Юридические исследования - Бакунин и Маркс. Тень и свет. Жак Дюкло. -

На главную >>>

Иные околоюридические дисциплины: Бакунин и Маркс. Тень и свет. Жак Дюкло.


    Я рад, что эта книга, написанная для французских читателей и знакомящая их с жизнью Бакунина, с борьбой, которую Карл Маркс вел против него в революционном движении, переведена на русский язык для советских читателей. Причины, побудившие меня взяться за эту тему, весьма просты. В странах Запада проявляется реакционная тенденция пропагандировать все, что способно отвлечь трудящихся, народные массы от революционного учения марксизма-ленинизма. Этому проверенному на практике учению, которое позволило Ленину привести к победе Октябрьскую революцию 1917 года, пытаются противопоставить утопические концепции преобразования общества, которые не могут дать никаких конкретных результатов, а с другой стороны — анархистские концепции, которые вроде бы прославляют свободу, но фактически сеют путаницу и ведут к беспомощности. Идеологи буржуазии хотят, чтобы Бакунин стал своего рода идейным вдохновителем некоторых кругов молодежи. Поэтому я постарался низвергнуть этого лжегероя революции с пьедестала, па который его пытаются возвести, и рассказал о его делах, вскрыл вредоносность анархистских концепций, которые он отстаивал.


    Жак Дюкло

    БАКУНИН

    и

    МАРКС

    ТЕНЬ и СВЕТ


    Перевод с французского В. Н. НИКОЛАЕВА

    Под редакцией проф.

    В. В. ЗАГЛАДИНА

    Издательство «Прогресс» Москва 1975

    Редакция литературы по вопросам мирового рабочего и коммунистического движения и международных отношений

    Жак Дюкло

    БАКУНИН И МАРКС ТЕНЬ И СВЕТ

     

    © Перевод на русский язык с некоторыми сокращениями «Прогресс», 1975

    10302628

    Д БЗ N 754

    006(01)-75

    СОВЕТСКИМ ЧИТАТЕЛЯМ

    Я рад, что эта книга, написанная для французских читателей и знакомящая их с жизнью Бакунина, с борьбой, которую Карл Маркс вел против него в революционном движении, переведена на русский язык для советских читателей.

    Причины, побудившие меня взяться за эту тему, весьма просты. В странах Запада проявляется реакционная тенденция пропагандировать все, что способно отвлечь трудящихся, народные массы от революционного учения марксизма-ленинизма. Этому проверенному на практике учению, которое позволило Ленину привести к победе Октябрьскую революцию 1917 года, пытаются противопоставить утопические концепции преобразования общества, которые не могут дать никаких конкретных результатов, а с другой стороны — анархистские концепции, которые вроде бы прославляют свободу, но фактически сеют путаницу и ведут к беспомощности.

    Идеологи буржуазии хотят, чтобы Бакунин стал своего рода идейным вдохновителем некоторых кругов молодежи. Поэтому я постарался низвергнуть этого лжегероя революции с пьедестала, па который его пытаются возвести, и рассказал о его делах, вскрыл вредоносность анархистских концепций, которые он отстаивал.

    Надеюсь, что эта книга заинтересует советских читателей. В ней, в частности, показано, как Бакунин, начав свою деятельность в 40-х годах прошлого века революционным демократом, стал объектом клеветы царского правительства. Царские агенты пытались его опорочить, создать вокруг пего атмосферу недоверия в различных зарубежных странах, куда ои приезжал.

    В этот первый период деятельности Бакунина ничто не ставится ему в упрек. Он стремился участвовать в ре-

    &

    волюционных выступлениях, которыми так богата середина XIX века.

    Читатель узнает, как в 1849 году Бакунин был арестован в Хемнице (ныне Карл-Маркс-штадт) за участие в дрезденском революционном восстании, как он был приговорен к смертной казни, а затем выдан австрийским властям по их настоянию.

    Когда смертная казнь была заменена Бакунину пожизненным заключением, царь потребовал у императора Австрии его выдачи. Это было сделано, и вот в камере Петропавловской крепости Бакунин по предложению графа Орлова написал царю свою печально известную исповедь.

