Юридические исследования - Критика новейших буржуазных концепций государственно-монополистического капитализма. В.А. Коваленко. -

На главную >>>

Международное публичное право: Критика новейших буржуазных концепций государственно-монополистического капитализма. В.А. Коваленко.


    В монографии анализируются новейшие течения и тенденция буржуазной идеологии, которые свойственны ей в условиях углубления общего кризиса капитализма, а также взаимосвязь и взаимовлияние буржуазно-либерального и консервативного направлений в идейно-политической стратегии антикоммунизма; дается критика буржуазной революциологии, социологических аспектов техницистских теорий, корпорационных доктрин современной буржуазии. Для научных сотрудников и преподавателей общественных наук, всех интересующихся проблемами идеологической борьбы.


    КРИТИКА НОВЕЙШИХ БУРЖУАЗНЫХ КОНЦЕПЦИЙ ГОСУДАРСТВЕННО-МОНОПОЛИСТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА

    ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА • 1987

    Рецензенты:

    Г. В. Бадеева, доктор философских иаук профессор, А. И. Костин, канд. философских наук доцент

    Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Московского университета

    В монографии анализируются новейшие течения и тенденция буржуазной идеологии, которые свойственны ей в условиях углубления общего кризиса капитализма, а также взаимосвязь и взаимовлияние буржуазно-либерального и консервативного направлений в идейно-политической стратегии антикоммунизма; дается критика буржуазной революциологии, социологических аспектов техницистских теорий, корпорационных доктрин современной буржуазии.

    Для научных сотрудников и преподавателей общественных наук, всех интересующихся проблемами идеологической борьбы.

    монография

    Валерий Иванович Коваленко

    КРИТИКА НОВЕЙШИХ БУРЖУАЗНЫХ КОНЦЕПЦИЙ ГОСУДАРСТВЕННО-МОНОПОЛИСТИЧЕСКОГО КАПИТАЛИЗМА

    Зав. редакцией Г. С. Прокопенко. Редактор Я. П. Барбар иго. Художник £. А. Михельсон. Художественный редактор Я. Ю. Калмыкова. Технический редактор Г. Д. Колосков а. Корректоры И. А. Мушникова» С, Ф. Будаева

    ИБ № 2431

    Сдано в набор 06.11.86. Подписано в печать 13.04.87.    Л-63197

    Формат 84X108/32 Бумага типографская № 3. Гарнитура литературная. Высокая печать. Уел. печ. л. 8,82 Уч.-изд. л. 9,04 Тираж 4480 экз. Заказ 541. Цена 65 коп. Изд. № 4233

    Ордена «Знак Почета* издательство Московского университета. 103009 Москва, ул. Герцена, 5/7. Типография ордена «Знак Почета* изд-ва МГУ. 119899, Москва, Ленинские горы

    © Издательство Московского университета, 1987


    . 0302020300—064 _ _ К 077(02)—87    8    7


    Борьба классов всегда сопровождается борьбой идеологий, мировоззрений и теорий. Противоборство между социализмом и капитализмом, между реакционными и прогрессивными силами происходит в борьбе, в напряженном столкновении антагонистических классов. Идеологическая форма классовой борьбы выступает одним из непременных проявлений всемирно-исторической миссии пролетариата, получившей всестороннее обоснование в работах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Эта объективная закономерность нашла свое отражение в решениях XXVII съезда КПСС, других документах нашей партии, братских коммунистических партий стран социалистического содружества и мира в целом.

    «Существенная особенность идеологической работы, — подчеркивается в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, — заключена и в том, что она идет в обстановке острого противоборства социалистической и буржуазной идеологий. Буржуазная идеология — идеология обслуживания капитала и прибылей монополий, авантюризма и социального реванша, идеология общества без будущего. Ее установки очевидны: любыми путями приукрасить капитализм, прикрыть его природную античеловечность и неспра-ведливость, навязать свои стандарты жизни и культуры; всеми способами очернить социализм, исказить смысл таких ценностей, как демократия, свобода, равенство, социальный прогресс» [5, с. 87].

    В свете тенденций современного мирового развития, резкого обострения идеологического противоборства социализма и капитализма партия подчеркивает необходимость повышения эффективности критики антикоммунизма, буржуазных, социал-реформистских и ревизионистских фальсификаций общественного развития, разоблачения антимарксизма и антисоветизма, лживых пропагандистских кампаний против нашего строя, усиления политической бдительности советских людей, умения противостоять идеологическим диверсиям классового противника. Особую остроту и

    з

    значимость эта задача приобретает в рамках теории научного коммунизма.

    При всем многообразии враждебных .марксизму концепций, направляемых идеологами господствую-щего в мире капитализма класса против важнейших положений марксистско-ленинской философии, социологии, политэкономии, исторических наук и других отраслей современного обществознания, буржуазная пропаганда сегодня концентрирует свое внимание на таких вопросах, как пути мирового развития, будущее человеческого общества, глобальные проблемы современности, мирное сосуществование двух противоположных социально-экономических систем, классовая борьба, новейшие явления государственно-монополистического капитализма, антикапиталистические движения в мире, характер взаимодействия свободы, демократии и социализма, пролетарский интернационализм, природа и значение реального социализма. Цель идеологов современного антикоммунизма состоит в том, чтобы попытаться дезориентировать участников революционной борьбы, дискредитировать опыт Советского Союза и других социалистических стран в расчете на противопоставление мировой системы социализма другим революционным силам современности, «эрозию» политической системы социалистического общества и даже «сокрушение» социализма в целом.

    Конкретный анализ современной исторической обстановки, данный в новой редакции Программы КПСС, убедительно показывает, что внимание к этим проблемам, активизация идеологического противоборства объясняются самим характером нашей эпохи, когда соотношение классовых сил объективно меняется в пользу социализма, когда он становится в центр всего мирового общественного развития. В этой связи вновь хотелось бы отметить огромное методологическое значение ряда прийципиальных положений В. Й. Ленина. Вождь партии большевиков открыл закон обострения классовой борьбы (в том числе борьбы идеологической) как определенной закономерности современной эпохи — эпохи перехода от капитализма к социализму. Он указывал, что капитализм «не умирает сразу и тем более бешено сопротивляется, чем ближе к смерти» [2, т. 36, с. 382], что «во всех странах бешеное сопротивление буржуазии против социалистической революции неизбежно и что оно будет расти по мере роста этой революции» [2, т. 37, с. 60].

    Именно дальнейшее изменение в расстановке классовых сил на международной арене в пользу социализма, продолжающееся углубление кризисных потрясений капиталистического мира и являются основной причиной выбора империалистической реакцией в наши дни тактики воинствующего антикоммунизма, обострения идейного противоборства.

    «Правящие круги империализма, — отмечалось на XXVII съезде партии, — не могут не понимать, что подобное положение чревато социальными взрывами, политической дестабилизацией. Но это не делает их политику более взвешенной. Напротив, в последние годы верх в целом берут наиболее непримиримые реакционные группировки господствующего класса. Этот период отмечен особо массированным и ожесточенным наступлением монополий на права трудящихся.

    Используется весь арсенал накопленных капитализмом средств. Подвергаются травле и экономическому шантажу профсоюзы. Вводятся антирабочие законы. Преследуются левые, любые прогрессивные силы. Нормой стал постоянный контроль, а точнее сказать, слежка за состоянием умов и поведением людей. Небывалые масштабы приобрело целенаправленное культивирование индивидуализма, права сильного в борьбе за существование, аморализма, ненависти ко всему демократическому» [5, с. 14].

    Закономерно поэтому, что особенностью современного этапа борьбы буржуазного и коммунистического мировоззрений является значительное усиление влияния в рамках буржуазной идеологии наиболее реакционных идей и взглядов, что отражает ее попытки взять социальный реванш, остановить поступательное движение стран социализма, освободившихся государств по пути социального прогресса. С этой целью осуществляется консолидация всех наличных антикоммунистических сил и в области политики, и в области идейно-пропагандистской деятельности. Другими словами, происходит тотальная мобилизация всех, в том числе идеологических, ресурсов для защиты государственно-монополистического капитализма, борьбы с реальным социализмом.

    В странах капиталистического Запада в последние годы предпринимаются энергичные действия с целью «обновить» буржуазную идеологию, придать ей новый импульс, сделать ее более привлекательной. Этот процесс осуществляется под флагом «реидеологизации», провозглашается лозунг усиления роли буржуазной идеологии в общественно-историческом процессе. Однако идеологические новации, к которым прибегает империализм, — это совсем не свидетельство какой-то инициативы в области духовной жизни. Это вид социальной мимикрии, вынужденная реакция на происходящие в мире прогрессивные перемены.

    Далеко не случайно то, что в своем стремлении скрыть кризисные процессы в буржуазной идеологии, сдержать дальнейшее падение ее влияния на широкие народные массы антикоммунисты призывают шире разрабатывать социальную мифологию, чаще прибегают к намеренным фальсификациям, к откровенной клевете. Одновременно делаются новые и новые по* пытки конструировать с откровенно' антикоммунистических позиций всеобъемлющую концепцию современного исторического развития, которая могла бы быть теоретическим оправданием политики глобальной империалистической экспансии, направленной на прямое насильственное подчинение империалистическим странам, в первую очередь США, всего остального мира.

    Акцент на консервацию загнивающей социальной системы, свойственный буржуазной идеологии, предполагает с неизбежностью нападки на противоположный общественный строй — реальный социализм. Против Советского Союза, всего социалистического содружества развернута невиданная по своим масштабам психологическая война. Борьба идей современным империализмом заменена сегодня открыто подрывными, диверсионными, противоправными идеологическими и пропагандистскими акциями. Социалистический строй объявляется несовместимым с развитием человеческой цивилизации, а ведущая социалистическая держава мира — Советский Союз — изображается как «империя зла», как главный источник международной напряженности и угрозы миру.

    Кризис буржуазной идеологии, таким образом, достаточно многозначен. Для определенного исторического периода он совсем не означает прямолинейного и безусловного угасания всех сил и возможностей капитализма, империалистического влияния на дела в мире, в том числе и на идеологические процессы. Более того, современная буржуазия в идеологии и своей политической практике активно паразитирует на кризисных процессах капиталистической системы, пыта-ется обыграть их с антикоммунистических позиций и использовать для отвоевания утраченных рубежей. Сама жизнь, практика показывают: нельзя вопросы противодействия подрывной враждебной пропаганде ни игнорировать, ни даже временно отодвигать в сторону. Самое опасное в этом деле — недооценка действий классового противника, благодушие, пассивность. В документах XXVII съезда КПСС особое внимание поэтому обращается на необходимость «активно разоблачать буржуазную и реформистскую идеологию, ревизионизм и догматизм в любых их формах» [5, с. 283].

    Данная книга не претендует на исчерпывающее освещение всех рассматриваемых в ней вопросов. Основная цель автора — проследить на примере эволюции содержания некоторых антимарксистских взглядов углубление кризиса буржуазной идеологии как духовного выражения общего кризиса капитализма, раскрыть характер той стратегии и тактики империализма, который его идеологи обосновывают в условиях нарастания кризисных процессов в капиталистической системе, показать историческую бесперспективность этих попыток.

    Объектом критики в настоящей работе выступает буржуазная апологетика государственно-монополистического капитализма (ГМК). Наши идеологические противники в эпоху перехода человечества на путь социализма стремятся выработать альтернативу марксистско-ленинскому учению, указывающему на необходимость крушения капиталистического строя. Оценка природы современного империализма, происходящих в нем процессов, перспектив его развития жизненно важна для монополистического капитала. Его идеологи разрабатывают многочисленные концепции, призванные утвердить мысль о превосходстве капитализма над социализмом, его возможностях прогрессировать.

    Марксизм-ленинизм подчеркивает, что государственно-монополистический капитализм — это высшая ступень в развитии буржуазного общества, вместе с тем его последняя стадия, ее появление связано с нарастающим конфликтом между производительными силами и частнособственническими производственными отношениями, с дальнейшим вызреванием материальных предпосылок‘нового строя. Государственно-монополистические процессы свидетельствуют не только об углублении общего кризиса капитализма, но и являются его непосредственным выражением.

    Автор не ставил своей задачей дать критику отдельных буржуазных доктрин новейшего капитализма (например, теорий постиндустриализма, «микропроцессорной революции», «компьютерной демократии» и др.). В книге осуществлен критический анализ ряда концептуальных построений относительно основных институтов и механизмов государственно-монополистического капитализма. В центре внимания поэтому оказались проблемы собственности и власти, социальной политики, отношений между классами и государствами и т. п. Автор стремился выявить саму систему аргументации буржуазных идеологов, показать ее несостоятельность, определить основные тенденции развития их доктрин, вскрыть связь буржуазной апологетики с общими установками современного антикоммунизма, той линией в стратегии новейшего империализма, которая характерна для него в условиях углубления общего кризиса капитализма.

    Глава I

    ОСНОВНЫЕ ОСОБЕННОСТИ КРИЗИСА БУРЖУАЗНОЙ ИДЕОЛОГИИ НА СОВРЕМЕННОМ ЭТАПЕ

    Идеология империализма — это целая система мировоззренческих и политических идей, теорий монополистической буржуазии, отражающих ее антинародные классовые устремления. Ее сердцевиной, ядром был и остается антикоммунизм, основным содержанием которого являются клевета на социалистический строй, фальсификация политики и целей коммунистических партий, учения марксизма-ленинизма, а главной задачей — борьба против социалистической идеологии, коммунистического движения, реального социализма. Свое острие антикоммунизм поворачивает против всего прогрессивного, передового, стремится задержать поступательное развитие человечества. Реакционные выпады буржуазии против марксизма и социализма становятся тем более ожесточенными, чем больше углубляется кризис капиталистического общества, чем сильнее и глубже влияют страны социализма на ход мировых событий.

    В Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, в выступлениях делегатов и гостей съезда проанализированы природа и особенности общего кризиса капитализма на современном этапе, вскрыты основные проявления кризиса буржуазной идеологии,

    «Современный капитализм, — отмечается в Резолюции съезда по Политическому докладу Центрального Комитета партии, — под влиянием и на фоне научно-технической революции делает еще острее конфликт между гигантски выросшими производительными силами и частнособственническим характером общественных отношений. Происходит дальнейшее углубление общего кризиса капитализма. Капитализм сталкивается с небывалым переплетением, взаимоуси-лением всех его противоречий, с таким количеством социальных, экономических и иных кризисов и схваток, какого он не знал на протяжении всей его истории. На капитализме лежит ответственность за создание, сохранение, обострение всех основных проб-* лем современности» [5, с. 99].

    В материалах съезда подчеркивается, что кризисные процессы, характерные для современного капитализма, во многом отличаются от тех, которые он претерпевал в прошлом. Их главные, вместе с тем наиболее наглядные проявления — это глобальные процессы, выражающиеся в динамике борьбы двух мировых систем, во взаимоотношении основных социально-экономических регионов, на которые делится современный мир. Кризис новейшего капитализма непосредственно затрагивает всю его общественную структуру. Коренясь в основных экономических отношениях, он вместе с тем воздействует на социальную, политико-идеологическую и культурную стороны общественной жизни. Более того, кризисные процессы, протекающие в этих сферах, нередко оказываются более очевидным и интегральным выражением основных противоречий капитализма, чем собственно экономические потрясения, связанные с цикличностью капиталистической экономики, с меняющимися хозяйственными конъюнктурами. Развитым странам Запада в отдельные периоды удается справиться с некоторыми «традиционными» проявлениями экономического кризиса, но лишь за счет возрастающей депрессивно-сти и кризисности социальной системы в целом. Хронический характер болезней капиталистического общества выражает себя в прочной приверженности господствующего клесса к реакционным и авторитарноволюнтаристским решениям, в усиливающейся репрессивности всех ячеек и звеньев социальной организации, в растущем антигуманизме буржуазной политики, идеологии и технико-организационной практики.

    В новой редакции Программы КПСС дан анализ тех серьезных потрясений капиталистического хозяйства, которые выступают как важнейшие характеристики экономического кризиса капитализма на современном этапе. Это прежде всего рост безработицы, сырьевой и валютный кризисы, инфляция, бюджетные дефициты и государственные долги, усиление межимпериалистического соперничества и т. д. При этом необходимо иметь в виду, что общий кризис капитализма в отличие от циклических или отраслевых кризисов не является ни временным, ни частично разреши-

    Ю

    мым. Его преодоление возможно лишь на путях революционного устранения капитализма.

    Разумеется, нельзя не учитывать, что империализм наших дней все еще располагает мощным и высокоорганизованным производственным механизмом, не принимать во внимание использование им тех возможностей, которые обеспечивает сращивание силы монополий с силой государства. Все шире распространяются программирование и прогнозирование производства, государственное финансирование научно-техни* ческого прогресса и научных исследований, многонациональное объединение капиталов. «Нынешний этап общего кризиса, — делается в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии важный вывод, — не несет с собой абсолютного застоя капитализма, не исключает возможностей роста его экономики, освоения новых научно-технических направлений. Он «допускает» удержание конкретных экономических, военных, политических, иных позиций, а на каких-то участках — даже возможность социального реванша, возвращения ранее утраченного» [5, с. 13]. Но капитализм, не располагая позитивными целями и ориентирами, не может выйти из состояния глубокого застоя, преодолеть бесперспективность социальной политики.

    Тяжелые последствия кризиса сказываются на условиях труда и быта рабочего класса, крестьянства, средних слоев населения, молодежи, женщин, рабо-чих-иммигрантов. Все тяготы монополии стремятся переложить исключительно на плечи трудящихся; тем самым экономическая и социальная структуры капиталистического общества вступают во все большее противоречие с потребностями народных масс, с требованиями демократического развития и социального прогресса. Рабочий класс, трудящиеся усиливают борьбу за выход из кризиса, за демократическую альтернативу монополистическому диктату, которая отвечает интересам масс и открывает путь к радикальным антимонополистическим преобразованиям. Ширится забастовочная борьба, растут силы и авторитет рабочего класса, профсоюзов, укрепляется единство действий рабочих и демократических партий, на новый уровень выходит антивоенное движение. Все это закономерно отражается в росте социального пессимизм ма, пронизывающего сегодня все направления Оур-жуазной идеологии.

    До конца 60-х годов многие социологи и экономисты на Западе полагали, что времена кризисного развития миновали, что НТР, дальнейшее развертывание системы государственно-монополистических отношений излечат капитализм от присущих ему язв и пороков. Именно в тот период наибольшее распространение получили доктрины «трансформированного капитализма», государства «всеобщего благоденствия», «народного капитализма» и т. п. Характеризуя .буржуазное общество тех лет, профессор Новой школы социальных исследований в Нью-Йорке Р. Хейлбронер писал позднее: «Благодаря новой системе капитализм вступил в наиболее примечательный и длительный период экономического роста, который он когда-либо переживал... Благодаря этой системе было создано беспрецедентное процветание, захватившее широкие слои населения в промышленно развитых странах» [124, р. 44]. Хотя на деле ускоренный экономический рост принес процветание не трудящимся, а крупнейшим корпорациям, само настроение, свойственное буржуазным идеологам в первые послевоенные десятилетия, передано Р. Хейлбронером достаточно точно.

    В наши дни картина иная. Отправной точкой подавляющего большинства социально-экономических исследований в капиталистических странах выступает переживаемый Западом глубокий экономический кризис. Типичным в этом отношении является исследование, проведенное в 1984 г. сотрудниками вашингтонского Института всемирной вахты, тесно связанного с корпорациями «Додж», «Хьюлетт», а также рокфеллеровским банком «Чейз Манхэттен». Основатель и бессменный директор этого института Л. Браун, характеризуя положение дел, пишет: «Во многих странах падают доходы. Рекордные дефициты бюджета парализуют деятельность центральных правительств и местных властей на всех континентах. Внешние долги ряда стран... грозят выйти из-под контроля. Число банкротств в главных индустриально развитых странах в настоящее время больше, чем в период «Великой депрессии». Как в промышленно развитых, так и в развивающихся странах мощными темпами растет безработица. Все большему числу государств грозит голод...» [89, р. 1].

    JI. Брауну как бы вторят его английские коллеги. Их исследование о тенденциях развития Европейского экономического сообщества начинается следующим тезисом: «Послевоенный период, характеризующийся быстрым ростом и небольшой инфляцией, который задним числом представляется как золотой век западного капитализма, закончился нефтяным кризисом 1973 — 1974 гг. — если не раньше (уже в 1968 г. росла инфляция и наблюдались первые потрясения международной валютной системы). На протяжении 70-х годов низкие темпы роста и высокий уровень инфляции, которые первоначально рассматривались как временное явление, повторяются из года в год, и в 80-е годы не предвидится конца общего экономического кризиса на Западе» [129, р. 1].

    Буржуазные идеологи сегодня не могут обойти молчанием кризисные проявления и в других сферах общественной жизни. Один из лидеров правых радикалов в США С. Алинский не без раздражения замечал: «Каждый раз, когда вы поворачиваете голову, вы наблюдаете кризис. Один раз — это расовый кризис, другой раз — городской: один чертов кризис за другим. Кроме кризисов у вас еще и проблемы: проблема поколений, проблема доверия — у каждого своя проблема. Загрязнение воды, загрязнение воздуха — всегда есть о чем беспокоиться. Для обычного Джо из среднего класса это больше того, что он может переварить. Но хуже всего для него чувство бессилия что-либо предпринять» [цит. по: 59, с. 10]. Аналогичные признания содержатся во многих других работах идеологов новейшего капитализма.

    В рамках настоящей работы нет возможности осветить кризис буржуазной идеологии применительно ко всем ее разновидностям и формам. Нет и такой необходимости, так как этой проблеме большое внимание уделяют многие специалисты в области критики антикоммунизма, идеологической борьбы. Можно сослаться прежде всего на содержательные монографии советских ученых Н. Д. Бондаренко, Г. А. Кур-санова, Е. Д. Модржинской, В. В. Мшвениерадзе, С. И. Попова, J1. В. Скворцова, М. X. Фарукшина, Б. А. Шабада, А. Г. Щелкина и других [13, 35, 39, 48, 49, 54, 58, 67, 70], на некоторые коллективные исследования [14, 16, 23, 33, 55], на книги ряда зарубежных марксистов [19, 41, 56, 63], где этот вопрос рассмотрен с должной обстоятельностью. Задачей данной работы является выделение некоторых основных черт буржуазной идеологии, главных проявлений ее кризиса в современных условиях.

    Буржуазная идеология отражает сегодня не только кризис капиталистической системы, но и основные черты и содержание современной эпохи. Идеологический кризис капитализма не есть абсолютно самостоятельное явление, независимое от других структурных элементов общественной организации. Это действительно духовное выражение общего кризиса капитализма во всем многообразии его проявлений. Вместе с тем развивается он относительно самостоятельно, и было бы ошибочно представить его только как вторичный продукт экономических и других неурядиц капитализма. Болгарский ученый А. Тодоров. в этой связи правильно отмечает, что каждый этап углубления идеологического кризиса имеет свои специфические черты и особенности [63, с. 25—52].

    Основными проявлениями кризиса буржуазной идеологии в современных условиях выступают антикоммунизм, антисоветизм и антимарксизм, распространяющие свое влияние на все сферы идеологии империализма и играющие ведущую роль в ее стратегии, что вполне закономерно, поскольку функции буржуазной идеологии и политики по своему содержанию сводятся к реакционной классовой защите капиталистического строя.

    Показателен в этой связи рбст на Западе так называемой «консервативной волны». Так, по меткому замечанию известной в США журналистки Э. Дрю, звеном, объединяющим весьма противоречивую1 шеренгу неоконсерваторов, выступает негативное отношение к «слишком большому вмешательству правительства, слишком большим требованиям негров...

    слишком слабой воинственности против коммунизма», а в целом к основным социальным и политическим изменениям, происшедшим в послевоенные десятилетия 1107, р. 86].

    Буржуазные идеологи пытаются обыграть нарастание кризисных явлений для обеления капитализма, разработки стратегии его спасения. В западном обществоведении широко распространена позиция, в соответствии с которой кризис характерен будто бы для всего современного миропорядка, независим от типов социально-экономического и политического устройства. Все человечество, выражает, например, эту мысль уже упоминавшийся Л. Браун, переживает в 80-х годах «самый серьезный всемирный экономический кризис» [89, р. 1]. Игнорируя главный момент, отмеченный еще классиками марксизма, а именно то, что «определенное отношение к природе обусловливается формой общества, и наоборот» [1, т. 3, с. 29], американский ученый усматривает причины кризиса в неконтролируемом экономическом развитии, близорукой политике природопользования, нарушении экологического баланса планеты, а также в отсутствии надежных программ контроля над ростом народонаселения. Кризис, таким образом, объявляется универсальной чертой современного общества, антикапитали-стическое острие притупляется, тем самым утверждается мысль о бесперспективности революционных выступлений против власти монополий.

    Такой прием защитники капитализма активно используют в течение многих лет. Так, рассматривая процесс вырождения буржуазной демократии, небезызвестный антикоммунист 3. Бжезинский в своей работе «Между двумя веками. Роль Америки в эру технотроники» пытался внушить читателям мысль о том, что в условиях современного капитализма наступил будто бы кризис всякого политического действия, поэтому любая организованная борьба под политическими лозунгами представляет собой архаическое и даже «реакционно-романтическое общественное явление» [90, р. 248—253, 264].

    Характерно, что методы борьбы с «недовольными» буржуазные идеологи ищут в сфере авторитарных, антидемократических действий. «Деструктивные результаты дезинтеграции стали настолько очевидны, — писал об этом со всей определенностью профессор политических наук и современной истории Чикагского-университета Г. Моргентау в статье' «Американский кризис», — что, похоже, уже слишком поздно прибегать к демократическим средствам» [156, р. 304].

    Необходимо обратить внимание еще на один момент. Общий кризис капитализма весьма многообразен. Он не сводим лишь к кризису всего хозяйственного механизма, к таким резким его выражениям, как валютный, топливно-энергетический, экологический кризисы и др. Его нельзя определить и только через призму проявлений в социально-политической или идеологической сферах общественной жизни. Капитализм — это общество, лишенное будущего. Речь должна идти об историческом месте государственно-монополистического капитализма, внутренних закономерностях развития капиталистического способа производства.

    Характеризуя империализм, В. И. Ленин назвал его загнивающим и умирающим капитализмом. Разумеется, это положение нельзя интерпретировать таким образом, что капитализм сегодня уже не способен ни к какому развитию и исключает прогресс во всех областях общественной жизни. «Было бы ошибкой думать, — специально подчеркивал В. И. Ленин, — что эта тенденция к загниванию исключает быстрый рост капитализма; нет, отдельные отрасли промышленности, отдельные слои буржуазии, отдельные страны проявляют в эпоху империализма с большей или меньшей силой то одну, то другую из этих тенденций» [2, т. 27, с. 422]. Научно-техническая революция, как известно, открывает в современных условиях правящему классу значительно большие возможности для маневра и защиты им капиталистических порядков. Сущность данной В. И. Лениным характеристики империализма состоит в том, что капитализм на этой ступени с неизбежностью и в растущей степени начинает прибегать к использованию таких методов и форм, которые уже неадекватные его природе.

    Империализм, будучи надстройкой над старым капитализмом, означает такую ступень в его развитии, когда «по всей линии сложились и обнаружились черты переходной эпохи от капитализма к более высокому общественно-экономическому укладу» [2, т. 27,.

    с. 385]. Изменившаяся роль государства в экономиче-ской жизни, эволюция капиталистической собственно* сти, интегративные процессы и т. п. — все это говорит о том, что производительные силы переросли рамки капиталистических производственных отношений и требуют революционного преобразования их на путях социалистического обновления.

    Г осударственно-монополистический    капитализм,

    будучи высшей ступенью в развитии буржуазного общества, в то же время являет собой выражение общего кризиса капитализма. Его глубинный антагонизм состоит в том, что развитие экономических функций государства, процессы концентрации и централизации производства монополистическая буржуазия пытается использовать для преодоления противоречий социаль-ного организма путем поддержания порядков, которые и порождают эти противоречия. Историческое место ГМК состоит не в сохранении капиталистического способа производства, а в полной подготовке материальных предпосылок социализма.

    В новой редакции Программы КПСС формуляру» ется в этой связи принципиальной важности положение: «Никакие «модификации» и маневры современного капитализма не отменяют и не могут отменить законов его развития, не могут устранить острый антагонизм между трудом и капиталом, между монополиями и обществом, вывести исторически обреченную капиталистическую систему из состояния всеохватывающего кризиса. Диалектика развития такова, что те самые средства, которые капитализм пускает в ход с целью укрепления своих позиций, неминуемо ведут к обострению всех его глубинных противоречий. Импёриализм есть паразитический, загнивающий и умирающий капитализм, канун социалистической революции» [4, с. 17].

    Необходимо, однако, видеть и то, что развитие государственно-монополистических отношений, означая сужение реальной основы капиталистического способа производства, отнюдь не сопровождается ослаблением позиций буржуазии в смысле «размягчения» механизма ее политического и экономического господства. Наоборот, государственно-монополистический гнет в странах развитого капитала из года в год усиливается. Здесь мы встречаемся со своеобразным паразитированием на кризисных явлениях современной капиталистической действительности. Все это в полной мере проявляется и в новейших течениях буржуазной мысли.

    В частности, любую теорию, спекулирующую на развертывании НТР, развитии системы государственно-монополистических отношений, с полным основанием можно квалифицировать как концепцию, несущую в своем содержании отпечаток кризиса капиталистического общества и с эЛй точки зрения кризиса исторической инициативы класса буржуазии. Такая оценка будет справедлива, например, для всех теорий «трансформации капитализма», а также отдельных замаскированных форм буржуазной «советологии». В этих концепциях буржуазные обществоведы отказываются от превознесения традиционных ценностей, добродетелей и институтов капитализма — частной собственности и инициативы, индивидуализма, прибыли. В контексте интересующей нас проблемы важен пока только один момент: стремление отойти от прямолинейных форм борьбы с марксизмом (продолжающее оставаться характерным для значительной части защитников капитализма) свидетельствует, хотя и косвенно, о вынужденном их признании растущих успехов социализма.

    Сказанное не противоречит тому, что более гибкие формы капиталистической апологетики влиятельные круги монополистической буржуазии по-прежнему рассматривают в качестве действенного средства идеологического оправдания своего господства. Это не случайно, ибо такого рода концепции, свидетельствуя об историческом отступлении капитализма, одновременно выражают и охранительное мировоззрение крупной буржуазии, где различные аспекты современной экономики и общественной жизни неизменно преломляются через призму огромной концентрации финансового капитала, связанной с бурным ростом науки и техники и резким возрастанием монополистической индустрии. Господствующий класс капиталистического общества видит в них идеологическое обоснование предотвращения социальной революции мощью современной техники и организаторской силой квалифицированного управления.

    Закономерно и другое: все более отчетливо выявившаяся неспособность традиционных либеральных кон* цепций обеспечить социальную стабильность и «классовый мир» в буржуазном обществе, несбыточность надежд на постепенную «эрозию» социализма. С этой точки зрения активизация консервативных сил вполне понятна, так как она обусловлена логикой политического сознания и исторического бытия класса буржуа-» зии в целом. «Обострение коренного противоречия капитализма — между трудом и капиталом, — отмечается в документах XXVII съезда КПСС, — одним на своих следствий в современных условиях имеет серьезную опасность дальнейшего существенного поправения политики, всей внутренней обстановки в некоторых ведущих капиталистических странах» [5, с. 99— 100]. Идеи консерватизма в сущности представляют собой своеобразную реакцию на кризис всей послевоенной стратегии буржуазных правящих кругов, осознание действительных тупиков и противоречий государственно-монополистического регулирования экономики, государственно-монополистического подхода в целом к решению социальных проблем Запада. Это своеобразная реакция и на крах расчетов империалистических сил использовать в 70-е годы процесс разрядки международной напряженности для «размывания» социалистического сознания, отрыва масс от коммунистических партий в странах социалистического содружества.

    Рост консерватизма — не просто свидетельство исторических провалов либерализма. Такая его оценка была бы неполной и даже ошибочной. Активизация консерватизма, содержание его доктрин, характер предлагаемых им рекомендаций по жизнеобеспечению' капиталистической системы свидетельство углубляющегося кризиса буржуазной идеологии в целом. Далеко не случайна характерная для его йредстави-телей ностальгия по прошлому. И. Кристол, один из лидеров неоконсерватизма, в частности, настойчиво призывает вернуться к учениям Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского, Хукера, Кальвина и др. «Возможно, — пишет он, — мы найдем там некоторые элементы, в которых крайне нуждается духовно обнищавшая цивилизация, созданная нами» [98, р. 15].

    Разумеется, перед человеческим обществом, как и отдельным человеком, время от времени встает необходимость «прикоснуться к истокам», ощутить живую преемственность истории. Речь о другом: буржуазные консерваторы ориентируются на ценности и принципы отживающего мира и выступают подчас против самой идеи прогрессивного развития человечества. Показательно в этой связи то, что основной пафос их выступлений — в резких филиппиках против равенства, демократии, революции, социализма, т. е. в разрушительной, критической части их программы. Что же касается позитивных идеалов консерватизма, то они отличаются крайней аморфностью и противоречивостью. «Хотя, — констатировал журнал «Паблик инте-рест», — наше поколение утратило ту почти безграничную веру в правительственные программы, которая существовала в 30-е годы и даже в первой половине 60-х годов, еще ничто не заняло места этой веры. Похоже, что альтернативы не существует» [186, р. 45—46].

    Не случайно, что среди буржуазных авторов распространено мнение о существовании идейно-политического вакуума в капиталистических странах, об отсутствии вдохновляющих идей и ориентаций. В этой связи встает еще один вопрос: о характере противоречий между консерватизмом и либерализмом и, шире, между направлениями буржуазной идеологии в целом. Важно отметить, что, несмотря на наступление правых и консерваторов, буржуазный либерализм хотя и оказался несколько потесненным, но не утратил своих позиций. Причины и социально-политический смысл этого факта рассмотрены в следующей главе, здесь же необходимо поставить другую проблему: о чем свидетельствует весь этот «плюрализм» мнений, многообразие враждебных марксизму теорий, полемика, подчас весьма острая, между различными течениями в буржуазной мысли и внутри них? Это говорит прежде всего о том, что наш классовый противник не в состоянии выработать единого цельного учения, что буржуазные школы и концепции не могут выдержать исторической проверки.

    Великой правде научного коммунизма империалистическая реакция тщится противопоставить конгломерат лженаучных идей и доктрин, в которых переплетаются прямая апологетика системы капиталистической эксплуатации, реформистские взгляды и ревизионистские рецепты «либерализации», «улучшения» социализма. Все это выражает слабость антикоммунизма, его растерянность перед лицом растущего кри« зиса капиталистического строя, перед реальными достижениями социализма, неспособность выработать позитивную программу общественного развития. Более того, шатания буржуазной идеологии свидетельствуют не только об утрате буржуазией исторической инициативы, но и потере ею чувства реальной истори» ческой перспективы.

    Для марксистского обществоведения в то же время недостаточно ограничиваться констатацией кризисного состояния капиталистического общества и господствующей в нем идеологии. Буржуазные идеологи, фиксируя рост противоречий и даже предсказывая их обострение в обозримом будущем, не хотят и не могут связывать усиление пессимистических настроений с закономерной тенденцией нарастания антагонизмов капитализма. В трудностях, переживаемых буржуазным обществом, они обвиняют реальный социализм с его «интригами» против «западной демократии», рабочий класс и его боевые объединения с .их требованиями «непомерных» расходов на социальные нужды и т. д. Воинствующие антикоммунисты готовы объявить своими противниками даже либерально-буржуазных реформистов, обвиняя их в намерении подорвать капиталистическую систему изнутри.

    Идеологи антикоммунизма спекулируют на революционном характере современной эпохи, паразитируют на проявлениях общего кризиса капитализма, объявляя «социально деструктивными» любые анти-капиталистические движения и подчас весьма отдаленные их подобия. Задача марксистского анализа поэтому — выявить не только общие характеристики буржуазных идеологических установок в условиях кризиса капиталистической системы, но и определить ту практически-политическую линию, которую избирает господствующий класс для защиты своих интересов, борьбы с социализмом.

    Важной характеристикой современного этапа идеологического противоборства является, в частности, то, что ныне оно — не просто противостояние отдельных сфер обществознания, противоположных мировоззрений. Ныне, когда НТР средства массовой коммуникации превратила в планетарное оружие универсального общения, имеет смысл говорить о глобали* зации духовного производства и борьбы идей в целом. Одновременно существуют и взаимодействуют идеологические конструкции всех времен, народов и регионов. Освободившиеся страны, народы Востока вышли на мировую арену со своей культурой, духовным опытом, мировосприятием. Европоцентризм мировой идейной полемики ушел в прошлое.

    В этих условиях империалистическая реакция, с одной стороны, стремится резко увеличить масштабы и расширить рамки своей идеологической экспансии, все чаще прибегая к методам шантажа и запугивания. В частности, журнал «Линк», обнажая политику нынешней вашингтонской администрации, опубликовал один из секретных документов, в котором говорилось: «Необходимо убедить наиболее влиятельные группы в развивающихся странах, так же как и американское общественное мнение, в том, что любые тенденции в социальном развитии стран «третьего мира», которые идут вразрез с нашим историческим, политическим и экономическим опытом, являются результатом международного терроризма и несут с собой угрозу установления советского господства» [цит. по: 54, с. 261].

    С другой стороны, империализм усиленно стимулирует процессы интернационализации и интеграции буржуазной идеологии, представляющей собой единый арсенал общего программного, стратегического и тактического идейно-политического оружия. Свидетельствуя о стремлении к консолидации всех сил империалистической реакции, данные процессы вместе с тем определяют существование кризиса буржуазной идеологии как интернационального явления.

    Вступая в непримиримое противоречие с объективным ходом общественного развития, буржуазия вынуждена перестраивать всю систему своей методологии и теоретических концепций. Подобные кризисные ломки и коренные перестройки теоретических доктрин получили на Западе наименование «смены парадигмы», т. е. изменения в системе исходных понятий, критериев, в концептуальной структуре философских, экономических, социологических и социально-политических концепций. Методы осмысления теоретического опыта, предлагаемые буржуазными идеологами, подчас отличаются друг от друга, вместе с тем обладают некоторыми едиными характерными чертами.

