное правление, не имевшее военной власти, оказалось недостаточным для управления, то оно было заменено воеводским, при котором чьяки стали помощниками воевод. Земские же выборные были в XVII в. вытеснены приказными людьми из управления, сохранив за собой только его низшую ступень.

    Поскольку в XVII в. не существовало разграничения функций в управлении, продолжал Чичерин, то сильные элементы подавили слабые. Воеводы не только фактически отстранили выборных от государственных дел, но и вмешивались в сугубо общинные дела. Но к концу XVII в. общинное управление начало возрождаться в городах. Одним из проявлений средневековья, по мнению ученого, было отсутствие административного разделения городов и сел. Только при Федоре Алексеевиче, писал он, начали понимать, что городская община отличается от сельской и именно в ней необходимы выборные учреждения. Поэтому города были отделены от сел и в них было восстановлено самоуправление93

    Причина, вызывавшая коренные изменения, отмечал Чичерин, заключалась в закрепощении. До него и вольные и владельческие общины были поземельные, поскольку подати платили с земли. С закрепощением основой государства стала не земля, а народ. Независимо от местожительства подданные получили постоянные обязанности, что привело сначала к подворной, а затем к подушной подати. Полемизировавший с Чичериным Ю. Ф. Самарин упрекал его в том, что он принял во внимание только юридическую сторону вопроса, суть же в экономической сфере94 Отвечая Самарину, Чичерин подчеркивал, что право и экономика взаимосвязаны и в данном случае первое оказало решающее влияние на второе. Если люди не имеют права уходить с земли, а ее рано или поздно станет мало, то изменения экономических и общественных отношений неизбежны. Малоземелье порождает переделы, а вместо поземельной вводится подушная подать 95

    Меняется и характер общины. Ранее владельческая и поземельная, она являлась союзом свободно поселившихся на землях одного владельца людей, временно соединенных общими к нему обязанностями. Теперь община стала сословной и государственной, объединив свои>х членов постоянными обязанностями к государству, которые накладывались на каждого, а земля давалась для их исполнения. Прикрепление сословий к определенному тяглу вызвало различия в положении крестьян и горожан. Пока повинности неслись с земли, разницы не было, ибо в городах были те же владельцы, что и в селах, но с появлением сословных общин выявились особенности городского населения, занятия которого были направлены на добывание денег и нуждались хотя бы в от-, носительной свободе. Труд крестьян требовал оседлости, а землевладелец, на которого они непосредственно работали, был посредником между ними и государством. С изъятием городов из частных рук посредники исчезли, а повинности горожан ограничились уплатой денег и службой государству, вследствие чего города образовали свободные общины, а с учреждением магистратов Петром I были постепенно отделены от уездов. Крестьянские же общины стали чисто крепостными. Правда, крестьяне в черносошных волостях имели права, схожие с правами горожан, но государство в своем развитии нуждалось в увеличении собственных средств, а опиралось преимущественно на землевладельцев. Поэтому черносошные села сливались с дворцовыми и вследствие этого теряли самостоятельность. С развитием поместной системы они раздавались помещикам. В результате при Петре I свободные общины сохранились только на окраинах. Причем, подчеркивал Чичерин, существенной разницы между государственными и крепостными крестьянами в поземельном отношении не было. И те и другие были прикреплены к земле и платили подушную подать96

    Таким образом, община в России, по Чичерину, сначала была родовой, потом поземельной и, наконец, сословной. Естественно, что он не мог согласиться ни со славянофилами, ни с А. Гакстгаузеном, отстаивавшими неизменность общины. Подводя итог, Чичерин писал: 1) община, сохранившаяся до XIX в., — это не родовая, не патриархальная, а государственная, которая возникла не самостоятельно, а была создана правительством; 2) она не сходна с общинами других славянских народов; 3) она создана так же, как и весь государственный и общественный быт России; средневековая община не имеет общего с современной; 4) государственная община создана прикреплением к земле и введением подушной подати97

    Воззрения Чичерина не могли не вызвать полемики. Так, еще в 1856 г. К. Д. Кавелин опубликовал отзыв на «Областные учреждения России в XVII веке». Давая высокую оценку труду бывшего ученика и заявляя о своей солидарности с его взглядами на историю XVII в., он оспаривал ряд положений Чичерина, посвященных предшествующему времени. Разделяя его мнение о служебном характере сословий, Кавелин не согласился с тем, что они созданы государством. Зароды ши сословий были, писал он, до образования государства. Общины же тогда имели большое значение: они сменяли и приглашали князей, а при благоприятных условиях добивались политической самостоятельности. Лишь усиление Московского государства ликвидировало постепенно политическую роль общин. Но и тогда общинный дух не угас. «Минин был результатом этой спасительной и патриотической деятельности общин...»98.