    Чтение этого документа позволяет увидеть всю глубину падения Бакунина, подробно рассказавшего о своей революционной деятельности за границей и каявшегося перед царем. Проявляя недостойную революционера низость, он благодарил царя за благожелательность, явно стремился растрогать его и таким образом очевидно надеялся добиться своего освобождения.

    Но Николай I не проявил жалости. Бакунина оставили в Петропавловской крепости, а затем перевели в Шлиссельбург, где его и застала смерть царя. Там он написал унизительное письмо преемнику Николая I — Александру II, напоминая о своей исповеди его отцу.

    После этого Бакунина сослали в Сибирь, откуда он впоследствии бежал в Европу. Обстоятельства побега побудили Карла Маркса и его единомышленников из I Интернационала задать вопрос: как удалось Бакунину выбраться из Сибири?

    В Европе Бакунин стал анархистом. Он попытался расколоть I Интернационал, чтобы подчинить его своему руководству,— об этом я пишу в книге.

    Я показываю ожесточенную борьбу Бакунина против Генерального Совета I Интернациопала, который в 1872 году на конгрессе в Гааге исключил русского анархиста из своих рядов.

    Читатель не без удивления отметит, что царские власти, клеветавшие на Бакунина в 40-х годах, утаивали его исповедь, публикация которой нанесла бы смертельный удар по его авторитету и опозорила бы его в глазах международного рабочего движения. Царская реакция сознавала, что деятельность Бакунина наносит вред революци-omtoky движению, и стремилась не создавать для анархиста дополнительных трудностей.

    Невольно приходишь к выводу, что ультрареволюционная болтовня в определенных случаях прикрывает действия, которые не только не служат революции, но и вредят ей. Эту аксиому полезно лишний раз подчеркнуть применительно к странам, еще находящимся под господством капитализма.

    В Советском Союзе нет таких проблем, как в странах Запада, но я хотел бы, чтобы советских читателей заинтересовала книга, написанная человеком, который в 1917 году определил свой жизненный путь под влиянием великого события века, каким явилась Октябрьская революция.

    Как старый и верный друг Советского Союза, я шлю братский привет велйкому советскому народу и от всей дущи ящлаю новых уодехов партии Ленина и Стране Советов, продемонстрировавших всему миру возможность и необходимость построения социализма, который неизбежно станет будущим всего человечества. ,

    ! Жак Дюкло

    ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

    Жак Дюкло успел написать это обращение к советским читателям. Но увидеть свою новую книгу «Бакунин и Маркс. Тень и свет» на русском языке ему не довелось — он скончался в Париже 25 апреля 1975 года, когда русский перевод книги уже был в наборе.

    В телеграмме ЦК КПСС, направленной в те дни Центральному комитету Французской компартии, говорилось: «Това]ршц Жак Дюкло, соратник Марселя Кашена и Мориса Тореза, сыграл важную роль в формировании Французской коммунистической партии, принимал самое активное участие во всех ее политических битвах. Испытанный коммунист, он всегда был в первых рядах борцов за дело рабочего класса, за социальный прогресс и социализм. Он выступал за сплочение всех трудящихся и был активным поборником союза левых сил. Горячий патриот, он боролся за свободу и независимость Франции, а в годы гитлеровской оккупации был одним из руководителей борьбы французских коммунистов против фашистских захватчиков. Демократы всех стран хорошо помнят его горячие выступления против империалистической агрессии, за дело мира и освобождения угнетенных народов. Жак Дюкло всегда выступал за единство и сплоченность мирового коммунистического и рабочего движения, боролся против раскольников, сектантов и ревизионистов. Его работы являются важным вкладом в теорию и практику революционной борьбы.

    Советские люди хорошо знали товарища Жака Дюкло. Для них его имя неразрывно связано с выступлениями мирового пролетариата в защиту молодой Советской Республики, с героическим французским Сопротивлением, с по* следовательной борьбой за развитие и упрочение дружбы между советским и французским народами».

    ВВЕДЕНИЕ

    В ходе работы над книгой «Первый Интернационал», опубликованной в 1964 году  м?не представился случай обратить внимание на деятельность в рамках этой организации русского анархиста Михаила Бакунина, который вел борьбу против учения Карла Маркса, противопоставляя теории научного социализма свои анархистские прожекты и умствования.