    Идеологи и теоретики империализма не в состоянии дать позитивного научно-теоретического и практического ответа на основные вопросы, поставленные историческим развитием. Закономерно поэтому, что их деятельность направлена преимущественно на решение негативных задач — борьбы против социального прогресса. «Капитализм несет народам и обеднение культуры, размывание создававшихся веками духовных ценностей» [5, с. 19]. Показательно, что его защитники все чаще отказываются от тех завоеваний человеческой мысли, которые были добыты их предшественниками, идеологами ранней буржуазии.

    Буржуазная философская и социально-политическая мысль всегда искаженно отражала действительность, что обусловлено особенностями исторического бытия этого класса. Однако в период развития капитализма по восходящей буржуазная наука своими идеями о поступательном движении человечества, верой в разум, проповедью материализма внесла значительный вклад в сокровищницу теоретической мысли. Отражение же действительности современными представителями буржуазного обществознания носит не просто искаженный, но и крайне деформированный характер, полностью порывает с традициями научного познания. (Речь в данном случае идет не о характеристике всех и всяких исследований, но о ведущей тенденции буржуазного обществознания.) Так, если знаменем молодой буржуазии часто были лозунги атеизма и даже воинствующего атеизма, то в наши дни лучшим признаком «добропорядочности» буржуа выступает религия; если раньше разум и наука ставились на службу просвещению, то сейчас инструментом постижения мира объявляются иррационализм и мистика; если раньше гуманистически ориентированные умы буржуазных теоретиков стремились к постановке глубоких мировоззренческих проблем, то сегодня широкое развитие получают философские исследования узкоформалистического толка с ярко выраженным стремлением вообще обойти важнейшие мировоззренческие вопросы [48, с. 33—56].

    Показательна в этом отношении судьба буржуазного рационализма. Он не просто оттеснен на периферийные участки обществознания, но даже там, где сохраняет известные позиции, становится, как правило, плоскоапологетичным. Дегуманизирующие идеи все более поражают этику, эстетику, искусствоведение. В футурологии множатся «финалистские» представления, эсхатологические сценарии будущего? «Общий апокалипсический тон «чувства конца», — по признанию Д. Белла, — является... отличительным литературным образом нашего времени» [80, р. 51].

    Таким образом, отражая присущие господствующе-му классу капиталистического общества метания » смятение перед лицом наступающего нового, буржуазная апологетика все шире использует наиболее реакционные, антипрогрессистские идеи, уже в полной мере дискредитированные логикой научного познания и исторической практикой развития человечества. «Наступил такой исторический момент, — писал об этом

    В. И. Ленин, — когда командующая буржуазия, из= страха перед растущим и крепнущим пролетариатом, поддерживает все отсталое, отмирающее, средневековое» [2, т. 23, с. 166].

    В этих условиях закономерным проявлением кризиса буржуазной идеологии является, с одной стороны, уменьшение ее способности защищать капиталистический строй, с другой — развивать идеи, цель которых — перечеркнуть значение социализма как альтернативы капитализму. Неизбежным становится все большее усиление ее лицемерного характера. Эта тен-' денция была отмечена уже К. Марксом и Ф. Энгельсом. «Чем больше... условия господствующего класса... развивают свою противоположность по отношению к ушедшим вперед производительным силам, — писали они в «Немецкой идеологии», — чем больше вследствие этого раскол в самом господствующем классе, как и раскол между ним и подчиненным классом, — тем неправильней становится, конечно, и сознание... тем больше прежние традиционные представления... опускаются до уровня пустых идеализирующих фраз, сознательной иллюзии, умышленного лицемерия» [1, т. 3, с. 283]. В наши дни эта тенденция превратилась в безусловную закономерность Извращенное отражение действительности буржуазными идеологами есть не только следствие гносеологического факта, связанного с диалектической сложностью современных 'социальных процессов, и даже не только и не столько ■результат субъективных, личностных установок того или другого антимарксиста, но явление социальное, исторически обусловленное, коренящееся в самих условиях бытия класса буржуазии.

    Необходимым условием функционирования буржуазной идеологии наших дней является ее ориентация на поиск все более сильнодействующих «социальных наркотиков», культивацию предрассудков, намеренно лживых стереотипов в сознании и поведении Л!асе. «Ни в один другой период своего существования, — отмечается в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, — человечество не испытывало такого давления фальши и обмана, как сейчас.

    Буржуазная пропаганда обрушивает на людей во всем мире искусно подтасованную информацию, навязывает мысли и чувства, программирует выгодную для правящих сил гражданскую и социальную позицию» {5, с. 19]. В рамках капиталистической апологетики в последние годы чисто «теоретические» изыскания в растущей степени дополняются усиленной разработкой методов и форм психологического воздействия на умы людей. Можно сказать даже, что центр тяжести пропагандистского воздействия заметно смещается от сферы теоретического сознания к области социальной психологии, эмоций, привычек и т. п. Основная ставка при этом делается на пассивное, бессознательное восприятие информации 2.

    Одним словом, политика манипулирования превра* тилась ныне в один из важнейших факторов реализации власти в капиталистическом мире. Империалистическая реакция активно стимулирует разработку технических приемов и процедур «улавливания умов», «промывания мозгов», возможности которых резко усиливаются развитием и широким использованием средств массовой информации.

    «Система массовой информации общества, — пишет, например, английский социолог А. Смит, — это его центральная нервная система; контроль над ней дает непосредственную возможность различного со* циального манипулирования: проводить социальное наставление, политическое образование масс, поддер-живать желаемое в культуре, политическую тиранию или ненавязчиво облагораживать поддерживаемое идеологическое течение» [174, р. 26]. Главная функция буржуазной пропаганды и манипулирования — внедрение в сознание населения идеологии истэблишмент та. В то же время эксплуатация рудиментов человеческой психики, предрассудков, провоцирование негативных эмоциональных состояний прокладывают лазейки для инфильтрации подрывных идей в социалистические страны, способствуют развязыванию «психологической войны» против социалистического мира.

    Поиск психологических средств для борьбы с коммунизмом вместе с тем означает дальнейшее углубление кризиса буржуазной идеологии, свидетельствует о неспособности империализма противопоставить учению марксизма-ленинизма объективные и действенные философско-социологические концепции. Разумеется, сами по себе акцент на пропаганду, социальную психологию, интерес к возможностям средств массовой информации еще не говорят о загнивании духовной жизни общества, но они как инструмент духовной культуры не выносимы за скобки существующей социальной организации. Манипулирование сознанием как социальное и идейно-политическое явление выступает поэтому порождением антагонистического общества, оно возможно в силу сохранения и сознательного культивирования ложных идеологических и психологических установок и представлений.

    Антагонистический характер общественных отношений порождает искаженное восприятие реальной действительности, которое институционализируется не только в идеологии и теории, но и в социальной психологии и пропаганде. Показательно осознание этого факта рядом буржуазных специалистов. Так, сотрудник йельского университета Р. Гудин прямо заявляет, что «успешное политическое манипулирование по самой своей сути является успешно реализованным обманом» [119, р. 9], и обращает особое внимание на угрозу, которую оно несет свободе отдельного человека и гуманистическим ценностям [119, р. 34]. Характери* зуя другие элементы власти в буржуазном обществе— устрашение, терроризирование, насилие и т. д., он подчеркивает, что манипулирование направлено не на физическое подчинение людей, а на подчинение их разума, что делает его еще более аморальным, чем другие формы реализации политической власти [11Q.

    р. 21—22].

    Как следствие, психологизированная пропаганда откладывает все более заметный отпечаток на образ жизни капиталистического общества, на мышление, мораль, поведение людей. Она, как правильно отмечают авторы книги «Кризис стратегии современного антикоммунизма», ведет к ускоряющейся эрозии этого общества, распаду его культуры, разрушению его традиционных ценностей. Такая пропаганда способствует быстрому нарастанию социально опасного состояния эмоциональной недостаточности, которое в капиталистических странах уже давно и тщетно пытаются компенсировать с помощью обилия драматизированных новостей, леденящих душу фильмов-ужасов, порнографических журналов, хроники «великосветской жиЗни» и т. п. [33, с. 152—157].

    Не случайно лучшие образцы культуры (в частности, литературы) нашего века выросли в капиталистических странах на путях отторжения от стандартов буржуазного образа жизни, неприятия власти денег, протеста против усредненного, механизированного существования. В этом основной пафос произведений

    С. Льюиса, Э. Хемингуэя, Дж. Сэлинджера, К. Воннегута, А. Мердок, А. Моравиа, Ф. Мориака, А. Маршалла и других выдающихся мастеров слопа. Не случайно, что и среди молодежи Запада такой отклик в недавнее время нашли призывы создать свою «контркультуру», отвергающую ценности буржуазного жизненного уклада.

    Конечно, кризис буржуазной идеологии не означает, что она утратила силу и способность влиять на массы. Так, те же идеи «контркультуры» идеологи империализма активно противопоставляют учению науч-* ного коммунизма, используют для нападок на социализм. Автоматический крах буржуазной идеологии невозможен. Острота и сложность идеологических проблем предъявляют повышенные требования по* следовательно диалектического подхода к борьбе идей. Такую борьбу можно вести успешно только на основе знания кризисных процессов, развертывающихся в различных сферах буржуазной общественной мысли, на основе неуклонного проведения точки зрения и интересов рабочего класса в идейной полемике с враждебными марксизму течениями, с противниками коммунизма.

    Глава 2

    АНТИКОММУНИЗМ — ИДЕЙНО-ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОРУЖИЕ ИМПЕРИАЛИЗМА

    В современных условиях для марксистского обще* ствоведения особую значимость приобретает вопрос об определении основных направлений, «фокуса» борьбы с враждебной идеологией и ее носителями. Эта проблема далеко не простая, ибо буржуазная идеология выступает как чрезвычайно сложное духовное образование, включающее совокупность философских, экономических, политических, социологических, юридических, исторических и иных идей, концепций и теорий. Сложность ее анализа состоит также в том, что, отражая бытие общества с позиций класса буржуазии, она весьма пестра, поскольку сам этот класс никогда не был однородным. Различные слои, части, отряды буржуазии всегда имели свои, специфические интересы, что с неизбежностью способствовало появлению в ее рядах глубоких и серьезных противоречий, учет которых имеет большое практически-политиче-ское значение, выступая вместе с тем необходимым условием всякого исследования отдельных течений и буржуазной идеологии в целом. Ясно, однако, и другое: несмотря на многообразие и специфику своих форм, идеология господствующего в мире капитализма класса опирается на единую основу, сохраняет ряд общих, типичных черт, выражающих ее сущность. Такой сущностью является защита частной собственности, отношений капиталистической эксплуатации.

    Приемы, средства, сам характер этой защиты не оставались в процессе исторического развития неизменными. В период буржуазных революций и даже в борьбе против первых, еще незрелых выступлений рабочего класса буржуазии не было необходимости разворачивать всю систему капиталистической апологетики и ее политического обеспечения, развивая преимущественно негативные стороны этой системы. Наоборот, это было время кристаллизации идей частного предпринимательства, буржуазной предприимчивости.

    которым еще Ж. Кальвин придал почти спиритуалистическое звучание.

    Антикоммунизм возник как реакция на появление и развитие научного коммунизма, глубоко научной теории и практики, выражающей коренные жизненные интересы самой революционной силы в истории человечества — рабочего класса. Именно с момента выхода на историческую арену в качестве самостоятельной политической силы рабочих и особенно по мере соединения рабочего движения с революционной научной теорией марксизма преобладающей тенденцией в развитии буржуазной идеологии становится усиление ее негативного характера. Нарастание этого свойства происходило в прямо пропорциональной зависимости от развития революционного движения пролетариата. В таком смысле саму эволюцию антикоммунизма — от первых, разрозненных антикоммунистических выпадов и акций до превращения антикоммунизма в главное идейно-политическое оружие империализма — нельзя не рассматривать как убедительное свидетельство закономерного углубления кризиса буржуазной идеологии, ее последовательного перехода на все более оборонительные позиции.

    Показательна в этой связи эволюция антимарксизма. На начальном этапе развития марксизма главной тактикой буржуазной реакции было замалчивание, стремление изобразить его лишь как одну из многих школ, фракций социалистических течений. И хотя в наши дни также наблюдаются попытки противопоставить идеям К» Маркса реанимированного П. Прудона или искаженного Ш. Фурье, историческую масштабность марксизма не могут отрицать даже самые рьяные его противники.

    Характерным подтверждением углубляющегося кризиса антикоммунизма является и развитие антисоветизма. Видные представители идеологии и политики империализма с самого возникновения первого в мире государства трудящихся понимали, что Октябрьская революция не просто локальный переворот, но разрыв в цепи империалистического угнетения на планете, несущий с собой смену исторических эпох. Известен призыв У. Черчилля «задушить большевизм в колыбели», используя при этом все средства и даже пренебрегая традиционным для Черчилля и его единомышленников германофобством. Дочь бывшего премьер* министра Великобритании Г. Асквита вспоминала впоследствии свой разговор с Черчиллем, относящийся к тем временам. Когда она спросила: «Какова ваша политика в отношении России?» — последовал ответ: «Убивать большевиков и лобызаться с гуннами» [цит. по: 64, с. 174]. У Черчилля и его сторонников существовало ясное представление о том, что «подчинить своей власти бывшую русскую империю — это не только вопрос военной экспедиции, это вопрос мировой политики...» [цит. по: 64, с. 168].

    Вместе с тем подавляющая часть влиятельных в мире капитализма кругов предпочитала руководствоваться афоризмом Д. Дидро, высказанным им для другого времени и по другому поводу: «Россия — это колосс на глиняных ногах». Империалисты отказывали государству Советов в дипломатическом признании, пытались исключить его из состава великих держав. В наши дни ситуация изменилась коренным образом. Не только реалистически мыслящие идеологи и политики капиталистического Запада, но и наиболее злобные противники социалистического строя уже не могут руководствоваться политикой «отлучения» СССР и давно понимают, что Советский Союз стоит в центре не только освободительного движения, но и всей мировой жизни. Обыгрываясь с антикоммунистических позиций, это понимание как раз и приводит к неизбежному превращению антисоветизма в основную черту, ядро современного антикоммунизма. «Наш противник — Советский Союз, — заявляет директор ЮСИА Ч. Уик. — Настало время взять инициативу в свои руки, чтобы хорошо и смело представить наши цели» [195, р. 30].

    Антикоммунизм используется современной реакцией как главное идейно-политическое оружие империализма в области внутренней и внешней политики, пропаганды и идеологии. «В узком смысле слова антикоммунизм представляет собой целую систему политического и идеологического обеспечения борьбы империализма против марксизма-ленинизма и его реальных носителей — социалистического строя, коммунистических партий.

    В широком смысле слова антикоммунизм в конечном счете совпадает с политикой и идеологией государственно-монополистического капитализма как строя, лишенного исторической перспективы и находящегося в состоянии глубокой социальной деградации. Именно этим объясняется тот факт, что в нынешних условиях любая реакция, как правило, принимает антикоммунистический характер. Официальный антикоммунизм питает и поддерживает самые различные реакционные течения и организации» [55, с. 36]. Антикоммунизм пронизывает не только основные идеологические концепции империализма, но и выступает в виде различных социальных предрассудков, культивируемых и насаждаемых пропагандистским аппаратом, представляет собой совокупность агрессивных политических и идеологических акций и средств, используемых империалистической реакцией в борьбе против демократического, тем более коммунистического, движения и практики реального социализма {более подробно см.: 10, 15, 48, 54].

    Мы видим, что, с одной стороны, существенной составной частью стратегии антикоммунизма является «отрицание» империализмом социализма, как проявление тщетных попыток отрицания старым нового; с другой — антикоммунизм неверно сводить только к простому противодействию социалистической идеологии и политике. «У него есть и собственное теоретическое, а точнее сказать, псевдотеоретическое содержание, которое заслуживает самого пристального внимания и скрупулезного критического анализа» [54, с. 13—14}.

    Серьезного внимания требует и исследование антикоммунизма как особого социального института, как сложного политико-идеологического комплекса, охватывающего сферы политики, идеологии, социальной психологии и культуры. Одним словом, стратегия антикоммунизма — это вся идеологическая и практиче-ски-политическая платформа и линия поведения империалистической реакции, которые проявляются в отношении к странам реального социализма, коммунистическим партиям, народам освободившихся государств, массовым демократическим движениям современности.

    В Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии антикоммунизм и антисоветизм характеризуются как опасное проявление кризиса капитализма. «Это не только политика внешняя. В современной системе империализма это и важнейшее направление политики внутренней, средство давления на все передовое и прогрессивное, что живет и борется в странах капитала, в несоциалистической части мира» [5, с. 13].

    В этой связи особое значение приобретает задача правильной классификации форм современного антикоммунизма, тем более что «типология антикоммунизма представляет собой сложный и недостаточно разработанный в марксистской теории вопрос» [54, с. 14]. Какие же подходы к его решению имеются в научной литературе?

    Одной из первых такую классификацию предложила Е. Д. Модржинская, подразделив антикоммунизм на три основные формы: примитивный, «пещерный» антикоммунизм (включая неофашизм), основывающийся обычно на системе грубых, прямолинейных аргументов; буржуазно-либеральную форму, представители которой прибегают к методам более утонченной, завуалированной апологетики капитализма и борьбы с социализмом; лже- или псевдомарксизм [48, с. 66]. В последующем первую форму Е. Д. Модржинская прямо определила как неофашизм [38, с. 25—27].

    Отмечая заслуги этого автора в разработке методологических проблем критики антикоммунизма, необходимо подчеркнуть, что предложенная ею классификация для настоящего периода уже неполна, не выделены и критерии, положенные в ее основу. Так, вряд ли можно быть сегодня удовлетворенным характеристикой первой формы антикоммунизма как лишь неофашистской или тем более основанной только на системе грубых, примитивных аргументов. Можно сослаться хотя бы на рост консерватизма, представители которого, выступая с резкой критикой буржуазного либерализма, весьма озабочены поисками тщательно разработанной теоретической платформы (в области философии, социологии, политической экономии и др.)

    Другой советский исследователь Б. А. Шабад за основание классификации видов антикоммунизма взял степень реакционности буржуазных и других антимарксистских течений. В соответствии с этим он выделил: во-первых, откровенно фашистские (шовинистические, расистские и т. п.) учения и доктрины; во-вторых, буржуазный «консервативный» антикомму-

    В И. Коваленко низм; в-третьих, псевдодемократические виды так называемого «либерального» антикоммунизма, выступающего с позиций завуалированной защиты капиталистического строя [67, с. 27—30].

    33


    В этой позиции многоликость современного антикоммунизма отражена более точно, однако требует дальнейшего исследования вопрос о так называемых «псевдомарксистских» формах антикоммунйзма, а также о характеристике его мелкобуржуазных разновидностей.

    Болгарский ученый А. Тюдоров подходит к проблеме типологии антикоммунизма с несколько иной стороны. Он выделяет в современном антикоммунизме две его основные формы. Первая — буржуазный антикоммунизм, в свою очередь имеющий несколько разновидностей. В их числе: «патологический антикоммунизм», представители которого выступают с позиций «холодной войны», реакции и расизма; неолиберальный антикоммунизм — его сторонники ратуют за «трансформацию» капитализма в некий новый тип общества, избавившегося от пороков капиталистической системы, одновременно ведут борьбу против международного коммунистического движения, используя тактику «тихой контрреволюции», рассчитанной на постепенную эрозию социализма; леворадикальный буржуазный антикоммунизм, идеологический арсенал которого основан на псевдореволюционной и лжемарксистской фразеологии, преследующий стратегическую цель — увести трудящихся с верного пути революционной борьбы за победу социализма, интегрировать их в систему капиталистических отношений и ценностей. Вторая форма антикоммунизма, как считает А. Тодо-ров, — это оппортунистический антикоммунизм, служащий, главным каналом проникновения буржуазных идей в рабочее и коммунистическое движение (троцкизм, социал-реформизм, социал-шовинизм, центризм, правый и левый ревизионизм и т. п.) [63, с. 56—57].

    Такой многоаспектный подход все более укореняется в марксистском анализе типологии антикоммунизма. «Ее принципы, — пишет об этом С. И. Попов (давший, по нашему мнению, наиб.олее разностороннее исследование проблемы), — или, говоря языком логики, основания деления могут быть различными в зависимости от целей и задач классификации» [54, с. 14]. В своей книге «Антикоммунизм — идеология и политика империализма» он выделяет различные формы антикоммунизма. По основанию социально-классовой принадлежности — это антикоммунизм государственно-монополистического капитализма и либерально-реформистский антикоммунизм; по основанию деления на уровни общественного сознания — идеологическая и социально-психологическая формы антикоммунизма; по основанию характера предлагаемого решения основного противоречия современной эпохи — это агрессивно-буржуазный, милитаризованный антикоммунизм и антикоммунизм тех кругов буржуазии, которые выступают с более реалистических позиций в международных отношениях. С. И. Попов особо выделяет также такие типы антикоммунизма, как клерикальный, академический, или «интеллектуальный», и др. [54, с. 15—21].

    В. Мазур, подходя к проблеме классификации форм немарксистской идеологии, в содержательной рецензии на ряд фундаментальных работ по проблемам идеологической борьбы также выступает за комплексный критерий в их оценке. «...Пролетарская идеология, научный коммунизм, — отмечает он, — в критике своих критиков руководствуется вполне определенными критериями, выделяя социально-классовые корни идеологических течений (монополистическая буржуазия, другие слои буржуазии, мелкая буржуазия, крестьянство, социальные группы в различных общественно-экономических условиях в странах государственно-монополистического капитализма, освободившихся государствах и т. п.); выраженное в этих течениях отношение соответствующих классов, слоев к основным составляющим мирового революционного процесса, включая как противников, так и активных или потенциальных союзников рабочего класса в борьбе за мир, демократию и социализм; идейно-теоретические истоки и гносеологические основы тех или иных течений; характер стратегии и тактики идейно-политической борьбы, которые они обосновывают» [42, с. 116—117].

    Предложенные подходы правильно определяют основные ориентиры, по которым должны осуществляться анализ и критика враждебных марксизму идейно-политических течений. И все-таки вопрос об определении основных форм современного антикоммунизма не снимается. Очевидна необходимость выделения одного, определяющего критерия.

    Может ли в качестве такого выступить выявление социально-классовых корней того или иного течения в современном антикоммунизме? В этом случае антикоммунизм должен быть подразделен на буржуазную и мелкобуржуазную формы и даже более дробно: антикоммунизм монополистической буржуазии, других слоев буржуазии, мелкой буржуазии и т. д., что и предлагается рядом советских и зарубежных авторов. Думается, что при таком подходе поставленной цели мы не достигнем. Так, уже отмечалось, что влиятельные круги буржуазии и ее идеологов активно выступают в последние годы с призывами к «реидеологизации», выражающими суть преобладающей линии во внутренней и внешней политике, которую осуществляет монополистический капитал. Можно ли, однако, утверждать, что лозунги «деидеологизации», критикующиеся представителями воинствующего антикоммунизма и консервативных сил в целом, отражают устремления буржуазии немонополистической? Ответ на этот вопрос будет только отрицательным. Подобные примеры можно 'продолжить, ясно одно, что разграничительную линию между многообразными, тем более основными, формами антикоммунизма нужно искать не здесь.

    Вместе с тем со всей определенностью необходимо подчеркнуть, что не может быть и речи об отходе от определяющего принципа марксистско-ленинского анализа — партийного, классового подхода. Дело в том, что антикоммунизм как главное идейно-политическое оружие империализма уже определен в своем классовом качестве. Даже если он действует в рядах рабочего движения, он выступает как осуществление классовой политики буржуазии при пособничестве оппортунизма во всех его разновидностях и модификациях.

    При решении вопроса об определении критерия классификации новейшего антикоммунизма важное методологическое значение имеют положения, высказанные В. И. Лениным в работе «Разногласия в европейском рабочем движении». В ней и в ряде других работ он обращал внимание на использование бур-

    жуазией различных методов осуществления своего классового интереса. В. И. Ленин писал:    «На    деле

    буржуазия во всех странах неизбежно вырабатывает две системы управления, два метода борьбы за свои интересы и отстаивания своего господства, причем эти два метода то сменяют друг друга, то переплетаются вместе в различных сочетаниях. Это, во-первых, метод насилия, метод отказа от всяких уступок рабочему движению, метод поддержки всех старых и отживших учреждений, метод непримиримого отрицания реформ. Такова сущность консервативной политики, которая все больше перестает быть в Западной Европе политикой землевладельческих классов, все больше становится одной из разновидностей общебуржуазной политики. Второй метод — метод «либерализма», шагов в сторону развития политических прав, в сторону реформ, уступок и т. д.

    Буржуазия переходит от одного метода к другому це по злостному расчету отдельных лиц и не по случайности, а в силу коренной противоречивости ее собственного положения. Нормальное капиталистическое общество не может успешно развиваться без упроченного представительского строя, без известных политических прав населения, которое не может не отличаться сравнительно высокой требовательностью в «культурном» отношении. Эту требовательность по части известного минимума культурности порождают условия самого капиталистического способа производства с его высокой техникой, сложностью, гибкостью, подвижностью, быстротой развития всемирной конкуренции и т. д. Колебания в тактике буржуазии, переходы от системы насилия к системе якобы уступок свойственны, вследствие этого, истории всех европейских стран за последние полвека, причем разные страны преимущественно развивают применение того или иного метода в течение определенных периодов» [2, т. 20, с. 67—68].

    В этом указании В. И. Ленин убедительно раскрывает объективный характер двух методов буржуазии в борьбе за упрочение своего господства, оно важно и для определения основных форм современного антикоммунизма. В соответствии с ленинской методологией правомерно выделение двух его основных форм: воинствующей и «умеренно-либеральной». Первая выступает как правое крыло антикоммунизма, отстаивающее позиции «лобовых» методов борьбы с коммунизмом; сторонники второго предпочитают придерживаться не столь жесткой линии, используют более гибкие и разносторонние методы борьбы с мировым революционным процессом. Следует подчеркнуть, что грани между этими формами условны и подвижны, различия между ними прежде всего в области тактики, что же касается их стратегических целей, сущности и основного содержания, то в этом они едины.

    Предложенная классификация антикоммунизма не исключает дальнейшей детализации его форм. Так, правое крыло обнимает собой последователей «пещерного» антикоммунизма, представителей' неофашистских и других правоэкстремистских течений и организаций, а также консервативно настроенных политиков и идеологов империалистической буржуазии. В качестве пособников к этому крылу примыкают экстремистски настроенные левацкие группы и группки (неотроцкисты, «красные бригады» и т. д.), выступающие с воинствующе антикоммунистических позиций 3.

    «Умеренные» включают в себя как сторонников буржуазно-либеральных методов в их «чистом» виде, так и лиц, избирающих тактику заигрывания с марксизмом, оставаясь при этом на рельсах буржуазного мировоззрения (сторонники идей «открытого марксизма», «фрейдомарксизма» и т. п.). К этому крылу в качестве пособников примыкают представители правого оппортунизма (социал-реформисты, правые ревизионисты).

    Разумеется, при углубленном исследовании тех илц иных идейно-политических течений эта классификация может быть еще более детализирована. Тот же консерватизм содержит ряд направлений (либерта-ризм, «новый федерализм», «новые правые», неоконсерватизм), в отдельных аспектах весьма существенно отличающихся друг от друга. Даже в монетаризме, являющемся его экономической платформой (кстати, не единственной), буржуазные специалисты выделяют различные школы. Сотрудник Бирмингемского университета Дж. Бартон, к примеру, определяет не менее пяти его основных направлений (монетаризм М. Фридмана, теория рациональных ожиданий, глобальный монетаризм, фискальный монетаризм, австрийская школа экономики). При этом на практике возможны новые их модификации, поэтому вопрос о соответствии конкретного экономического курса консервативных правительств, в частности администрации М. Тэтчер, открыт, как пишет Дж. Бартон, для самых разноречивых оценок [93, р. 30].

    В характеристике любого общественного явления или процесса можно выделить основные и специфические его формы. Так, применительно к проблемам классовой борьбы говорят о следующих ее основных формах — экономической, политической, идеологической; выделялись, как известно, и мирное сосуществование в качестве специфической формы классовой борьбы, а также ее особые формы в период диктатуры пролетариата. В равной степени, говоря о формах современного антикоммунизма, правомерно выделять ряд его особых, специфических форм (клерикальный антикоммунизм и др.). Однако эти более частные моменты не должны заслонять необходимости определения прежде всего его основных форм, основанных на двух главных подходах империалистической буржуазии к борьбе со своим классовым противником, к защите* отношений капиталистической эксплуатации и угнетения.

    Две основные формы антикоммунизма получают свое воплощение на всех его уровнях. В идеологии это проявляется, в частности, в наукообразных разработках рецептов консервации отжившей социальной системы, прямого наступления на классовые завоевания трудящихся (правое крыло); в альтернативных марксизму-ленинизму концепциях общественного развития под флагом буржуазного реформизма или социал-реформизма (либеральное крыло). В практике — это курс, подчиненный имперским амбициям во внешней политике, и откровенно реакционный, жесткий курс — во внутренней, оба они характерны для первой формы антикоммунизма; вместе с тем тактика частичных уступок рабочему классу, «заигрываний» с социализмом, свойственна второй его форме. На соцально-психологическом уровне две линии в антикоммунизме находят свое проявление в использовании империализмом самых различных методов и средств — от внешне «деидеологизированной» фактологической, социологической пропаганды до приемов и стандартов «психологической войны».

    Типология антикоммунизма имеет важное значение для эффективного разоблачения его идейно-политических акций, обеспечения идеологического наступления социализма. Значительную роль она играет и для правильного понимания углубляющегося кризиса антикоммунистической стратегии.

    Как совокупность взглядов, идей и концепций антикоммунизм представляет собой весьма специфическое явление. Воинственность сочетается в нем с духовной нищетой, лицемерие — с откровенным цинизмом, широкое использование научно-технических достижений в области производства и распространения массовой информации — с пренебрежением к научной аргументации и здравому смыслу вообще. В сущности антикоммунизм — это эрзац-идеология, призванная прикрыть историческую несостоятельность и идейное банкротство современной империалистической буржуазии.

    В то же время антикоммунизм в системе империализма призван выполнять функции реальной идеологии, т. е. морально и идейно сплачивать капиталистическое общество, противодействовать опасным для него идеологическим влияниям, дискредитировать своего главного противника — мировое освободительное движение и реальный социализм. Из этого противоречия вытекают многие существенные особенности антикоммунизма наших дней.

    Антикоммунизм, как и вся буржуазная идеология, стал ареной ожесточенных коллизий между отдельными группировками и течениями, что полностью соответствует отмеченной В. И. Лениным коренной противоречивости положения правящего в мире капитализма класса. Характерной его чертой стало сосуществование «парных» концепций:    «деидеологизация»    —>

    «реидеологизация», «консьюмеризм» (идеи потребительства) — аскетизм и т. д. Полемика между отдельными направлениями порой приобретает такую остро* ту, что в действие охотно приводятся методы публицистического террора. Так, отличающийся своими антикоммунистическими симпатиями Б. Пайне, вице-президент научно-исследовательского центра Фонда наследия, обвинил либералов едва ли не в предательстве национальных интересов США, в подрыве военной мощи страны и чуть ли не в прямом пособничестве «русским агрессорам». Либерализм, заявил он, приобрел «искаженный, пугающий облик», и пришла пора «бить в набат», «бросаться на баррикады», вступить с ним в бескомпромиссный бой [61, с. 30—35].

    Разнородность и противоречивость антикоммунистических доктрин свидетельствуют о том, что возможность адаптации антикоммунизма к новым идеологическим, экономическим и политическим условиям постоянно сужается. Появление новых идей и лозунгов не в силах компенсировать ущербности всей стратегии .империалистической реакции, ее идеологических и политических ориентаций. Стремление активизировать противоборство с социализмом не в последнюю очередь вытекает из осознания представителями капиталистической апологетики того тупика, к которому пришло все обоснование буржуазной системы ценностей. Так, нынешнее оживление неоконсервативных тенденций в Соединенных Штатах, по словам американского политолога либерального толка К. Ганса, представляет собой «консерватизм от банкротства», побочное порождение того глубокого кризиса, в котором оказалась господствовавшая в американском обществе и американском общественном сознании идеология [116, р. 374].

    В свою очередь программа создания и распространения «новой общественной философии», предлагаемая сегодня правыми, не решает и не может решить проблему ценностной переориентации идеологических конструкций новейшего антикоммунизма, ибо уже давно исчерпаны внутренние ресурсы и возможности самой буржуазной идеологии [45, с. 140]. Не случаен глубокий пессимизм в отношении «новой волны» в буржуазном сознании, который часто высказывают представители его либеральной ветви. Наступление консерваторов, пишет крупнейший американский экономист Дж. К. Гэлбрейт, — это в сущности «не что иное, как отказ признать новые реальности» или тоска «о реальностях, ушедших в прошлое» [61, с. 217].

    Правильная классификация форм современного ан* тикоммунизма выдвигает требование внимательной оценки возможностей и перспектив либерально-умеренного его крыла. Речь, разумеется, идет при этом не об исторической его обреченности как идеологической и политической позициях господствующего класса в целом, но лишь о возможностях в плане выбора антикоммунизмом наиболее предпочтительной для себя тактики в будущем.

    В этой связи важно отметить, что более объективистские или' экстремистские антикоммунистические доктрины (равно как и идеологические кампании), выдвигающиеся на авансцену борьбы, не исключают, а дополняют друг друга. А поскольку противоречия между ними исторически обусловлены самим характером буржуазной власти в условиях нарастающего кризиса капитализма, обе стороны этих противоречий с неизбежностью будут сохраняться до полного крушения капиталистической системы в целом.

    Разумеется, в конкретных тактических акциях антикоммунизм выдвигает на первый план то одну, то другую линию. Однако активизация его воинствующего крыла в 80-е годы не должна вести к мнению, что разоблачение либералистских концепций уже не актуально. Тем более увлечение полемикой с наиболее правыми силами в реакционном лагере не должно рождать представления об их буржуазных оппонентах как о каком-то менее сложном для социализма противнике. Можно высказать предположение, что углубляющийся кризис капиталистического общества, крепнущая мощь мирового социализма, стимулируя, с одной стороны, усиление крайних настроений в рядах антикоммунистов, в еще большей степени будут заставлять их прибегать ко все более изощренным и замаскированным формам идеологической борьбы с коммунизмом.

    Практика показывает, что преимущественное внимание империалистической реакции к методам «лобового» антикоммунизма не исключает широкого использования ею более скрытых средств идеологи, веского воздействия на массы. Призывы к «реидеологизации», например, она обращает к буржуазным авторам и политикам. Так, курс Р. Рейгана известный французский социолог Р. Арон не случайно определил как «идеологию в поисках политики», имея в виду, что идеология «лобового» антикоммунизма здесь доминирует и предписывает направления политической практике [61, с. 17]. В то же время наши идеологические противники старательно и в массовых масштабах навязывают рецепты «деидеологизации» марксизму, считая ее более предпочтительным средством для мировоззренческого разоружения масс, особенно населения социалистических стран.

    Оперативность и актуальность критики должны быть правильно поняты. Возьмем, к примеру, идеи конвергенции. Одно время среди наших специалистов стал утверждаться взгляд, что коль скоро теория конвергенции широко критикуется на Западе, то советским ученым не стоит ею заниматься. Спора нет: доктрина конвергенции в ее классическом варианте, т. е. как теория прежде всего «гибридного общества», заимствующего якобы лучшие черты капитализма и социализма, разделяется далеко не большинством идеологов капиталистического мира и в лучшем случае рассматривается всего лишь в качестве одной из многих альтернатив общественного развития. Вместе с тем сам конвергентный подход продолжает сохранять активную роль в буржуазном обществоведении. Чем, например, как не воплощением конвергентного подхода к области теоретического знания, можно назвать настойчивое, далеко не безобидное стремление западной социологии навязать категории своей науки в качестве универсальных, раскрывающих якобы природу современных общественных процессов в целом? Без сомнения, конвергентный подход содержится и в многочисленных попытках антикоммунизма внедрить коварные модели и стандарты потребительства в социалистические страны для разложения социализма изнутри.

    Критика эволюционирующих идей конвергенции важна для нас и в другом плане — в аспекте исследования растущих настроений социального пессимизма буржуазии. Советские ученые правильно отмечают, что «сомнения в возможности преодолеть кризис капиталистического общества породили новый вариант концепции «конвергенции»... Сегодня ее сторонники настаивают на существовании «конвергенции трудностей», т. е. в противовес первоначальным вариантам выдвигают идею «сближения» двух общественных систем не на базе позитивных факторов, а на основе преодоления будто бы общих для них трудностей» [37, с. 84].

    Зачастую антикоммунистические концепции, которые, казалось бы ушли в небытие, при очередном изменении обстановки подвергаются реанимации, существенно обновляются и активно используются. Поэтому сосредоточение внимания лишь исключительно на теориях из рубрики «в последний час» не будет в полной мере отвечать задачам наступатёльности в борьбе с идеологией антикоммунизма, оказываясь в лучшем случае лишь быстрым и оперативным ответом на предлагаемую нашими идеологическими противниками трактовку. Необходимо сосредоточение внимания на выявлении несостоятельности общих для буржуазной идеологии теоретико-методологических принципов, тенденций и закономерностей развития буржуазного сознания, проявляющихся в каждой доктрине, которые, и характеризуют его на современном этапе.

    Эти тенденции и закономерности особенно отчетливо проявляются, в частности, в антимарксизме — одном из главных компонентов антикоммунистической идеологии. Апологетическому буржуазному сознанию полностью чужд революционно-критический дух материалистической диалектики, которая «внушает буржуазии и ее доктринерам-идеологам лишь злобу и ужас, так как в позитивное понимание существующего она включает в то же время понимание его отрицания, его необходимой гибели, каждую осуществленную форму она рассматривает в движении, следовательно также и с ее преходящей стороны, она ни перед чем не преклоняется и по самому существу своему критична и революционна» [1, т. 23, с. 22].

    Закономерен поэтому резко враждебный тон в отношении марксизма, характерный сегодня для буржуазных идеологов. Примечательно, однако, что при усилении воинственности новейшего антикоммунизма более тонкие, псевдомарксистские способы фальсификации революционного учения не только не сошли на

    нет, но получили новые импульсы своему развитию.