    Возможно ли, спрашивал Кавелин, чтобы Иван IV, привлекая общины к местному управлению, не опирался на предыдущий опыт, чтобы выборное начало, неотделимое от общины, было ранее неизвестно и создано распоряжением монарха? Думается, что эти рассуждения убедительнее чнче-ринских. После 1612 г., продолжал Кавелин, государственная роль общин прекратилась, а сами они распались на отдельные сословия, сохранив только слабые следы былого в низших классах. Окончательно сословия были сформированы обложением каждого из них определенными повинностями. По мере развития государства служебный характер сословий стал исчезать". Как видим, теорию закрепощения и раскрепощения сословий, пусть и в измененном виде, Кавелин принял. Что же касается его представления о распаде общины на сословия, то оно неверно.

    Последняя работа по русской истории, написанная Кавелиным десять лет спустя после его отзыва на монографию Чичерина, отразила возросшее научное влияние ученика на учителя. И это несмотря на разрыв личных отношений. Кавелин писал, что вплоть до XVII в. городское и сельское население «жило вполне под частным правом или под произволом княжеских слуг и кормленщиков... Переходы с места на место, договоры не с обществом, а с владельцем делали маловероятным существование самостоятельной жизни городских и сельских общин. «Таким образом, до XVII века мы не имеем никаких известий об общинной жизни великорусского народа, а те сведения, которые дошли до нас, делают существование прочного общинного быта невероятным...> Складываться же он начал под влиянием крепостного права. «Профессор Чичерин, — подчеркнул Кавелин, первый указал на податное, финансовое, * тягловое происхождение наших городских и казенных сельских общин» 100

    Главным критиком воззрений Чичерина на общину был историк-славянофил И. Д. Беляев. Полемика этих ученых вызвала большой научный и общественный резонанс. Она оказалась в поле зрения В. И. Ленина, который, по воспоминаниям члена Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» М. А. Сильвина, «высоко ценил (Чичерина. — Л. И.) как реалиста, чуждого всякой романтики в вопросах научного исследований»101. Не прошел мимо дискуссии и К- Маркс, негативно оценивший воззрения Чичерина на общину102. Однако корреспондент Маркса Н. Ф. Даниельсон признал правоту теоретика государственной школы103

    И. Д. Беляев, отстаивая неизменность общины, утверждал, что в основе соединения людей в нее лежит народный дух, склад русского ума104 Отвечая Беляеву, Чичерин, в сущности, ничего не сказал нового по сравнению с высказанным им ранее. Возвращаясь к вопросу об основных чертах общинного быта XIX в., он писал, что главное его отличие от быта других народов в отсутствии собственной земли, а его сущность заключается: 1) в уравнительном землепользовании всех членов общины, которое поддерживается переделами земли; «2) в отсутствии права свободного распоряжения как отдельными участками, так и всею общинною землею». Ни первого, ни второго в древности, по мнению Чичерина, не было. Организация же внутреннего устройства общины была осуществлена лишь при Екатерине II и продолжается по сей день. В заключение, в пику Беляеву, Чичерин писал, что наша община не товарищеская, не мирская, ка'к полагают славянофилы, а государственная. Что же касается русского духа, то он выразился не в общинности, а .«преимущественно в создании государства» 105.

    Если в решении главной проблемы дискуссии: была ли община неизменной или нет, прав оказался Чичерин, то в ряде вопросов обоснованнее была позиция Беляева. Так, он справедливо отстаивал способность крестьянства к самоуправлению. Отрицая господство частноправовых отношений в средневековой Руси, он верно считал русских князей государями, а не частновладельцами, не соглашался с тем, что суд кормленщиков был их частным делом. На эту же ошибку Чичерина указывал и Ю. Ф. Самарин, писавший, что в современной Англии военные чины продаются и покупаются, но это не означает, что англичане не понимают общественного значения военной службы. Вместе с тем оппоненты Чичерина не всегда внимательно изучали выдвигаемые им положения, на что ученый неоднократно обращал внимание. Так, Беляев необоснованно приписал ему непонимание того, что Иван IV привлек к местному управлению выборных от общин с целью ослабления боярства. В некоторых вопросах Беляев и Чичерин были правы только частично. Первый, например, полагал, что русский менталитет определяется об-щинностью, а второй — государственностью 106 Если под об-щинностью в данном случае понимать коллективизм и стремление к социальной справедливости, то Беляев прав, но прав н Чичерин, ибо государственность тоже свойственна русскому национальному самосознанию.