    Решив написать данную работу, я занялся углубленным изучением трудов и жизни Бакунина, используя при анализе его поведения в международном революционном движении прежде всего документы об «Альянсе социалистической демократии», опубликованные по решению Гаагского конгресса Первого Интернационала (2—7 сентября 1872 года).

    Эти документы ясно показывают противоборство идей Бакунина и учения Карла Маркса. За минувшее столетие международное рабочее движение отвергло бакунинские концепции и приняло марксистское учение, обогащенное Лениным и ставшее марксизмом-ленинизмом.

    Закончив свои шеститомные «Мемуары», я принял предложение издательства «Плон» и в часы, свободные от текущей работы, написал предлагаемую читателю книгу. О замысле автора достаточно красноречиво говорит ее название—«Бакунин и Маркс. Тень .и свет». По-моему, оно совершенно недвусмысленно. Исходя из вполне определенной позиции, я постарался показать свет — свет марксистского учения, его предельно ясное понимание мира и общества и выдвигаемой им цели — кардинальных социальных преобразований. Говоря же о тени, я имел в виду бакунинские концепции, их утопичность, двусмысленность, запутанность. При этом я не забывал, что эти концепции еще могут оказывать некоторое влияние именно вследствие своей иррациональности.

    Интересно отметить, что в наше время, когда система господства капиталистических монополий переживает экономический, социальный, политический и моральный кризисы, идеологи буржуазии пытаются привлечь внимание народных масс к утопическому социализму и таким путем отвратить их от социализма реального.

    Социалисты-утописты XIX века, в частности Сен-Симон, Фурье й Роберт Оуэн, подвергли беспощадной критике капиталистическое общество своего времени. Однако выдвинутые ими решения проблем основывались на абстрактно понимаемых свойствах природы человека и в значительно меньшей степени учитывали социальную среду, в которой живут люди.

    Утописты не понимали, что политические отношения между людьми не могут быть объяснены только общим развитием человеческого разума, что корни их надо искать в самих условиях существования людей.

    Именно это неопровержимо доказал Карл Маркс в предисловии к своему труду «К критике политической экономии».

    «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания... Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание»1.

    Таким образом, марксизм считает, что сознание человека зависит от социальных отношений, существующих в том обществе, в котором он живет. Человека надо рассматривать не изолированно, а в связи с окружающим его обществом. Отнюдь не считая незыблемым существующий порядок вещей, Карл Маркс добавляет к предшествующему разъяснеппю, касающемуся прошлого, четкий вывод, относящийся к будущему:

    «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции»2.

    Утопической была точка зрения Сен-Симона, Фурье, Оуэна, рассматривавших социальное преобразование как результат проявления доброй воли господствующих классов. Социалисты-утописты игнорировали конкретную реальность — классовую борьбу[Утопическими были и жо-пытки анархистов добиться преобразования общества либо на основе культа человеческой личности — «Я», как считал немец Макс Штирнер 3, либо на основе «договора», как полагал Прудон, либо на основе «уравнения классов», как думал Бакунин.

    Согласно штирнеровскому культу «Я», человек рассматривался как существо, отвергающее общество. Выступая против любой формы государства, Штирнер превыше всего ставил индивидуальное «Я». Поскольку же «Я» не может существовать в одипочку, Штирнер проповедовал ассоциации, в которые вступали бы индивидуумы, оставаясь в них до тех пор, пока это отвечает их интересам.

    То был эгоизм, возведенный в ранг божественной добродетели.

    Конечно, Штирнер признавал, что богатые жестоки, по вместе с тем он считал, что бедные не вправе жаловаться, ибо не богатые порождают нищету бедных, а бедные создают богатство для богатых.

    По Штирнеру, бедные должны предъявлять претензии только к самим себе. Он, правда, говорил: «Опасение заключается в борьбе». Но его концепция индивидуального «Я», думающего только о самом себе, вступала в противоречие с призывом к борьбе, которую невозможно вести в одиночку.

    Георгий Плеханов писал о Штирнере:

    «...Я+Я + Я+ и т. д.— это социальная утопия Штир-нера. Его «союз эгоистов» в действительности является не чем иным, как суммой абстрактных величин. Что лежит, что может лежать в основе их союза? Их интересы— отвечает Штирнер. Но чем будет, чем может быть реальная основа того или иного соглашения их интересов? Штирнер ничего об этом не говорит, да и вообще ничего сказать не может; с той высоты абстракции, на которую он поднимается, невозможно увидеть ничего определенного и ясного в экономической действительности этой матерй и кормилице всех «Я»—и эгоистических и альтруистических.