    Философская, и особенно социологическая и экономическая, литература на Западе пестрит своеобразными реверансами в адрес К- Маркса, сопровождается признанием его заслуг в разработке социальных и экономических проблем общественного процесса. «Все мы стали постмарксистами», — писал, например, Д. Белл, добавляя, что всякий, кто собирается исследовать перспективы развития современного капиталистического общества, «вынужден отправляться от предсказаний Маркса» [80, р. 245]. «Практически невозможно, — заявляет профессор Манчестерского университета П. Уорсли, — найти такую область социологического мышления или исследования, на которую бы так или иначе не повлияли либо идеи Маркса, либо упрямый «социальный факт» существования обществ, построенных на принципах марксизма». Туманное собрание различных типов социальной философии Маркс, пишет П. Уорсли, превратил в строгую науку [202, р. 5—6].

    Оценки, казалось бы, высоки, но, как постоянно отмечают марксистские исследователи, буржуазные идеологи подобные положения интерпретируют в основном таким образом, что учение К. Маркса при-ложимо-де лишь к капитализму прошлого, в настоящее же время марксизм «устарел»4, более научную картину мира дают будто бы области обществознания, появившиеся на Западе в последнее время. Общим местом марксологии стало отождествление марксизма с некоей разновидностью религиозного сознания, широкое распространение получили утверждения о поливариантности или плюрализме марксизма и т. д. Стремясь расколоть революционное движение, антикоммунисты с особой охотой муссируют сегодня тезис о мнимой «противоположности» взглядов К. Маркса и В. И; Ленина, пытаются разорвать единое марксистско-ленинское учение [73, 100, 143, 147].

    Искаженные трактовки марксистско-ленинского

    учения идеологи империализма направляют на то, чтобы интегрировать мировоззрениё рабочего класса в систему представлений буржуазной идеологии, однако такой подход свидетельствует и о провале их попыток бороться с марксизмом методами голого отрицания его значения в развитии науки и социальной практики человечества. И это понятно, ибо «Марксов анализ, — как подчеркнуто в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду, — поражает своей исторической масштабностью, меткостью и глубиной. Применительно к буржуазной действительности двадцатого века он, пожалуй, стал еще более актуальным, чем в веке девятнадцатом» [5, с, 9]. Закономерности общественного развития, открытые К. Марксом, уже не могут прямо игнорироваться нашими противниками, если они рассчитывают на признание своих теорий со стороны общественности. «Сопротивление, оказываемое американскими идеологами марксизму, — пишет не отличающийся симпатиями к марксизму видный буржуазный политолог А. Мейер, — может быть объяснено как коллективный отказ от того, чтобы посмотреть в лицо тревожной реальности» [146, р. 202].

    Внимание к марксизму со стороны буржуазных обществоведов объясняется не столько потребностями научно-исследовательского, сколько прежде всего идеологического порядка. Явные или неявные заимствования из марксизма, встречающиеся в различных направлениях капиталистической апологетики, диктуются ростом авторитета марксистского учения, необходимостью считаться с этим авторитетом и приспосабливаться к объективно совершающимся изменениям общественного сознания. «Диалектика истории такова, — писал В. И. Ленин еще в начале века, — что теоретическая победа марксизма заставляет врагов его переодеваться марксистами» [2, т. 23, с. 3].

    Есть, однако, и другая сторона вопроса. Цели, которые ставит перед собой империалистическая политика, настолько реакционны, настолько противоречат интересам общественного развития, что их невозможно маскировать никакими ухищрениями и фальсификациями. «Антикоммунистическая стратегия современного империализма не имеет и не может иметь никаких оправданий', она не может быть обо-снована никакими реальными, вытекающими из действительности мотивами» [33, с. 25]. Для ее «обоснования» нужны массированная ложь, мощный аппарат идеологического и пропагандистского воздействия на трудящихся. Рост этого аппарата выступает поэтому как своего рода компенсация духовной нищеты антикоммунизма, противовес нарастающему кризису всей стратегии империалистической реакции.

    Институционализация антикоммунизма на Западе носит широкомасштабный характер; существуют целая сеть разного рода институтов и центров, множество антикоммунистических журналов, изданий, значительное число диссертаций по советологической тематике. В США, например, крупнейшими «мозговыми трестами» антикоммунизма являются Гуверовский институт войны, революции и мира, Колумбийский университет, Центр стратегических и международных исследований Джорджтаунского университета, Институт внешнеполитических исследований при Пенсильванском университете, Американский предпринимательский институт, Русский исследовательский центр при Гарвардском университете, Центр по славянским и восточноевропейским странам при Калифорнийском университете в Беркли, Исследовательский институт по коммунистической стратегии и пропаганде в Лос-Анджелосе при Южнокалифорнийском университете, Институт по изучению Советского Союза в Нью-Йорке. Кафедры советологии существуют в университетах городов' Сиэтл, Кливленд, Блуменгтон, Лоуренс, при Нотрдамском, Мичиганском, Стэнфордском университетах и т. д. [9, 10, 15, 28, 54].

    Подлинную психологическую войну против стран социализма, всех прогрессивных сил и движений планеты ведет колоссальный пропагандистский аппарат империализма, располагающий самыми совершенными и непрерывно совершенствующимися техническими средствами. Если в 1947• г. на Советский Союз вещали две радиостанции («Би-Би-Си» и «Голос Америки») и продолжительность их передач не превышала одного часа в неделю, то в настоящее время общий объем вещания на СССР превысил 200 ч в сутки на 27 языках народов СССР и ведется 40 зарубежными радиостанциями. Только находящиеся в Мюнхене радиостанции «Свобода» и «Свободная Европа» силами 1600 специалистов ведут еженедельно одну тысячу часов передачи на 22 языках. Недавно введена такая же система передач против Кубы. На средства Пентагона действуют 35 радиостанций и телецентров в 30 странах. Передачи «Голоса Америки» транслируются на 40 языках свыше 900 ч в неделю [53, с. 59, 60; 9, 15].

    Несмотря на усиленную активизацию антикоммунистических и антисоветских центров, антикоммунизм переживает поражение за поражением. Механизмы, им используемые, неэффективны, ибо они не в состоянии ни уничтожить реальный социализм, ни обеспечить безраздельное господство империализма, ни преодолеть силу воздействия марксизма-ленинизма и тем самым собственный кризис. Антикоммунизм находится в историческом тупике. Сегодня он. стоит лицом к лицу не только с идеями коммунизма, но и с мощной материальной силой, выраженной в реальном социализме. Кризис антикоммунизма, таким образом, обусловлен глубоким несоответствием надежд и расчетов империализма и реальностями капиталистического мира, всей современной исторической эпохи.

    Глава 3

    БУРЖУАЗНАЯ РЕВОЛЮЦИОЛОГИЯ И ЕЕ СОЦИАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ

    «Право на революцию — это наиболее священное право», — заявил в свое время выдающийся американский президент А. Линкольн [цит. по: 12, с. 141]. Этим выражением он как бы подвел итог целому этапу в развитии буржуазной мысли, когда ее идеологи — Ж.-Ж. Руссо, Б. Франклин, Т. Джефферсон, Т. Пэйн, М. Робеспьер и др. — в борьбе с феодальной реакцией выступали как горячие поборники революции и революционных прав народа. И хотя их взгляды основывались на идеалистических посылках и принципах изначальной, будто бы «высшей справедливости», буржуазные учения о революции стали заметными вехами в истории демократической и гуманистической мысли.

    Буржуазия, однако, быстро забыла кумиров своей молодости и со времени первых политических выступлений рабочего класса стержнем всех концепций сделала идею мирной, постепенной социальной эволюции '. Во второй половине XIX в. большую популярность, в частности, получило учение одного из родоначальников позитивизма, английского философа и социолога Г. Спенсера. Специфической особенностью позитивизма Спенсера как раз и является его механистическая концепция эволюции, под которую он пытался подвести все явления — от неорганических до нравственных и социальных. Спенсер был противником социализма, а социальные революции относил к «общественным изменениям ненормального характера», ведущим к «дезинтеграции» и распаду социального организма [цит. по: 32, с. 5].

    По мере размаха революционных битв трудящихся против капиталистической системы в буржуазной идеологии начинают доминировать откровенно охранительные позиции, революция отождествляется с кровью, злом, ужасами разрухи: в ней не усматривается никакого позитивного содержания. Для буржуазии этот тезис стал центральным со времени первой победоносной социалистической революции. С 7 ноября 1917 г. советология начинает свой отсчет, сразу же превратившись в мощную и разветвленную ветвь буржуазного обществознания, ставящую целью искажение истории и практики Великого Октября со стороны антикоммунистических фальсификаторов. Сущность социалистической революции ее противники сводили не к ликвидации вековой эксплуатации, а к модернизации слаборазвитой страны средствами диктатуры. Много писали о «непомерной цене» революции, ее случайном, «незакономерном» характере. Уже с первых дней существования Советского государства буржуазные идеологи активно стали пропагандировать тезис о мнимой противоположности взглядов К. Маркса и В. И. Ленина, о субъективистской, волюнтаристической ноте, которую внес-де в марксизм вождь партии большевиков. Б. Локкарт, П. Сорокин, Л. Эдвардс, К. Каутский, Д. Питти, а позднее Г. Фишер, А. Мейер, Л. Шапиро, Р. Левен-таль и другие советологи срздали сотни работ, в которых извращены причины, сущность и международное значение Октябрьской революции5.

    Характерно утверждение, сразу ставшее общим местом советологической беллетристики: социалистическая революция в России объявлялась «зигзагом истории», причем таким, который с течением времени неизбежно будет выправлен. «Капитализм, — отмечается в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, — встретил рождение социализма как «ошибку» истории, которая должна быть «исправлена». Исправлена во что бы то ни стало, любым способом, без оглядки на право и мораль: вооруженной интервенцией, экономической блокадой, подрывной деятельностью, санкциями и «наказаниями», отказом от какого бы то ни было сотрудничества» [5, с. 10—11]. Рабочие и крестьяне, утверждали буржуазные идео-

    логи, просто не смогут управлять сложным производством, тем более всеми общественно-политическими процессами в стране. Классической стала схема, предложенная американским социологом К. Бринтоном. Любая революция, писал он незадолго до второй мировой войны, — замкнутый в себе процесс, она бесплодна. Ее этапы:    предреволюционное    брожение»

    революционный взрыв с его неизбежным насилием, перемещение власти ко все более левым группировкам, диктатура крайне левых м, наконец, термидор, возврат к старому. В результате человек, по мнению Бринтона, обнаруживает, что он стоит «примерно там же, где стоял, когда революция начиналась» [цит. по: 32, с. 18]. Согласно такой логике, реакция не есть что-то, вынесенное за пределы революции, это ее закономерный этап, ее вторая и неизбежная стадия.

    В этой связи представляется показательным и более позднее замечание известного французского социолога Ж. Эллюля. В своей книге «Аутопсия революции» он бросил многозначительную фразу о том» что сам термин «революция» заимствован из астрономии, где он означает возвращение светила после дневного обращения к исходной точке. Очевидно, не случайно, продолжал Эллюль, что английские историки прошлого называли революцией не саму буржуазную революцию XVII в. в Англии, а реставрацию королевской династии Стюартов [36, с. 102].

    Девиз «все возвращается на круги своя» — лейтмотив буржуазной советологии первых десятилетий — направлялся для принижения всемирно-исторического значения Великой Октябрьской социалистической революции как путеводной звезды социального освобождения рабочего класса и всех трудящихся.

    Однако штампы капиталистической апологетики не могли оставаться неизменными. Победа советского народа в Великой Отечественной войне доказала всему миру фальшь исторической лжи геббельсовской пропаганды о «внутренней гнилости» России, показала, что разгром фашизма был достигнут благодаря тем выдающимся успехам в экономическом строительстве, которых добилась страна под руководством ленинской партии в кратчайшие исторические сроки, стойкости, мужеству всего народа. В этих условиях буржуазные идеологи были вновь вынуждены менять свою тактику.

    Примечательный пример. В феврале 1952 г. один из самых способных американских дипломатов Ч. Боулс устроил в Дели прием в честь очередной годовщины рождения первого президента Соединенных Штатов Джорджа Вашингтона. Среди пяти тысяч гостей, в отличие от предшествующих торжеств такого рода, доминировали не военные, государственные чины и представители деловых кругов, а интеллигенция — преподаватели колледжей, университетов, учителя, журналисты, одним словом, те, от кого зависят воспитание подрастающего поколения и формирование общественного мнения в стране. Каждому гостю работники посольства вручали свиток, аккуратно перевязанный красно-сине-белой ленточкой с посвящением: «Джорджу Вашингтону — отцу американской революции» [36, с. 100].

    •Этот жест американской дипломатии был не случайным. Так, через девять лет за день до годовщины Великого Октября Бюллетень государственного департамента для Латинской Америки печатает на обложке портрет Авраама Линкольна со словами, которыми начата настоящая глава, оформляя это чуть ли не как девиз всей латиноамериканской политики Соединенных Штатов. И в 1976 г. празднование 200-летия независимости США уже полностью проводилось под эгидой исторического значения борьбы американских колоний за независимость, которая изображалась как «наиболее эффективная революция в развитии человеческой цивилизации» [12, с. 141; 26, 27].

    В 50—60-е годы и позже появился ряд книг, имеющих программное значение для идеологических установок буржуазии того периода: «Капиталистическая революция XX века» А. Берли, «Корпоративная революция» Г. Минза, «Организационная революция» К. Боулдинга, «Неоконченная революция» А. Улама, «Мир в революции» С. Ленца, «Американская политика в революционном мире» Ч. Боулса, «О революции» X. Арендт и др. Все это свидетельствовало о появлении в буржуазной идеологии нового течения — революциологии, или «социологии революции».

    Американский международник Р. Барнет не без

    сарказма заметил в 1971 г.: «Одним из последствий ослабления словесных запретов в наши дни является то, что слова, которые обычно произносились шепотом в темных закоулках, сейчас вошли в повседневный лексикон вежливого общества... «Революция» — одно из этих слов. Сенаторы, лекторы, выступающие перед женскими обществами, — все они говорят о «революциях» наших дней:    революции растущих

    ожиданий, революции развития, научно-технической революции, революции в области телевидения и даже в методах приготовления завтрака и крема для пирожных» [75, р. 4]. Таким образом, бытовавшее ранее негласное правило «сравнивать все революции с коммунизмом», считать их непригодными и даже враждебными для западного мира представителями буржуазной революциологии было радикально переосмыслено.

    Однако стратегическая цель антикоммунизма осталась неизменной. Пытаясь в борьбе с социализмом перехватить у него знамя революции, он сделал все, чтобы исказить, извратить ее содержание и значение. В. И.. Ленин писал: «Революции — праздник угнетенных и эксплуатируемых. Никогда масса народа не способна выступать таким активным творцом новых общественных порядков, как во время революции. В такие времена народ способен на чудеса, с точки зрения узкой, мещанской мерки постепеновского прогресса» [2, т. 11, с. 103]. Эту способность масс создать новые общественные отношения и отрицают буржуазные социологи, тщательно выхолащивая социально-классовое содержание революции из своих революциологических доктрин.

    В работах западных авторов нет недостатка в признаниях высокой роли революции в общественном развитии. Так, один из ежегодников Британской энциклопедии — «Великие идеи сегодня» — начинается со слов: «Революция — это вечная идея. Она получает широкое распространение то в одну, то в другую эпоху. Мы живем теперь в такое время, когда популярность аде и революции снова поднимается» [180, р. 2]. Многие из буржуазных идеологов вынуждены менять тональность даже в отношении к значению Октябрьской революции. «И на Востоке, и на Западе, — писали авторы 8-томника «Марксизм,

    КЬммунизм и западное общество», — Октябрьская революция рассматривается как поворотный пункт в мировой истории» [143, р. 132]. Английский социолог А. Коэн также отмечал:    марксистская теория

    революции — «самая точная и стройная», «самая влиятельная теория революции последнего столетия» [135, р. 68].

    Главная задача буржуазных идеологов, однако, — опровергнуть ленинское положение о том, что основное содержание современной эпохи — это переход от капитализма к социализму.

    «Великая Октябрьская социалистическая революция, — отмечается в новой редакции Программы КПСС, — стала переломным событием всемирной ис-. тории, определила генеральное направление и основные тенденции мирового развития, положила начало необратимому процессу — смене капитализма новой, коммунистической общественно-экономической формацией» [4, с. 7]. Оказываясь перед лицом неопровержимых исторических фактов, показавших плодотворность социальных сдвигов в результате социалистической революции, буржуазные идеологи вынуждены искать такие объяснения размаху революционного процесса, которые укладывались бы в рамки апологетического подхода к оценке роли капитализма в современном мире. Злоупотребления революционными лозунгами, как показал В. И. Ленин, неизбежны в условиях подъема революционного движения: «Признание революции, буржуазией не может быть искренним, независимо от личной добросовестности того или иного идеолога буржуазии. Буржуазия не может не внести с собой своекорыстия и непоследовательности, торгашества и мелких реакционных уловок...» [2, т. 11, с. 117]. Одной из главных таких уловок «социологии революции» является подмена социальной революции научно-технической, реформистскими программами и планами.

    Действительно, бурное развитие науки и техники, радикально меняя облик мира, остро ставит вопрос об учете происходящих изменений, требует создания динамичных моделей общественного развития. На этом и спекулируют буржуазные идеологи, постулируя тезис о примате научно-технических сдвигов над социальными. В XX в., писал один из самых видных представителей доктрины «трансформации капитализма» А. Берли, «весь мир был ввергнут в революцию, и ее база была в значительной степени более технической, нежели социальной» [86, р. 13]. Крупнейший английский историк А. Тойнби также указывал, что «наиболее сильным из новых сдвигов в изменении общественных условий явилась индустриальная революция, которая началась в Великобритании около двухсот лет назад и распространилась вначале в остальной части западного общества, а затем во всем мире» [180, р. 19].

    Подобные тезисы стали активно развивать и ревизионисты. Так, Э. Фишер утверждал, что «эпоха социальной революции» наступила не в связи с победой Октября, а в результате «необычайного развития производительных сил в век научно-технической революции», что и обусловило ее протекание «совершенно иначе, чем это представляли себе Маркс и Ленин». Р. Гароди в своей концепции «кибернетической революции» тоже склонялся прямо к технократическому толкованию революционных процессов [38, с. 79—81].

    Несостоятельность техницистских представлений раскрыта в следующей главе, здесь же отметим, что концепции «технотронной», «менеджериальной», «су-периндустриальной» и тому подобного типа революций в полной мере вписываются в общую линию развития буржуазной идеологии наших дней. С одной стороны, это попытка выступить в защиту капитализма под флагом его «модернизации» на технологической основе; с другой — стремление перехватить марксистские лозунги, вызывающие живой интерес масс.

    Буржуазная социология сегодня, часто не отдавая в этом отчета, впитала в себя многие элементы марксистского знания. Можно сослаться, например, на широко известную доктрину «корпоративного общества», являющуюся подновленным вариантом теории «менеджериальной революции», с которой выступал еще Дж. Бернхэм. Ее авторы пытаются дать бой марксизму в сфере действия таких категорий, которые действительно являются отправными для понимания сущности современного капитализма. Так, если ранее буржуазные специалисты при анализе

    процессов капиталистического воспроизводства обращали внимание прежде всего на сферу кредита к товарно-денежного обращения, то в последние годы многие из них в качестве исходного пункта исследования рассматривают эволюцию производительных: сил. Дж. К. Гэлбрейт, например, в работах «Новое индустриальное общество» [20], «Экономические теории и цели общества» [21] и «Век неопределенности* [114] прямо заявляет о том, что планирование представляет собой объективную потребность современной промышленности, выводя его из усложнения» технологии производства, увеличения капиталовложений в новую технику, необходимости подготовки специализированных знаний и т. п., т. е. в сущности из объективного процесса общественного производства* Сама схема общественного развития изображается Гэлбрейтом, как и другими представителями «корпоративной теории» либерального толкаг следующим образом:    научно-технический прогресс

    ведет к эволюции производительных сил6, это' влечет за собой перестройку существующих отношений собственности («зрелые» корпорации «перерастают* рамки частной собственности, здесь наличествуют высшие формы собственности обобществленной), затем следуют изменения в механизме хозяйской и политической власти (капиталистов «вытесняют* менеджеры, «техноструктура»), а далее происходят изменения в общественном сознании. Более того, сам процесс «трансформации» трактуется чаще всего как «революция»: «капиталистическая», «корпоративная», «менеджериальная», «организационная».

    Встает вопрос: на что же похожа такая схема? Несколько утрируя, все же с определенным основанием можно сказать, что она явно напоминает классические положения исторического материализма,. Другое дело, что в каждом отдельном звене рас-суждений авторов этой доктрины реальное содержание капиталистической действительности фальсифицируется, извращается, но попытка «перехвата методологии» марксизма не вызывает сомнений.

    Конечно, такие приемы — обоюдоострое оружие для буржуазии. Они не могут не выступать свиде-' тельством кризиса всей системы идеологического оправдания её господства. Многие антикоммунисты уже давно поняли это. Так, небезызвестный У. Рос-тоу, решивший в ответ на критику своей концепции «стадий экономического роста» создать более развернутые исследования, еще в 1975 г. выражал резкое недовольство тем фактом, что многие буржуазные специалисты начали рассматривать отношения собственности в качестве отправного пункта экономического анализа [169, р. 227]. Естественно, что и весь новейший консерватизм с его откровенным обнажением классовых позиций счёл необходимым высказаться против подобных трактовок буржуазной револю-диологии.

    Неоконсерваторов, равно как и представителей других консервативных течений, страшат любые социальные перемены, которые могут хоть в какой-то мере создать угрозу господству монополистического капитала. Они считают, что курс защиты капитализма под флагом его «трансформации» является бесперспективным и даже пагубным для правящего класса. Поэтому все более активно они выступают против всех вариаций буржуазного реформизма, поворачивая к превознесению традиционных капиталистических институтов. История, по словам И. Криёто-ла, изобилует критическими моментами, когда «стрелки часов» намеренно переводились назад. Сейчас такой момент назрел для капитализма, и нужно решительно перевести эти стрелки назад для того, чтобы вернуться к «здоровому состоянию» буржуазного общества [136, р. 14]. Западногерманский философ Г. К. Каль-тенбруннер тоже призывает освободиться от лозунгов «шарманщиков прогресса». «Человечество, — пишет он, — которое окончательно отвергло бы консервативный элемент, не только бы оказалось жертвой утопической лжи о жизни, но в конечном счете неизбежно вернулось бы к варварству» [цит. по: 54, с. 109, 104—105].

    Закономерно поэтому, что в буржуазной револю-циологии на первый план снова выходит ее негативная советологическая ветвь. В условиях нагнетания международной напряженности идеологи антикоммунизма с особой охотой вытаскивают на свет затасканные обвинения реального социализма в «экспорте революции».

    «... Есть люди, — писал В. И. Ленин, — которые думают, что революция может родиться в чужой стране по заказу, по соглашению. Эти люди либо безумцы, либо провокаторы» [2, т. 36, с. 457].

    Что побудило В. И. Ленина — самого последовательного революционера нашей эпохи — дать столь резкую оценку людям, объявляющим себя «решительными врагами» империализма и призывающим к «тотальным» выступлениям против капиталистических порядков, включая «партизанскую войну в городах»?

    История знает немало политических заговоров и дворцовых переворотов, которые вели к изменению состава правящей элиты господствующего класса, но характер власти оставался неизменным, перемены отличались поверхностностью. Опасаясь за раздел и передел власти, господствующие классы всегда совершали верхушечные перевороты втайне от народа. Но революция не заговор, она требует активного участия народных масс.

    Анархиствующие группы всегда склонны игнорировать эту важную и сложную задачу. Отсутствие трезвого учета реального соотношения сил внутри страны и на международной арене, стремление совершить революцию «по заказу» — характерные черты любого ультралевого движения. Его вожаки полагают, что достаточно призвать массы к свержению эксплуататоров и их призыв найдет немедленный отклик в революционной борьбе.

    Практика показала всю наивность подобных представлений. В. И. Ленин писал: «А для того, чтобы действительно весь класс, чтобы действительно широкие массы трудящихся и угнетенных капиталом дошли до такой позиции, для этого одной пропаганды, одной агитации мало. Для этого нужен собственный политический опыт этих масс. Таков — основной закон всех великих революций...» [2, т. 41, с. 78],

    Игнорирование настойчивой, кропотливой работы в массах, ослабление связей с рабочим классом, крестьянством и трудовой интеллигенцией приводят к сужению социальной базы революционного движения и заранее обрекают все политические выступления на поражение. Народ и революция становятся жертвами «левых» лозунгов, «революционного безумия». Но В. И. Ленин прозорливо писал и о прямых провокаторах в революционной среде.

    В свое время принести революцию в Европу «на кончиках красных штыков» обещал Л. Троцкий. На деле его взгляды несли только раскол антикапитали-стическому движению, в чем немаловажную роль сыграли призывы к «экспорту революции».

    Ядром троцкизма на всем протяжении его существования является теория «перманентной революции». Искажая взгляды К. Маркса о непрерывной революции, эта «теория» отрицала идею гегемонии рабочего класса, союза рабочего класса и крестьянства. Утверждая, что в ходе революции рабочий класс обязательно придет в столкновение с широкими массами крестьянства, троцкисты считали, что главной задачей победившего в одной стране пролетариата является не построение социализма и тем самым оказание поддержки международному рабочему движению, а ведение «революционной войны» против мирового капитализма и «подталкивание» революции в других странах. Курс партии на строительство социализма в СССР Троцкий считал признаком национальной ограниченности и уверял, что Советская власть будет вынуждена либо капитулировать перед внутренней и мировой буржуазией, либо переродиться. История показала, что капитуляцию, предательство и перерождение совершил троцкизм, избравший своим знаменем антикоммунизм и антисоветизм.

    По своему происхождению концепция «экспорта революции» является мелкобуржуазной доктриной со всеми ее характерными чертами — мелкобуржуазным революционаризмом, грозным на словах, пустышкой на деле [2, т. 44, с. 101], мелкобуржуазной бесхарактерностью, индивидуализмом, переходом от увлечения к унынию [2, т. 41, с. 27]. Но по своей функциональной роли эта теория уже давно стала оружием империалистической реакции, международного антикоммунизма и антисоветизма.

    Уже в 1917 г. на страницах буржуазной прессы появились первые сообщения о том, что русские большевики рассылают во все концы света своих агентов для организации в других странах государственных переворотов. Буржуазные советологи хорошо понялиг какую выгоду можно извлечь из «ультрареволюционных» призывов. Потому и муссируются положения об «экспорте революции», чтобы как-то объяснить то громадное сужение сферы империалистического угнетения на планете, которое произошло за последние" десятилетия. Образование мировой системы социализма, крах колониальной системы, непрекращаю-щаяся борьба рабочего класса и всех демократических сил в капиталистических странах против засилья монополий — реальные выражения мирового революционного процесса, размах которого подготовлен углубляющимся кризисом капиталистического мира. Идеологи же империализма пытаются убедить массы в «случайном» характере этого процесса, утвердить мысль о том, что, если бы не «экспорт революции»* не «интриги и заговоры коммунистов», капитализм существовал бы вечно.

    Прием этот далеко не нов. Еще I Интернационалу буржуазия приписывала буквально все: и пожары в Чикаго, и калифорнийское землетрясение. «Нужно только удивляться, — говорилось в одном из документов Международного товарищества рабочих, — как не приписали его же демоническому вмешательству ураган, который опустошил Вест-Индию» [12, с. 9]. Но в наши дни лживая империалистическая кампания об «экспорте революции» достигла поистине беспрецедентного накала.

    Глава американской администрации Р. Рейган* по свидетельству его биографов, никогда не раскрывал трудов основоположников марксизма-ленинизма. Но это ничуть не мешает ему постоянно твердить о «марксистско-ленинской угрозе» Американскому континенту, о «заднем дворе» Соединенных Штатов, где появился неприятель. По Рейгану, вообще все, что называется Востоком, — это «империя, руководимая из центра, каким является Москву» [198, р. 1328]. В речи американского президента для широкой общественности от 27 октября 1983 г. независимое государство Гренада было объявлено «колонией Кубы и Советского Союза» и со дня на день могло бы превратиться в их «крупный военный опорный пункт для экспорта террора и подрыва демократии» [199* p. 1501]. Под предлогом искоренения «марксистского вируса экспорта революции» США и направили свои войска на маленькую Гренаду, нарушив тем самым Устав ООН, Устав Организации американских государств, конституцию Соединенных Штатов и нормы международного права.

    Теория «экспорта революции» чужда, враждебна марксизму. Приписывая ее марксистско-ленинскому учению, противники социализма конструируют насквозь фальшивую доктрину, отражающую ту большую ложь международного антикоммунизма, которая характерна для всей его политики. Более того, эта концепция активно используется империализмом для экспорта контрреволюции, для подавления всех и всяких освободительных движений.

    «Освободить себя от эксплуатации и несправедливостей, — подчеркивается в новой редакции Программы КПСС, — суверенное право угнетенного и эксплуатируемого народа. Революции — закономерный результат общественного развития, классовой борьбы в каждой данной стране. КПСС считала и считает принципиально неприемлемым «экспорт» революции, навязывание ее кому-либо извне. Но и любые формы «экспорта» контрреволюции являются грубейшим посягательством на свободное волеизъявление народов, на их право самостоятельного выбора пути своего развития. Советский Союз решительно противостоит попыткам насильственно остановить и повернуть вспять ход истории» [4, с. 67].

    Теорию «экспорта революции» буржуазные идеологи пытаются активно использовать и для дискредитации всемирно-исторического значения Великого Октября, извращения интернационального характера ленинской теории социалистической революции. Так, английский политолог Н. Хардинг утверждает, например, что В. И. Ленин сначала не рассматривал Октябрьскую революцию в качестве универсальной модели, однако затем он будто бы изменил свое мнение. «Чем больше продолжался период изоляции России, — писал Хардинг, — чем чаще повторялись неудачи революционного движения в других странах, тем настойчивее и резче Ленин выставлял русскую модель как универсальную с точки зрения применимости ее опыта» [122, р. 238]. Общим местом антикоммунизма стало сегодня стремление обвинить КПСС в навязывании своего опыта международному коммунистическому движению, т. е. обвинение в своеобразном экспорте национальной модели революционных преобразований, не имеющей корней в других странах мира.

    В нападках на интернациональную сущность ленинского учения о социалистической революций буржуазные идеологи выступают с весьма противоречивых позиций. Многие из них заявляют, что надежды Ленина «были связаны с высокоразвитыми промышленными странами, а не с Россией» [100, р. 233]. Американский политолог С. Пейдж писал, например, что, разрабатывая теорию победы социализма в одной стране, Ленин, без сомнения, имел в виду Германию [157, р. 19]. Его соотечественник П. Самуэльсон относил «расчеты» Ленина к Англии 1152, р. 40].

    Другая, более многочисленная группа советологов, напротив, утверждает, что смысл ленинизма состоит прежде всего в приспособлении марксистской теории к условиям аграрной экономики. Известный советолог Дж. Коннор так и пишет, что В. И. Ленин «превратил марксизм из идеологии, предназначенной для наиболее индустриализированных наций, в идеологию, обеспечивающую основания и стратегию для революций в отсталых районах» [138, р. XI]. Отсюда в антикоммунизме следует вывод, что большевизм — это аномалия, утопический и даже террористический уклон в марксизме, случайное явление в мировом социалистическом движении.

    В. И. Ленин писал в сентябре 1917 г., что «никакое восстание не создаст социализма, если он не созрел экономически...» [2, т. 34, с. 193]. Он счел необходимым специально возразить Н. И. Бухарину, который утверждал, что крах капиталистической системы начнется с наиболее слабых в экономическом отношении стран. «Неверно:    «с средяе-слабых», —

    заметил на это В. И. Ленин. — Без известной высоты кап[итали]зма у нас бы ничего не вышло» [3, XI, с. 397].

    Буржуазные идеологи сознательно искажают историю. Они намеренно игнорируют тот факт, что Россия развитием экономики, революционного движения и международных отношений превратилась в узловой пункт экономических, социальных и поли* тических противоречий, в одно из наиболее слабых звеньев в цепи империализма. В Россию переместился центр международного революционного движения. «Весь ход событий, — писал В. И. Ленин, — все экономические и политические условия... подготовляют все быстрее и быстрее успех завоевания власти рабочим классом, который даст мир, хлеб, свободу, который ускорит победу революции пролетариата и в других странах» [2, т. 34, с. 150].

    Поток советологической литературы на Западе не случаен. Правда о социализме, советском образе жизни так или иначе доходит до миллионов трудящихся в капиталистических странах, оказывая заметное воздействие на формирование общественного мнения, вызывая растущее доверие к СССР и его народу, к политике КПСС. В этих условиях искажение внутри- и внешнеполитических процессов в Советском Союзе, фальсификация его исторического прошлого выступают как важнейшая задача буржуазной идеологии и пропаганды. Необходимо подчеркнуть, однако, существенный аспект данной проблемы, на который правильно обратили внимание авторы к*|иги «Кризис стратегии современного антикомму. низма»: новейший антикоммунизм стал показателем не только состояния сознания правящих группировок капиталистического мира. «Косвенно он указывает на очевидный рост престижа Советского государства, КПСС и всего миррвого социализма, на рост симпатий к социализму со стороны широких масс трудящихся, изверившихся в посулах правящих классов капиталистических стран изменить их социальное и политическое положение к лучшему. Современный антикоммунизм в ряде ситуаций оборачивается своего рода детонатором мощных антикапита-листических и антимонополистических социальных движений, борьбой за демократические права и подлинное национальное освобождение» [33, с. 143—144].

    Идерлоги антикоммунизма поэтому пытаются идти на альянс с различными псевдореволюционнымн группировками, поощряют «еврокоммунистические» настроения, стремятся столкнуть компартии Запада на рельсы социал-демократизации. Возникает парадоксальная ситуация, когда империалистическая реак* ция укрепляет так называемый «левый» антикоммунистический фронт. Более того, в условиях растущего «кризиса доверия» к капиталистическим институтам буржуазия начинает поощрять прямо асоциальные взгляды и тенденции, угрожающие здоровью любого общества. Одним словом, используются самые различные средства для того, чтобы рассредоточить недовольство трудящихся, отвратить их от борьбы за подлинно революционные перемены, от исторической правды ленинизма.

    Ленинизм — марксизм современной эпохи. Как учение он отражает, выражает и научно защищает интересы рабочего класса — единственного подлинно интернационалистского класса в истории. В этом основа интернационального характера ленинской теории и ее значения для современности. «Мы, — писал В. И. Ленин, — боремся не только за победу социализма для нас, не только за то, чтобы дети наши вспоминали о капиталистах и помещиках, как о доисторических чудовищах, — мы боремся за то, чтобы рабочие всего мира победили вместе с нами» [2, т. 37. с. 519].

    В. И. Ленин создал учение о единстве общих закономерностей общественного развития и многообразии его конкретных форм. В этом единстве и его практической реализации он видел сущность марксизма, диалектику революционного процесса, главное условие строительства социализма. В. И. Ленин предвидел возможность затеряться в сложном лабиринте многообразных потоков и форм революционного движения и во избежание этого предупреждал о необходимости в зигзагах и изломах истории сохранить общую перспективу, видеть главное содержание и главное направление развития — переход от капитализма к социализму [2, т. 36, с. 47]. При всей оригинальности и своеобразии революционного движения в тех или иных районах мира нельзя забывать, что в центре современной эпохи и, следовательно, в центре мирового революционного процесса стоит международный рабочий класс. Именно этот вывод является краеугольным камнем всей ленинской концепции социалистической революции.

    Ф. Энгельс писал: «А пролетарии во всех стра-wax имеют одни и те же интересы, одного и того же врага, им предстоит одна и та же борьба...» [1, т. 2, с. 590]. В ходе этой борьбы международный пролетариат, трудящиеся все глубже осознают фальшь капиталистической апологетики, необходимость взаимной поддержки и помощи, проникаются убеждением, что достигнуть победы над мировой буржуазией можно «лишь при совместной борьбе рабочих против международного капитала» [2, т. 2, с. 98].

    В этой борьбе трудящиеся все чаще обращают свои взоры к ленинизму, чья великая сила подтверждена высшим критерием времени — самой жизнью.

    «Мировое развитие, — подчеркивается в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, — подтверждает фундаментальный вывод марксизма-ленинизма о том, что история общества — не суммд случайных слагаемых, не беспорядочное «броупово движение», а закономерный поступательный процесс. Его противоречия не только выражают приговор старому миру, всему, что мешает двигаться вперед, но и являют собой источник, движущую силу общественного прогресса. Прогресса, который разворачивается в условиях'борьбы, неизбежной, пока существуют эксплуатация и эксплуататорские классы.

    Освободительные революции, начатые Великим Октябрем, определяют облик XX века. Сколь бы ни были значительны достижения науки и техники, влияние на жизнь общества бурного научно-технического прогресса, только социальное и духовное раскрепощение человека делает его подлинно свободным. И каковы бы ни были трудности на этом пути — объективные и искусственные, чинимые старым миром, — ход истории неотвратим» [5, с. 7].

    Глава 4

    ТУПИКИ БУРЖУАЗНОГО ТЕХНИЦИЗМА

    «Прогресс человечества, — отмечается в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, — непосредственно связан и с научно-технической революцией. Вызревала она исподволь, постепенно, чтобы затем, в последнюю четверть века, дать начало гигантскому приращению материальных и духовных возможностей человека. Возможностей двоякого рода. Налицо качественный скачок в производительных силах человечества. Но и качественный скачок в средствах разрушения, в военном деле, впервые в истории «наделивший» человека физической способностью уничтожить все живое на Земле.

    В разных общественно-политических системах научно-техническая революция оборачивается разными ее гранями и последствиями» [5, с. 9].

    Превратившись в один из самых важных участков соревнования и противоборства двух мировых социально-экономических систем, она неизбежно выдвигается и на одно из центральных мест современной идеологической борьбы.