    Ответ Чичерина на замечания Беляева побудил последнего опубликовать еще одну статью, где он оспаривал аргументы соперника, но принципиально новых положений не внес. Споры с Чичериным ускорили работу Беляева над его главным произведением, ставшим первым монографическим исследованием истории крестьянства и положившим начало систематическому изучению этой важнейшей проблемы107 Но ни новая статья, ни монография Чичерина не убедили.

    Н. И. Цимбаев показал, что во время этой дискуссии выходят несколько историко-публицистических статей С. М. Соловьева, направленных против славянофильства. Естественно, что в вопросе об общине он поддержал Чичерина108. До крайности довел положения Чичерина шедший вслед за ним историк-государственник В. И.-Сергеевич, который не только считал, что община была создана правительством для обеспечения круговой порукой своевременной уплаты податей, но и доказывал, что в Древней Руси ее вообще не было. Возникла же она по распоряжению Ивана III, а ее первые зародыши можно обнаружить лишь в XIV в.109 Академик Б. Д. Греков не без основания усмотрел в концепции Сергеевича политическую подоплеку: поскольку община в представлении многих революционеров была ячейкой социализма, то Сергеевич, отрицавший ее существование в древности, стремился нанести удар по социалистическим теориям ио.

    Сторонником позднего происхождения общины был П. Н. Милюков111. Несколько иной была точка зрения А. Д. Гра-довского. Он полагал, что общины, возникли самостоятельно, для собственных экономических нужд, но позднее ими воспользовалось государство. С установлением всеобщего закрепощения изменились и общины. Выполнение же ими государственных функций не укрепило, а лишило их самостоятельности112. Н. П. Павлов-Сильванский, отметив в современной ему общине два составных элемента — мирское самоуправление и общинное землевладение с переделами земли, указывал, что историки сосредоточили внимание на втором элементе, вокруг которого и вели споры. Сторонники исконности переделов, прежде всего Беляев, были опровергнуты, поскольку было доказано, что переделы впервые появились в XV—XVI вв. в результате помещичьего и государственного влияния, но оппоненты сочли, что раз переделы позднего происхождения, то такова же и община113. Указав в числе оппонентов Милюкова, Павлов-Снльванскин обошел Чичерина, который первым доказал различие между новой и древней общиной, но не отрицал существования последней.

    Таким образом, в изучении общины Чичерин оставил заметный след в историографии. Во-первых, он доказал, что община не существовала в неизменном виде, а эволюционировала, пройдя ряд этапов. Во-вторых, он оказал серьезное влияние не только на историков государственной школы, но и на другие направления в историографии. В-третьих, внутренняя жизнь общины осталась для Чичерина недоступной. Если Беляев ошибался, полагая, что общинный дух, самоуправление не менялись, то Чичерин ошибался еще больше, игнорируя этот дух, а крестьянское самоуправление сводя до инструмента для собирания податей, выполнения распоряжений барина и государства.

    Особое место среди критиков Чичерина занимал Н. Г Чернышевский. Рассматривая общину как предпосылку социализма, он, естественно, не мог согласиться с идеей ее государственного происхождения. Доводы Чернышевского, в отличие от Беляева, были чисто умозрительные, не подкрепленные источниками, но анализ выдвинутых Чичериным положений и вывод о невозможности создания общины правительственными распоряжениями выглядят вполне логично. Однако политические расчеты побудили Чернышевского отрицать эволюцию общины. Полемизируя с Чичериным, полагавшим, что неподвижность общин возможна только в неразвитом обществе, он утверждал, что подобный довод не доказательство. Историческое развитие начинается «с передовых классов» и очень медленно «достигает низших слоев народа... Факты доказывают, что историческими деятелями у нас доселе были только высшие сословия и, отчасти, города; о народе история упоминает редко...»114. Как видим, вопреки утверждениям советских историков, Чернышевский далеко не всегда рассматривал народ как созидательную силу на протяжении всей русской истории.