    Что же удивительного, что ему не удалось привести в ясность даже того понятия о классовой борьбе, к которому он довольно удачно подходил? «Бедные» должны вступить в борьбу с «богатыми». Ну а что, если первые победят? Тоща каждый из бывших бедных, точно так же, как и каждый из бывших богатых, будет вести борьбу с каждым из бывших бедных и с каждым из бывших богатых. Т о-гда начнется «война всех против всех» (это точное выражение Штирнера). И в этой колоссальной войне, в этой всеобщей борьбе статуты «союза эгоистов» будут каждый раз служить лишь временным перемирием»4.

    Разумеется, Штирнер5 не мог не вступить в войну против коммунизма (крайне упрощая его при этом) и общественной, концепции собственности. Он писал по этому поводу:

    «По плану коммунистов, община должна обратиться в собственника. Наоборот, собственник — я и относительно моей собственности я договариваюсь с другими. Если община меня не удовлетворяет, я восстаю против нее и защищаю свою собственность. Я — собственник, но собственность не есть святыня. Говорят, что я — только «владелец». Нет! владельцами люди были прежде, и обладание какйм-нибудь участком земли обеспечивалось за нйми 'тем, что и другим было уступлено владение участком. Но отныне все будет принадлежать мне; я — «собственник» всего того, что мне необходимо и чем я в силах овладеть. Если социалист мне говорит, что общество наделит меня всем, что необходимо, то эгоист в свою очередь мне говорит, что я сам должен присвоить себе все, что мне необходимо. Если в коммунисте сказывается жалкий «оборванец», то в эгоисте сказывается „собственник”» 6.

    Следует отметить, что такой эгоцентризм противоречит требованиям и целям социальной борьбы трудящихся, которые стремятся положить конец эксплуатации человека человеком и заменить капиталистическое общество и государство социалистическим обществом и государством нового типа.

    По Прудону (русский анархист Петр Кропоткин назвал его «отцом анархизма»), вопрос «быть или не быть власти?» заслуживает одного лишь ответа — отрицательного. Прудона не интересовало, в чьих руках находится власть,— он ее просто отвергал. «Управление человека человеком,— говорил Прудон,— мы отвергаем точно так же, как эксплуатацию человека человеком»7.

    Впрочем, воззрения Прудона противоречивы. Заявляя, что государство — это фикция, он вместе с тем пытался объяснить его историческое развитие и в этой связи утверждал, что любое общество имеет-де два вида структуры — структуру социальную и структуру политическую. Осуществив произвольный разрыв этих двух неотделимых друг от друга сторон одной медали, двух аспектов жизни общества, Прудон писал:

    «Социальная структура — это не что ипое, как равновесие интересов, основанное на свободном договоре и организации экономических сил, каковыми, вообще говоря, являются: труд, разделение труда, коллективная сила, конкуренция, торговля, деньги, акции, взаимность гарантий и т. д.», Сразу же возникает вопрос: что означает этот пресловутый прудоиовский «договор», заключенный каким-то образом между всеми людьми и не учитывающий конкретную действительность, именуемую классовой борьбой?

    Вслед за тем Прудон говорит о политической структуре так, словно она совсем не связана с социальной структурой и даже противостоит ей, хотя на самом деле первая— это отражение и следствие второй.

    «Принципом политической структуры,— пишет Пру-дон,— является власть. Формы этой структуры таковы: различия между классами, разделение власти, административная централизация, судебная иерархия, передача суверенных прав путем выборов и т. д. Политическая структура была задумана и последовательно дополнена в интересах порядка — в ущерб структуре социальной, принципы и нормы которой были открыты лишь в результате длительного опыта и еще сейчас служат предметом споров среди социалистов».

    Из этой критики политической структуры Прудон отнюдь не делал вывода о необходимости политической борьбы против нее. Он писал:

    «Долой партии; долой власть; абсолютная свобода человека и гражданина — вот наше политическое и социальное кредо»8.