    Монополистическая буржуазия, приспосабливаясь к новой обстановке, стремится использовать достижения в науке и технике для упрочения своего господства, социального маневрирования, усиления эксплуатации трудящихся и их угнетения. Идеологическим оформлением попыток буржуазии использовать результаты НТР в целях апологетики капиталистического строя и борьбы с социализмом выступают разного рода техницистские обоснования исторического процесса.

    Так, один из ведущих представителей подобных доктрин американский социолог JI. Уайт в свое время утверждал: «Социальные системы по своей действительной сущности — явления второго порядка и зависят от технических систем... Технология — незави симая величина, социальная система — величина зависимая» [200, р. 365]. 3. Бжезинский также писал, что современное общество становится обществом, «которое культурно, психологически, социально и экономически формируется под воздействием техники и электроники...» [90, р. 9].

    По мере развертывания НТР философская и социологическая разработка ее аспектов перестала быть делом отдельных специалистов; к их решению подключены научные центры капиталистических стран. В частности, только футурологическими ее исследованиями заняты десятки научных организаций.

    Несмотря на различия в деталях, исследования •буржуазных специалистов, их прогнозы строятся на «диной методологической основе. Название книги французского социолога Ж. Фурастье «Великая надежда XX столетия» (решающей силой цивилизации в ней провозглашается техника, «отодвигающая» на задний план режим собственности и вообще все юридические и политические факторы) оказалось весьма символичным для определения сути поиска, характер-яого для буржуазного обществоведения наших дней.

    Крупнейший американский футуролог О. Тоффлер в книге «Футурошок», ставшей заметной вехой в развитии идей техницизма, так описывает историю человечества за последние 50 тыс. лет. Разделяя условно этот период на 800 поколений, считая на каждое по ■62 года, он пишет, что первые 650 поколений провели свою жизнь в пещерах. Только в течение 70 последних поколений люди научились посредством создания системы письменности передавать своим преемникам информацию, положив тем самым начало цивилизации. Всего 6 последних поколений пользуются печатными книгами, 2 — электромоторами, 90% всех ученых, которые когда-либо жили на Земле, являются нашими современниками. Перемены нарастают в невиданной степени, и сегодня, в 800-м поколении, впервые познавшем научный и технический прогресс, человечество выходит уже на порог эпохи супериндустриализма [191, р. 20—44].

    Правильно отражая факт ускорения научно-технического прогресса, буржуазные специалисты, однако, искажают характер и причины общественного развития. «Техника, — со всей определенностью пишет американский социолог С. Хетцлер, — это социотехниче-ская энтелегия (причина существующего. — В. К.), содержащая семена своего собственного роста, которые могут в благоприятных условиях произрастать независимо от других, более поверхностных социальных и экономических факторов, с которыми их принята связывать» [цит. по: 66, с. 68]. Избирая своим знаменем «фетиш технизации», обусловливая все общественные процессы изменениями технической основы, буржуазные авторы, таким образом, выступают с позиций «технологического детерминизма».

    Основные методологические посылки, свойственные всем концепциям, базирующимся на принципе «технологического детерминизма», сводятся к следующим положениям:

    техника и человек рассматриваются как две самостоятельные, принципиально чуждые друг другу силы, действующие по разным законам и в разных направлениях;

    полностью игнорируются диалектика производительных сил и производственных отношений, конкретные социально-экономические условия, социальная структура общества, в рамках которых осуществляется научно-технический прогресс;

    как правило, крайне узко истолковывается содержание самой категории «производительные силы», акцентируется внимание лишь на значении техники, технологии, управления и исключается признание ведущей роли главной производительной силы общества — рабочего, трудящегося;

    абсолютизация значения технических факторов доходит подчас до прямой фетишизации техники, проповеди фатализма, бессилия человека, которому только остается-де приспосабливаться к логике научно-технического прогресса;

    отчетливо выражена элитистская струя, ставящая развитие цивилизации в прямую зависимость от субъективной деятельности, талантов, знаний, опыта и квалификации немногочисленной группы лиц — специалистов, менеджеров, «меритократов» (От лат. meritis — достоинство, заслуги; меритократия — власть достойных) и т. п. Гносеологические корнй подобных представлений вскрыты К. Марксом и Ф. Энгельсом. «Немногие избранные индивидуумы, — писали они, — в качестве активного духа противостоят остальному человечеству как неодухотворенной массе,как материи» [1, т. 2, с. 93].

    «Технологический детерминизм» превратился ныне в исходный принцип (во всяком случае, в существенную черту) не только буржуазных концепций НТР, но и многих-вариаций политологии, таких, как теории «компьютерной демократии», доктрины «технического-неоколониализма» и др. Даже сущностные аспекты духовной жизни общества буржуазные идеологи часто трактуют с позиций технической детерминанты. Во многом таковы, например, концепции «массовой культуры», рецепты манипулирования общественным сознанием, формулы «деидеологизации» социальной жизни и т. д. Одним словом, в буржуазной идеологии «после многих столетий игнорирования и даже презрения техника, — заявил английский социолог Р. Бу-канан, — добилась для себя признания в качестве необходимой части современной индустриальной цивилизации» [92, р. 31].

    Опираясь на авторитет НТР, обществоведы Запада обосновывают идею определяющего воздействия на современный мир процесса индустриального роста. Суть такого подхода четко выразил Дж. К. Гэлбрейт: «Все факторы, от которых, как ранее казалось, зависит революция, утратили значение. После этого тема революции едва ли может служить даже предметом научной дискуссии» [20, с. 345]. Идеологический смысл техницизма откровенно обнажил и О. Тоффлер: переход к супериндустриализму, по его заявлению, «лишает значимости великий конфликт XX века — конфликт между капитализмом и коммунизмом» [191, р. 203].

    С платформы «технологического детерминизма» действующие силы и перспективы исторического развития социально нейтрализуются, лишаются политической окраски. Наука и техника характеризуются как явления, совершенно не связанные со способом производства, политическими системами, они якобы независимы от социальных программ и планов. Сторонники идей постиндустриализма объявляют науку конституирующим звеном всей цепи социальной трансформации, в результате которой на смену капиталистической конкуренции, жажде наживы придут будто бы гуманистические ценности творческой интеллигенции.

    «Постиндустриальная цивилизация», писал, например, один из основателей этой доктрины Д. Белл, не может быть ни капиталистической, ни социалистической; она открывает новое измерение социальной жизни, поглощающее обе состязующиеся системы. «Новая социальная система, — утверждал он, — не обязательно должна «вылупиться» из старой, как это утверждал Маркс.,. Корни постиндустриального общества надо искать во влиянии ндуки на производство... Наука в качестве наполовину автономной силы растворяет в себе капитализм» [80, р. 378].

    Воздействие НТР на жизнь общества, разумеется, все более масштабно. История полностью подтвердила положение К. Маркса об ускорении развития науки и техники, материального производства по мере общественного прогресса. Мировой экономический потенциал к концу века, пишет профессор Университета Южной Калифорнии Э. Д. Перкинс, увеличится в 20 раз по сравнению с его началом, даже если темп прироста будет низким (примерно 2,8%) [159, р. 19]. В преддверии конца текущего тысячелетия с попытками подведения предварительных итогов деятельности человека выступают многие специалисты.

    Интересы буржуазных идеологов, однако, заставляют их обыгрывать эти факты с классовых, подчас прямо антикоммунистических позиций. Так, заявляя, что «в ближайшие десятилетия жителям развитых стран предстоит испытать мутацию, сравнимую лишь с переходом от животного к человеку», 3. Бжезин-ский использует это положение для того, чтобы прежде всего принизить значение социальных революций: к концу века, по его выражению, Робеспьер и Ленин будут казаться не более чем «умеренными реформаторами» [90, р. 112].    ч

    Для марксистов нет сомнений, что современная цивилизация поставила науку на одно из ведущих направлений, непосредственно воздействующих на общественный прогресс, превратив ее в неотъемлемый элемент социального действия. Было бы недостаточно характеризовать высокий престиж науки лишь ее познавательными, специфически теоретическими достоинствами. Превращаясь в непосредственную производительную силу общества, она создает современную индустрию, оснащает быт. «Научно-технический прогресс, — подчеркивается в документах XXVII съезда

    КПСС, — естественно, не может отменить законов общественного развития, его социального смысла и содержания, но он оказывает огромное воздействие на все идущие в мире процессы, его противоречия» [5, с. 10.]

    % Несостоятельность новейших схем «технологического детерминизма» заключается не в том, что их творцы усматривают способность науки воздействовать на самые различные сферы общественной и культурной жизни, а в том, что они абсолютизируют, гипертрофируют возможности этого влияния. «Впервые капитал, — заявляет, например, сторонник концепции «микроэлектронной революции» Д. Мур, — будет наконец-то в состоянии быть щедрым с трудящимися без больших для себя потерь. Мириады новых видов промышленности будут построены на основе миллиардов электрочасов отдыха, который постепенно станет доступным для всех американских граждан, и нация постепенно начнет вступать в состояние роскошной рабовладельческой демократии типа афинской. Аристократии будут покорно прислуживать сотни миллионов электронных роботов с кремниевыми мозгами» [150, р. 17].

    Согласно рассуждениям буржуазных идеологов, до недавнего времени революции затрагивали только форму политической власти. Теперь же в условиях НТР начинается глобальный процесс «социальной трансформации», что несет с собой возможность решения традиционно острых проблем. Движение общества, по такой логике, осуществляется спонтанно, независимо от классовой борьбы, без какого бы то ни было действительного изменения в отношениях собственности, в совокупной структуре общественных отношений; социальные перемены фактически рассматриваются как автоматическое следование их за требованиями технического императива.

    Другими словами, социально преобразующую силу науки буржуазные идеологи интерпретируют как социально определяющую, т. е. «все общественные изменения и сам ход общественного развития выводят только из внутренних возможностей науки» [8, с.63]. Полностью абстрагируясь от социально-теоретических условий развития научного знания, они не видят или не хотят видеть, что в условиях капитализма общественная функция науки модифицируется узкоклассовым характером присвоения и использования ее результатов, что не она определяет развитие общества, а об-щество определяет ее роль, направленность и значение. Авторами техницистских доктрин поэтому реальное содержание процессов НТР преподносится в мистифицированной форме.

    Производственным отношениям буржуазные идеологи отводят в лучшем случае второстепенную, пассивную роль. Так, Д. Белл прямо пишет, что двойственность отношений, связанная с отделением управления от собственности, а также успехи в развитии техники решительно выдвигают на передний план производительные силы, заменяющие «производственные отношения в качестве краеугольного камня общественной системы» [80, р. 80].

    Относительная самостоятельность науки и техники, автономность их в рамках прогресса производительных сил не означают, что они могут развиваться независимо от характера производственных отношений. Наука и техника не создают экономических законов, которые существуют объективно и механизм их действия определяется типом и формой собственности на средства производства и связанными с ними отношениями обмена, распределения и потребления, т. е. всей системой производственных отношений.

    К. Маркс исследованию вопроса о применении машин и развитии крупной индустрии в первом томе «Капитала» посвятил около одной трети всего текста. Он специально указывал: «Технология вскрывает активное отношение человека к природе, непосредственный процесс производства его жизни, а вместе с тем и его общественных условий жизни...» [1, т. 23, с. 383].

    К. Маркс и Ф. Энгельс впервые дали правильное определение места и роли техники в жизни общества. Это стало возможным в результате открытия материалистического понимания истории, в соответствии с которым основа существования лежит в материальном производстве. В нем классики марксизма выделили две стороны: отношение людей к природе и отношение их друг к другу.

    Первое отношение раскрывается в самом производстве, когда в процессе труда в действие приводятся производительные силы, одним из их элементов является техника. Это отношение показывает меру овладения человеком силами природы, уровень познания ее законов.

    Вместе с тем люди могут осуществлять производство, только объединившись известным образом для совместного труда и для обмена результатами своей деятельности. «Чтобы производить, — указывал К. Маркс, — люди вступают в определенные связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их отношение к природе, имеет место производство» [1, т. 6, с. 441]. Эти отношения К. Маркс определил как производственные отношения. Они являются общественной формой производства и определяют как социальную природу производительных сил (в том числе техники), так и социальные последствия их развития.

    Производительные силы и производственные отношения образуют способ производства; вместе с политической и идеологической надстройкой он представляет целостный социальный организм — общественноэкономическую формацию. Естественноисторический процесс возникновения, развития и смены общественно-экономических формаций., определяется диалектикой развития производительных сил и производственных отношений. В. И, Ленин отмечал, что именно учение об общественно-экономических формациях положило конец хаосу и произволу, которые господствовали во взглядах на общество в домарксовой социологии, что только понимание развития общественноэкономических формаций как естественноисторического процесса создало возможность появления подлинно научной социологии [2, т. 1, с. 133—140].

    Представители «технологического детерминизма», игнорируя диалектическую связь между производительными силами и производственными отношениями, сводят законы общественного развития к законам развития техники, к тому же идеалистически истолкованным. Фактически в их построениях техника ни от кого не зависит, диктует обществу свои законы. Она превращается в некое абстрактное понятие, которым и манипулируют, исходя из своих субъективных установок, социологи-техницисты.

    Все это ярко проявляется, например, в известном «осевом принципе» Д. Белла. Продолжая линию

    М. Вебера на субъективизацию социального познания, он утверждает, что социологические теории не являются отражением социальной действительности. Они — лишь «концептуальные схемы», налагаемые исследователем на эмпирический материал с целью его упорядочения и придания ему некоторого смысла. Эти схемы, принципиально, по мысли Белла, равноправные, существенно отличаются друг от друга лишь в зависимости от того, по какой произвольно выбранной оси раосматривается действительность. Концептуальная схема, будучи, в таком понимании, средством внесения логического порядка, не является ни истинной, ни ложной: она может быть либо полезной, либо нет [80, р. XI].

    Заявляя, что историческое развитие общества можно рассматривать по разным «осям», Белл полагает* что существуют различные последовательности такого развития. Это могут быть, к примеру, «феодализм, капитализм, социализм», если за основу избрать «ось собственности», но могут быть и «доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное общества», и обе эти линии одинаково выступают как субъективные «идеальные типы» [81, р. 116—152]. Очевидно, смысл доктрины постиндустриализма сводится в данном аспекте к тому, чтобы доказать, будто анализ К. Марксом объективно обусловленной смены исторических способов производства не является объективно научным отражением реального хода истории, или, другими словами, будто объективные законы общественного развития, открытые основоположниками марксизма-ленинизма, являются всего лишь условными «идеальными типами».

    В буржуазной социологии еще с конца прошлого века прочно утвердились каноны так называемого идиографического метода, согласно которому существует принципиальная противоположность между методами (и целями) естественных и общественных наук. Если в естественно-математических науках метод носит обобщающий характер и нацелен на выявление определенных закономерностей, существующих в природе, то понятие «закономерность» к области социальной жизни вообще не приложимо, следовательно, метод социальной науки не может не быть субъективным по своей природе. Утверждая, что действительность как она есть не входит ни в одно понятие, идио-графический метод вносит в философию и социологию сильную струю иррационализма и агностицизма. Ссылки на «неповторимость» исторических событий и якобы вытекающая отсюда невозможность формулирования исторических законов стали одними из главных аргументов буржуазных обществоведов в их борьбе против марксизма.

    Несмотря на то что, на первый взгляд авторы техницистских концепций пытаются выразить общественное развитие через призму определенных (хотя и превратно истолкованных) закономерностей, в действительности и они не избежали общих пороков, присущих субъективным школам в социологии. Так, основатель технократического направления в США Т. Веблен, устанавливая жесткую доминанту техницизма, в то же время утверждал, что в конечном счете пружины общественного развития коренятся в инстинктах, привычках («вторая природа человека»), и с этой точки зрения перспективы и пути исторического процесса являются совершенно непредсказуемыми.

    Со схожими положениями выступал и известный французский социолог Р. Арон. Своей книгой «Разочарование в прогрессе. Диалектика современного общества» он призвал к пересмотру ряда оптимистических трактовок путей развития цивилизации, заявив, что источником бед и неурядиц современного общества (отсюда и новейшей социологической науки) является присущая человеку «амбиция Прометея». Человечество, по Арону, добилось впечатляющих успехов в покорении природы, руководствуясь завещанной Прометеем в древнем мифе традицией. Однако человек, нападает Арон на рационалистическое понимание социальной закономерности, дерзнул перенести опыт своих завоеваний на сферу социальной жизни, и в наши дни, в условиях НТР крах подобных попыток стал очевиден. Книгу он закончил следующим выводом: «Люди никогда не знали истории, которую творили, и нет причин полагать, что они знают ее сейчас. Хорошо, что теперь больше размышляют о будущем, а не рассматривают его как нечто предопределенное. Такой характер мышления должен быть связан с призывом к действию, основанному на понимании пределов нашего знания не в меньшей мере, чем на самосознании.

    -Ни один технический эксперт не может создать общество будущего... Каким это общество будет — предсказать невозможно» [74, р. 221].

    «Технологический детерминизм» есть методологический принцип субъективно-идеалистического толка, он противостоит марксистско-ленинскому подходу к рассмотрению общественных явлений. Неумение выделить определяющий элемент социальной системы, игнорирование способа производства не позволяют социологам-техницистам возвыситься до научности в теоретических построениях, поэтому их системы остаются на уровне создания априорных, волюнтаристских схем общественного развития.

    Углубляющийся кризис капиталистической системы не мог не сказаться на состоянии всех техницистских концепций; неспособность самой технократической аргументации выработать рекомендации «бесконфликтного» развития буржуазного общества все больше вынуждала его идеологов на поиски дополнительных, скрытых резервов защиты капиталистического строя, коренящихся в «технологическом детерминизме». «Оптимистический» заряд, свойственный буржуазным концепциям НТР на ее первоначальных этапах, все чаще начал переплетаться с настроениями технофобии и антисциентизма.

    В антисциентист.ских концепциях социальный пессимизм современной буржуазии выступает в извращенной форме технического пессимизма, который зло цивилизации усматривает в «демонологии» техники, тотально господствующей повсюду и подчиняющей, подминающей под себя человека. «Господство сегодня, — писал уже в-1964 г. Г. Маркузе в своей известной работе «Одномерный человек», — увековечивается и расширяется «е только через технику, но и как техника, и последняя могущественно узаконивает растущую политическую власть, которая поглощает все сферы культуры. Непрестанная динамика технического прогресса наполнилась политическим содержанием, а Логос технических методов превратился в Логос постоянного порабощения» [141, р. 158—159].

    Научно-техническому прогрессу, утверждают сторонники антисциентизма, поскольку он-де неизбежно разрушает условия существования живого, присуща «трагическая диалектика», в силу которой прогресс с необходимостью уничтожает свою основу и оборачивается деградацией. «Техническое, — по выражению X. Редекера, — становится идеей, максимой, довлеющей над всеми реальными потребностями... Люди отмечены знаком техники подобно тому, как поколение избранных народов носило на лбу знак Иеговы — в обоих случаях как символ того, что они сами и их жизни добровольно отданы сотворенному ими богу» 1цит. по: 62, с. 18]. В «технологический детерминизм», таким образом, вплетаются фаталистические мотивы, ибо, определяя силы, возвышающиеся над действующими индивидами и над историей вообще, социологи-техницисты изображают их как нечто неотвратимое, наподобие рока, а людей фактически трактуют как марионеток, предназначенных для выполнения предопределенных свыше целей.

    Американский социолог Л. Мэмфорд создал впечатляющий образ «мегамашины» — чудовища, которое «не ставит перед собой никакой человеческой цели», подчиняет себе людей, превращая их в послушных роботов [151, р. 285]. Наука и техника не дают никакой гарантии человеческого освобождения; но превращаются в силу, перманентно господствующую над обществом, вне зависимости от характера социально-экономического строя. С этих позиций он даже обвинил марксизм в «чрезмерно оптимистическом культе техники», выдвинув в противовес надежды на пришествие «чего-то вроде внезапного религиозного озарения» [151, р. 413].

    Сторонники пессимистического крыла в социоло-тии техницизма декларируют идею об ужасах механизированного мира, погубившего искусство, нравственность, духовное начало в человеке, видят в техническом прогрессе XX в. только его теневые стороны. Будущее, по их мнению, безысходно, и неважно, что послужит его символом: зловещий атомный взрыв или фотонный звездолет. Если война уничтожит все живое на планете, то расширение технической цивилизации разрушит интеллект, нравственность, духовность.

    В мистифицированной форме здесь нашло отражение реальное состояние современного капитализма, •объективным парадоксом которого выступает то, что он обращает во зло факторы, сами по себе призван-ные принести человечеству благо. Наука и техника в. этом мире из мощного средства избавления людей от материальных лишений и культурной ограниченности все больше превращаются в инструмент их экономического, социального и духовного порабощения. «Вопрос о том, в каких целях будут использованы плоды научно-технической революции, — отмечается в новой редакции Программы КПСС, — стал одним и» главных в современной социально-политической борьбе. Наука и техника нашего времени дают возможность обеспечить на Земле изобилие благ, создать материальные условия для процветания общества, для развития личности. И они же, эти творения ума и рук человека, — силою классового эгоизма, ради обогащения властвующей в капиталистическом мире элиты — обращаются против него самого. Таково кричащее противоречие, с которым пришло человечество к порогу XXI века» [4, с. 20].

    К. Маркс вскрыл и подробно проанализировал противоречивый характер научно-технического прогресса в условиях капитализма. «В наше время, — отмечал он, — все как бы чревато своей противоположностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение. Новые, ранее неизвестные источники богатства благодаря каким-то странным, непонятным чарам превращаются в источники нищеты. Победы техники как бы куплены ценой моральной деградации. Кажется, что, по мере того как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей либо же рабом своей собственной подлости. Даже чистый свет науки не может, по-видимому, сиять иначе, как только на мрачном фоне невежества. Все наши открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы. Этот антагонизм между современной промышленностью и наукой, с одной стороны, современной нищетой и упадком — с другой, этот антагонизм между производительными силами и общественными отношениями нашей эпохи есть осязаемый, неизбежный и неоспоримый факт» [1, т. 12, с. 4]. Противоречий и антагонизмов машинного производства, которые были бы отделимы от социальных условий, делал вывод К. Маркс, не существует, ибо они вызываются не просто фактом наличия машин, а порождены их капиталистическим применением.

    Буржуазные же социологи лишают эти антагонизмы исторической определенности и преходящего характера, сводят их к «извечной» сущности техники и материального производства вообще. Историческая статичность антисциентизма объективно делает его представителей людьми, не верящими в неизбежность коренного социального обновления человеческого бытия.

    В социологии «технического пессимизма» содержится немало критических выпадов в адрес современного капитализма, неспособного поставить достижения науки и техники на службу человеку. Но эта неспособность буржуазными авторами абсолютизируется и объявляется всеобщей. Вот почему технический пессимизм не может не выступать в качестве весьма утонченной, опосредованной апологии капитализма, апологии, приемлемой и для тех, «кто отвергает буржуазные идеалы, не находя, однако, иной, позитивной социальной ориентации. Этот пессимизм разыскивает будто бы непреходящие, субстанциональные основания того социального зла, которое господствует в капиталистическом обществе. Он призывает утерявших буржуазные иллюзии взглянуть на капиталистический строй с высоты трагического миропонимания, дабы увидеть во всем (и значит не в одном только капитализме) одно и то же, ничем не устранимое, всегда торжествующее зло» [24, с. 19].

    Сценарии общественного развития, рисуемые авторами идей технофобии, отнюдь не беспристрастны в классовом отношении. С их помощью идеологи капитализма пытаются посеять настроения безысходности, уверить массы в бессмысленности борьбы за изменение социального строя, за социализм, так как технический прогресс повсюду будто бы оборачивается разрушением планеты, порабощением человека машиной. Смысл такого рода идей, как и других техницистских концепций, заключается поэтому в том, чтобы, говоря словами К. Маркса,«технологически оправдать ту специфическую общественную форму, т. е„ капиталистическую форму...» [1, т. 26, ч. III, с. 285].

    Более того, в круг представлений технического пессимизма часто внедряются и откровенно антикоммунистические включения. Влиятельной группой наиболее реакционно настроенных антисциентистов мир огранизованного, планомерно управляемого общественного производства, создаваемый социализмом, изображается примером наихудшего воплощения всех отрицательных тенденций научно-технического развития, так как этот мир, по их логике, создает будто бы возможность захвата монополии над техникой узкой группой бюрократов, господствующих в «жестко контролируемом обществе». «Советская модель социализма» не может быть ни одним из вариантов будущего, ибо она развилась на старой технической базе, до научно-технической революции и несет на себе отпечаток «устаревшей формы индустриализации». Обходя молчанием всемирное, интернациональное значение строительства нового мира, главным пороком реального социализма буржуазные идеологи объявляют создание общества на базе коллективной собственности [75, 76, 169].

    Этот исходный штамп дает широкий спектр антикоммунистических представлений — от либеральных, в духе социал-реформистской модели «демократического», «гуманного», «рыночного» социализма или ревизионистских рецептов «конструктивной» революции, развивающейся исключительно на основе кибернетизации, до откровенно реакционных измышлений о коллективизме как мире грубой уравниловки, презрения к личности. А в работах таких социологов, как Ф. Прайд, Ф. Синглетон, К. Фрай, К. Буш и других содержатся и нападки на стремящийся к своему освобождению пролетариат, который-де «антиэкологи-чен» по своей природе, ибо его существование связано с развитием крупного производства и рождаемых им «психологией роста», а значит, и нежеланием ограничить свои потребности, что и ведет к приближению «экоспазма» планеты [94, 111, 163].

    Не случайно, очевидно, что столь большой резонанс в капиталистическом мире вызвали рекомендации, выработанные под эгидой созданного в 1968 г. вице-президентом компании «Оливетти» А. Печчеи Римского клуба в его первом докладе Его авторы и близкие к ним исследователи проводят мысль о необходимости перехода от расширенного воспроизводства к простому, устроения жизни на «экологической основе», сведения экономического развития к «нулевому росту»* После лет, прошедших под культом роста, пишут консервативные исследователи О. Гриани и Н. Лоуберг, «настроения радикально изменились: рост уже не воспринимается как само собой разумеющееся условие человеческого -существования, человечество должна будет переучиваться жить без него» [120, р. 22—23]. Подобные взгляды разделяют известные социологи и экономисты Р. Майлс, Э. Мишан, С. Херст и др. [66, 70]. Рост экономического потенциала, по их мнению, в корне убивает смысл социального развития,, ибо он ведет к «энтропии» и беспорядку, сокращает сферу жизненной активности неродившегося поколения.

    Попытки представить виновниками разрушения биосферы, экономических кризисов, социальной напряженности науку и технику несостоятельны. Они нацелены на то, чтобы увести внимание от условий развития производства, от коренного вопроса общественного прогресса: какова цель, движущий мотив того или иного способа производства? Отказ от решения этого вопроса закономерно приводит к тому, что многими буржуазными социологами осуществляется переоценка (в духе О. Шпенглера и А. Тойнби) не только научно-технического, но и общественного прогресса. «По самой своей природе, — заявляет, например, американский ученый Г. Стент, — прогресс... самоограничен. Особенность последствий прогресса состоит в том, что они уменьшают адаптивную и эволюционную ценность воли ik действию... Подъем философии созерцательного равнодушия в наше время сделал этот паралич воли настолько очевидным, что невольно напрашивается заключение, что прогресс на исходе» [цит. по: 70, с. 57].

    Не отрицая всей серьезности стоящих перед человечеством сегодня проблем природопользования, преодоления отрицательных последствий НТР, марксизм-ленинизм исходит из того, что решение этих и других глобальных проблем современности связано прежде всего с подчинением цели общественного производства интересам нынешнего и грядущих поколений людей, а не с приостановкой технического прогресса. Виновником обострения этих проблем является капиталистический строй с всевластием его правящей элиты, с тотальной эксплуатацией материальных и духовных ресурсов общества. Социализм, устанавливая новый тип цивилизации, обеспечивает на деле планомерное регулирование всех видов человеческой деятельности в интересах самого человека. Решение выдвигающихся логикой научно-технического развития вопросов не является в этом смысле исключением.

    Разумеется, «было бы неверно полагать, что научно-техническая революция не выдвигает проблем и перед социалистическим обществом. Ее развитие, как показывает опыт, связано с совершенствованием общественных отношений, перестройкой мышления, выработкой новой психологии, утверждением динамизма как образа жизни, нормы бытия. Она настоятельно требует постоянного пересмотра, обновления сложившихся схем управления. Иными словами, научно-техническая революция не только открывает перспективы, но и повышает требовательность ко всей организации внутренней и международной жизни» [5, с. 10]. Не случайно, разрабатывая планы ускорения социально-экономического развития страны, КПСС уделяет огромное внимание научно-техническому прогрессу как магистральному пути совершенствования социалистического общества, подчиняет НТР служению людям.

    Что же касается мотивов антисциентизма, которые в тех или иных сочетаниях звучат сегодня в буржуазной идеологии, то совершенно ясно, что они являются убедительным показателем кризиса этой идеологии, кризиса общества, не способного справиться с масштабами научно-технической революции, с развитием производительных сил, для которых становятся все более узкими рамки частнособственнических произвол* ственных отношений. Апокалипсический сценарий бу* дущего, рисуемый буржуазными футурологами, отражает углубляющуюся идейную и моральную деграда* цию капитализма, ощущение его обреченности и неизбежной гибели.

    Это начинают понимать даже некоторые представители буржуазной науки. Примечательно, в частности, высказывание Р. Хейлбронера. «Технология, управляемая наукой, — это не просто новая ступень в развитии самой технологии, — пишет он в книге «Между капитализмом и социализмом». — Она подводит к иному мировоззрению, к представлению о некапиталистическом типе общества. В своих основных чертах эти представления отражают потребность в научном управлении и в сознательном контроле над окружающими условиями, в том числе и социальными. Такое мировоззрение прямо противоположно философии капитализма, которая связывает контроль над окружающими условиями с механизмом некоординированных стихийных действий индивидуальных производителей и потребителей» [125, р. 86]. Не случайно и то, что все растущее число буржуазных исследователей в последние годы пытаются в своей аргументации выйти за жесткие рамки «технологического детерминизма», как это все более заметно по эволюции докладов тому же Римскому клубу, в которых все больше говорится о «человеческих качествах», «целях для человечества» и т. д.

    О. Тоффлер в своей работе «Третья волна» также критикует изъяны современной технологической цивилизации, обозначая ее как «индуст-реальность». «Индуст-реальность, — пишет он, — создала также и собственную тюрьму — промышленный образ мысли, который искаженно толковал или игнорировал все, что не мог выразить в количественных категориях, который часто восхвалял смертельную боязнь критики и карал воображение, сводил роль людей до элементарных частиц протоплазмы и в конечном счете искал техническое решение любой проблемы» [192, р. 130]. А консервативно настроенный американский теоретик Ф. Мейер даже объявил «технологический детерминизм одной из самых отъявленных ересей в современном мышлении» [цит. по: 70, с. 62].

    В буржуазной идеологии стало все больше утверждаться так называемое «посттехнократическое» видение, своеобразно преломляющееся как в консерватизме, так и в либерализме. «Посттехнократы» выступили с критикой «технологического детерминизма», справедливо поставили ему в вину то, что он игнори--рует роль человека в общественном развитии, его внутренний, духовный мир, систему моральных норм -и ценностей, отводит человеку .положение «винтика» во враждебном и чуждом ему социально-экономическом механизме. Это закономерно привело к усилению внимания в буржуазной мысли к окружающим человека социально-экономическим и политическим институтам, к духовной сфере жизни общества, к глобальным проблемам. Другими словами, буржуазная социология попыталась дать свой ответ на процесс возрастания роли и значения человеческого фактора в общественном развитии.

    Этот процесс объективен по своему характеру. Он непосредственно связан с бурным развитием науки и техники, предъявляющим небывало выеокие требования к главному элементу производительных сил — человеку, работнику. Его совершенствование становится непременным условием научно-технического -прогресса, который в сущности своей представляет область творческой деятельности человека. Резко возросла социальная активность народных масс, рабочего класса в современную переломную эпоху. «Чем больше размах, чем больше широта исторических действий, — подчеркивал В. И. Ленин, — тем больше число людей, которое в этих действиях участвует, и, наоборот, чем глубже преобразование, которое мы хотим произвести, тем больше надо поднять интерес к нему и сознательное отношение, убедить в этой необходимости новые и новые миллионы и десятки миллионов» [2, т. 42, с. 140].

    Какими же в этих условиях выглядят исходные позиции «посттехнократизма»? «Мы может, — пишет, например, автор концепции «теледемократии» Т. Бекер, — осуществить радикальный поворот вправо и идти по железной дороге к тоталитаризму... Но можно предпочесть пойти навстречу большей и более чистой демократии, вовлекая в нее все большее количество людей, обнажая, растворяя, децентрализуя власть как никогда ранее» [77, р. 8]. Механизм экономического менеджмента буржуазные идеологи предлагают, таким образом, дополнить социальным и политическим менеджментом, модифицируя в соответствии с меняющимися требованиями необходимые структуры общественного организма.

    Задачи подобного рода разработок в большинстве случаев заключаются, однако, в том, чтобы помочь создать особые виды социальных приспособлений, могущих, как надеются их авторы, адекватно решать проблемы, с которыми капиталистическое общество сталкивается и все более будет сталкиваться лицом к лицу. Речь идет о стремлении выработать основу регулирования социальных процессов, классовую стратегию и тактику сохранения капиталистического строя, подчиняющих целенаправленному классовому воздействию буржуазии социально-политическое развитие в надежде отдалить надвигающийся крах.

    О. Тоффлер прямо заявляет: «Самая важная политическая проблема состоит в том, что наши основные политические правительственные институты устарели» [192, р. 430]. Связывая перспективы перехода к «демократии двадцать первого века» с необходимостью «преодоления» технократии, он, как и другие представители буржуазного либерализма, суть проблемы сводит к осуществлению частичных реформ, не затрагивающих, но лишь маскирующих всевластие монополистического капитала. Консерваторы же вообще в нападках на технократическое мышление видят прежде всего удобное средство в очередной раз обрушиться на «заорганизованное общество», т. е. вновь поднять знамя буржуазного индивидуализма, защитить «ценности» рыночной экономики, выступить против вмешательства государства в «спонтанный порядок».

    Техницистская и «посттехнократическая» линии в буржуазной социологии оказываются, таким образом, полностью совпадающими с точки зрения классовой сущности, своего идеологического предназначения. Не следует преувеличивать их различий и в концептуальном отношении. Преодоление «технологического детерминизма» «посттехнократами» осталось только заявкой, .нереализованной претензией. Пружины социальных и политических изменений, на необходимости исследования и учета которых они настаи-вают, в их концепциях чаще всего сводятся к тем же технико-технологическим факторам, что и в традиционных схемах буржуазного индустриализма.

    Не случайно одна из самых популярных в наши дни на Западе политологических доктрин определяется ее авторами как концепция «компьютерной демократии». Так, Дж. Пелтон, заместитель директора Международной организации коммуникационных спутников «Интелсат», в работе «Глобальный разговор. Союз компьютеров, мировых коммуникаций и человека» пишет, что «социальные условия в век НТР зависят прежде всего от «правильного» использования «правильной» технологии «правильными» потребителями» [158, р. 101]. Раскрывая эту мысль, он продолжает, что развитие «телекомпьютер-энергетики» ведет к становлению «информационного пространства», «единого информационного общества», в котором социальные антагонизмы растворятся в новых социальных и демократических институтах, созданных электроникой и «высокоадаптированных к технологическим инновациям и требованиям эффективности, стандартизации и централизации» [158, р. 172].

    Эксперт фирмы ИБМ Дж. Мартнн также пишет, что модели трудовой деятельности, досуга, образования, промышленности будут преобразованы прежде всего под воздействием развития телекоммуникаций: «Телекоммуникации и их продукция изменят всю социальную ткань» [142, р. 5]. Аналогичные высказывания содержатся в работах видных социологов Г. Крау-ха, Е. Масуды, Дж. Мура и других представителей теории «информационного общества» [144, 150].

    Марксизм-ленинизм коренным образом расходится с буржуазными концепциями в оценке роли и сущности научно-технического прогресса и перспектив развития общества.. Указывая «путь к всеобъемлющему, всестороннему изучению процесса возникновения, развития и упадка общественно-экономических формаций», он рассматривает «совокупность всех противоречивых тенденций», сводит их «к точно определенным условиям жизни и производства различных классов общества», устраняет «субъективизм и произвол в выборе отдельных «главенствующих» идей или в толковании их», вскрывает «корни без исключения рсех идей и всех различных тенденций в состоянии материальных производительных сил» [2, т. 26, с. 5.7—58]. Характер научно-технического прогресса поэтому не может быть определен без признания обусловленности его природой существующей социальной системы.

    Между обществом и НТР существуют отношения целого и части, возникают связи типа взаимодействия и взаимовлияния, а не причинно-следственных отношений. НТР порождена всем ходом развития материального производства, техники, науки, политических институтов. Но, став реальностью, она оказывает возрастающее обратное воздействие на социальные процессы, породившие ее. Технические сдвиги делают неизбежным коренной переворот в общественных отношениях, т. е. переход к новому социальному строю. ■«Усовершенствование техники, — писал В. И. Ленин, — концентрируя средства производства и обращения и обобществляя процесс труда в капиталистических предприятиях, все быстрее и быстрее создает материальную возможность замены капиталистических производственных отношений коммунистическими, — т. е. социальной революции...» [2, т. 38, с. 85—86].

    Как бы ни были велики свершения, вырастающие на почве НТР, как бы ни были грандиозны ее перспективы, они все же несравнимы с теми колоссальными последствиями для всех сфер общественной жизни, которые создаются в результате социалистической революции. А это означает, что основу социального прогресса человечества на современном этапе естественноисторического процесса составляет не научно-техническая революция, а все расширяющийся и углубляющийся переход от капитализма к социализму и далее к коммунистической перспективе. Поэтому в связи с развертыванием НТР революционное обновление мира отнюдь не теряет свою силу и свое значение, не оттесняется на задний план, как это хотели бы утвердить буржуазные идеологи. Напротив, социалистическое и коммунистическое преобразование мира в еще большей степени выдвигается на передний фронт борьбы за социальный прогресс человечества. Ибо только такое преобразование позволяет в полной мере развернуть НТР на благо человека, дать мощные дополнительные стимулы ее развития.