    Критиковавший воззрения Чичерина на общину Чернышевский (заметим, что критика носила доброжелательный характер) обратил внимание и на общеисторическую концепцию ученого, наиболее полно изложенную в его магистерской диссертации. В советской историографии позиция Чернышевского освещалась через призму борьбы с буржуазной наукой. Так, А. Н. Цамутали утверждает, что Чернышевский «написал резкую и обстоятельную рецензию на книгу Чичерина об областных учреждениях...». Он также ссылается на выводы В. Е. Иллернцкого, согласно которым Чернышевский показал антинародный характер самодержавия, а итогом его борьбы против либеральных историков, прежде всего против Чичерина, было разоблачение их представления о надклассовой природе самодержавия, на основе документального материала, содержащегося в их же книгах115. Но ни резкой, ни обстоятельной рецензия не была. Цамутали и Илле-рицкий не учли, что в ней Чернышевский боролся не против Чичерина, а за него. Он заметил незаурядный талант ученого уже в первой его статье об общине. Диссертация окончательно убедила Чернышевского в правильности своего вывода. Ему было известно, что охранители рассматривали работу Чичерина как попытку дискредитировать допетровскую администрацию и долго препятствовали защите. Учтя все это, Чернышевский попытался привлечь ученого в свой лагерь. Отсюда многочисленные комплименты, указания на замечательный талант Чичерина, на то, что он в течение нескольких месяцев добился известности, которую другие дарования приобретают за несколько лет, что он сразу занял первые ряды в науке. «В его сочинениях обнаруживается светлый и сильный ум, обширное и основательное знание, верный взгляд на науку, редкая любовь к истине, благороднейший жар души; он имеет дар прекрасного изложения. Если, при таких силах, он не сделается в скором времени одним из корифеев наших, то разве в том случае, когда покинет ученую деятельность. Если же он будет продолжать трудиться для науки с тою ревностью, как начал, то, без сомнения, деятельность его составит эпоху в развитии науки, которую он избрал главным предметом своих занятий»116.

    Единомышленники Чичерина были сдержаннее в комплиментах. Заметим, что Чернышевский принял основное содержание монографии, но не согласился с общими выводами автора и в рецензии подчеркивал, что ученый безупречен в собственных изысканиях, посвященных специальным вопросам, но общей концепцией истории России не занимался и поэтому заимствовал существующую, ошибочность которой проявилась в его выводах. Под нею Чернышевский явно подразумевал официальную концепцию. Однако если другие, указывал он, под ее влиянием ошибались и в частных вопросах, то Чичерин решал их самостоятельно. Отсюда его блестящий успех. Дело остается за тем, чтобы проявить самостоятельность и в общеконцептуальном плане. Конечно, Чернышевский приветствовал не любую самостоятельность, а только ту, которая подрывала устои. Будучи достаточно тонок, чтобы не призывать прямо Чичерина стать на его сторону, он «всего лишь» брался «разъяснить» ему, где его истинный путь. Однако общие выводы Чичерина вытекали из сто специальных исследований.

    Весьма уязвимы и выдвинутые положения самого Чернышевского. Он писал, что удельная система была создана князьями, народ же им только подчинялся, но сам желал единства. С объединением вокруг Москвы жители вновь присоединенных земель тут же забывали, что когда-то жили врозь, и помнили только то, что они русские117 Но ведь тезис Чичерина о князьях как о единственно созидающей силе этим не был поколеблен. К тому же мнение Чернышевского о том, что желал народ, не подкреплялось в его работе никакими данными.

    Надежды Чернышевского на демократизацию Чичерина не оправдались. Его столкновение с Герценом, появление новой книги наглядно свидетельствовали, что он враг радикальной ломки общественных устоев, и тон Чернышевского кардинально меняется. Талант Чичерина не вызывал у него сомнения, но раз Чичерин оказался в другом лагере, то вождь демократов решил уничтожить противника и как ученого, и как публициста. Он представил сто как человека, возомнившего себя непогрешимым мудрецом, высокомерно присвоившим себе право оценивать убеждения других и выносить нм приговор. Между тем он несостоятелен как публицист, ибо совершенно не знает общества, к которому обращается. Кажется, он «готов доказывать готтентотам вред одностороннего увлечения учеными занятВями, доказывать рыбам опасность излишней болтливости, предостерегать белого медведя от пристрастия к тропическому климату»118 Можно перечислять и другие эпитеты. Несостоятелен Чичерин, по Чернышевскому, и как ученый, ибо не разбирается в вопросах, ставших главным .предметом его исследования, — демократии, централизации и бюрократии. Тем не менее Чернышевский оставлял Чичерину шанс на исправление, заявляя, что источник его заблуждения в некритически воспринятой реакционной литературе. Однако надежды на благоприятный исход Чернышевский не питал119.

    В дореволюционной демократической литературе утверди:

    лась мысль о превосходстве Чернышевского над его противниками, включая, разумеется, и Чичерина. Так, Н. Ф. Даниельсон, обращая внимание К. Маркса на статью вождя революционной демократии «Г Чичерин как публицист», писал:    «Это блестящая критическая работа, в которой

    автор с едким юмором опровергает главные мысли Чичерина»120 Советские историки восприняли этот подход, и в соответствии с ним Цамутали вслед за Иллерицким подчеркивал, что Чернышевский раскрыл антидемократическую сущность Чичерина 121.