    Характеризуя «общественный договор», который мы упоминали, Прудон утверждал* что идея такого договора исключает существование правительства. Оп писал:

    «Общественный договор—это высший акт, которым каждый гражданин вверяет обществу свою любовь, ум, труд, услуги, продукты, имущество в обмен на привязанность, идеи, труд, продукты, услуги и имущество своих ближних, причем объем прав каждого всегда определяется размерами его вклада и необходимым постепенным осуществлением поставок...»

    Как видгго, Прудон явно стремился к созданию общества, основанного на кустарном производстве мелкобуржуазного характера, то есть общества работников-на-домников. Однако, уже в период возникновения его идей можно было — не только на базе теоретических выкладок, но и на базе фактического материала — прийти к выводу о неизбежности чрезвычайно сильной концентрации средств производства в результате развития науки и техники.

    Кроме того, «общественный договор» Прудона совершенно не затрагивал организацию производства, ограничиваясь средой распределения. Впрочем, Прудон писал в этой связи:

    «Общественный договор является по своему характеру гарантированным договором: он не только оставляет свободным участника договора, но и увеличивает его свободу; он не только оставляет в целости его имущество, но и увеличивает его собственность, он никак не регламентирует его труд и касается лишь обмена... Таким должен быть на основе права и всемирной практики общественный договор»9.

    По сути дела, именно отрицание государства и мелкобуржуазный социализм анархиста Прудона определяют утопичность его концепций преобразования общества. Антигосударственному словесному радикализму Прудона противоречит его идея передачи коммунам и департаментам функций власти, изымаемой у государства. Впрочем, все это не помешало Прудону заявить своим избирателям в департаменте Ду в 1848 году: «Трудящиеся, протяните руку вашим хозяевам, а вы, хозяева, не отвергайте протянутой руки тех, кто был вашим работником».

    Что касается Бакунина, то в 1868 году на Бернском конгрессе «Лиги мира и свободы» он выдвинул тезис об «экономическом и социальном уравнении классов и личностей». Эта лига была буржуазной организацией, но в ней Бакунин чувствовал себя привольнее, чем в I Интернационале.

    Когда некоторые делегаты, окажем Шодэ, стали критиковать Бакунина за пропаганду идей коммунизма с трибуны конгресса, последний заявил:

    «На основании того, что я требую экономического и социального равенства классов и личностей, на основании того, что я вместе с Брюссельским конгрессом работников10 объявил себя сторонником коллективной собственности, меня упрекают в коммунизме. Какую разницу, говорили мне, видите вы между коммунизмом и коллективностью? Признаюсь, я удивляюсь, как г-н Шодэ, исполнитель завещания Прудона, не понимает этой разницы. Я ненавижу коммунизм, потому что он есть отрицание свободы и потому что для меня непонятна человечность без свободы. Я не коммунист, потому что коммунизм сосредоточивает и поглощает все силы общества в пользу государства, потому что он неизбежно приводит к сосре-доточению собственности в руках государства, между тем как я хочу уничтожения государства, окончательного искоренения принципа авторитета и покровительства, присвоенного государством, которое под предлогом морализировать и цивилизовать людей до сих пор только порабощало, угнетало, эксплуатировало и развращало их. Я хочу организации общества и коллективной или общественной собственности снизу вверх, путем свободной ассоциации, а не сверху вниз, посредством какого бы то ни было авторитета. Желая уничтожения государства, я вместе с тем желаю и уничтожения личной наследственной собственности, которая есть не что иное, как государственное учреждение, прямое следствие самого принципа государства. Вот в каком смысле, милостивые государи, я коллективист, а вовсе не коммунист»11.

    Под предлогом защиты свободы Бакунин боролся против коммунизма, а также против самого принципа необходимости государства, не думая о том, что государства могут быть разными, что может существовать пролетарское государство, корепным образом отличное от государства буржуазного.

    К тому же Бакунин ограничился борьбой против личной наследственной собственности. Он не выступал против личной собственности, если она не унаследована, и вместе с тем не отвергал право наследования, если оно не касалось личности.

    По существу, Бакунин смыкался с Прудоном в борьбе против государства и коммунизма. Программа Бакунина была на деле анархистской утопией, опирающейся на утопию «уравнительскую».

    Как и Прудоп, Бакунин воздвигал непреодолимую преграду между социально-экономическими и политическими проблемами — при явной тенденции игнорирования последних,— что лишало его рассуждения последовательности и связности.