    Глава 5

    ФИЛОСОФИЯ БИЗНЕСА НА СЛУЖБЕ МОНОПОЛИЯ

    Важным звеном идеологической апологетики но-вейшего капитализма буржуазными теоретиками является положение об изменении природы и роли в обществе монополистических объединений. Именно-крупная корпорация объявляется ими тем инструментом, который придает мощный импульс экономическому и социальному развитию. Этой идеей проникнуты основные теоретические постулаты защитников «большого бизнеса», она является ведущей в системе доказательств об «изменении» капитализмом своей сущности, о его «трансформации» в сторону более справедливого общественного устройства.

    Один из родоначальников подобных теорий,.

    А. Берли, писал, что крупные монополии США выступают «революционным орудием капитализма двадцатого века... Американская система оставила позади капитализм девятнадцатого столетия; она преобразовала собственность, капитал и «свободный рынок»... Система частной собственности в сфере производства... почти исчезла в американской экономике... Произошла социализация собственности без революции» [179, р. 95]. Перемены якобы были настолько кардинальны, что даже социализм не смог бы осуществить их более полно [84, -р. 76].

    Какова основная суть этих перемен? По мысли буржуазных идеологов, она заключается в том, что утверждение господства крупных корпораций с неизбежностью меняет само содержание собственности, отношения власти и контроля, всю социальную структуру капиталистического общества. Теории «большого бизнеса» играют особую роль в стремлении приукрасить политику монополистического капитала. Аргументы их представителей выглядят более весомыми, чем расхожие превознесения науки и техники в других разновидностях капиталистической апологетики. Сторонники «корпорационных» концепций объективно выступают против плоских представлений о том, что наука и техника в рамках традиционной социальной структуры сами по себе способны обеспечить процветание и прогресс. На первый план они, хотя и с ненаучных позиций, выдвигают вопрос о соответствии капиталистических производственных отношений бурным изменениям в производительных силах. В своем варианте «адаптации» капитализма к современным условиям эти социологи постулируют определяющую роль монополистической корпорации, «перестраивающей» на основе роста акционерного капитала отношения собственности, закладывающей основы нового общества. Рост могущества крупных корпораций они не только не замалчивают7, но делают отправным пунктом своей доктрины.

    Монополизация общественного производства в капиталистическом мире действительно достигла в наши дни громадных масштабов. Если на рубеже XIX—XX столетий была лишь одна компания — «Юнайтед Стейтс стил», активы которой превышали 1 млрд. долларов, а в начале 50-х годов — только четыре, то к настоящему времени число компаний-миллиардеров перевалило за несколько сотен [47, с. 144]. Монополии ныне занимают ключевые посты в экономике, оказывая определяющее воздействие на все сферы жизни.

    Бывший председатель комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям М. Коэн отмечал, что в США, например, 0,1% крупных монополий контролирует более, чем половину активов всех корпораций страны [178, р. 29]. Известный американский политолог Т. Дай в своей серии книг, вышедших под общим названием «Кто правит Америкой?», пишет, что из 200 тыс. существующих в настоящее время в США корпораций лишь 100 контролируют 54,9%' всех промышленных активов. На протяжении по» следних десятилетий наблюдается стойкая тенденция к увеличению доли контролируемых этими корпора-циями активов [107, р. 19—22]. Пять крупнейших корпораций («Экссон», «Дженерал моторе», «Мобил ойл», «Интернэшнл бизнес мэшинз», «Форд») кон» тролируют, по его данным, “более 13% всех промышленных фондов [108, р. 35], и объем продаж только одного монополистического гиганта «Экссон» равен объему продаж такой развитой индустриальной страны, как Швейцария.

    Процесс концентрации капитала под крышами наиболее крупных корпораций стремительно развивается. Западная пресса вновь, как и в конце 60 — начале 70-х годов, пестрит сообщениями о буме слияний и поглощений, который захватывает не только промышленную, но и финансовую сферу. Так, с 1970 г. число исчезнувших с арены фирм — членов Нью-йоркской фондовой биржи (эти фирмы в США образуют костяк инвестиционно-финансового бизнеса) сократилось почти на четверть, причем, по данным ученых Гарвардского университета, в первой половине 80-х годов в США осталось только 12 банков, предоставляющих посреднические услуги по купле-продаже ценных бумаг в масштабах всей страны [123, р. 2].

    Монополизируя производство, крупнейшие компании выходят далеко за пределы отдельной отрасли в даже за рамки национально-государственных делений. Транснациональные корпорации (ТНК), отмечалось на XXVII съезде КПСС, стали настоящими финансово-промышленными империями. На их долю «к началу 80-х годов приходилось более трети промышленного производства, более половины внешней торговли, около 80 процентов патентов на новую технику и технологию в капиталистическом мире.

    Ядро транснациональных корпораций составляют американские. Созданный ими комплекс заграничных предприятий использует дополнительно армию рабочих и служащих, по численности равную половине занятых в обрабатывающей промышленности самих США. Этот комплекс обеспечивает в настоящее время производство товаров и услуг обшей стоимостью около 1,5 триллиона долларов в год, что соответствует почти 40 процентам валовой продукции США.

    Размеры «второй экономики» США вдвое-втрое превосходят экономику таких ведущих западноевропейских держав, как ФРГ, Франция, Англия, уступая лишь Японии. Сейчас крупнейшие транснациональные монополии США — это империи, масштабы экономической деятельности которых можно сравнить с валовым национальным продуктом целых государств» [5, с. 15]. Не случайно многие авторитетные на Западе эксперты все чаще стали выражать тревогу перспективой раздела национальных и мировой экономик несколькими сотнями или даже десятками крупных монополий.

    Более того, в буржуазной мысли стала доминировать откровенно апологетическая линия в отношении корпораций. «Если бы Карл Маркс был сегодня жив, — заявили авторы работы, выпущенной под эгидой исследовательской корпорации «Бизнес Интернэшнл»,— то марксизм мог бы превратиться в совершенно иную философию. Не мировой пролетариат явился бы главной силой, изменяющей структуру общества, а международная корпорация. Тезисом стало бы: государство—нация и национализм; антитезисом — международная корпорация; синтезом — новый мировой порядок, при котором все государства признают некоторые общие цели и единые пути их достижения...» [189, р. 89].

    Идеологическая установка такого рода заявлений вполне определенна — оправдать дальнейший рост монополистического господства. Не случайно в книге под примечательным названием «Мультинациональное предприятие во враждебном мире» некоторые из ее авторов ссылаются на К. Маркса в критике капитализма, но основная их цель — в доказательстве того, что мир кардинально изменился и перемены в него принесли ТНК [123, р. 1—15]. А это означает, что сегодня нужны новые доктрины, ибо крупная корпорация, согласно таким утверждениям, подорвала позиции классической экономической теории столь же радикально, как квантовая теория — позиции ньютоновской физики.

    Теории, оправдывающие политику «большого бизнеса», представляют собой ту линию в апологетике капитализма, для которой характерно утверждение «оптимистического» видения мира, пропаганда закономерного и постоянного «улучшения» капиталистического строя. Действительную же роль и место этих теорий можно определить лишь на основе учета совокупности всех тех процессов, которые свидетельствуют об углублении кризиса буржуазной идеологии как духовном выражении общественного кризиса капитализма.

    В. И. Ленин указывал, что «неизбежность превращения капиталистического общества в социалистическое Маркс выводит всецело и исключительно из экономического закона движения современного общества. Обобществление труда, в тысячах форм идущее вперед все более и более быстро и проявляющееся... особенно наглядно в росте крупного производства, картелей, синдикатов и трестов капиталистов, а равно в гигантском возрастании размеров и мощи финансового капитала, — вот главная материальная основа неизбежного наступления социализма» [2, т. 26, с. 73]. Именно на этих процессах, свидетельствующих о дальнейшем развитии и одновременно о дальнейшем загнивании капиталистического способа производства, и спекулируют авторы «корпорационных» доктрин.

    В книге «Новое индустриальное общество» Дж. К. Гэлбрейт писал: в начале века «корпорация была инструментом ее владельцев и отражением их индивидуальности. Имена этих магнатов — Карнеги, Рокфеллер, Гарриман, Меллон, Гугенхейм, Форд — были известны всей стране. Они и сейчас известны, но главным образом благодаря художественным галереям и благотворительным фондам, основанным ими или их потомками, которые подвизаются ныне в сфере политики, Те, кто возглавляет крупные корпорации, безвестны... не являются собственниками сколько-нибудь существенной доли данного предприятия. Их выбирают не акционеры, а, как травило, совет директоров, который в порядке взаимности избирают они же сами» [20, с. 36]. Сходную мысль высказывают Джерард и Джин Ленски, авторы книги «Человеческие общества». «По мере роста корпораций, — пишут они, — их характер коренным образом меняется. Самое важное заключается в том, что контроль в большинстве из них переходит из рук собственников к группе высших управляющих» [139, р. 326—327].

    Частная, или, как пишут буржуазные идеологи, владетельная, собственность была, по такой логике, характерна лишь для капитализма прошлого. Сегодня же в овязи с развитием акционерного капитала она «расщепилась» на две функциональные формы: пассивную, получательскую (ею охвачена вся масса акционеров) и творческую, управляющую, свойственную менеджерам, рысшей администрации. Отсюда представления о капитализме как строе, основанном на отношении господства и подчинения, заявляют буржуазные авторы, себя полностью изжили, и формулой, выражающей суть нового общества, стало: «Собственность без власти — власть без собственности».

    Искаженным трактовкам пружин общественного? развития при капитализме противостоит стройное ленинское учение об империализме как кануне социалистической революции. Основная тенденция развития производительных сил в капиталистическом обществе заключается, как известно, в растущем обобществлении производства. Соединение капитала многих индивидуальных владельцев позволяет применить его для все более крупного производства. «Из разрозненных капиталистов складывается один коллективный капиталист» [2, т. 27, с. 330], — это замечание В. И. Ленина о банках можно отнести к характеристике сущности современной капиталистической собственности вообще.

    Если капитализму времен свободной конкуренции была свойственна частнокапиталистическая собственность, выступающая в индивидуальной форме, то для его высшей ступени характерны новые способы капиталистического предпринимательства. В. И. Ленин писал об этом: «Капитализму вообще свойственно отделение собственности на капитал от приложения капитала к производству, отделение денежного капитала от промышленного, или производительного, отделение рантье, живущего только доходом с денежного капитала, от предпринимателя и всех непосредственно участвующих в распоряжении капиталом лиц. Империализм или господство финансового капитала есть та высшая ступень капитализма, когда это отделение достигает громадных размеров» [2, т. 27, с. 356—357].

    Перемещение акций из рук в руки и изменение в связи с этим титулов собственности не оказывают влияния на движение действительного капитала, функционирующего как экономически относительно самостоятельное целое. Это неизбежно находит свое выражение в конструировании всех типов корпорации как особого юридического лица, что дало основание К. Марксу уже создание акционерного общества определить в качестве упразднения «капитала как частной собственности в рамках самого капиталистического способа производства» [1, т. 25, ч. I, с. 479].

    Важная особенность этого процесса заключается в том, что капиталист, фактически контролирующий акционерное общество, становится либо живущим на дивиденды рантье, либо в формальном отношении превращается в простого распорядителя чужого капитала. Управляет он отныне не от своего лица, а от лица компании, выступающей в роли коллективного функционирующего капиталиста. Назначение управляющих, приглашаются ли они «со стороны» или являются держателями акций, формально санкционируется корпорацией, коллективными вкладчиками, перед которыми они и должны нести ответственность. Таким образом, капитал здесь, по выражению К. Маркса, получает «непосредственно форму общественного капитала (капитала непосредственно ассоциированных индивидуумов) в противоположность частному капиталу», а «функция в лице управляющего отделяется от собственности на капитал» [1, т. 25, ч. I, с. 479].

    Вот эти-то изменения, действительно серьезные и важные, и делают представители капиталистической апологетики предметом своих спекуляций. Капиталисты объявляются ими «исчезающими фигурами двадцатого столетия», а собственность в крупных корпорациях, характеризующихся все более тесным переплетением финансовых и промышленных связей, изображается не более частной, чем «место в вагоне метрополитена» [86, p. 39; 84, p. 27]. «Собственность сегодня,—:писал Д. Белл, — это не более, чем юридическая фикция; корпорация утратила черты института частной собственности и являет собой просто форму организации» [80, р. 294]. Супермаркеты в столицах социалистических стран, вторят ему Дж. и Д. Ленски, функционируют так же, как в Вашингтоне, и, хотя на заводах и фабриках различия еще сохраняются, суть превалирующего факта состоит в том, что крупные технические комплексы становятся все более идентичными и по организации, и по структуре, независимо от того, где они находятся [139, р. 323].

    Буржуазные идеологи игнорируют тот факт, что восхождение от индивидуальной к акционерной форме (в том числе к ее высшим видам) происходит в рамках одного и того же типа собственности. Внутренние противоречия капитализма поэтому не устраняются, но все более углубляются, поскольку сохраняется не только частное присвоение, но и открываются возможности для эгоистического использования капиталов, собранных путем 'мобилизации средств многих тысяч людей. Капиталистическое производство, таким образом, продолжает служить материальным интересам меньшинства, состоящего из крупнейших акционеров и управленческой элиты. К. Маркс писал со всей определенностью: «В акционерном деле уже существует противоположность старой формы, в которой общественные средства производства выступают как индивидуальная собственность; но само превращение в форму акции еще стеснено капиталистическими рамками; поэтому вместо того чтобы преодолеть противоречие между характером богатства как богатства общественного и как богатства частного, оно лишь развивает это противоречие в новом виде». И здесь же: «Экспроприация распространяется здесь с непосредственного производителя на самих мелких и средних капиталистов... Эта экспроприация в пределах самой капиталистической' системы выражается в антагонистической форме, в форме присвоения общественной собственности немногими; а кредит все больше придает этим немногим характер чистых рыцарей наживы» [1, т. 25, ч. I, с. 483].

    Отрицать наличие частной собственности в современных монополистических объединениях может только тот, кто сознательно закрывает глаза на узурпацию общественного богатства немногими, на гнет и всесилие монополий, ничтожной группы населения по отношению к миллионам людей. Природу собственности невозможно понять, не выяснив, какой класс, каким образом и в чьих интересах осуществляет господство. Захват финансовым капиталом всей системы накопления означает, что сбережения, масс направляются для укрепления враждебной им антинародной силы — монополий. Финансово-олигархические группы в сущности располагают не только пакетом собственных акций: на службу их эгоистическим интересам- ставятся огромные массы общественного капитала. А «распоряжение общественным, а не собственным капиталом, — отмечал К. Маркс,— позволяет ему распоряжаться общественным трудом» [1, т. 25, ч. I, с. 482].

    Авторы доктрины «корпоративного общества» настойчиво проводят мысль о том, что в капиталистическом мире происходит процесс «демократизации» собственности, подключение к пей все новых миллионов владельцев. И хотя они не раз заявляли о программах по распространению акций среди рабочих и служащих, вопрос о действительном составе акционеров ими обходился молчанием. Причина этому— фактическое распространение акционерного капитала— не свидетельствует о его «демократизации».

    Обратимся к примеру. Соединенные Штаты Америки представляют страну, где крупные корпорации получили наибольшее развитие. Более 85% населения вообще не имеет акций. Что же касается рабочих и фермеров, то среди владельцев акций они составляют ничтожную часть — 2,7 и 0,3%. Есть все основания полагать, что число это в перспективе не только не увеличится, но еще более сократится. Заметное сокращение количества держателей акций в последние годы осуществлялось прежде всего за счет «вымывания» мелких вкладчиков, в то время росла степень концентрации капитала за счет сверх-собственнической элиты. Около 4,5 тыс. лиц, т. е. всего 0,002% населения, осуществляют контроль более чем за половиной национальных богатств, владеют половиной банковских вкладов, половиной средств транспорта и контролируют свыше 2/3 страховых вкладов [108, р. 35]. Подобная картина наблюдается и в других капиталистических странах.

    Идеологи «большого бизнеса» заявляют, однако, что главное сегодня заключается не в распределении богатства, а в характере реальной власти, которой в капиталистическом мире обладают, по их утверждениям, уже не собственники, а управленческий аппарат корпораций. «Трансформация собственности от ее активной роли в пассивное богатство, — сформулировал ставшее классическим для «корпоративной» теории положение А. Берли, — осуществляется таким образом, что богатейшая прослойка уже не имеет более власти» [85, р. 53].

    В действительности же утверждения о пассивной роли акционеров справедливы лишь в отношении миллионов сравнительно мелких держателей акций, чье влияние на дела и стратегию фирмы ничтожно в той же мере, как и влияние простого рабочего. Сама по себе покупка акций (если речь не идет о значительном их количестве) ни в коей мере не приближает их владельца к совокупному капиталу компании и не предоставляет ему фактических прав. Реальной властью обладают немногие собственники, контролирующие деятельность фирмы либо коллективно, используя механизм финансово-олигархических связей, либо индивидуально. «Богатство и власть еще более концентрируются в руках немногих» [5, с. 9]. Эти немногие и играют господствующую роль. «Решения, принимаемые «экономической элитой», — пишет Т. Дай, — нередко оказывают значительно большее влияние на жизнь людей, чем решения правительства» [108, р. 19].

    Монополистические объединения доводят противоречия капитализма до крайних пределов. Речь идет при этом не только об обострении антагонизмов между монополиями и народом, о расширении фронта этих противоречий, когда в их орбиту втягиваются не только трудящиеся, но и мелкие, средние предприниматели. Речь идет и не только об обострении отношений межимпериалистической конкуренции, являющейся важной, сущностной характеристикой современного этапа общего кризиса капитализма. Не-

    4 В. И. Коваленко обходимо иметь в виду саму объективную тенденцию развития капиталистического способа производства, требующую его радикального, революционного преобразования.

    97


    «Переход крупных производственных предприятий и средств сообщения в руки акционерных обществ и в государственную собственность, — указывал Ф. Энгельс, — доказывает ненужность буржуазии для этой цели. Все общественные функции капиталиста выполняются теперь наемными служащими. Для капиталиста не осталось другой общественной деятельности, кроме загребания доходов, стрижки купонов и игры на бирже, где различные капиталисты отнимают друг у друга капиталы. Если раньше капиталистический способ производства вытеснял рабочих, то теперь он вытесняет и капиталистов... в разряд излишнего населения» [1, т. 20, с. 289].

    Объективные процессы развития общественного производства, в первую очередь НТР, приводят к тому, что его эффективное функционирование становится невозможным без широкого внедрения в производство принципов научного управления. Это требует целой армии первоклассных специалистов, вооруженных новейшими знаниями в данной области. В обществе растут авторитет и значение управленческого персонала, поэтому закономерным становится то, что оборотной стороной «корпорационной» доктрины с ее вуалированием всевластия крупного капитала все больше выступает концепция менеджеризма.

    В рубриках буржуазной статистики традиционно Рокфеллеры и Форды при их окладах в сотни тысяч в год и миллионным дивидендам по акциям числятся (наряду с обычными клерками) служащими, администраторами компаний, гДе их семейным кланам принадлежат контрольные пакеты акций. Стремление представить менеджеров в качестве «принципиально однородной» социальной группы стало общим положением буржуазной социологии. На,деле ситуация иная.

    В аппарате развитой монополистической корпорации явственно выделяются три слоя: первый — представители высшей администрации (председатели правлений, директора, президенты, вице-президенты и т. п.), являющиеся доверенными лицами ассоциированного капиталиста; второй — сравнительно высокооплачиваемые специалисты, осуществляющие функции оперативного управления, но занимающие в целом подчиненное положение и не определяющие политики фирм;' низший — самый многочисленный слой управленческого персонала, не имеющий отношения к стратегическим вопросам; по своему положению и заработной плате он мало чем отличается от рабочих [18, с. 59].

    Верхушка управляющих, получая громадное вознаграждение, органически влилась в ряды монополистической буржуазии. Например, доход экс-президента Джеральда Форда в 1980 г. в четыре раза превысил его официальное жалованье как президента США [196, р. 52—53]. Директораты крупнейших фирм комплектуются в основном из выпускников «элитарных» вузов: по наблюдениям бывшего президента Академии менеджмента США .профессора

    С. Вэнса, шансы выпускников других, даже относительно привилегированных Частных университетов в 10 раз ниже, а у закончивших обычные государственные учебные заведения они ничтожны [196, р. 47]. Помимо образования значительную роль играют также расовая принадлежность, национальность, религия, политические взгляды, а главное, тесный контакт с финансовыми кругами, влиятельные родственные связи или политические знакомства. Миф о мальчике из бедной семьи, пробившемся в высшие деловые сферы, опровергается всей капиталистической действительностью. Да дело и не в этом: приход новых людей на вершину пирамиды богатства и власти никогда ничего не менял и не мог изменить ни в сущности классов, ни в характере общества. Главное в том, что пропуском в управленческую элиту служит способность «улавливать» прибавочную стоимость в требуемых монополиями масштабах, противостоять в общественном производстве рабочим и служащим в качестве представителя крупного капитала и организатора процесса их эксплуатации.

    Капиталистическая природа высших управляющих проявляется и в том, что им все более становятся присущи характеристики буржуазии в ее, так сказать, классическом виде, причем характеристики, свойственные этому классу в период загнивания капитализма. Деятельность директората сегодня не имеет практически ничего общего с управлением компаниями, она отмечена прогрессивно растущим паразитизмом. Цель управленческой элиты — рост капитала, распределение или перераспределение прибыли в интересах той или иной финансовой группы. «На базе капиталистического производства,— еще в прошлом веке разглядел эту тенденцию К. Маркс,—в акционерных предприятиях возникают новые мошенничества с платой за управление, рядом с действительным управляющим и над ним появляется множество членов правлений и наблюдательных советов, для которых управление и контроль фактически служат лишь предлогом к ограблению акционеров и к собственной наживе» 11, т. 25, ч. I, с. 428].

    Для управляющих монополистических фирм обычные должностные отношения «капитализируются». Повышение по служебной лестнице приобретает смысл личного обогащения, и удачливый чиновник свои служебные повышения переживает как успехи не столько на поприще бюрократии, сколько ка поприще бизнеса. Утверждается дух «корпоративной этики», требующей безоговорочного следования предписанным свыше установкам и правилам. Все это еще раз подтверждает глубину положения

    В. И. Ленина: «Демократизация» владения акциями, от которой буржуазные софисты... ожидают (или уверяют, что ожидают) «демократизации капитала»... на деле есть один из способов усиления мощи финансовой олигархии» [2, т. 27, с. 345].

    Хотя «корпорационная» доктрина во всех своих составляющих сложилась в 60-е годы, т. е. в период заметного доминирования на Западе буржуазно-либеральных идей, рост «консервативной волны» не привел к сколько-нибудь заметному переосмыслению с позиций капиталистической апологетики ее 'основных, принципиальных положений. Громче зазвучали, разумеется, мотивы действенности частнопредпринимательской инициативы, индивидуализма, но все эти утверждения развиваются сегодня в русле призывов к повышению боеспособности бизнеса, духа предпринимательства и т. п. Такая «стабильность» аргументации, несмотря на неизбежные модификации, вполне понятна: курс консервативных правительств и сил буржуазного Запада нацелен на откровенное подчинение общественных потребностей интересам монополистического капитала. И все же закономерно выявилась одна сфера, где идеи «корпорационной» доктрины были радикально пересмотрены. Речь идет о так называемой концепции «социальной ответственности большого бизнеса».

    Массовое недовольство своекорыстной политикой монополий всегда заставляло буржуазных идеологов маскировать истинные цели капиталистического производства. Обозреватель «Уолл-стрит джорнэл» Ч. Стейблер подметил, что если в середине 60-х годов на вопрос, какие цели преследуют корпорации, любой менеджер ответил бы без колебаний: «Задача любой корпорации — делать деньги для своих владельцев, в процессе чего создаются рабочие места и удовлетворяются запросы потребителей, но главная цель — доходы», то, десятилетие спустя, такой ответ прозвучал бы анахронизмом. Редкий председатель совета директоров крупной компании не стал бы говорить в своем выступлении или послании к акционерам о «социальных целях», которые-де преследует компания [178, р. 171—175].

    Корпорации сегодня включают в свои годовые отчеты разделы: «Социальные цели корпорации», «Социальная ответственность», «Социальные услуги обществу». Крупный бизнес в лице фондов Форда, Рокфеллера, Карнеги и других создал организации по изучению сфер и возможности проявления корпорациями «социальной ответственности». К таким новым сферам в последние годы буржуазные социологи стали относить область охраны окружающей среды, систему образования и др. «Посттехнократы», например, настаивают на необходимости разработки системы «оценки техники», в частности вопросов общей оценки целесообразности новой техники, возможных социально-экономических допущений при ее использовании, выявления сферы распределения ее влияния, анализа ее социальных последствий и путей устранения негативных явлений. Они предлагают вывести ее за рамки только «экономической целесообразности», пишут о повышении роли «со* циологизирующего мышления», влияния общественных организаций на научно-техническую политику монополий [105, р. 54; 88, р. 102—103].

    Буржуазные идеологи пытаются доказать, что в современных условиях нельзя представить себе капиталистическую фирму, преследующую, как это было в XIX в., только одну цель — максимизацию прибыли. Английский экономист Р. Вильсон пишет, например, что в настоящее время достижение того или иного уровня прибыльности стоит в ряду других, не менее важных целей компании, каковыми являются рост производительности труда, повышение эффективности управления, ускорение внедрения технических новшеств и т. п. Менеджеры, продолжает Р. Вильсон, должны выбирать между различными вариантами, в которых неполное осуществление какой-то одной цели сочетается с приемлемой степенью достижения других заданных параметров [201, р. 32].

    Концепция «множественности целей» современной корпорации несостоятельна, по крайней мере, в двух отношениях. С одной стороны, в ней абсолютно не учитывается соотношение целей капиталистического хозяйствования. Так, монополии безразличны к научно-техническому прогрессу, если он не обеспечивает роста сверхприбылей. Они не пойдут на внедрение новой техники, если стоимость ее будет выше стоимости вытесненной рабочей силы. Поэтому цели, о которых говорит Р. Вильсон, по своей природе являются промежуточными и не имеют одинакового с прибылью статуса в иерархии целей компании. С другой стороны, теория «множественности целей» корпорации утрачивает всякую научную основу, как только ее авторы начинают рассуждать о том, что движущим мотивом монополистического бизнеса является «многофакторный рост» с учетом «социальной ответственности». Это дает основание изображать монополии как инструмент «обществённого блага», что в условиях растущей эксплуатации трудящихся становится типичным образчиком социальной демагогии крупной буржуазии. «Корпорации, — пишет Д. Белл, — могут быть силой для согласования интересов; в равной степени они могут быть ареной для проявления личной инициативы... Они должны формировать для своих членов удовлетворительный образ жизни...» и «неизбежно становятся ареной, на которой решаются требования социальной безопасности, справедливости и уважения» [80, р. 288, 285]. Все прежние концепции экономистов и реформаторов, заявляют буржуазные идеологи, уже не отвечают действительности, поскольку не учитывают качественного будто бы изменения мотивов и механизмов капиталистического предпринимательства в условиях господства крупных корпораций.

    Рассуждая об изменении в мотивации бизнеса, буржуазные специалисты пытаются использовать некоторые моменты, действительно присущие современному капиталистическому производству. Но реалии эти представляются ими в искаженном, а то и прямо фальсифицированном виде. Часто пишут, например, о тех или иных акциях монополий, которые на первый взгляд противоречат их интересу извлечения максимальной прибыли в какой-либо конкретной ситуации. Но такое случается обычно тогда, когда гиганты корпоративного бизнеса хотят расположить к себе могущественного соперника, ослабить на время накал конкурентной борьбы. Расширяя производство, они могут пойти на намеренные потери, чтобы захватить нужный рынок, ослабить или уничтожить опасного конкурента. Однако неизменным остается одно: монополии всегда руководствуются своими корыстными интересами.

    Погоня за максимальной прибылью является объективной экономической закономерностью, непосредственно вытекающей из основного экономического закона капитализма — закона прибавочной стоимости. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты [1, т. 23, с. 770].

    За словами о «социальном партнерстве» в корпорациях стоит неизменное стремление вовлечь рабочих в производство все более высокой прибавочной стоимости. Что же касается «общественной пользы», монополии, как отмечала одна американская газета, «ограничивают свои заботы сообщениями для прессы, пустыми речами или же того меньшим» [184]. Концепция «социальной ответственности» бизнеса рушится при сопоставлении ее с реальной действительностью. Не случайно корпорации всячески пытаются затушевать подлинный характер своей политики, переложить ответственность за социальные беды на «неподдающиеся их влиянию обстоятельства».

    Сами буржуазные ученые, однако, видят подчас настоящую первопричину экономических и. социальных неурядиц в господстве монополистического капитала в обществе. Так, представители левого крыла экономической мысли США С. Боулс, Д. Гордон и Т. Уайсскопф прямо пишут, что подавление монополиями внутренней и внешней рыночной конкуренции, лишение ими рабочих права на труд, гарантированный доход и социально приемлемый уровень потребления оборачиваются громадными потерями в экономике. Так, только в 1980 г. потери составили 1,2 трлн. долларов, или 45,6% валового национального продукта за год, в том числе от безработицы — 234 млрд. долларов (8,9%), от неправильной организации труда-—174    (6,6%), от внутрипроизвод

    ственных потерь рабочего времени — 455 млрд. долларов (17,3%) [87, р. 177].

    В условиях роста массового недовольства политикой монополистического бизнеса современный консерватизм в соответствии со своими общими установками все более резко расходится с рецептами буржуазного реформизма. Хотя большинство из консерваторов в целом отталкиваются от признания «множественности целей» корпорации, некоторые из них встречают в штыки даже робкие призывы к заботе о «социальной ответственности». Большинство менеджеров транснациональных корпораций, по замечанию профессора Гарвардской школы бизнеса Р. Вернона, отвергают эти призывы с негодованием. Вернон, однако, не осуждает такую позицию, заявляя, что ТНК трудно приспособиться-де к несхожим социально-экономическим и политическим условиям в различных странах. Мерки «социальной ответствен ности», по его мнению, целесообразно заменить нм нечто вроде «социальной подотчетности», которли будет обеспечена созданием соответствующих сопи альных институтов, предпринимающих «лечебны^ дзйствия», если какая-нибудь компания излишне ,»п рвется [178, р. 60—69].

    Один из лидеров экономической мысли консерватизма М. Фридман тоже выступает с резкими протестами против попыток заставить корпорации «мыслить политически», а не только экономически. «Менеджер, заявляет он, является работником, нанятым компанией, и его единственная задача — делать деньги. Предприятие не должно выделять средства ни на какие социальные мероприятия. В случае же, если корпорация будет расходовать деньги на непроизводственные цели, М. Фридман рекомендует для острастки подвергнуть ее деятельность антитрестовскому расследованию. Нужно, утверждает он, чтобы корпорация конкурировала и никаких средств на социальные цели у нее не оставалось — в этом таранти^ жизнеспособности капиталистической экономики [178, р. 38].

    Естественно, что такая политика вызывает растущее сопротивление трудящихся. Она подрубает в конечном итоге и те основы, на которых держатся теории «большого бизнеса». Капиталистическая система, вынужден признать Д. Белл, рассчитана на удовлетворение частного потребления, а не общественных потребностей. В ней отсутствуют механизмы для того, чтобы оценить общественные нужды на базе ясной концепции «общественного интереса» [81, р. 197]. Не случайно профессор Мэрилендского университета М. Уилмер пишет о растущем «пессимизме общественности в отношении системы свободного предпринимательства», «недоверии к крупным корпорациям, не считающимся с общественными потребностями» [178, р. 23—26]. А директор Центра юридических и экономических исследований университета в Майями Г. Мэнн в книге «Атака на корпоративную Америку» говорит еще более определенно: «Периоды сильных, даже острейших антипредприни-мательских настроений не являются чем-то необычным в американской политической истории. Но .сегодня это нечто беспрецедентное, близкое к истерий... Со всех сторон нарастают обвинения, и вырабатывается мнение, что система крупных корпораций есть откровеннейшее зло» [177, р. 212].

    Глава 6

    БУРЖУАЗНОЕ ГОСУДАРСТВО В СИСТЕМЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ АПОЛОГЕТИКИ

    Перспективы развития капитализма в изображении буржуазных идеологов многообразны. Это «новое индустриальное общество» Джона Кеннета Гэлбрейта, «многомерное общество» Кларка Керра, «технотронное общество» Збигнева Бжезинского, «корпоративное общество» Гардинера Минза, «экологическое общество» Виктора Феркисса. Дэниел Белл насчитал 18 определений будущего только с приставкой «пост». Среди них «посткапиталистическое общество» Ралфа Дарендорфа, «постцивилизация» Кеннета Боулдинга, «постиндустриальное общество» самого Белла, «постиндустриальная культура» Германа Кана. Венчает все эти теоретические конструкции доктрина «послекакого-то общества», разработанная Мэрион Леви.

    В этой связи одной из важнейших задач капиталистической апологетики становится определение институтов, которые можно будет поставить в центр процесса изображаемых изменений. Буржуазные идеологи- все чаще обращают свой взор к институту политической власти, рассчитывая, что им удастся внушить массам идею о ее «беспристрастности», «надклассовом характере», о мнимой способности решать острейшие общественные проблемы. Традиционные для буржуазной апологетики положения о «чнетой демократии» дополняются (и весьма активно) рассуждениями о механизме воздействия политической власти на социально-экономические процессы капиталистического строя, причем в таком направлении, которое избавит капитализм от кризисных потрясений и неурядиц. Стало модно говорить о «рассредоточенности» в осуществлении крупных решбний, о так называемом «плюрализме» власти, что подразумевает построение системы «общественного контроля». Центральное место здесь занимают идеи о роли капиталистического государства в экономической жиани.

    Классической концепцией такого рода в рамках буржуазно-либеральной традиции считаются разработки видного американского институционалиста Дж, К. Гэлбрейта. Еще в одной из своих ранних работ он сетовал на то, что либералы «в течение многих лет посвящали свое время и энергию, чтобы демонстрировать сожаление по поводу роста крупного капитала, вместо того, чтобы научиться, как лучше жить рядом с ним» [115, р. 152]. Конкретизации этого положения он и посвятил ряд крупных своих произведений.

    В книге «Век неуверенности» Гэлбрейт пишет, что, хотя предписывать корпорациям то или иное поведение означало бы идти против исторических тенденций, может и должна существовать система достаточно строгих правил, «которые позволили бы со-четать власть корпораций с общественными интересами» [114, р. 277]. Путь к этому может проложить растущий симбиоз крупнейших фирм с государственной машиной. Для Гэлбрейта такой процесс означает своеобразное перерождение капитализма в некую форму «нового социализма».

    Несколько по-иному обосновывает тот же тезис другой крупный институционалист Р. Хейлбронер. «Я должен со всей определенностью заявить, — пишет он в книге «Экономическая трансформация в Америке», — что, по моему убеждению, последующая трансформация непременно выведет нас за пределы капитализма» [126, р. В52]. При этом он подчеркивает, что высшая власть в крупных корпорациях в любом случае будет сосредоточена в руках тесных групп могущественных акционеров или тех, кто представляет их интересы. Понятие «техноструктура», полемизирует он с Гэлбрейтом, будучи слишком обобщенным и расплывчатым, не отражает реально существующие иерархические системы власти и маскирует тот факт, что в капиталистическом обществе сталкиваются силы науки и технологии, с одной стороны, богатства и собственности — с другой [125, р. 29—42]. Усиление надзора за корпорациями со стороны государства, введение особого федерального статуса для крупнейших компаний, совершенствование и расширение отчетности и тому подобные меры Хейлбронер считает паллиативами. Главное — возрастание роли государства, расширение его аппарата и функций. «Я полагаю, — заявляет он, — что в конечном счете именно это расширение политических прерогатив послужит основным фактором затухания цивилизации бизнеса» [126, р. 17]. На долговременную перспективу (100 лет) он прогнозирует установление «строго контролируемой общественной системы, где традиционные для капитализма институт частной собственности и механизм рыночного регулирования, если и не будут полностью вытеснены общественной собственностью и государственным руководством, фактически подвергнутся преобразованию» [126, р. 117].

    Такой подход к роли капиталистического государства буржуазные либералы отстаивают и в условиях нарастания «консервативной волны». Авторы одного из наиболее крупных аналитических исследований по проблемам общественной (находящейся в собственности государства. — В. К.) инфраструктуры США корни «инфраструктурного кризиса» связывают, в частности, с глубоко укоренившимся в Америке общим негативным отношением к государственному планированию, рассматриваемому консерваторами в качестве «инструмента для внешнего диктата и ограничения индивидуальных свобод». Это, как они пишут, «позволяет многим политикам превращать вопрос о планировании в удобную мишень для критики с использованием самой бесстыдной демагогии» [166, р. XXII]. Выход из кризиса авторы видят в осуществлении «комплексной национальной стратегии капиталовложений» и вообще в усилении государственного вмешательства в экономические процессы [166, р. 269—271].

    Буржуазные идеологи создают даже схемы целого исторического процесса с позиций посылки о растущей роли капиталистического государства. Профессор истории Техасского университета Г. Детлофф модернизирует с этой целью теорию «стадий экономического роста» У. Ростоу, еще, как известно, в юности поклявшегося «йайти ответ марксизму» [26, с. 226]. Вслед за Ростоу он также выделяет в развитии капитализма пять основных стадий. Первая — мелкое капиталистическое хозяйство, характеризующееся наличием частной собственности и свободной рабочей силы и действующее в условиях, когда практически отсутствуют торговля и свободный рынок. Вторая стадия — торговый капитализм, примерно совпадающая с эпохой великих географических открытий. На третьей стадии утверждается промышленный капитализм, когда в производстве начинают применяться достижения научно-технического прогресса. Четвертая стадия, переживаемая, по Детлоф-фу, развитыми капиталистическими странами в наши дни, — это финансовый капитализм, при котором все основные признаки данного строя получают свое полное развитие и который характеризуется господством крупных концернов, объединяющих в своих руках колоссальную финансовую и промышленную мощь. Это, по Детлоффу, вершина прогресса на сегодня, однако, как он признает, рапределение благ здесь осуществляется с «недостаточной степенью справедливости». Но это явление преходящее, потому что в современных условиях якобы происходит «трансформация» капитализма в направлении пятой стадии — государственного, или народного, капитализма [104, р. 8—9].