    Однако говорить о победе Чернышевского над Чичериным нет оснований. Во-первых, победителем он мог казаться в глазах «прогрессивной» общественности, но пепрогрессивная видела его неприкрытую необъективность. Во-вторых, сущность своих взглядов Чичерин раскрыл сам и сделал это основательнее, чем кто-либо. Так что заслуги Чернышевского в этом нет. В-третьих, Цамутали и Иллерицкий полагали, что признание Чичерина антидемократом — это убийственная оценка. Мы же считаем, что именно демократы нанесли тогда ущерб стране.

    Солидное место в наследии Чичерина заняла проблема представительных учреждений. Тщательно изучая зарубежные учреждения, ученый, естественно, |у не мог обойти земские соборы, которые, по его мнению, больше всего походили на французские Генеральные штаты. Но, подчеркивал он, в условиях самодержавия и закрепощения сословий земские соборы имели гораздо меньшее значение, чем сходные учреждения на Западе. Были исключения вроде собора, избиравшего новую династию, но они были редки. На соборах, в отличие от Запада, не было и речи о полнтическах правах пли вмешательстве в государственные дела. Они оставались чисто совещательными и созывались, когда правительство находило это нужным. Ни инструкций избирателей, ни законодательной деятельности, только ответы различных чинов на заданные правительством вопросы, да и то ответы были нередко внушены правительством. Бедность содержания соборов наглядно свидетельствовала, что они не играли существенной роли в государстве 122

    Дважды, продолжал Чичерин, верховная власть оказывалась в руках народа. Сначала — после пресечения династии Рюриковичей, затем — на Земском соборе 1613 г. Причем на последнем она в буквальном смысле принадлежала народу, поскольку среди выборных были крестьяне. Однако народные избранники не считали себя верховной властью и «созывались как будто единственно для того, чтобы угадать назначенного Богом царя»123 Ни об ограничении царских прерогатив, ни об обеспечении гражданских прав они не думали. Лишь немногочисленные бояре желали ограничения от произвола, но земля справедливо предпочитала самодержавие олигархии. Ограничения вводились только при Василии Шуйском, а по договору об избрании на престол Владислава предусматривалось их расширение. Но все эти попытки провалились, поскольку в первом случае сказалось недоверие к боярам народа, а во втором — нежелание последнего иметь царем поляка. Есть сведения, указывал Чичерин, что ограничительная запись была взята с Михаила, но даже если это и было, то никакого влияния на государственные дела она не оказала и никто на нее не ссылался. Однако неограниченная царская власть нуждалась в содействии земли, поэтому земские соборы при Михаиле были бесправны и вышли за совещательные рамки124.

    Но это продолжалось недолго, и они сначала вновь стали совещательными собраниями, а затем были отменены. Причина этого, разъяснял Чичерин, заключалась в чрезвычайной слабости общественных связей, в силу чего сословное представительство возникло не вследствие внутреннего развития общества, как на Западе, а было создано сверху государством для правительственных нужд. Более того, фактически на соборах была представлена не земля, а московские чины с добавлением иногородних дворян и детей боярских, находившихся на службе в Москве. Горожане также были представлены москвичами. Следовательно, Москва заменяла собою государство, что свидетельствовало об отсутствии понятий о правильной организации. В период Смутного времени нависшая над страной смертельная опасность пробудила общественную самодеятельность, но по мере стабилизации положения она стала угасать. Государство же, напротив, укреплялось и с накоплением собственных сил все менее нуждалось в соборах. В середине XVII в. одновременно с ликвидацией сословно-представительных учреждений в Европе они исчезли и в России. В последней это осуществилось легче, чем на Западе, ибо русская монархия была сильнее западной, а представительство — слабее. Поэтому «земские соборы исчезли не вследствие сословной розни или опасений монархов, а просто вследствие внутреннего ничтожества»125.

    Правда, продолжал ученый, от отдельных сословий собрания выборных созывались и позднее, но они носили другой характер. Последним из них была Уложенная комиссия

    Екатерины II. Но в развитии законодательства эти собрания никакой роли не сыграли, поскольку выборные были способны обсуждать готовые проекты, но не составлять законы. Поэтому такие учреждения имели меньшее значение, нежели земские соборы. И те и другие — свидетельство чрезвычайной слабости русского представительства, что естественно при крепостном строе. «Царь совещался с подданными, как помещик с своими крепостными, но государственного учреждения из этого не могло обра