    Бакунин защищал, например, тезис о том, что рабочий класс останется политически порабощенным до тех пор, пока он порабощен экономически, и что, располагая более слабыми позициями в политической области, трудящиеся должны в первую очередь бороться за свое экономическое освобождение. Но такая постановка вопроса лишь сеяла путаницу в умах. Ведь господство капитала осуществляется одновременно и в экономике, и в политике, и потому борьбу с ним нужно вести в этих двух областях: освобождение трудящихся может быть делом только самих трудящихся.

    Неверные концепции привели Бакунина к тому, что свое внимание он концентрировал па экономической борьбе, а политическую борьбу объявлял прерогативой тайного общества, деятельность которого я намерен детально проанализировать.

    Впрочем, я задался целью изучить всю жизнь Бакунина — и до 60-х годов прошлого века, и после них.

    Я намерен показать столкновение идей Бакунина с теорией научното социализма Карла Маркса, которое закончилось идейным разгромом бакунизма.

    Теоретическая позиция анархистов, явившаяся продолжением бакунинских концепций, состояла в отрицании государства, что мешало им понять конкретное значение этого института как орудия господства одного класса над другим.

    В 1873 году Карл Маркс и Фридрих Энгельс выступили с резкой критикой прудонистов и бакунистов в статьях, написанных для итальянского социалистического сборника и появившихся в 1913 году в немецком переводе в «Нойе цайт».

    I |«Если политическая борьба рабочего класса,—писал Маркс, высмеивая анархистов с их отрицанием политики,—принимает революционные формы, если рабочие на место диктатуры буржуазии ставят свою революционную диктатуру, то они совершают ужасное преступление оскорбления принципов, ибо для удовлетворения своих жалких, грубых потребностей дня, для того, чтобы сломать сопротивление буржуазии, рабочие придают государству революционную и преходящую форму вместо того, чтобы сложить оружие и отменить государство»12.

    Приведя эту цитату, Ленин писал в своем труде «Государство и революция»

    1 «Вот против какой «отмены» государства восставал исключительно Маркс, опровергая анархистов! Совсем не против того, что государство исчезнет с исчезновением классов или будет отменено с их отменой, а против того, чтобы рабочие отказались от употребления оружия, от организованного насилия, то есть от государства, долженствующего служить цели: «сломить сопротивление буржуазии»13.

    Ленин анализировал, как социал-демократы, его современники, в борьбе с анархистами ставили вопрос о государстве, и критиковал Плеханова за игнорирование опыта революционного движения 1905 и 1917 годов. Критика Плехановым анархистов — правильная в известном историческом плане — была недостаточной, ибо она игнорировала революционную борьбу рабочего класса и несла на себе отпечаток оппортунизма.

    Ленин косвенно критиковал Плеханова и за то, что тот в 1894 году в период покушений, организованных анархистами, например Равашолем 14 и Казерио 15, утверждал, будто анархизм никоода не сможет влиять на рабочее движение. Анархисты же как раз воспользовались оппортунистической политикой социал-демократии — в частности в Италии, Испании и Франции.

    Ленин утверждал: «Анархизм нередко являлся своего рода наказанием за оппортунистические грехи рабочего движения»16.

    Действительно, в указанных странах существовал рабочий анархизм, который, базируясь на профсоюзном движении и примазываясь к его действиям, освобождался от определенных индивидуалистических пороков, свойственных интеллигентскому анархизму: ведь борьба, проводимая профсоюзами, могла носить только коллективный характер.

    Серьезнейшим недостатком II Интернационала было отсутствие классовой позиции по вопросу о государстве, что не могло не благоприятствовать деятельности анархо-синдикалистов. Показательно, что Жан Жорес, критикуя анархистов, обошел проблему государства и его характера.

    В 1894 поду в статье «Анархисты» Жан Жорес, выступая против зачинщиков покушений, о которых мы еще будем вести речь, писал не без некоторых оснований: «Бомбы бросают неудачники буржуазного общества, а репрессии в ответ на это власти хотят обрушить на народ»17.

    Период анархистских покушений — с приливами и спадами — длился долгие годы, но это не способствовало росту авторитета анархизма. Октябрьская революция 1917 года в России вынудила анархо-синдикалистов изменить свою ориентацию, сблизиться с коммунистическим движением, примкнуть к нему.