    Детлофф пытается гальванизировать концепцию «народного» капитализма под флагом происходящей будто бы «государственной реформации» буржуазного строя. Он заявляет, что частная собственность в обществе сохранится, однако контроль над ней станет общественным. В то же время значительно увеличатся расходы государства, направленные на преодоление циклических кризисов и удовлетворение социальных нужд, будет отрегулировано трудовое законодательство, установлен эффективный контроль над ценами и т. п. Все это якобы сделает возможным более справедливое распределение благ в обществе, что приведет в последующем к полному соответствию капиталистической системы с интересами масс, к утверждению «классового мира» и «социального согласия» [104, р. 9—10].

    Если при капитализме времен свободной конкуренции вмешательство политической власти в экономику было минимальным и власть рассматривалась в качестве «ночного сторожа», призванного обеспечить беспрепятственное функционирование капитала, то в условиях новейшего империализма буржуазные идеологи стали активно разрабатывать тезис о «государстве всеобщего благоденствия». «Преимущественная роль федерального правительства в XIX в. заключалась в создании наиболее благоприятных условий для деятельности бизнеса», — заявил, например, один из авторов и редактор книги «Справедливость,* доход и политика», профессор социальных и политических наук Рутгерского университета И. Л. Горовиц. Однако, продолжил он свою мысль, по мере продвижения общества к «постиндустриальной стадии» государство от защиты предпринимательских интересов медленно переходило к созданию определенного баланса между классами, так что ни один из них не может выступать в наши дни в качестве господствующего. «Роль государства как гаранта равенства, — делает вывод Горовиц, — стала центральной в новой идеологии... Буржуазное государство XIX в. преобразовалось в антибуржуазное государство XX в.» [НО, р. 2].

    Идеологи современного капитализма, таким образом, рассматривают государство как надклассовую силу и заявляют даже, что оно в первую очередь призвано защищать интересы слабейшего. Корпорации, пишут они, к примеру, в отличие от рабочего, фермера в состоянии уменьшить свои проблемы без того, чтобы открыто обращаться к правительству. Фермеры же, рабочие и другие граждане в случае затруднений вправе рассчитывать на поддержку и помощь со стороны государства, и «оно действительно их поддерживает» [113, р. 102].

    В обосновании своих положений о «преобразовании» буржуазного государства идеологи Запада пытаются опереться на бурно развивающиеся процессы дальнейшего развертывания всей системы государственно-монополистических отношений. В условиях домонополистического капитализма взаимоотношения предпринимателя с государством выражались в том, что власть гарантировала ему неприкосновенность частной собственности и предоставляла полное право владения, пользования и распоряжения своим капиталом. Любое вмешательство власти в экономическую жизнь, во всяком случае в непосредственном своем выражении, объявлялось абсолютным злом, ибо предполагалось, что такое вмешательство способно лишь подорвать частное предпринимательство. Допускалось оно лишь тогда, когда необходимо было употребить власть для обуздания трудящихся, посягавших на установленный правопорядок.

    Разумеется, и на ступени свободной конкуренции существовали элементы государственной собственности, которая восполняла недостаточность накопления капитала индивидуальными владельцами. «Некоторые отрасли производства, — указывал К. Маркс, — уже при самом начале капиталистического производства требуют такого минимума капитала, которого в это время нет в руках отдельных индивидуумов. Это вызывает, с одной стороны, государственные субсидии частным лицам... с другой стороны, — образование обществ с узаконенной монополией на ведение известных отраслей промышленности и торговли — этих предшественников современных акционерных обществ» [1, т. 23, с. 319]. Тем не менее и экономически, и юридически частный капитал представлял собой высшую инстанцию капиталистического производства. Укрепляя свое могущество, буржуазия ревностно противилась вмешательству государства в дела бизнеса, в экономические процессы.

    Развитие государственно-монополистического капитализма создало принципиально новую ситуацию, что сразу же отразилось на задачах и функциях капиталистической политической системы. Для того чтобы обеспечить эффективное осуществление власти буржуазии в изменившихся условиях, потребовалось заметное расширение роли государства в традиционных политико-административной и законодательной сферах деятельности, а также распространение политической власти на новые сферы — экономику, социальные отношения, культуру, идеологические процессы и т. д. Характерными чертами империализма стали национализация средств производства и возникновение на этой основе крупных государственных предприятий. Особое развитие такие процессы получили с наступлением периода общего кризиса капитализма.

    «Пытаясь приспособиться к изменившейся обстановке, — отмечается в новой редакции Программы КПСС, — монополистическая буржуазия постоянно маневрирует. Капиталистическое государство перераспределяет, в частности через бюджет, значительную часть национального дохода в пользу крупного капитала, стремится поставить себе на службу новейшие научно-технические достижения» [4, с. 13—14].

    Под давлением внутренних и внешних факторов в странах Западной Европы, а также в США и Японии буржуазное государство вынуждено было в значительной степени взять на себя риск капиталовложений, подготовку научно-технических кадров, финансирование крупных гражданских и военных исследований и т. д. В результате в экономике западноевропейских стран сложился внушительный государственный сектор, а в США и Японии, где на прямые формы контроля над бизнесом буржуазия идет весьма неохотно, возникли другие развитые формы государственного регулирования экономических процессов. Г осударственно-монополистическая    собственность

    здесь развивается в основном путем накопления значительных средств в государственном бюджете, позволяя государству оказывать активное воздействие на хозяйственную жизнь посредством применения различных экономических рычагов и средств.

    Авторы теорий «трансформации» капитализма ссылаются на процессы национализации экономики особенно охотно. И ясно почему: ибо если в частнокапиталистических фирмах собственность остается в руках отдельных лиц и отрицать ее частный характер трудно, то деятельность государственных предприятий изображается ими как безоговорочное свидетельство «коренного изменения» природы капитализма. На деле, однако, данные процессы отражают тот факт, что гигантски выросшие производительные силы перерастают капиталистическую форму собственности и «с возрастающей мощью стремятся к уничтожению этого противоречия, к освобождению себя от всего того, что свойственно им в качестве капитала, к фактическому признанию их характера как общественных производительных сил» [1, т. 19, с. 220]. Развитие государственного сектора на капиталистической основе лишь обостряет, углубляет это противоречие и никоим образом не свидетельствует об изменении природы капитализма.

    Анализируя самые зачатки государственно-монополистического капитализма, Ф. Энгельс отмечал, что капиталистическое «государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капитали, стическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста, тем большее число граждан будет оно эксплуатировать... Капиталистические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки» [1, т. 20, с. 290]. К. Маркс также указывал р «Капитале», что ни рост государственной собственности в условиях капитализма, ни выход ее за рамки акционерных обществ, когда уже буржут азные правительства выполняют функции промышленных капиталистов [1, т. 24, с. 112; т. 25, ч. I, с. 481—482], не меняют ее капиталистической природы.

    Разумеется, когда собственником средств производства становится государство, в механизме функционирования капиталистической собственности неизбежно появляется ряд новых черт, в какой-то степени отрицающих ее частный характер. Но ведь и государственно-монополистические отношения в целом, как уже отмечалось, во многом являются отрицанием традиционных институтов капитализма, отражением несоответствия его новейших форм природе капиталистического способа производства.

    Однако В. И. Ленин подчеркивал: самое основное в. теоретической оценке империализма заключается в том, что последний остаётся капитализмом. Это следует выделить особо, писал он, «ибо самой распространенной ошибкой является буржуазно-реформистское утверждение, будто монополистический или государственно-монополистический капитализм уже' не есть капитализм, уже может быть назван «государственным социализмом» и тому подобное». В действительности «мы остаемся все же при капитализме, хотя и в новой его стадии, но несомненно при капитализме» [2, т. 23, с. 68].

    Развитие государственной собственности в капиталистических странах, как и вмешательство буржуазного государства в экономические процессы в целом, монополистическая буржуазия полностью с*йг вит на службу своим интересам. Практически это выражается в тех конкретных политических, прайо-вых и хозяйственных акциях, которые осуществляются капиталистическим государством в процессе использования различных объектов государственной собственности и проведения всей его экономической политики.

    Монополистический капитал, в частности, побуждает государство направлять инвестиции в отрасли с низкой рентабельностью, значительно более длительными сроками окупаемости капиталовложений. Тем самым создаются условия, способствующие повышению эффективности частного накопления в других отраслях и избавляющие монополии от рискованного помещения капитала, что служит для них источником дополнительных прибылей.

    В капиталистических странах практикуется установление заниженных цен на продукцию, поставляемую национализированными предприятиями монополиям. Возможности для частной наживы буржуазное государство увеличивает посредством передачи частным фирмам на льготных условиях изобретений, путем кредитов, правительственных гарантий, налоговой политики и т. п. Так, в книге американских авторов «Помощь федерального правительства бизнесу США» отмечается, что размер налоговых льгот, получаемых крупными корпорациями, значительно больше, чем в среднем по отраслям экономики. В частности, в обрабатывающей промышленности Соединенных Штатов несколько сотен крупнейших компаний имели в 1982 г. фактическую ставку налога на уровне 22—29%, в то время как в обрабатывающей промышленности в целом ставка налога составляла 39%, в добывающей промышленности — соответственно 16 и 26, а в сфере финансов — 37 и 48% {111, р. 64]. Современные же консерваторы вообще заявляют, что высокие налоги — «основная причина всех экономических проблем», поэтому «их понижение, особенно если оно ориентировано на богатых, решит эти проблемы» [165, р. 29].

    Политика буржуазного государства руководствуется отнюдь не интересами всего общества, как пытаются доказать его апологеты, и ни о каком «перерождении» капитализма не может быть речи:    госу

    дарственная собственность в полной мере подчинена целям капиталистического предпринимательства — эксплуатации рабочего класса, других групп трудящихся во имя прибыли. Сбрасывая формально частнособственническую оболочку, эта собственность на деле продолжает служить монополистической буржуазии. «Общее распределение средств производства» — вот что растет, с формальной стороны дела... — указывал В. И. Ленин. — Но по содержанию своему это распределение средств производства совсем не «общее», а частное, т. е. сообразованное с интересами крупного — ив первую голову крупнейшего, монополистического — капитала...» [2, т. 27, с. 333]. Это замечание В. И. Ленина дает ключ к пониманию природы новейших форм капиталистической собственности вообще, в ее государственном выражении в особенности. Буржуазное государство, будучи комитетом по управлению делами монополистической буржуазии, использует всю полноту экономической и политической власти для защиты своих интересов, для дальнейшего закабаления трудящихся.

    Новые специфические явления в обществе государственно-монополистического капитализма ни в коем случае не отменяют присущих ему противоречий. Они лишь свидетельствуют об углублении общего кризиса капитализма, вызревании в его недрах материальных предпосылок нового строя. Настущая роль государства в капиталистических странах экономий чески означает поэтому подготовку будущей экспроприации экспроприаторов «всем обществом, нацией» [1, т. 25, ч. I, с. 481], показывает, что монополистическая буржуазия — бесполезный нарост на общественном организме, что она полностью утратила свои производительные функции и потеряла всякое историческое оправдание для своего существования.

    В. И. Ленин отмечал, что «социализм есть не что. иное, как ближайший шаг вперед от государственнокапиталистической монополии... как государственнокапиталистическая монополия,обращенная на пользу всего народа...» [2, т. 34, с. 192]. При этом он особо подчеркивал, что переход этот нельзя осуществить автоматически, что только «в обстановке революции, при революции государственно-монополистический капитализм непосредственно переходит в социализм» [2, т. 34, с. 373], ибо «социализм немыслим... без господства пролетариата в государстве...» [2, т. 43, с. 211], т. е. без установления диктатуры пролетариата.

    Внутренняя противоречивость государственно-монополистического капитализма обусловливает резкие колебания у различных групп монополистической буржуазии и ее идеологов в определении путей дальнейшего развития капиталистического общества. «Уже более десяти лет двигатели мирового экономического корабля постепенно сдают», — отмечает профессор Массачусетского технологического института Л. Ту-роу, — однако «наши навигаторы — экономисты... люди с картами и компасами, — кажется, не могут договориться о том, каким курсом необходимо следовать» [190, р. XIII].

    Как известно, еще совсем недавно ведущей буржуазной политэкономической школой было неокейнсианство, имеющее своими истоками доктрину английского экономиста Дж. М. Кейнса. Кейнсианцы и неокейнсианцы обосновывали необходимость растущего государственного вмешательства в экономические процессы. Их главной исходной посылкой бьйю утверждение об утрате капитализмом стихийного механизма восстановления экономического равновесия, что и потребовало государственного регулирования капиталистической экономики. Разработка путей такого регулирования стала, по выражению американского либерального экономиста Б. Селигмена, «большой революцией» в экономической теории Запада [57, с. 484].

    Неокейнсианцы конструировали формулы «гармонизации» экономического роста с увеличением частных капиталовложений и государственных расходов. Они уповали на правительственную бюджетно-финансовую политику как на механизм поддержания равновесия и обуздания циклических кризисов, пытаясь доказать, будто виды на «всеобщее благоденствиё» и повышение «качества жизни» могут мирно уживаться с существованием государственно-монополистического капитализма. Однако потрясения 70-х годов и последующие экономические неурядицы в значительной степени дискредитировали кейнсианские и црокейнсианские доктрины. Магистральными идеями буржуазной политэкономии стали «экономика лре-‘ дложения», монетаризм и «корпоратизм», что л капиталистических странах привело к рассуждениям о наступлении «кейнсианской контрреволюции» [87, 121].

    Все большее хождение на Западе стали приобретать призывы «расковать капитал», покончить с правительственным регулированием бизнеса. Консерваторы выступили с требованиями возврата к руководящим принципам «экономического либерализма»: капитализму нужно «вернуть свободу», снять ограничения в социальной и экономической областях, вернуться к действию чистых законов спроса и предложения на рынке товаров, сырья и рабочей силы. А далее кризис, спад производства сами сделают благое дело — уменьшат стоимость сырья и рабочей силы, вернут фирмам конкурентоспособность, повысят прибыли, следовательно, и капиталовложения предпринимателей, перегонят капиталы из нерентабельных в перспективные отрасли экономики.

    Один из видных представителей такого рода настроений М. Фридман в статье «Что кому принадлежит?» прямо заявляет, что- незыблемость частной собственности — это гарантия демократических прав и личных свобод каждого американца, а любые попытки ограничить прибыли монополистических корпораций равносильны посягательству на «жизнь, свободу и стремление к счастью» всех американских граждан. Достаточно-де позволить государству ущемить интересы той или иной монополии, как оно начнет произвольно определять стоимость личного имущества каждого американца, принадлежащего ему дома, обстановки, вплоть до коллекции почтовых марок. В результате, запугивает М. Фридман, дело придет к тому, что на спине каждого жителя Америки появится зловещая печать тоталитарного государства: «Собственность правительства США. Не сгибать, не скручивать, не калечить!» [153, р. 41].

    Консультант Объединенной экономической комиссии конгресса США Б* Бартлетт главную причину упадка экономической активности в стране также видит в «чрезмерной» перераспределительной функции государства. Он, как и другие консерваторы, предлагает следующий вариант функционирования эко-' номики: резкое сокращение вмешательства государства в дела частного .бизнеса, снижение государствен-* ных расходов за счет сокращения ассигнований на социальные нужды, свертывание государственных мер по поддержанию занятости и т. п. [76, р. 3—5].

    Рецепты «оздоровления» экономики, предлагаемые представителями правых течений в буржуазной науке, сводятся к требованиям громадных жертв со стороны трудящихся: дальнейшего урезывания потребления, сокращения реальных доходов населения. Демократические принципы в новых условиях, с тревогой отмечает сторонник идей «либеральной технократии» Д. Диксон, должны быть принесены в жертву интересам жизнеспособной экономики, технический же прогресс снова рассматривается прежде всего как источник обеспечения высоких прибылей частных корпораций, а не как средство для достижения полной занятости или содействия наиболее желательных для всего общества форм экономического роста [105, р. 18—19].

    Консервативные идеологи сегодня часто выступают с лозунгом «всеобщего сокращения налогов», без всякой меры раздувая выгоды, которые-де эта мера принесет рядовым гражданам. М. Фридман, например, давно уже отстаивает проект так называемого «негативного подоходного налога», суть которого на первый взгляд сводится к тому, чтобы действительно облегчить положение бедных слоев населения. Налоги с них предлагается отменить. Более того, наименее обеспеченным предлагается даже выплата определенных денежных средств, чтобы они имели гарантированный минимальный доход. Если, однако, освободить эти рекомендации от их словесного покрова, то станет ясно, что на деле они выражают попытку монополий еще более ущемить интересы трудящихся. Истинный смысл данного проекта содержится в двух основных дополнениях к нему. В соответствии с первым из них все старые программы помощи должны быть отменены. Второе сводится к требованию установить жесткие условия для определения получателей такой помощи. В результате общая сумма государственных затрат по «негативному подоходному налогу» будет ниже даже тех явно недостаточных средств, которые сейчас выделяются на эти. нужды. Да и сам гарантированный минимальный доход должен быть ниже официально установ

    ив

    ленной в США черты бедности, чтобы, как заявляют буржуазные идеологи, это поощряло нуждающихся заниматься активными поисками работы. Что же касается монополий, то авторами «экономики предложения» рекомендуется налоги на капитал уменьшить гораздо больше, чем налогообложение заработной платы [97, р. 209]. Тем самым окончательно раскрывается классовый смысл новейших рецептов буржуазной науки как теории, призывающей к фронтальному наступлению на социальные завоевания трудящихся. Сокращение налога на заработную плату оказывается чисто символическим: оно полностью перекрывается потерями, которые массы несут в связи с урезыванием средств на социальные нужды. Практика подтверждает, что такая политика несет действительные выгоды большому бизнесу, на долю же неимущих слоев выпадает лишь нарастание экономических тягот.

    Оценивая новые экономические программы, Генеральный секретарь компартии США Гэс Холл писал: «Не удовлетворяясь максимальными прибылями в сфере производства, корпорации толкают государство на то, чтобы оно произвело самое беззастенчивое в истории капитализма перераспределение доходов за счет рабочего класса и народа в пользу крупнейших монополий. Эта цель должна быть достигнута всякого рода налоговыми ухищрениями и лазейками, избавляющими гигантское мошенничество корпораций от каких бы то ни было ограничений и правил. Это политика, ведущая к тому, чтобы военно-промышленный комплекс был свободен от всякого контроля и регулирования. Тем самым государство не только принимает на себя роль «судебного исполнителя» требований корпораций, но и становится прямым и полноценным участником грабежа, творимого по -отношению к народу» [7, с. 118].

    Нападки консервативно настроенных буржуавных идеологов на политику государственного регулирования экономических процессов, таким образом, в капиталистических странах закономерно перерастают в безудержную апологию частного капитала, служат идеологической платформой для наступления империалистической реакции на демократические завоевания масс. «Нам неоднократно говорили о государстве, функционирующем как сверхкорпорация, — не без ‘тревоги отмечали Д. Коэн и М. Минц, авторы серии работ по структуре власти в капиталистическом мире, — но нас очень редко предупреждают об опасности существования сверхкорпораций, функционирующих как государство...» [29, с. 19]. Интересы именно таких финансово-промышленных империй и хотят защитить идеологи воинствующей буржуазии.

    К настоящему моменту мы уже имеем возможность дать, оценку не только теоретической платформе современного консерватизма, но и результатам воплощения ее в практике. Многие из сторонников консервативного курса спешат "объявить о его позитивных итогахГ замедлении инфляции, беспрецедентном росте деловой активности и т. д. [97, р. 99]. Нужно отметить при этом, что экономическое развитие капиталистических стран в последние годы происходило достаточно противоречиво и в своих конкретных выражениях не всегда поддается однозначной оценке. Так, в ряде случаев имело место возрастание загрузки производственных мощностей, определенное улучшение экономической конъюнктуры в отдельные периоды и др. Однако последовательность событий во времени отождествляется буржуазными идеологами с причинно-следственной связью между этими событиями. Прежде всего западными экспертами игнорируется действие циклических сил капиталистического производства и переоцениваются возможности стабилизирующих начал в капиталистической экономике. Разумеется, как уже отмечалось ранее, современный капитализм еще обладает внутренними ресурсами саморазвития, и отчетливо обозначившийся «в 70-е годы структурный кризис всего воспроизводственного процесса наряду с разрушительными последствиями подготовил условия для перехода экономики к новому техническому укладу, для ее структурно^ перестройки, выразившейся в отрицании старых, отживших организационных форм функционирования капитала.

    ’В этой связи представляется чрезвычайно важным даты точное определение сущности происходящих в. капиталистическом мире процессов. Можно отметить прежде всего, что реальное содержание экономических программ, предлагаемых консерваторами, часта отличается от их формальных призывов и рассуждений. Л. Туроу, в частности, обращает внимание на внутреннюю противоречивость экономической политики нынешней американской администрации, которая на деле проводит линию на увеличение экономической мощи государства, «так как увеличение затрат на оборону (т. е. на вооружения. — В. К.) намного больше, чем сокращение социальных ассигнований...» [190, р. 129]. В итоге, заключает он, для оправдания определенных политических целей ссылаются на принципы свободного рынка, хотя до осуществления последних дело так и не доходит.4

    Консерватизм сегодня — это, таким образом, не просто ностальгия по прошлому, это консерватизм периода государственно-монополистического капитализма. Экономические рецепты консерваторов реально нацелены не на возврат к капитализму свободной конкуренции, не на демонтаж системы государственного регулирования, но лишь на ее серьезное преобразование, осуществляемое в интересах крупного частного бизнеса и вообще реакционных сил. Экономический курс современных консервативных правительств, порочность которого усугубляется эклектичностью и непоследовательностью исходных теоретических установок буржуазной науки, не избавляет капитализм от присущих ему противоречий и все больше демонстрирует свою несостоятельность.

    Показательна, в частности, тональность книги «Рейганомика», подготовленной сотрудниками Института современных исследований, Сан-Франциско, Клэрмонтского Центра по изучению юридических структур и рядом видных специалистов из других учреждений Соединенных Штатов. Хотя в книгу включены материалы некоторых ревностных сторонников программы Р. Рейгана, большинство авторов оценивают последствия экономической политики его правительства как весьма тяжелые. Здесь и ссылки на глубокий экономический#кризис 1981 —1982 гг., и на изъяны налоговой политики, и на рост бюджетного дефицита, который в ближайшей перспективе грозит привести к «удушению капиталовложений и обострению проблемы производительности труда» [164, р. 27]. «Рейганомика», делает в частности Г. Дамке важный вывод, «не принесла ожидаемых администрацией результатов для экономики в целом» [164, p. IX] и привела, по заявлениям ряда авторов, к резкой напряженности в социальной жизни [164, р. 165—202]. Подобные оценки в отношении курса своих правительств даются в наши дни многими видными специалистами и в других капиталистических странах.

    Буржуазная наука и не может дать четких антикризисных программ развития государственно-монополистического капитализма, совершенствования хозяйственных механизмов капиталистического общества. Политика монополий по отношению к экономической и социальной роли буржуазного государства вдвойне противоречива. С одной стороны, они крайне ревниво относятся к любым попыткам как-то регулировать их предпринимательскую и иную деятельность, отражением чего являются соответствующие рекомендации консервативного толка. С другой стороны, монополистическая буржуазия отлично понимает, что никто иной, кроме государства, не сможет обеспечить эффективной защиты ее интересов в борьбе с рабочим классом и другими группами трудящихся, что процесс сращивания монополий и государства осуществляется исключительно для блага крупного капитала. Конечно, буржуазное государство заставляет отдельные группировки монополистической буржуазии идти на определенные уступки, известное перераспределение части прибавочной стоимости, умеряя в какой-то степени крайности конкурентной борьбы. Но оно неизменно и всегда руководствуется высшими интересами всего класса капиталистов.

    Говоря о роли государства в буржуазном обществе, следует иметь в виду еще одно весьма важное обстоятельство. Стремление монополий получить правительственные субсидии, гарантии, кредиты, огромные военные заказы сопровождается их борьбой не только за экономическое могущество, но и политическое влияние. Не случайно, передоверяя ведение предпринимательских операций менеджерам, крупнейшие капиталисты все больше концентрируют свое внимание на вопросах государственной политики и финансовой стратегии. И совершенно неважно, рвутся ли они к кормилу государственной власти сами или проводят на важнейшие посты своих ставленников. Намерения их ясны: они стремятся подчинить все сферы общества власти могущественного совокупного капитала. Закономерно поэтому, что господство монополистической буржуазии в наши дни неизбежно связывается с политическими аспектами функционирования государственно-монополистического капитализма.

    В условиях углубления кризиса буржуазного общества перед господствующим здесь классом во весь рост встает необходимость проведения целой системы экономических и законодательных мер и реорганизаций. Современная капиталистическая экономика является не просто кризисной, но искусственно стабилизируемой хозяйственной системой, для поддержания которой используется аппарат насилия, принудительного контроля и регулирования социальных процессов. К числу приемов, с помощью которых монополии пытаются осуществить эту стабилизацию, относятся гонка вооружений, ограбление экономически отсталых, слабо- и среднеразвитых стран в пользу высокоразвитых, консервация в разных районах земного шара архаических общественных режимов, искусственное замораживание назревших социальных проблем, подавление освободительной борьбы трудящихся, дискредитация реального социализма. Здесь и встает необходимость анализа как внешне-, так и внутриполитических доктрин новейшего империализма, его установок для борьбы со своим основным политическим противником в условиях превращения мирового социализма в решающий фактор современного общественного развития.

    Глава 7

    ИДЕОЛОГИЯ СОВРЕМЕННОГО МИЛИТАРИЗМА

    Острая идеологическая борьба по вопросам войны и мира развернулась между социализмом и империализмом с первых дней существования Советского государства. В современных условиях эти проблемы выдвинулись в центр идеологического противоборства, поскольку от их решения зависят судьбы и даже существование цивилизации на нашей планете.

    «Острейшая проблема, стоящая перед человечеством, — отмечается в новой редакции Программы КПСС, — это проблема войны и мира. Империализм — виновник двух мировых войн, унесших многие десятки миллионов жизней. Он создает угрозу третьей мировой войны. Достижения человеческого гения империализм, ставит на службу созданию оружия чудовищной разрушительной силы. Политика империалистических кругов, готовых жертвовать судьбами целых народов, усиливает опасность того, что такое оружие может быть пущено в ход. В конечном счете это грозит глобальным военным конфликтом, в результате которого не оказалось бы ни победителей, ни побежденных, но могла бы погибнуть мировая цивилизация» [4, с. 20].

    Гонка вооружений в капиталистических странах сопровождается волной невиданной антикоммунистической истерии, политикой массированного наступления на права и социальные завоевания трудящихся. Эскалация насилия и конфликтов всех видов и форм, господство культа силы в идеологии, политике и морали империалистической буржуазии сопровождаются и заметным оживлением на капиталистическом рынке идей самых различных взглядов и теорий по проблемам войны и мира. Распространенным тезисом многих антикоммунистических концепций является утверждение о роковой будто бы неизбежности войны, об оправданности авантюристических, гегемонистских стремлений буржуазии. Особая роль при этом отводится антинаучным, извращенным толкованиям сущности человека, превращению ее в некий инвариант «злого начала», свойственного-де всему человеческому роду. Этот тезис буржуазные идеологи пытаются подкрепить данными науки, в частности генетики, которая открыла будто бы «гены агрессии и насилия» в человеческом организме. Активно используются неомальтузианские лозунги, подогреваемые ссылками на опасности «демографического взрыва»; широкое распространение получают религиозные интерпретации человеческой истории с их специфическим апокалиптическим видением и т. д. На биологизаторские, неофрейдистские, иррационалистические и прямо мистические трактовки причин и природы войн накладываются и социально-политические, идеологические их обоснования, истолковываемые, однако, с резко антикоммунистических, антисоветских позиций. Вопрос о причинах и природе войн получает крайне искаженное, а то и прямо фальсифицированное объяснение.

    Одним из важнейших требований ленинского анализа является необходимость рассматривать общественные процессы в теснейшей связи с особенностями той конкретной эпохи, в которой они происходят. Характеризуя империализм, В. И. Ленин еще в начале века писал, что капиталистический мир вступил в эпоху, которая по сравнению с предшествующей является «более порывистой, скачкообразной, катастрофичной, конфликтной, когда для массы населения типичным становится не столько «ужас без конца», сколько «конец с ужасом» [2, т. 27, с. 94].

    К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин беспощадно разоблачали порождение капитализма и империализма — милитаризм. «Величайшее преступление империализма перед народами, — отмечается в новой редакции Программы КПСС, — развязанная им небывалая по масштабам гонка ядерных и иных вооружений. Она приносит монополиям неслыханные прибыли. Гигантские военные расходы тяжелым бременем ложатся на плечи трудящихся. Монополии, производящие оружие, генералитет, государственная бюрократия, идеологический айПарат, милитаризованная наука, слившись в военно-промышленный комплекс, стали наиболее рьяными проводниками и организаторами политики авантюризма и агрессии. Зловещий союз фабрикантов смерти и империалистической госу-

    т

    дарственной власти — это опора крайней реакции, постоянный и возрастающий источник военной опасности, убедительное подтверждение политической и социально-нравственной несостоятельности капиталистической системы» [4, с. 16].

    Американский журнал «Бизнес уик», анализируя бюджет США на 1981 г., привел следующие данные: 45% всех средств, выделенных по бюджету на научные исследования, пошли на непроизводственные военные цели, а сумма бюджета Пентагона оказалась на 45 млрд. долларов больше тех средств, которых, по оценкам специалистов, хватило бы на то, чтобы осуществить первый этап замены всех устаревших производственных единиц в промышленных компаниях страны. К настоящему времени, учитывая небывалые аппетиты военного ведомства Соединенных Штатов, эта деформация в бюджете стала значительно большей. Подобная картина наблюдается и в странах — союзниках США по НАТО [95, р. 61].

    Министр обороны в администрации Р. Рейгана К. Уайнбергер, выступая в сенатской комиссии по делам вооруженных сил, заявил, что рост военных расходов чуть ли ни необходим для того, чтобы бороться с недогрузкой производственных мощностей, и пугал членов комиссии тем, что сокращение военного бюджета может принести потерю многих тысяч рабочих мест. Когда, однако, профсоюз механиков и работников аэрокосмической промышленности США провел соответствующие исследования, то выводы оказались диаметрально противоположными. Даже если предположить, писали авторы этого исследования, что ассигнования на оборону целиком идут на развитие производства, а не расхищаются, то каждый новый миллиард, выделенный на военные цели, ведет к сокращению 11 600 рабочих мест в стране [134,

    р. 18].

    По данным доклада Независимой комиссии по проблемам международного развития, сумма расходов в мире на военные нужды только в течение половины дня достаточна для финансирования программы ликвидации малярии на нашей планете; стоимость одного современного танка (около 1 млн. долларов) равна стоимости 1 тыс. школьных помещений для 30 тыс. учеников; чтобы оплатить все сельскохозя^рт-венное оборудование, требуемое для увеличения производства продовольствия, которое позволило бы наиболее нуждающимся странам через 10 лет добиться полного самообеспечения продуктами питания, достаточно 0,5% ежегодного мирового военного бюджета [60, с. 112].

    Перед человечеством, как писал В. И. Ленин, стоит много задач, которые оно вполне в состоянии разрешить. Мешает капитализм [2, т. 24, с. 17]. Только своекорыстные интересы военно-промышленного комплекса, который все больше ставит под свой контроль органы политической власти буржуазных государств, порождают уродливое развитие всей хозяйственной жизни на Западе, обостряя кризисные противоречия капиталистического строя. Гонка вооружений, однако, рассматривается монополистической буржуазией не только как средство увеличения своих сверхприбылей. «Современный милитаризм, — писал В. И. Ленин, — есть результат капитализма. В обеих своих формах он — «жизненное проявление» капитализма: как военная сила, употребляемая капиталистическими государствами при их внешних столкновениях... и как оружие, служащее в руках господствующих классов для подавления всякого рода (экономических и политических) движений пролетариата...» [2, т. 17, с. 187].

    Лидеры капиталистического мира с помощью и посредством милитаризма «борются за искусственную отсрочку гибели капитализма...» [2, т. 26, с. 383]. Нарастание агрессивности империализма является следствием утраты им господствующих позиций в мире, обострения общего кризиса капитализма. Путем военного противоборства силы империалистической реакции ставят целью справиться с острыми внутренними проблемами — кризисом, инфляцией, обострением межимпериалистических противоречий, ростом антимонополистической борьбы трудящихся. Опираясь на насилие, они хотят сохранить и упрочить свои позиции в бывших колониальных империях, подорвать национально-освободительное движение народов развивающихся стран и продолжать их неоколониальный грабеж.

    «Периодические рецидивы попыток силового решения всей группы противоречий, разделяющих два ми-pa, — отмечено в Политическом докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, — разумеется, не случайны.. К переводу соревнования двух систем на язык военного противоборства империализм толкают и внутренние пружины, сама его социально-экономическая сущность. Империализм в силу своей общественной1 природы постоянно генерирует агрессивную, авантюристическую политику.

    Здесь можно сказать о целом комплексе побудительных мотивов: хищнических аппетитах фабрикантов оружия и влиятельных военно-бюрократических группировок, корыстной заинтересованности монополий в источниках сырья и рынках сбыта, страхе бург жуазии перед происходящими переменами, наконец, попытках решить за счет социализма собственные обостряющиеся проблемы» [5, с. 11].

    Однако на путях империалистических устремлений стоит реальный социализм, являющийся главным оплотом мира и социального прогресса человечества* знаменующий собой качественную перестройку структуры и содержания международных отношений. «Теперь, — писал В. И. Ленин, — два лагеря в полной сознательности стоят друг против друга, во всемирном масштабе, без малейшего преувеличения» [2, т. 40, с. 245]. Законы развития капитализма перестали быть законами развития человечества, социализм встал в центр современной эпохи. В этих условиях «рабочий класс, — говоря словами К. Маркса, — вступает на арену истории уже не как покорный исполнитель, а как независимая сила, сознающая свою собственную ответственность и способная диктовать мир там, где его так называемые хозяева кричат а войне» [1, т. 16, с. 372—373].

    Естественно поэтому, что милитаризм империалистической буржуазии невозможно отделить от ее антикоммунизма и антисоветизма, выступающих как две стороны одной медали. Без антикоммунистического психоза, раздувания лживой пропагандистской кампании о «советском гегемонизме», «советской военной угрозе» невозможно оправдать гонку вооружений; без ставки на силу, ядерный шантаж, угрозу атомной войны разрушилась бы вся система идеологической и политической стратегии современного антикоммунизма.

    Социализм и мир неразделимы, и годы разрядки международной напряженности хорошо показали это. Подписание комплекса двусторонних и многосторонних соглашений между СССР и США, странами Восточной и Западной Европы способствовало улучшению политического климата на планете, развитию научно-технических и культурных связей между государствами, утверждению конструктивных отношений в международных делах. Советский Союз при этом, как писал видный политический деятель Соединенных Штатов У. Фулбрайт, зарекомендовал себя надежным партнером в наиболее важном аспекте мировой политики — предотвращении военной опасности [130,

    р. 12].

    Профессор университета штата Нью-Хэмпшир Т. Траут также недвусмысленно подчеркивает приверженность СССР политике разрядки международной напряженности. «Советский Союз, — пишет он, — добился значительных результатов на переговорах в условиях разрядки, а посему лица, формирующие советскую внешнюю политику, продолжают бороться за нее как желательное явление. Разрядка подтвердила и укрепила общий международный престиж и авторитет СССР, обеспечивая одновременно возможность для снижения напряженности в международных отношениях без необходимости поступаться важными политическими целями. Следовательно, поддержание атмосферы переговоров является важным инструментом советской политики» [193, р. 25].

    Идеологическая борьба в годы разрядки не становилась, однако, менее сложной. Антикоммунисты с ослаблением международной напряженности связывали надежды на «либерализацию» социализма, рост центробежных сил в мировой социалистической системе, усиление дезинтеграционных процессов в международном рабочем и коммунистическом движении, ослабление связей между реальным социализмом и народами развивающихся стран. Ставка делалась на возникновение своего рода «островков» капитализма в социалистическом мире, которые стали бы катализаторами общих «эрозивных» течений в социалистической системе.

    Соединенные Штаты, признает Р. Гартхофф, сотрудник Брукингского института, в работе «Посмертное слово о десятилетии разрядки», рассчитывали, что «по мере все более широкого вовлечения в органическую ткань взаимоотношений с существующим миром Советский Союз будет постепенно приспосабливаться к этому миру. Его идеологические расчеты на глобальные революционные перемены будут отдаляться и носить скорее пропагандистский, нежели активно политический характер» [117, р. 6]. Другими словами, с разрядкой связывались надежды на измену Советским Союзом принципам пролетарского, социалистического интернационализма, внутренние изменения самого социалистического строя.

    Историческая бесперспективность подобных расчетов обнаружилась очень быстро. «Коммунистическое движение, — отмечалось в одной из книг, изданных в США в годы разрядки, — достигло весьма больших успехов... Глобальная тенденция в мировой политике — это тенденция «влево», в направлении к «прогрессивным» режимам и левым партиям. Основная тенденция в экономике развивающихся стран тоже является социалистической, а не капиталистической. Перед лицом такой перспективы советские руководители могут оптимистично оценивать общее направление развития мировых событий в вопросе, пойдет ли общество по капиталистическому или же по социалистическому и коммунистическому пути» [168, р. 253].

    В то же время капиталистическим странам, как отмечают средства массовой информации на Западе, в условиях разрядки эффективной контрстратегии выработать не удалось. «Цели, которые ставит Америка... — писал сенатор-демократ С. Нанн на страницах газеты «Вашингтон пост», — были и остаются туманными и плохо воспринимаются широкой общественностью. Наша тактика определяется сиюминутными настроениями и соображениями, а стратегия лишена целенаправленности... В своих ожаданиях мы шарахаемся от одной крайности к другой: от эйфории к отчаянию... Оглядываясь назад, мы видим, что наши союзники все более скептически относятся к Соединенным Штатам как к лидеру западного мира. Они не знают, куда мы идем. А мы-то сами знаем?» [155, р. 7].

    Буржуазные идеологи не в силах, разумеется, связать характер отмеченных тенденций с закономерным углублением общего кризиса капитализма, поступательным развитием реального социализма. По мнению ультраправых и вообще консервативных сил, исторические поражения империализма — это лишь результат некомпетентности руководства, беззубости и «отсутствия воли», твердости во внешней политике, «коварства» Советского Союза и других стран социалистического содружества.

    В Вашингтоне и столицах некоторых других капиталистических стран в последние годы делается откровенная ставка на силу. «Дни «дипломатии канонерок», — пишет И. Кристол, отнюдь не канули в прошлое... Канонерки так же необходимы для сохранения международного порядка, как и полицейские машины для сохранения порядка внутри страны» {цит. по: 17, с. 295]. Заметим, что во всяком случае связь внутренней и внешней функций милитаризма здесь выражена лидером неоконсерваторов достаточно недвусмысленно. Н. Подгорец вообще требует отказа от каких бы то ни было переговоров с Советским Союзом, настаивает на еще более активной поддержке контрреволюционных сил в Польше, ратует за «силовое противодействие коммунистическому влиянию» во всех регионах мира. Советский Союз — это организатор «мирового заговора», он, пишет Подгорец, «представляет для нас угрозу потому, что это мощное в военном отношении коммунистическое го* сударство, имеющее целью свержение свободных ин* ститутов и политической культуры нашего общества» [161, р. 94]. И сам президент Р. Рейган подтвердил, что для США «военная сила определенно является частью дипломатии» [188, р. 2].

    Когда-то сенатор—республиканец А. Беверидж заявлял: «Всевышний сотворил нас сведущими в вопросах управления, чтобы мы могли управлять дикими и пришедшими в упадок народами. Не обладай мы такой силой, весь мир вновь впал бы в варварство и темноту. И из всей нашей человеческой расы он выделил американский народ как нацию, избранную в конечном счете руководить духовным возрождением мира. Такова божественная миссия Америки». В наши дни Рейган тоже любит повторять: «Бог вручил Америке исстрадавшееся человечество».

    Какой же путь «спасения» мира предлагают империалистические «ястребы». Придя к власти, рейганов-ская администрация сразу же наметила осуществить около 450 крупных военных программ, число которых с течением времени еще более увеличилось. Положив в основу своей международной политики грубую силу, ядерный шантаж, угрозы войной, империализм быстрыми темпами наращивает и совершенствует ядерный потенциал, провозглашает доктрины «приемлемости» ядерной войны и победы в ней. Этим замыслам подчинены военные приготовления США иНАТО, развертывание в Западной Европе американ* ских ядерных ракет средней дальности, создание химического и бактериологического оружия, планы милитаризации космического пространства.

    Не последней целью идеологов милитаризма выступает стремление измотать Советский Союз в навязываемой ему гонке вооружений, дестабилизировать его экономику, тем самым поставить на колени перед империализмом. В. И. Ленин не случайно говорил в свое время об экономической войне, военном состязании «двух способов, двух формаций, двух хозяйств — коммунистического и капиталистического. Мы докажем, что мы сильнее» [2, т. 42, с. 74—75]. Разумеется, СССР, все мировое социалистическое содружество заинтересованы в мирном, созидательном труде, и агрессивная, авантюристическая политика империалистических сил не может не выдвигать сложных задач по обеспечению должной обороноспособности социалистической системы. Однако времена, когда империализм был в состоянии определять ход мировых событий по своему произволу, прошли. Многие буржуазные политики и специалисты в области общественных наук на Западе хорошо осознают бесперспективность такого курса, указывают на принципиальную недостижимость экономического и военного превосходства над СССР, на пагубные последствия милитаризации капиталистического хозяйства. «Вскоре, — иронизирует видный теоретик международных отношений Ст. Хоффмян, — мы услышим вопли старых республиканцев о том, что гонка вооружений — это дьявольская проделка Советов, стремящихся обескровить США» [128, р. 58].

    Такого рода ноты звучат и в наши дни. Бывший министр обороны США Г. Браун в одном из своих интервью откровенно признал: «Невозможно убедить американский народ и конгресс поддерживать нужные нам оборонные программы, если не преувеличивать угрозу, если не рисовать неоправданно паникерскую картину мира. Я стараюсь поступать таким образом потому, что только так я могу выполнять мою работу» [194, р. 34]. И это не уловка отдельного политического деятеля, а выгодный военно-промышленному комплексу и потому широко используемый им прием для нагнетания антисоветской истерии, для роста прибылей компаний, работающих на войну. Многие из экспертов, отметил в интервью журналу «Шпигель» Л. Гэлб, занимавший при администрации Картера пост начальника отдела военно-политического планирования госдепартамента, «в частных беседах охотно признают, что они намеренно систематически подчеркивают слабость США и силу СССР. Для них главное — не столько серьезно проанализировать проблему, сколько убедить общественность на Западе в необходимости наращивания оборонных расходов» [цит. пог'ЗЗ, с. 122].

    Одним словом, как иронически замечал бывший сенатор У. Фулбрайт, в американском обществе «патриотизм стал синонимом миллиардных расходов» [цит. по: 27, с. 100]. А для та.кого рода «патриотизма», конечно нужен жупел, который видится идеологам милитаризма и антикоммунизма в «советской военной угрозе».

    В своем первом телевизионном выступлении после переизбрания на пост президента Р. Рейган заявил, что Советский Союз целенаправленно осуществляет политику нарушения стратегического военного паритета в мире: «Советы гораздо опаснее сегодня, чем в 50-е и 60-е годы...» 8. Чтобы доказать этот тезис, буржуазные фальсификаторы прибегают к откровенно ложной интерпретации статистических данных, искажениям и подтасовкам фактов. Замену Соединенными Штатами устаревших видов вооружений на новые они пытаются выдать за проявление «сдержанности» со стороны американского империализма, полностью игнорируя при этом общий потенциал СССР и США [171, р.90].

    «Советское государство и его союзники, — отмечается в новой редакции Программы КПСС, — не стремятся к достижению военного превосходства, но не допустят и нарушения сложившегося на мировой арене военно-стратегического равновесия» [4, с.71]. Стратегическое равновесие между СССР и США, НАТО и Организацией Варшавского Договора означает не просто примерное равенство их вооружений, а отражает уровни их экономического и научно-технического потенциала. Оно отражает и общее соотношение сил (вооруженных) на мировой арене, которое не должно произвольно изменяться по воле одной из сторон. Значение ядерного паритета заключается в том, что он объективно служит сохранению мира на нашей планете, может стать отправным пунктом к разоружению на основе принципов равенства и одинаковой безопасности. Военно-стратегическое равновесие, сложившееся в мире между блоками госу.-дарств, является и серьезным фактором, сдерживающим агрессивные круги империализма от развязывания ракетно-ядерной войны, реализации их авантюристических, экспансионистских планов установления мирового господства.

    Важно отметить при этом, что мероприятия Советского Союза и социалистического содружества в целом, направленные на укрепление своей обороноспособности, осуществляются не изолированно, а в тесной связи с военными приготовлениями империалистических государств. Антикоммунисты же ставят все с ног на голову и заявляют, что виновником гонки вооружений является СССР с господствующим в нем социально-экономическим укладом.

    В книге «Политика Соединенных Штатов в области национальной безопасности" в будущем десятилетии» утверждается, что рост военной мощи Советов усиливает опасность «внезапного советского ядерного удара по США» [цит. по: 34, с. 76]. В одной из последних работ Г. Кана также говорится о пересмотре будто бы Советским Союзом своей военностратегической доктрины, суть которой заключает-ся-де в том, что ядерная война сегодня рассматривается СССР в качестве возможного средства подчинения мира [132, р. 150].

    По заявлениям советологов от милитаризма, эта доктрина носит ярко выраженный наступательный характер, рассчитанный на приобретение потенциала первого удара, развязывание всеобщей- ядерной войны й выигрыш в ней любой ценой. «С точки зрения Советов, — пишет политолог Ч. Маршалл, — война между сверхдержавами не приведет к их взаимному уничтожению и гибели всей цивилизации. В ней будут победители и побежденные. Приобретение способности... добиться необратимого перевеса составляет суть (доктрины. — В. К.)» '[103, р.85]. Идею о том, что советское стратегическое планирование ориентируется только на тотальную войну, высказывает и эксперт по вопросам военной политики консервативной партии Великобритании Дж. Критчли [102, р. 53].

    Логика реакционных авторов признана убедить читателей в том, что с достижением военного превосходства Советский Союз отказывается от политики мирного сосуществования с капиталистическими государствами и неизбежно прибегнет к военным, силовым средствам разрешения исторического противоборства двух общественных систем. Это и столкновение с США, и «молниеносная война в Западной Европе», о чем и пишется, в частности, в книге П. Ви-гора, вышедшей в Лондоне под примечательным названием «Советская теория «блицкрига» [197, р.З]*

    Утверждения такого рода находятся в вопиющем противоречии с действительностью. В Резолюции XXVII съезда партии по Политическому докладу Центрального Комитета КПСС со всей определенностью подчеркивается: «Главная цель внешнеполитической стратегии КПСС состоит в том, чтобы обеспечить советскому народу возможность трудиться в условиях прочного мира и свободы. Поэтому и на будущее магистральным направлением деятельности партии на международной арене должна оставаться борьба против ядерной опасности, гонки вооружений, за сохранение и укрепление всеобщего мира... *

    Проделанный Центральным Комитетом КПСС анализ характера и масштабов ядерной угрозы позволил сформулировать имеющий важное теоретическое и практическое значение вывод о том, что на международной арене сложились объективные условия, в которых противоборство между капитализмом и социализмом может протекать только и исключительно в формах мирного соревнования и мирного соперничества» [5, с. 110—111].

    В современных условиях даже локальный конфликт чреват угрозой перерастания во всеобщую ядер-ную войну. В новой редакции Программы КПСС вновь подчеркивается, что пытаться победить друг друга в гонке вооружений, а тем более в ядерной войне — это опасное безумие [4, с. 20—22]. Советская внешнеполитическая стратегия выступает как составной элемент политики мирного сосуществования и полностью подчиняется важнейшей цели — предотвращению опасности возникновения войны между государствами с различным общественным строем.

    Собственно, идеологи антикоммунизма хорошо понимают связь военной стратегии социализма с самой его природой, поэтому их целью выступает дискредитация миролюбивой политики социализма в целом. «В ходу сегодня миф о советской или коммунистической угрозе, назначение которого — оправдать гонку вооружений, собственную агрессивность» [5, с. 12]. Так, Р. Митчел из Стэнфордского университета в своей книге «Идеология сверхдержавы. Современная советская внешнеполитическая доктрина» пытается предостеречь своих западных коллег от «непростительных заблуждений», обусловленных их непониманием лексических особенностей русского языка. Словосочетание «борьба за мир», по его мнению, следует переводить не иначе, как «борьба за мировое господство» [149, р. 69]. «Мирное сосуществование, — пишет видный американский специалист в области вооружений П. Нитце, — не означает никаких изменений основополагающих целей русских. Они рассчитывают, что подобная тактика ослабит Запад и усилит социалистические страны» [154, р. 210]. Авторы вышедшей в Лондоне монографии «Марксизм-ленинизм и теория международных отношений» заявляют, что советское определение мирного сосуществования и разрядки идентично-де западному определению «холодной войны» [137, р. 321—322]. 3. Бже-зинский в статье с претенциозным названием «Трагические дилеммы советского колосса» пытается даже утвердить мысль о том, что «имперская направленность» внешней политики СССР обусловливается его неспособностью оспаривать у США роль мирового лидера. Этот «факт» якобы объясняет заинтересованность Советского Союза в дестабилизации мирового порядка, создании атмосфер^ хаоса, всеобщей анархии и социальных потрясений [91, р. 10—18].

    Влиятельный журнал «Юнайтед Стейтс ньюс энд уорлд рипорт» опубликовал в ноябре 1981 г. карту мира, с помощью которой утверждается, что за своими рубежами СССР содержит 700 тыс. военнослужащих, угрожающих «свободному миру». При этом в список стран, на территории которых «размещены русские войска», внесены все государства, где по соответствующим контрактам работают советские гражданские специалисты.

    Советский Союз, утверждают антикоммунисты, уже «покорил» Восточную Европу, создав «советскую империю», где восточноевропейские страны выступают лишь как ее «активные элементы». Содружества стран, по такой логике, нет и быть не может, ибо в отношениях СССР и европейских социалистических стран существует асимметрия, неравенство [109, р. 81—83]. Инструментом же «советского господства» в военной и политической областях является Организация Варшавского Договора, равно как СЭВ — «инструмент советского господства в экономической сфере» [145, р. 341—342].

    Стратегическая цель Советского Союза, как тщатся доказать антикоммунисты, — завоевание всего мира. Прием не нов: уже в ранцах побитых фашистских вояк наши солдаты часто находили отпечатанное в ведомстве Геббельса массовым тиражом фальшивое «завещание. Петра I», который будто бы ставил перед потомками задачи завоевания Среднего Востока и выхода к Индийскому океану. Сегодня советологи говорят о еще большей «агрессивности» Советской России, выводя ее из национализма, экономической необходимости, внутриполитической напряженности. Главную же все-таки причину «агрессивности» СССР они усматривают в марксистско-ленинской идеологии, которая, «следуя своему злобному и иррациональному инстинкту мирового господства, просто не может

    6 В. И. Коваленко не стремиться к захвату все новых земель» [101, р. 55].

    137

    На Западе в свое время получила большой резонанс книга американского политолога В. Шламма «Пределы чуда». «Коммунизм, — признавал автор,— приближается к своей цели с невиданной в истории точностью», поэтому «единственная, имеющая смысл стратегия Запада должна состоять в решимости держать коммунизм под угрозой, войны; другого способа воздействия на него не существует» [цит. по: 54, с. 287]. Ответом на «вызов» коммунизма, пишут сегодня правоконсервативные теоретики, могут быть только угроза применения силы и реальная военная мощь. «Нас часто спрашивают, — откровенно заявляет Т. Долан, член Национального консервативного комитета политических действий в США, — как можно одновременно вооружаться и выглядеть миролюбивыми? На самом же деле, лучший способ быть настроенным мирно — это быть вооруженным» [176, р. 41].

    Профессор Гарвардского университета С. Хантингтон в коллективной монографии «Стратегический императив. Новая политика в области обеспечения американской безопасности», которую можно рассматривать как конкретную внешнеполитическую программу действий администрации Р. Рейгана на время второго срока пребывания у власти, пишет, что наращивание военной мощи не только не увеличивает опасность войны, но и уменьшает ее: качественная гонка вооружений служит идеальным ее заменителем [187, р. 41]. Ссылками "на мифическую «советскую угрозу» и на опасные последствия ядерной войны антикоммунисты пытаются оправдать новые военные ассигнования, авантюристические планы милитаризации космоса, которые лицемерно изображаются как курс на «стратегическую оборону».

    Несмотря на миролюбивую маскировку, концепция «мира с позиции силы» носит ярко выраженный милитаристский характер. Ее сущность отчетливо проявляется в курсе на достижение военного превосходства США и НАТО, в оправдании ядерной войны и установке на применение ядерного удара первыми, на рост военно-промышленного комплекса.

    Так, Пентагон, занимающий особое место в структуре военно-промышленного комплекса, обладает огромными финансовыми средствами. На период с 1984 по 1988 г. для военного ведомства США предусмотрены ассигнования в размере 1,7 трлн. долларов. На денежном довольствии Пентагона находятся 3 млн. военнослужащих и 1 млн. гражданских лиц. Стоимость находящегося в его распоряжении имущества превышает 200 млрд. долларов. В 1981—1982 гг. на военные расходы приходилось свыше 25% государственного бюджета, в 1983 г. — 30, а в 1987 г. эта доля вырастет'до 37,2%- Заказы Пентагона выполняют 75 тыс. фирм. Военное ведомство содержит 16 исследовательских институтов с 7 тыс. научных сотрудников и дает заказы еще 350 научно-исследовательским учреждениям. От 50 до 55% всех государственных средств, отпускаемых на научные исследования, используется для военных целей. Пентагон поставляет оружие 63 государствам мира. Он организовал обучение офицеров из 68 стран. В Пентагоне сходятся нити, соединяющие его с 1500 военными базами в 32 странах. В непосредственном или косвенном его подчинении находится свыше 350 радио- и телевизионных станций в США и за границей. Пентагон издает или контролирует 1650 газет и журналов. Ежедневно он поставляет информацию 1700 американским газетам, сам производит ежегодно примерно 1000 фильмов для кинотеатров и 3500 телефильмов [60, с. 69—70]. Государственный долг США достиг астрономических величин прежде всего потому, что почти все средства, поступающие в государственную казну от налогоплательщиков, поглощаются военным бизнесом.

    Американский империализм, формулируя доктрину неоглобализма, считает законным правом и даже своим «моральным обязательством» военное вмешательство в дела других народов. Р. Рейган прямо заявил, что, поскольку в нынешние времена «угроза безопасности» США может исходить даже из самых отдаленных уголков земного шара, его администрация будет и в дальнейшем продолжать «отстаивать и защищать американские интересы в глобальном масштабе» [199, р. 1502], т. е. и дальше следовать прежним авантюристическим, агрессивным курсом.

    «... Вся история капитала, — писал В. И. Jle-нин, — есть история насилий и грабежа, крови и грязи» [2, т. 26, с. 109]. Подлинный терроризм в международной политике всегда был и остается политикой и практикой империализма.

    Силы прогресса трезво оценивают современный империализм, его агрессивную сущность. Империализм уже не в состоянии, как это было прежде, определять ход развития общества. К сожалению, реальная угроза развязывания мировой войны сохраняется. Но имеется и реальная возможность обуздания этих агрессивных сил.

    Современная международная ситуация отмечена рядом новых, весьма примечательных моментов, ограничивающих возможности империализма и расширяющих возможности социализма и демократических прогрессивных сил влиять на ее развитие. Прежде всего это дальнейший рост авторитета и могущества социалистического содружества. «Благодаря своей внешней политике, направленной на утверждение мирного сосуществования... — отмечалось на Конференции коммунистических и рабочих партий Европы, — социалистические страны играют выдающуюся роль в деле предотвращения новой мировой войны, укрепления международной безопасности...» [6, с. 27].

    Новая историческая реальность — также в том, что фронт миролюбивых сил укрепляется в связи с выходом на арену активной политической жизни молодых, освободившихся государств стран Азии, Африки и Латинской Америки. Мощный «Потенциал мира» — это международный рабочий класс, борьба за мир которого под руководством коммунистов носит наиболее последовательный, классовый характер, ибо она является составным элементом борьбы за такое преобразование всей совокупности общественных отношений, в том числе международных, когда устраняются коренные социально-экономические предпосылки войн. К. Маркс потому и отмечал, что «те люди, которые отказываются принять участие в деле преобразования отношений между трудом и капиталом, оставляют без внимания действительное условие всеобщего мира» [1, т. 16, с. 557].

    Патологический антикоммунизм новейшего милитаризма направлен не только против сил социализма,, социального и национального освобождения, но и против всех демократических сил, которые все более активно участвуют в борьбе против засилья военно-промышленного комплекса, антивоенном движении. Решимость не допустить ядерной катастрофы, отстоять мир на Земле объединяет честных людей планеты.

    КПСС формулирует четкую стратегию мира и борьбы за разрядку международной напряженности, последовательно отстаивает ленинский принцип мирного сосуществования государств с различным общественным строем. Политика мирного сосуществования предполагает отказ от войны, от применения силы или угрозы силой как средства решения спорных вопросов; невмешательство во внутренние дела и учет взаимных интересов; право народов самостоятельно распоряжаться своей судьбой; строгое уважение суверенитета, территориальной целостности государств и нерушимости их границ; взаимовыгодное сотрудничество на основе полного равноправия; добросовестное выполнение обязательств, вытекающих из общепризнанных принципов и норм международного права, из заключенных международных договоров. КПСС выступает за нормальные, стабильные отношения с капиталистическими странами, за установление плодотворного сотрудничества в самых различных областях.

    «Ход истории, общественного прогресса, — подчеркнуто в Политическом докладе ЦК КПСС, — все настоятельнее требует налаживания конструктивного, созидательного взаимодействия государств и народов в масштабах всей планеты. Не только требует, но и создает для этого необходимые предпосылки — политические, социальные, материальные.

    Такое взаимодействие нужно, чтобы предотвратить ядерную катастрофу, чтобы смогла выжить цивилизация. Оно требуется, чтобы сообща и в интересах каждого решать и другие обостряющиеся общечеловеческие проблемы. В сочетании соревнования, противоборства двух систем и нарастающей тенденции к взаимозависимости государств мирового сообщества — реальная диалектика современного развития. Именно так, через борьбу противоположностей, трудно, в известной мере как бы на ощупь, складывается противоречивый, но взаимозависимый, во многом целостный мир...

    Мы исходим из того, что главное направление борьбы в современных условиях — создание достойных, подлинно человеческих материальных и духовных условий жизни для всех народов, обеспечение обитаемости нащей планеты, рачительное отношение к ее богатствам. И прежде всего к главному богатству — самому человеку, его возможностям. Вот здесь мы и предлагаем соревноваться с системой капитализма. Соревноваться в условиях прочного мира» [5, с. 20—21].

    В качестве своей исторической задачи КПСС рассматривает всеобщее и полное разоружение под всеобъемлющим международным контролем. Она последовательно добивается ограничения и сужения сферы военных приготовлений, связанных в первую очередь с оружием массового уничтожения. Партия борется за исключение из этой сферы космического пространства, за ликвидацию угрозы «звездных войн», выступает за создание зон, свободных от ядерного оружия. Советский Союз ставит цель полной ликвидации ядерного оружия до конца XX столетия, запрещения создания, а затем и уничтожения химического оружия, ограничения обычных вооружений, сокращения вооруженных сил государств, осуществления мер по укреплению взаимного доверия, снижения уровня военно-стратегического равновесия.

    «СССР не посягает на безопасность ни одной страны — будь то на Западе или на Востоке. Он никому не угрожает, не стремится к противоборству ни с одним государством, желает жить в мире со всеми странами. Со времени Великого Октября Советское социалистическое государство высоко несет знамя мира и дружбы между народами. КПСС и впредь будет хранить верность этому ленинскому знамени» <[4, с. 71]. Миролюбивый курс Советского Союза, несмотря на безответственные акции воинствующего милитаризма, остается неизменным. Идя в авангарде борьбы за мир, СССР, страны социалистического содружества выполняют миссию исторического значения.

    Глава 8

    ПРОБЛЕМЫ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ В ИНТЕРПРЕТАЦИИ БУРЖУАЗНЫХ ИДЕОЛОГОВ

    Характерной чертой западного обществоведения последних лет является повышенное внимание к проблемам социальных отношений, классов и классовой борьбы в капиталистическом мире. Рост исследований по этим вопросам связан с попыткой модернизировать идейно-теоретический арсенал буржуазии перед лицом обострения политических и социальных проблем, классовых антагонизмов. Он отражает и стремление капиталистической апологетики выработать практические рекомендации по борьбе с рабочим движением, по усилению эксплуатации трудящихся и их угнетения.

    Апологетическая функция буржуазной идеологии реализуется посредством различных, подчас весьма отличающихся друг от друга тактических приемов. Одним из ведущих ее направлений в отношении интересующих нас проблем являются традиционные концепции «социального согласия», «затухания классовой борьбы» по мере капиталистического развития, роста богатства общества, дальнейшего развертывания в нем НТР.

    «Классовая борьба,— заявил, к примеру один из крупнейших буржуазных авторитетов в области теории управления П. Дракер, — была преодолена. Во-первых, это произошло благодаря новой технике, прежде всего благодаря использованию электроэнергии. Эта новая техника создала новый труд, более про-* изводительный и потому лучше оплачиваемый. Во-вторых, классовая борьба преодолена благодаря образованию, которое дало возможность постоянно увеличивающемуся числу детей бедноты выбиться из класса, принадлежать к которому они были приговорены марксистской идеологией» [цит. по: 65, с. 37— 38].

    Подобные утверждения характерны для всего буржуазно-либерального направления, они получают свое воплощение в идеологии и политике «социального партнерства», насаждаемого монополиями и правыми лидерами современного социал-реформизма. В центр своей аргументации они выдвигают проблемы характера политической власти в капиталистическом обществе.

    Западные политологи, как отмечал еще Р. Миллс в 50-х годах, «не хотят отказываться от представления, что государство — это своего рода автомат, действия которого регулируются принципом взаимо-уравновешивания противоборствующих интересов» [46, с. 333]. Это нежелание продиктовано прежде всего стремлением скрыть полное подчинение государства монополистической верхушке современной буржуазии, чему подчинена и разработка антимарксизмом многочисленных концепций политической власти.

    Буржуазные идеологи, отстаивающие динамичные модели общественного развития, отмечают, что политические институты в своем развитии имеют тенденцию к консервации и окостенению. Лишь в исключительно редких случаях они подвергаются какой-либо трансформации в результате «толчка изнутри», на основе самопобуждения. Следовательно, для стабилизации существующих структур необходимы «критические контринституты», способные извне стимулировать развитие процесса нужных изменений. Согласно такой логике, лучший вариант институционализации «контрвласти» заключается в давлении со стороны конкурирующих групп. Именно в этом, как они заявляют, и заключается коренная идея, основной принцип либерализма. Конкуренция, таким образом, не только должна служить регулятором рыночных отношений, побуждать к техническим нововведениям, но и быть динамичеоким принципом изменения политических отношений, гарантировать демократический характер этого развития.

    «Плюрализм,— пишет американский государство-вед И. Кармен,— может рассматриваться в качестве станового хребта нашей социальной системы... а политические партии и группы давления являются главными проводниками «живой конституции», на которую мы полагаемся, чтобы непосредственно влиять на политику правительства» [99, р. 164]. Капиталистическое общество, заявляет и профессор Алабамского университета Д. Макфарлэнд, «плюралистично по своей природе» [146, р. 94], оно рождает демократическую политику, которая не может не развиваться в «плюралистическом контексте».

    Подобного рода идеи в самые последние годы получают дополнительный импульс в рамках концепции «микроэлектронной революции». «Наше страстное стремление к расширению возможностей использования компьютеров, обеспечивающих над нами беспрецедентную власть информационно-управляющих систем,— пишет сторонник этой доктрины М. Лейвер,— должно, несомненно, затронуть и политическую сферу» [140, р. 115]. «Плюралистическая сущность новой технологии» неизбежно создаст и «плюрализм голосов» [77, р. 7], и «в конечном счете,— по заявлению буржуазных идеологов,— развитие техники коммуникаций может дать самую чистую из когда-либо существовавших форму демократии» [77, р. 8].

    Если еще совсем недавно Д. Белл эффективность функционирования «постиндустриального общества» видел во взаимном балансе между корпорациями, государством и университетами [79, р. 30] и, таким образом, развивал свои идеи в русле плюралистско-элити-стских представлений, то авторы концепции «компьютерной демократии» пытаются придать плюрализму более широкие рамки, внушить надежды на участие в управлении обществом значительным массам рядовых граждан.

    По-своему эта же задача обыгрывается и в программных требованиях «нового либерализма», все более оформляющегося как особая идейно-политическая тенденция в капиталистических странах (в США это прежде всего некоторые группы в рядах демократической партии, академических кругов и прессы). В своей концепции «оптимальной политической технологии» они выступают за гибкое сочетание активной правительственной деятельности с широким использованием рыночного механизма, в том числе и •в сфере социального регулирования. При этом особую ставку неолибералы делают на возрождение духа предпринимательства, конкуренции, инициативы и т. п. Утверждение социальной справедливости в обществе базируется, по их мнению, на предпосылке обеспечения устойчивого экономического роста, главными агентами которого являются правительство, бизнес и рабочие. Взаимный баланс нужно устанавливать между этими силами, что единственно и может стать основой их сотрудничества в деле создания «постиндустриальной экономики». В этой связи представители «нового либерализма» пропагандируют тезис о необходимости введения рабочих в руководство фирм, в совладение средствами производства, но подчеркивают, что механизм их «подключения» к власти должно разрабатывать и обеопечивать буржуазное государство [170, р. 188—207].

    «В обстановке растущего влияния мирового социализма,— отмечается в новой редакции Программы КПСС,— классовая борьба трудящихся временами вынуждает капиталистов идти на частичные уступки, на определенные улучшения условий труда, его оплаты, социального обеспечения. Это делается; чтобы сохранить главное — господство капитала. Однако такое маневрирование все чаще сочетается с насильственными действиями, прямым наступлением монополий и буржуазного государства на жизненный уровень трудящихся» [4, с. 14].

    Подобно многим другим буржуазным доктринам, концепция политического плюрализма во всех своих модификациях, говоря словами В. И. Ленина, отражает реальные процессы, как вогнутое или выпуклое зеркало отражает предметы [2, т. 11, с. 107]. В капиталистическом обществе действительно происходят сложные процессы, связанные с дальнейшим углублением социально-классовой дифференциации, активизацией государства и других организаций, входящих в систему диктатуры монополистической буржуазии (политических партий, предпринимательских союзов, церкви и т. д.), а также ростом значения и авторитета рабочего и демократического движения. Все это обусловливает сложность противоречий капитализма, но отнюдь не свидетельствует о том, что борьба классов здесь заменена плюралистическим альянсам различных социальных и политических сил.

    Игнорируя классовое содержание проблемы, буржуазная теория прибегает к явным натяжкам. Так, некоторые институты, которые она изображает как силы, ограничивающие всевластие монополий, в действительности выступают в дачестве инструментов угнетения трудящихся. Предпринимательские союзы v государственные организации, буржуазные политические партии и империалистические идеологические центры, буржуазная пресса и церковь — это совсем не «уравновешивающие», пользуясь терминологией Дж. К. Гэлбрейта, силы, а звенья единой цепи классового господства крупного монополистического капитала, каналы, по которым финансовые магнаты осуществляют свой диктат. Конечно, нельзя (исключать соперничества и конкуренции между отрядами буржуазии и их соответствующими организациями: в капиталистическом обществе это явление непреходящее и имеющее своей тенденцией безусловное обострение. Однако «капиталисты,— как подчеркивал К. Маркс,— обнаруживая столь мало братских чувств при взаимной конкуренции друг с другом, составляют в то же время поистине масонское братство в борьбе с рабочим ^классом как целым» [1, т. 25, ч. I, с. 217]. И не видеть за соперничеством в их среде существования единого классового интереса — значит совершенно искажать характер современного капитализма.

    Боевые же объединения рабочего класса, другие демократические организации выступают здесь не как «уравновешивающие», а как противоборствующие силы, имеющие своей целью не конкуренцию с буржуазией, а прямые антимонополистические действия, в конечном счете революционное преобразование капиталистических отношений в социалистические.

    Характеризуя механизм власти в буржуазном обществе, В. И. Ленин писал: «Монополия, раз она сложилась и ворочает миллиардами, с абсолютной неизбежностью пронизывает все стороны общественной жизни, независимо от политического устройства и от каких бы то ни было других «частностей» [2, т. 27, с. 355]. Концентрированная в монополиях собственность, как уже отмечалось, приносит ее владельцам не только огромные доходы, но и господствующее влияние в экономической, политической и культурной жизни.

    Американский политолог Т. Дай отмечает, что, по его подсчетам, из «высшего класса», составляющего всего 1,2% населения, рекрутируется около 35% «правительственной элиты» [108, р. 159]. Хотя критика Даем существующих отношений собственности и власти не выходит за рамки буржуазно-либеральной традиции, приводимые им данные убедительно свидетельствуют о том, что господство монополистического капитала в мире «плюралистических демократий» Запада диктует и сосредоточение политической власти в руках монополий.

    Что же ^касается трудящихся, то проводимые на Западе исследования убеждают: возможности* социальной мобильности (если, разумеется, речь идет о «вверх направленной» социальной мобильности, т. е. о переходе в привилегированные слои и классы) для них неуклонно сужаются, причем для всех массовых категорий наемных работников. Как правило, большинство из тех людей, кто начал свой жизненный путь с позиции работника физического труда, продолжает заниматься физическим трудом на протяжении всей своей жизни. Потолком мобильности «вверх» для рабочего является, как правило, в лучшем случае должность мастера [118, р. 63—71].

    «Развитие капитализма,— делает вывод преподаватель Нью-Йоркского университета им. Дж. Гоп* кинса Р. Пфефер, для пополнения своего научного багажа более полугода проработавший в одной из промышленных компаний в качестве рабочего,— делает нас зависимыми от класса капиталистов почти во всех аспектах жизни; этот класс платит за труд, контролирует производство, организует ради своей выгоды потребление и даже социальные услуги» [160, р. 298]. Он справедливо критикует сторонников буржуазного либерализма за их утопичные предложения «гуманизировать» труд в рамках производственных отношений капитализма. «Демократизация рабочего места, — по четкому определению Пфефе-ра,— меняет только формы капиталистической диктатуры, суть же ее остается без изменений» [160, р. 276].

    Буржуазно-либеральная апологетика капитализма с ее рассуждениями о «подключении» трудящихся к управлению отражает тот факт, что в условиях машинного способа производства всесторонняя демократизация общественных отношений становится объективной закономерностью, требованием развивающегося социального организма.. Ф. Энгельс подчеркивал, что крупная промышленность «делает безусловно необходимым создание совершенно новой организации общества, при которой руководство промышленным производствам осуществляется не отдельными конкурирующими между собой фабрикантами, а всем обществом по твердому плану и соответственно потребностям всех членов общества» [1, т. 4, с. 3291. Иначе говоря, по мере развития производительных сил буржуазного общества возникает необходимость в коренных преобразованиях сложившейся системы производственных отношений. Все большую актуальность приобретает потребность в демократизации производства. Капитализм систематически недоиспользует потенциальные возможности своих производительных сил, растрачивая в то же время впустую массу сил и средств, представляющих достояние общества.

    В этих условиях и рабочий класс все более настойчиво утверждает себя как главная производительная сила общества. Угнетенный класс борется за демократизацию управления, а затем и за всю власть, чтобы получить возможность изменить существующие установления соответственно своим интересам и нуждам.

    «Основным революционным классом современной эпохи,—подчеркивается в новой редакции Программы КПСС,— был и остается рабочий класс. В мире капитала он — главная сила, борющаяся за свержение эксплуататорского строя и построение нового общества.

    Жизнь подтверждает марксистско-ленинское положение о повышении роли рабочего класса в обществе. Растущее применение науки в производстве пополняет его ряды работниками высококвалифицированного труда. В ходе классовых битв рабочий класс сплачивается, создает свои политические партии, профсоюзные и другие организации, ведет экономическую, политическую и идеологическую борьбу против капитализма. Расширяются масштабы, становятся разнообразнее формы и обогащается содержание этой борьбы. Коренные интересы пролетариата делают все более настоятельной необходимостью достижение единства рабочего движения, солидарных действий всех его отрядов» [4, с. 17].

    В меняющейся ситуации реакцией буржуазии (во всяком случае, ее части) не мог не стать определенный учет новых требований. Рабочие организации добились представительства, хотя и урезанного, в ряде советов, получили право на коллективные договоры, разрешенные законом забастовки и т, п. Во-влечение персонала предприятий в процессы подготовки и принятия решений капиталистическая апологетика поспешила выдать за «диффузию власти»,, утверждение в буржуазном обществе «производственной демократии», «преобразование» капитализма в целом. А все это, по такой логике, сделало ненужной классовую борьбу, выбило основу из-под всяких революционных интерпретаций общественного развития.

    На деле, как довольно быстро показало реальное положение дел, особенно политика монополистического капитала в 80-е годы, «соучастие» трудящихся в управлении оказалось не только формальным, но и не гарантированным даже в препарированном виде. Вместе с тем «наступление консерваторов» не отменило расчетов господствующего в мире капитализма класса на извлечение нужных дивидендов из либерально-реформистской политики. Речь при этом идет ие только об идеологическом предназначении концепций типа «социального партнерства», но и об их практическом выражении, связанном со стремлением заложить дополнительный механизм стимулирования трудовой активности наемного персонала в существующую управленческую структуру капиталистического производства. Тем более что стратегические решения в любом случае остаются за крупной буржуазией, и монополистический капитал цинично и без труда может обойти требования рабочих организаций К

    Столь же несостоятельными, как и рассуждения буржуазных авторов о «производственной демократии», являются их утверждения о «рассредоточении» власти в обществе в целом. Так, известный полити-

    1 Монополии, например, часто прибегают к созданию комитетов, представительство в которых требует «высшей квалификации». Такими, в частности, являются «комитеты экспертов». Доступ трудящимся сюда закрыт, и разговор может идти «среди своих». Членство в таких комитетах соответствующим образом «вознаграждается», причем приплаты здесь в отличие от обычных тантьемов рассматриваются как часть производственных расходов и не подвергаются налогообложению.

    ческий деятель Великобритании Б. Седжмор с полным основанием зафиксировал резкий контраст между распространенным представлением о парламентской системе как о механизме, обеспечивающем передачу воли народа через его выборных представителей и адекватную реализацию этой воли в законодательных актах, действиях правительства и государственного аппарата, и ее истинной сущностью, относительно которой большинство граждан, в том числе политиков, пробавляются «полуистинами, мифами и явной ложью» [172, р. 12]. В его книге «Скрытая конституция. Анализ политических аспектов истэблишмента» приведен убедительный материал, полностью опровергающий, в частности, аргументы сторонников идей «компьютерной демократии». В результате концентрации средств массовой информации в руках немногих, пишет Седжмор, народ получает к информации лишь самый минимальный доступ [172, р. 18], а печать, радио и телевидение в то же время «контролируют и ограничивают право быть услышанным» 1172, р. 200]. Возможности распространения идей и •мнений, не соответствующих интересам «истэблишмента», практически сведены к нулю. Общественности, делает вывод Седжмор, навязывают традиционный образ мышления правящих кругов, хотя этот образ мышления не способен обеспечить ни экономического процветания, ни социальной сплоченности, ни влияния на мировой арене [172, р. 44].

    «Лица, которым принадлежат средства массовой информации,— приходит к схожим заключениям и Т. Дай,— являются едва ли не самыми могущественными в Америке» [108, р. 178]. Три частные корпорации — «Америкэн бродкастинг компани», «Нэшнл бродкастинг корпорейшн» и «Коламбиа бродкастинг систем», контролируя свыше 700 центральных и местных телевизионных станций и свыше 90% программ новостей и развлекательных программ, определяют, что будут видеть и слушать граждане Америки.

    Естественно, что содержание транслируемых передач неразрывно связано с общими установками правящих кругов, с задачами манипулирования общественным сознанием. «Антигуманная идеология современного капитализма,— отмечается в новой редакции Программы КПСС,— наносит все больший ущерб духовному миру людей. Культ индивидуализма, насилия и вседозволенности, злобный антикоммунизм, эксплуатация культуры в качестве источника наживы ведут к насаждению бездуховности, к моральной деградации. Империализм породил массовую преступность и терроризм, захлестнувшие капиталистическое общество. Все более пагубной становится роль буржуазных средств массовой информации, одурманивающих сознание людей в интересах господствующего класса» [4, с. 15].

    Ряд буржуазных исследователей обращают внимание и на другую сторону «информационного взрыва». ФБР имеет «банк данных», содержащий отпечатки пальцев 190 млн. человек. В архивах федеральных ведомств содержится информация почти на каждого гражданина США, причем американские власти считают возможным уже сегодня вести и систематически обновлять солидное досье на каждого из жителей Соединенных Штатов. А в перспективе растущая компьютеризация даст властям возможность регистрировать поведение людей в любой обстановке и централизовать эту информацию, тем самым резко расширив границы контроля над политической и экономической деятельностью граждан [173, р. 221—3101-

    Подобный путь, конечно, кое-кто может рассматривать как действенное средство преодоления классовых конфликтов и утверждения в обществе социального согласия, но к чему же тогда рассуждения о «растущей демократизации»? Известно, что в историю XX в. своими рецептами утверждения «классового мира» и «национального сотрудничества» вошло самое тоталитарное и антинародное течение империализма — фашизм.

    Классовая борьба, о которой Дж. К. Гэлбрейт писал, что это «лишь предмет страстной мечты революционеров старого склада» [20, с. 313], в капиталистических странах не ушла в прошлое. Ее объективная основа сохраняется, развиваются и наполняются новым содержанием методы и формы.

    Далеко не случайно поэтому, что наряду с «интеграционными» моделями общества в буржуазной социологии в последние годы все более укрепляется так называемая «социология конфликта». В появившихся у нас хотя и немногих, но весьма содержательных критических исследованиях [41, 50] дается точное определение места «социологии конфликта» в системе капиталистической апологетики: «Входящие в моду новейшие теории конфликта... относятся к тем теориям, которые по своей идейно-политической направленности соответствуют... «стратегии выживания» — доминирующей ориентации исследовательских усилий буржуазной общественной науки, исходящей из констатации чрезвычайной серьезности нынешнего кризиса капиталистической системы» [50, с. 7].

    Это положение, не вдаваясь в подробный анализ буржуазного конфликтоведения, можно подтвердить, к примеру, теми трактовками природы и судеб классовой борьбы в современном мире, которые предлагаются техницизмом как весьма репрезентативным течением в идейно-теоретической мысли новейшего капитализма. Хотя и условно, но достаточно четко можно выделить три этапа в аргументации авторов соответствующих доктрин.

    Показательной для первого этапа является логика, наглядно выраженная французским социологом Ж. Фурастье еще в середине 50-х годов. Он писал, что- НТР не только внушает оптимизм в отношении расчетов людей на «збавление их от материальных лишений, но и «вселяет надежду, что это улучшение будет происходить внутри существующих рамок» [цит. по: 25, с. 46]. Выдавая интерес господствующей в мире капитализма буржуазии за всеобщий, Фурастье и идущие за ним социологи, таким образом, связывали с НТР надежды на идеологический крах марксизма-ленинизма и полагали, что прогресс науки и техники выбьет всякую основу из-под классовых конфликтов и навсегда уничтожит идею социалистической революции. Примечательно, что акцент делался просто на увеличение суммы материальных благ и в стороне оставались рассуждения о каких-либо изменениях общественной структуры.

    Такого рода идеи в пропаганде получили свое воплощение в концепции «общего пирога», суть которой заключалась в уподоблении производства материальных благ выпечке пирога, причем все это изображалось как дело «общее». Конфликты в обществе и их продукт — революции, согласно такой интерпретации, связывались лишь с неразвитыми в индустриальном отношении типами обществ. Признавалось, что в истории распределение долей «пирога» было крайне неравномерным, в условиях «недостаточной выпечки» это вело к коллизиям и столкновениям между классами. И хотя в ходе НТР доли «пирога», приходящиеся на каждую социальную группу, относительно остались прежними, но в абсолютном выражении они увеличились, что и служит, по мысли буржуазных пропагандистов, достаточной гарантией процветания и установления классового мира в обществе. Отсюда и заключительный призыв: «Трудись получше — и тебе достанется кусочек побольше».

    Нужно отметить, что явная неадекватность этой схемы социальной действительности выявилась весьма быстро и ее механистичность буржуазная социология попыталась преодолеть с помощью следующих аргументов. НТР, стали заявлять представители влиятельного крыла, связанного в первую очередь с институционализмом, ведет к радикальным перестройкам механизма власти и управления. Значительный акцент они делали на происходящих будто бы коренных изменениях в социально-классовой структуре, в отношениях между классами. Классовый смысл подобных утверждений выявлен нами на примере «корпорационной доктрины», но сейчас важно отметить, что на первых порах выводы из них также связывались с надеждами на бесконфликтное развитие общества.

    Со временем, однако, картина существенно видоизменилась: слишком явным был размах классовой борьбы, выходящей на качественно новые уровни. Буржуазные идеологи вынуждены были приступить к выработке таких интерпретаций революционного процесса, которые бы укладывались в рамки капиталистической апологетики. Выхолостить классовое содержание социальных движений — стало при этом их главной и определяющей задачей.

    Если внимательно проанализировать уже работы «постиндустриалистов», нетрудно заметить, что анализу различного рода конфликтов, они, как правило, уделяют до двух пятых и более всего текста своих книг. Не случайно, что такой видный представитель этого течения, каким является, к примеру Р. Дарен-дорф, выступает и как признанный авторитет в «социологии конфликта». В условиях нарастания кризисных потрясений существенным для современного антимарксизма является, однако, не вопрос: признавать или не признавать существование конфликта в обществе — за него это сделала история, но вопрос: как истолковать природу этого конфликта?

    Весьма показательным в этой связи представляется название книги, принесшей впервые широкую известность О. Тоффлеру, «Футурошок», или, как у нас не строго, но по смыслу точно переводили, «Столкновение с будущим». Один из выводов этой книги сводится к тому, что хотя в обществе существуют конфликты и можно даже прогнозировать нарастание резких коллизий в нем, но основой их будут отнюдь не причины классового характера [8, 25, 50]. Какова же та логическая схема, которая предлагается для объяснения природы данного явления представителями техницистских концепций?

    Если НТР изобразить в качестве переменной на условной оси координат, то она резко устремится вверх, обнаруживая тенденцию ко все ускоряющемуся развитию. Это понятно в силу того динамизма, который она приносит с собой в современный мир. Сознание же человека, заявляют буржуазные идеологи, значительно более консервативно, оно отстает от бурного развития науки и техники. Если его изобразить на оси координат в качестве второй переменной, то можно будет увидеть, что по мере углубления НТР разрыв между этими линиями будет стремительно расти: осознание человеком результатов НТР будет существенно отставать от ее темпов. Это, по мысли буржуазных идеологов, с неизбежностью приведет к появлению все более частЫх шоковых состояний в сознании человека, что обусловит, употребляя выражение 3. Бжезинского, рост «глобальных жертв технотронной революции» [90, р. 82—131]: рабочих, не связанных с передовой техникой, молодежи, еще не включившейся в творческий процесс, народов «третьего мира», не располагающих возможностями для научно-технического развития своих стран, и т. д. А все это как продукт негативной побочной стороны будет оборачиваться и серьезным ростом взрывных начал в обществе.

    Перед нами, таким образом, техницистский вариант той общей линии буржуазной идеологии, которая в интерпретациях революционной, классовой борьбы трудящихся нацелена на фальсификацию ее реального содержания. Ее представителе пытаются осуществить подмену борьбы классов расплывчатым понятием конфликта, подсовывая в качестве его при чин националистические, конфессиональные или, как в данном случае, техницистские основания. Из-под удара тем самым выводится главный виновник классовых и иных потрясений — капиталистический строй, острейшие вопросы современного развития получают извращенное, апологетическое истолкование.

    Так, американские социологи Г. Кан и Б. Брюс-Бриггс в попытках дискредитировать как демократическую, так и пролетарски-революционную борьбу масс в свое время трактовали ее фактически лишь как эмоциональный протест против научно-технического прогресса, отождествляя ее с известной в истории «борьбой с машинами» в прошлом. «Современные луддиты,— так и писали они,— могут повлиять лишь на -темпы прогресса, но победы они не одержат» [133, р. 15].

    За «луддизмом XX века», как известно, закрепилось обозначение той широкой волны активного протеста против компьютеризации, которая особенно активно прокатилась на рубеже 60—70-х годов в США, Канаде и в несколько меньшей степени в других капиталистических странах. Его участники, в основном молодежь, устраивали погромы вычислительных центров крупных компаний, прежде всего принадлежащих военно-промышленному комплексу. Размах движения был 'настолько велик, что федеральное правительство подготовило специальный доклад по оценке последствий «электронно-вычислительного вандализма» и выработке методов борьбы с ним.

    Буржуазные идеологи, однако, увидели в этом «страхе перед техникой» только неподготовленность значительных секторов населения к НТР, игнорируя противоречивую сущность процесса компьютеризации в капиталистическом обществе, неоднозначность его социальных последствий. Между тем и в наши дни, когда квалификация масс существенно выросла, часть трудящихся продолжает относиться к вторжению компьютера с обоснованным недоверием, так как это вторжение грозит прежде всего потерей работы [88, р. 221], что с неизбежностью вытекает из самой природы капиталистического способа производства, «Тяжелые социальные последствия влечет за собой научно-техническая революция при капитализме,— отмечается в новой редакции Программы КПСС.— Выбрасываемые за ворота предприятий миллионы трудящихся обрекаются на профессиональную деквалификацию, материальные лишения, теряют всякую уверенность в будущем. Значительная часть молодежи не может найти применения своим силам и знаниям, страдает от безысходности своего положения. Массовая безработица сохраняется при любой экономической конъюнктуре, а реальная перспектива ее дальнейшего роста чревата самыми серьезными потрясениями для капитализма как общественной системы» [4, с. 14].

    Инстинктивное отторжение, неприятие технических перемен отдельными трудящимися в этих условиях раздуваются буржуазными идеологами, форма проявления выдается за сущность, и классовый смысл происходящих процессов в таком изображении полностью улетучивается. Тем самым появляется возможность выдать современные капиталистические предприятия, а вслед за ними и крупные монополистические объединения за аккумуляторов технического прогресса, опыт же капиталистического развития — за образец и программу экономической и социальной «модернизации» для средне- и слабо развитых в индустриальном отношении государств.

    Фальсификация причин и природы классовой борьбы — лишь одна из задач, стоящих перед буржуазной идеологией. Разработка путей осуществления своей классовой стратегии — вот что в первую очередь ожидает от нее монополистический капитал. И «социология конфликта» в ее техницистском выражении подготавливает такую платформу действий. Насаждая мысль о тождественности научно-технического и социального прогресса, научно-технической революции и социальной, в то же время объявляя классовую борьбу в своей сущности движением против научно-технического, а значит, и социального прогресса, ее представители тем самым приписывают силам революции и прогресса мнимую реакционную сущность и обосновывают правомерность употребления против этих сил любых средств, даже самых жестких.

    Таким образом, усиление кризисных сторон буржуазного обществознания закономерно порождает настроения, связанные с потерей чувства ответствен* ности и реализма в подходе к вопросам внутренней и внешней политики у заметной части влиятельных кругов в капиталистических странах. И хотя неправильным было бы безоговорочное зачисление всех представителей буржуазного техницизма, «социологии конфликта» или других течений в буржуазной мысли в лагерь антикоммунизма, но не видеть того, что их методология, принципиальные теоретические установки активно используются империалистической реакцией, было бы не меньшей ошибкой.

    Опираясь на приведенный пример, можно напомнить, что техницистское обоснование общественного развития традиционно связывалось по преимуществу с реформистской ветвью буржуазной науки. Однако методы силового давления на трудящихся, которые явно или неявно подразумеваются в практических рекомендациях техницизма, показали всю их несовместимость с -робкими призывами отдельных его представителей (прежде всего «постехнократов») «подключить» трудящихся к эшелонам власти и в полной мере были восприняты новейшим консерватизмом с его откровенно антирабочей политикой.

    Идеологи современного консерватизма, прибегая к лозунгам «популизма», пишут о способности буржуазного государства создавать вокруг себя «активное национальное согласие». На деле курс господствующих классов сегодня предполагает значительное ослабление демократических форм и инициатив, ограничение социально-экономических функций государства в пользу монополий и в целом — создание нового баланса социально-политических сил, «нового консенсуса», в котором левым организациям отводилось бы минимальное место [185, р. 22—29, 122— 123, 154].

    Заместитель главного редактора крупнейшей английской консервативной газеты «Таймс» JI. Херен* отмечая, что борьба классов в стране является категорией объективной, считает тем не менее, что имеет место нарочитое нагнетание классового конфликта. С этих позиций он обрушивается на БКТ и отраслевые профсоюзы, обвиняя их в росте социальной напряженности, а заодно и в том, что именно они явля-ются-де главными виновниками экономического кризиса в современной Англии: Не удивительно поэтому, что он полностью одобряет «драконовские» меры правительства М. Тэтчер против рабочего класса, одновременно восхваляя главную организацию английских предпринимателей — Конфедерацию британской промышленности — за ее «умеренность», «терпимость» и даже «готовность к самопожертвованию» в национальных интересах страны [127, р. 83—85]. Его соотечественник П. Минфорд, профессор Ливерпульского университета, одновременно консультант консервативного правительства по вопросам экономической политики, идет дальше, прямо предлагая использовать против рабочих организаций законодательные меры, чтобы предотвращать «чрезмерную концентрацию власти в руках профсоюзов» [148, р. 8]. При этом основные усилия он рекомендует сконцентрировать на борьбе против права трудящихся на забастовку.

    «В политической области для империализма характерна тенденция к усилению реакции по всем направлениям. Там, где трудящиеся в упорной борьбе добились определенных демократических прав, государственно-монополистический капитализм ведет настойчивое, подчас искусно маскируемое наступление на эти права. В опасных для себя ситуациях, он, не колеблясь, прибегает к политическому шантажу, репрессиям, террору, карательным акциям. На политическую арену все активнее выходит неофашизм. Там, где обычные формы подавления трудящихся не срабатывают, империализм насаждает и поддерживает тиранические режимы для прямой военной расправы с прогрессивными силами. Стремясь ослабить интернациональную солидарность трудящихся, империализм разжигает и провоцирует национальный эгоизм, шовинизм и расизм, презрение к правам и интересам других народов, их национальному культурно-историческому наследию» [4, с. 14—15].

    И сегодня актуально звучат слова В. И. Ленина о том, что «и во внешней политике, и во внутренней* одинаково, империализм стремится к нарушениям демократии, к реакции. В этом смысле неоспоримо, что империализм есть «отрицание» демократии вообще, всей демократии...» [2, т. 30, с. 93].

    Среди буржуазных обществоведов нет единого мнения о средствах и методах государственно-монополистической системы господства, борьбы против рабочего класса и других масс трудящихся. Если одни из них возлагают надежды на «сильное государство», то другие ратуют за его «очеловечение»; одни выступают с призывами «интеграции» рабочего класса в капиталистическую систему, с лозунгами «производственной демократии» и «гуманизации труда», другие, напротив, обвиняют политическую власть в «мягкотелости» и отсутствии «твердой воли» в социальной политике.

    Своими рекомендациями буржуазная политология невольно отражает тот глубокий кризис, который переживает капиталистическое общество. Нарастает неустойчивость институтов и механизмов власти, усиливаются классовые противоречия, все труднее становится скрывать реакционный характер империалистической политики.

    На антинародный курс правящих кругов рабочий класс отвечает по-боевому. Растут масштабы стачечной борьбы, увеличиваются ряды ее участников. Организованные трудящиеся во главе с коммунистами выдвигают требования, далеко выходящие за чиста экономические рамки и составляющие, по сути, важные элементы демократической альтернативы политике империализма. Выступления пролетариата сливаются с общедемократическими массовыми акциями в защиту мира, против расизма, терроризма, за права молодежи, женщин и национальных меньшинств. Результаты этой борьбы особенно весомы, когда рабочий класс выступает сплоченно, действия профсоюзного движения динамичны и последовательны, коммунистические и рабочие партии влиятельны и организованны.

    ЛИТЕРАТУРА

    1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.

    2. Ленин В. И. Поли. собр. соч.

    -3. Ленинский сборник.

    4. Программа Коммунистической партии Советского Союза. Новая редакция. М., 1986.

    5. Материалы XXVII съезда КПСС. М., 1986.

    4>. За мир, безопасность, сотрудничество и социальный прогресс в Европе. К итогам Конференции коммунистических и рабочих партий Европы. Берлин, 29—30 июня 1976 года.

    „ М., 1976.

    7. Холл Г. Отказаться от мифов, посмотреть в лицо действительности // Коммунист, 1981, № 5.

    $. Ананьева М. И., Иконникова Г. И. Новые тенденции современной буржуазной социологии. М., 1983.

    *9. А р т е м о в В. П. Правда о неправде. Критические очерки по империалистической антисоветской пропаганде 70-х годов. М., 1979.

    10. Бессонов'Б. Н. Антикоммунизм — политика и идеология обреченного класса. М., 1983.

    И. Бессонов Б. Н. Антимарксизм под флагом «неомарксизма». М., 1978.

    12. Богуш Е. Ю. Миф об «экспорте революции» и советская внешняя политика. М., 1965.

    13. Бондаренко Н. Д. Апология безысходности. Анализ буржуазных интерпретаций кризиса капитализма. М., 1984.

    ‘14. Борьба идей в современном мире. Т. 1—3. М., 1975—1978.

    15. Волкогонов В. А. Психологическая война. Подрывные диверсии империализма в области общественного сознания. М., 1983.

    16. В поисках идеологического обновления. М., 1982.

    17. Гаджиев К. С. Эволюция основных течений американской буржуазной идеологии. М., 1982.

    18. Г в и ш и а н и Д. М. Организация и управление. Социологический анализ буржуазных теорий. М., 1972.

    19. Гёде А. Философия кризиса. М., 1976.

    '20. Гэлбрейт Дж. К. Новое индустриальное общество. М.,

    1969.

    21. Гэлбрейт Дж. К. Экономические теории и цели общества. М., 1979.

    22. Демин М. В. Анализ структуры сознания. М., 1981.

    23. Закономерности развития социализма и идеологическая . борьба. М., 1984.

    ~24.’ Идеологические проблемы научно-технической революции. М., 1974.

    25. И к о н н и к о в а Г. И. «Технологические» фальсификации общественного процесса. М., 1986.

    26. Карев Н. Н. Америка после юбилея. М., 1978.

    27. Кокорев А. А. Куда же Ты идешь, Америка? М., 1984.

    28. К о р т у н о в В. В. Коммунизм и антикоммунизм перед лицом современности. М., 1978.

    29. Коэн Д., Минц М. Америка, инюорпорейтед. Кто владеет и управляет Соединенными Штатами? М., 1973.

    30. К р а с и н Ю. А. Революцией устрашенные. Критический очерк буржуазных концепций социальной революции. М.,

    1975.

    31. Красин Ю. А. Революционный процесс современности! теоретические очерки. М., 1981.

    32. К р а с и н Ю. А. «Социология революции» против револю* ции. М.» 1966.

    33. Кризис стратегии современного антикоммунизма. М., 1984.

    34. Критика антимарксистских концепций в курсе научного ком* мунизма. Киев, 1985.

    35. Критика буржуазных извращений реального социализма, Казань, 1984.

    36. Критика идеологии антикоммунизма. М., 1965.

    37. Критика современных буржуазных и ревизионистских концепций в процессе преподавания научного коммунизма. Казань, 1985.

    38. Критика современных буржуазных и ревизионистских концепций по проблемам мирового революционного процесса. М., 1979.

    39. К у р с а н о в Г. А. Ленинизм и кризис буржуазной философской мысли. М., 1971.

    40. Л е й б и н В. М. «Модели мира» и образ человека. Критический анализ идей Римского клуба. М., 1982.

    41. Лёве Б. П. Классовая борьба или социальный конфликт? М., 1976.

    42. Мазур В. За наступательную критику наших критиков // Коммунист, 1982, № 2.

    43. Май борода И. Т. Современный капитализм: собственность, управление, власть. Киев, 1980.

    44. Международные отношения и борьба идей. М., 1981.

    45. Мельвиль Ю. А. Социальная философия современного американского консерватизма. М., 1980.

    46. Миллс Р. Властвующая элита. М., 1959.

    47. Момджян А. В. Плюрализм: истоки и сущность. Критический анализ философских основ. М.» 1983.

    48. М о д р ж и н с к а я Е. Д. Ленинизм и современная идеологическая борьба. М., 1970.

    49. Мшвениерад^е В. В. Современное буржуазное политическое сознание. М., 1981.

    50. Н е ч и п о р е н к о А. А. Буржуазная «социология конфликта». М., 1982.

    51. Нищета «марксологии». Критика фальсификаций учения Маркса и Энгельса. М., 1976.

    52. Новые направления в социологической теории. М., 1978.

    53. Петров С. Б. Средства буржуазной пропаганды на службе антикоммунизма // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 13. Теория научного коммунизма, 1984. № 4.

    54. П о п о в С. И. Антикоммунизм — идеология и политика империализма. М., 1985.

    55. Против современного антикоммунизма. Прага, 1970.

    56. Раинко С. Марксизм и его критики. М., 1979.

    57. Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М., 1968.

    58. Скворцов Л. В. Социальный прогресс и свобода. К анализу теоретических истоков кризиса буржуазного сознания. М., 1979.

    59. Современный антикоммунизм. Критика новейших течений. Минск, 1979.

    *60. Современный милитаризм. М., 1985.

    51. США: консервативная волна. М., 1984.

    •62. Тасалов В. И. Прометей или Орфей. Искусство «технического века». М., 1967.

    63. Тодоров А. Конфликт между надежди и реалност. София, 1981.

    64. Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. М., 1982.

    65. X е й н м а н С. А. Научно-техническая революция сегодня и завтра. М.» 1977.

    66. X р о м у ш и н Г. Б. Современный мир и идеологическая борьба. М., 1974.

    67. Ш а б а д Б. А. Кризис идеологии антикоммунизма. Политический и философский анализ новых явлений. М., 1973/

    68. Ш а х н а з а р о в Г. X. Фиаско футурологии. Критический очерк немарксистских теорий общественного развития. М.,

    1979.

    69. Ш а х н а з а р о в Г. X. Куда идет человечество. Критические очерки немарксистских концепций будущего. М., 1985.

    70. Щ е л к и н А. Г. В плену новых иллюзий (от технократизма 60-х к консервативным тенденциям 70-х годов). М., 1983.

    71. Якушевский И. Т. Диалектика и антидиалектика. Критический анализ концепций советологов. М., 1984.

    72. Я к у ш е в с к и й И. Т. Ленинизм, революция н «советология». Философский очерк. Л., 1968.

    73. A Dictionary of Marxist Thought. Ed. by T. Bottomore. Oxford* 1983.

    74. Aron R. Progress and Disillision. N. Y., 1968.

    75. Barnet R. Intervention and Revolution. The United States in the Third World. N. Y., 1971.

    76. Bartlett B. «Reaganomics». Supply-Side Economics in Action. Westport Connecticut, 1981.

    77. Becker T. Teledemocracy: Bringing Power Back to people//Futurist, 1981, N 6.

    78.    Bell    D.    Communication technology — for better    or for worst//

    Harvard Business Review, 1979, May — June.

    79. Bell D. Notes on the Post-Industrial Society//The Public Interest, 1967, N 8.

    80. Bell D. The Cominng of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N. Y., 1976.

    81.    Bell    D.    The Cultural Contradictions of Capitalism. N. Y.,    1976.

    82.    Bell    D.    The End of Ideology. The Free Press of    Glencoe,    1960.

    83. Bell D. The social framework of information society. L., 1981*

    84. Berle A. A. Power without Property. A New Development in American Political Theory. N. Y., 1959.

    85. Berle A. A. The American Economic Republic. N. Y., 1963.

    86. Berle A. A. The twentieth — century capitalist.revolution. L., 1955.

    87.    Bouls    S.,    Gordon D., Weisskopff Th. Beyond    the

    Waste Land. N. Y., 1984.

    88.    Brown    E.    Wayword Technology. L., 1984.

    89.    Brown    L.,    Chandler W., Flavin Ch., e.    a. State    of

    the World. A Worldwatch Institute Report on Progress Toward a Sustainable Society. N. Y., L., Norton, 1984.

    90.    Brzezinski Z. Between Two Ages. America’s    Role in    the

    Technetronic' Era. N. Y., 1970.

    91. Brzezinski Z. Tragic Dilemmas of Soviet World Power//En-counter, 1983. N 4. %

    92. Buchanan R. Technology comes to AgeV/The Technologist 1964, vol. 1, N 1.

    93. Burton J. The varieties of    monetarism    and    policy    implications//Three banks review.    L.,    1982, June.

    94. Bush K. Environmental Problems in the USSR//Problems of Communism, 1972. July — August.

    95.    Business    Week, 1981, March 8.

    96.    Business    Week, 1983, May    12.

    97.    Canto    V., Joines D.,    Laffer    A.    Foundations of Supply-Side    Economics. Theory    and    Evidence.    N.    Y.,    1983.

    98. Capitalism Today. /Ed. by D. Bell, I. Cristoll. .N. Y., 1971.

    99. Carmen I. Power and Balance. An Introduction to American Constitutional Government. N. Y., 1978.

    100. Cazzort R., King E. 20-th Century Social Thought. N. Y., 1980.

    101. Clark M. The nuclear Destruction of Britain. L., 1982.

    102. Crithly J. The North    Atlantic Alliance    & the    Soviet    Union

    in the 1980-s. L., 1980.

    103. Defending America. N. Y., 1977.

    104. Dethloff H. C. Americans and Free Enterprise. Englewood Cliffs (N. J.), 1979.

    105. Dickson D. The New Politics of Science. N. Y., 1984.

    106. Drew E. On the Neoconservatives//The New Yorker, 1976, May 31.

    107. Dye T. Who’s Ruling America? The Carter Years. Englewood Cliffs (N. J.), 1979.

    108. Dye T. Who’s Ruling America? The Reagan Years. Englewood Cliffs (N. J.), 1983.

    109.    East Central    Europe. Yesterday. Today. Tomorrow/    Ed.    by

    М. M. Drachkowitch. Stanford (Calif.), 1982.

    110. Equity, Income and Policy. Comparative Studies in Three Worlds of Development. Ed. by I. L. Horovitz. N. Y., 1977.

    111. Federal Support of U. S. Business. Washington, 1984.

    112. Fry C. Marxism versus Ecology//The Ecologist, 1976, vol. 6, N 9.

    113.    Galbraith    J.    K.    The    Affluent Society. Cambridge    (Mass.),

    1958.

    114.    Galbraith    J.    K.    The    Age of Uncertainty. Boston, 1977.

    115.    Galbraith    J.    K.    The    liberal hour. L., 1960.

    116. Gans С. Conservatism by Default//The Nation, 1978, Octo-ber 14.

    117. Gartholf R. L. A post-mortem on the decade of detente. Washington, 1982.

    118. Goldthorpe J. Social mobility and class structure in Modern Britain. Oxford, 1980.

    119. Goodin R. Manipulatory Politics. New Haven and London,

    1980.

    120. Griany O., Louberge N. The Diminishing Returns of Technology. An Essays on the Crisis in Economic Growth. Per-gamon Press, 1978.

    121. Hamby A. L. Liberalism and its Challengers: FDR to Reagan. N. Y., Oxford, 1985.

    122. Harding N. Lenin’s Political Thought. Vol. 2. L., 1981.

    123. Hayes S., Spence М., Marks D. Competition in the Investment Banking Industry. Cambridge (Mass.), 1983.

    124. Heilbroner R. L. Does capitalism have a future?//New York times magazine, 1982, August 15.

    125. Heilbroner R. L. Between Capitalism and Socialism. N. Y.„

    1970.

    126. Heilbroner R. L. The Economic Transformation of America. N. Y., 1977.

    127. Heren L. Alas, Alas for England. What Went Wrong with Britain. L., 1981.

    128. Hoffman S. Primacy of World Order. American Foreign Policy since the Cold War. N. Y., 1978.

    129. Hu Yao-su. Europe under stress: Convergence a. divergence in the European community. L. ets., 1981.

    130. In Search of Peace. Ed. by W. Shere. N. Y., 1980.

    131. Internationl Herald Tribune, 1985, April 26.

    132. Kahn H. The Coming Boom: Economic, Political & Social. N. Y., 1982.

    133. Kahn H., Bruce-Briggs B. Things to Come. Thinking about Seventies and Eighties. N. Y., 1976.

    134. Kelso L., Adler M. The Capitalist Manifesto. N. Y., 1958.

    135. Kohan A. Theories of Revolution. L., 1975.

    136. Kris to 11 J. The Adversary Culture of Intel lectuales//Encounter, 1979, vol. 53.

    137. Kubalkova W., Cruickhank A. Marxism-Leninism & Theory of International relations. L., 1980.

    138. Lenin on Politics and Revolution. Selected Writtings. Introduction of J. E. Connor. N. Y., 1968.

    139. Lenski G., Lenski J. Human Societies. An Introduction to Macrosociologv. N. Y. ets., Y978.

    140. Lever M. Computer and social change. Cambridge, 1980.

    141. Marcuse H. One Dimensional Man. N. Y., 1964.

    142. Martin J. The Wired Society. Washington, 1978.

    143. Marxism, Communism and Western Society. A Comparative En cyclopedia. Vol. 6. N. Y. 1972—1973.

    144. Mas u da J. The Information Society as post-industrial society. Tokyo, 1981.

    145. McCrea B. P., Plano J. C., Klein G. The Soviet and East European Political Dictionary. Santa Barbara (Calif.), Oxford (England), 1984.

    146. McFarland D. Management and Society: An Institutional Framework. Englewood Cliffs (N. J.), 1982.

    147. Meyer A. The Aufhebung of Marx ism//Social Research, 1976, vol. 43, N 2.

    148. M inford P. Unemployment. Cause and Cure. Oxford, 1983.

    149. Mitchell R. Ideology of Superpower: Contemporary Soviet Doctrine on International Relations. Stanford, 1982.

    150. Moore D. Will robots save democracy?//Futurist, 1981, N 4.

    151. Mum ford L. The Myth ot Machine. N. Y., 1970.

    152. Newsweek, 1970, December 2.

    153. Newsweek, 1978, March 13.

    154. Nitze P. Assuring Strategic Stability in an Era of Detente// Foreign Affairs, 1976, January.

    155. Nunn S. Arms control: What we are do//Washington Post,

    1982, November 12.

    156. Outside, looking in: Critiques of American policies and institutions, Left and Right. N. Y., 1972.

    157. Page S. Lenin and World Revolution. Gloucester (Mass.), 1968.

    158. Pelton J. Global talk: The marriage of the computer, world communications and man. Brighton, 1981.

    159. Perkins E. D. The World Economy in the Twentieth Century. Cambridge (Mass.), 1983.

    160. Pheffer R. M. Working for Capitalism. N. Y., 1979.

    161. Podhoretz N. The Present Danger. N. Y., 1980.

    162. Povetry and Inequality in Common Market Countries. Ed. by V. George, R. Lowson. L., 1980.

    163. Pryde Ph. Conservation in the Soviet Union. Cambridge, 1972.

    164. Reaganomics. A Midterm Report. San-Francisko, 1983.

    165. Reagonomics in the Stagflation Economy/ Ed. by S. Weintraub, M. Goodstein. Philadelphia, 1983.

    166. Rebuilding America’s Infrastructure/ Ed. by M. Barker. Durham (N. C.), 1984.

    167. Roobens J. The retools of America’s democracy//Futurist,

    1983, N 1.

    168. Rositzke H. The CIA’s Secret Operations. N. Y., 1977.

    169. Rostow W. How it All Began. Origins of the Modern Society. N. Y. ets., 1975.

    170. Rothenberg R. The Neoliberales. N. Y., 1984.

    171. Rummel R. Peace Endangered. The Reality of Detent. N. Y.,

    1976.

    172. Sedgemor B. The Secret Constitution. Analysis of the Political Establishment. L., 1980.

    173. Silver G. The Social Impact of Computers. N. Y., 1979.

    174. Smith A. The politics of information: Problems of policy in modern media. L., 1978.

    175. Sola Pool I. Technology of Freedom. Washington, 1983.

    176. Taylor L. B. The New Right. N. Y., 1981.

    177. The attack on Corporate America. The Corporate Issues Sourcebook. Ed. by B. Johnson. N. Y. ets., 1978.

    178. The Corporation in a Democratic Society/ Ed. by E. Bander. N. Y., 1975.

    179. The Corporation Take-over. Ed. by A. Hecker. N. Y., 1965.

    180. The Great Ideas Today. Encyclopedia Britanica. L., 1970.

    181. The Multinational Enterprise in a Hostile World. Ed. by G. Gur. son,    K. Curson. L. and Basingstoke, 1977.

    182.    The    New    Republic, 1976, February 21.

    183.    The    New    York Times, 1971, September    16.

    184.    The    New    York Times, 1983, March 23.

    185. The politics of Thatcherism/ Ed. by S. Hall, M. Jaques. L., 1983.

    186. The Public Interest, 1976, Winter, N 42.

    187. The Strategic Imperative: A New Policies for America Security/ Ed. by S. Huntington. Cambridge (Mass.), 1982.

    188. The White House Press-Releas. New Conference by the President, 1984, April 4.

    189. 1985 Corporate Planning Today for Tomorrow’s World Market. N. Y., 1967.

    190. Thu row L. Dangerous Currents. The State of Economics. N. Y., 1983.

    191. Toffler A. Future shock. L., 1971.

    192.    Toffler A. The Third Wave. N. Y., 1980.

    193.    Trout B.    Th. Current US policy toward the    Soviet    Union.

    Annu. convention, Intern, studies assoc. Cincinnati, 1982, March 24—27.

    194.    U. S. News    & World Report, 1978, July 17.

    195.    U. S. News    & World Report, 1983, August 1.

    196.    Vance S.    Corporate Leadership. Board, Directors    and    Strategy.

    N. Y., 1983.

    197. Vigor P. H. Soviet Blitzkrieg Theory. L., 1983.

    198. Weekly Compilation of Presidental Documents, 1983, October 3, vol. 19, N 39.

    199. Weekly Compilation of Presidental Documents, 1983, October 31, vol. 19, N 43.

    200. White L. The Science of Culture. N. Y., 1949.

    201. Wilson R. Management, Controls and Marketing Planning. L. 1979.

    202. Worsley P. Marx and Marxism. N. Y., 1982.

    ОГЛАВЛЕНИЕ

    Введение    3

    Глава 1. Основные особенности кризиса буржуазной идеологии на современном этапе    9

    Глава 2. Антикоммунизм — идейно-политическое оружие

    империализма    29

    Глава 3. Буржуазная революциология и ее социальная

    сущность    49

    Глава 4.    Тупики буржуазного техницизма    66

    Глава 5.    Философия бизнеса на службе    монополий    88

    Глава 6. Буржуазное государство в системе капиталистической апологетики    106

    Глава 7.    Идеология современного милитаризма    124

    Глава 8. Проблемы классовой борьбы в интерпретации

    буржуазных идеологов    143

    Литература    161

    1

    . 1 Д. Белл, бывший в недавнем прошлом одним из авторитетнейших лидеров буржуазного либерализма, перейдя на позиции неоконсерваторов, продолжает называть себя «социалистом в экономике, либералом в политике и консерватором в сфере культуры» [182, р. 165]. Подобная эклектичность позиций ха-^ рактерна и для других представителей неоконсерватизма.

    2

    Исследователями отмечено, что «на бессознательном уровне перерабатывается в секунду 10* бит информации, а на сознательном уровне — 102 бит в секунду» [22, с. 6].

    3

    В отличие от ряда советских авторов, использующих для характеристики данной разновидности термин «откровенноапологетическая форма антикоммунизма», мы предпочитаем говорить о ней как о «воинствующем антикоммунизме», имея в виду степень смыкания ультралевацких группировок с антикоммунизмом. Поскольку на знамени многих из них начертаны демагогические лозунги «тотальной борьбы против капиталистического строя», их характеристика как формы откровенной апологетики капитализма была бы неточной.

    4

    Тот же Д. Белл писал, например, что последние годы стали периодом «истощения идеологий XIX столетия, в особенности марксизма, в качестве интеллектуальных систем» которые могли бы претендовать на истинность своих объяснений мира»

    {82, р. 16].

    5

    Эти концепции буржуазных советологов подвергнуты в нашей литературе обстоятельной критике [30, 32, 34, 38, 71, 72], поэтому в данной работе специально не рассматриваются.

    6

    Разумеется, в своих трактовках общественного процесса-буржуазные идеологи используют иной категориальный аппарат, но фактически ведут речь об этих понятиях.

    7

    Сравним, что в популярной в свое время на Западе книге Л. Келсо и М. Адлера «Капиталистический манифест», появившейся в 50-е годы — в период кристаллизации основных положений «корпорационной доктрины», ее авторы, говоря о наступлении в США эры «народного капитализма», также отталкивались от факта широкого распространения акций в обществе. В этой связи, однако, они в большей мере делали упор на «диффузию» собственности, на «распыление» капитала и рост акционеров (отчасти в духе Прудона), что и выступало в их изображении основой «преобразования» капиталистического строя. Концентрация же собственности и власти в крупнейших монополистических объединениях ими фактически обходилась молчанием [134].

    8

    Президент использовал «знакомый аргумент» для того, чтобы добиться увеличения военного бюджета, комментируя это выступление, писала газета «Интернэшнл геральд трибюн» [131].'