    Тем не менее некоторые заблудшие, следуя за плохими пастырями, могут еще поддаваться влиянию словесной революционности бакунинского образа. Ее распространяют определенные безответственные элементы, всякого рода манипуляторы, которых в свою очередь кто-то дергает за веревочку.

    Как бы то ни было, бакунинская идеология, путаная и далекая от действительности, принадлежит прошлому, а марксистско-ленинское учение, неразрывно связанное с жизнью и чуждое догматизму, вечно молодо.

    Поэтому бакунизм и марксизм-ленинизм противостоят друг другу, как тень и свет.

    КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ

    При выборе этого заголовка я отнюдь не руководствовался соображениями, которые побудили Стендаля так назвать один из своих романов.

    По * утверждению некоторых литературоведов, Стендаль выбрал столь загадочный заголовок, чтобы синтези-рованно отобразить действия героя своего романа «Красное и черное» Жюльена Сореля, стремившегося добиться почестей, символом которых в то время была армия (красное), использовав при этом церковь (черное).

    Возможно, такое объяснение и правильно. Но я думаю, что реальности фактов больше отвечает следующее: ис-тория Жюльена Сореля — это история французской молодежи, которая увидела, что плоды революции 1830 года присвоены кликой Луи-Филиппа. Испытывая муки во времена господства посредственности, молодежь любила вспоминать о великом и ярком прошлом времен республики и империи, то есть о периоде, отмеченном лучезарным красным цветом, и тем более ненавидела окутывавшую ее тьму, то есть период, отмеченный черным цветом, цветом траура и отчаяния.

    Что касается меня, то, назвав эту главу «Красное и черное», я хотел вызвать в памяти два знамени — красное и черное, которые можно было видеть рядом на улицах Парижа в майско-июньских событиях 1968 года. Те, кто соединял эти два знамени, хотели, по-видимому, усилить символическое значение одного из них с помощью второго. На самом же деле это просто-напросто порождало путаницу.

    Действительно, идеи, символизируемые красным зна~ менем, и идеи, олицетворением которых стало черное знамя, не могут дополнять друг друга и слиться воедино: ведь черное знамя — символ детства рабочего движения, которое поначалу еще неспособно было открыть перспективы

    преобразования общества й ограничивалось проявлениями отчаяния и гнева.

    Вспоминая об этом, следует отметить: майско-июньские события 1968 года показали настоятельную необходимость конкретно заняться этими вопросами. Не случайно ведь в ту пору в определенных кругах усиленно разглагольствовали об анархизме, о Прудоне и Бакунине, противопоставляя их воззрения научному социализму Карла Маркса и Фридриха Энгельса, обогащенному и развитому Лениным и известному ныне под именем марксизма-ленинизма.

    Сегодня кое-кто стремится изобразить Бакунина непризнанным гением, кое-кто пытается доказать, будто анархизм, одним из «пророков» которого был Бакунин, является учением, открывающим безграничные перспективы перед народными массами, стремящимся покончить с государственно-монополистическим капитализмом.

    На самом же деле идеи Бакунина весьма далеки от сегодняшней действительности, как, впрочем, они были далеки и от реальностей прошлого века. Попытки же—правда, безуспешные — модернизировать их предпринимаются потому, что бесплодная словесная «революционность» не может не прийтись по вкусу стоящим у власти представителям монополистического капитала. Монополии, естественно, опасаются прещде всего сознательной борьбы народных масс за социализм, который из несбыточной мечты превратился ныне в жизненно необходимую и вполне достижимую цель.

    Идеологи буржуазии очень не хотят, чтобы массы осознали необходимость и возможность установления социализма. И как только социализм где-либо становится реальностью, они обрушиваются на него всей силой своей критики. Одновременно превозносится утопический социализм, который может существовать только в мечтах и, следовательно, не опасен для временщиков. Более того, этому недостижимому «социализму» можно безбоязненно приписывать все добродетели н изображать его каким-то «раем», столь же отдаленным и таинственным, как и рай верующих.

    Но мечта не может удовлетворить потребности к переменам, которую все сильнее ощущают пародные массы. В рабочем движении в отличие от некоторых религий нельзя создавать «ордена созерцателей», будучи членами которых люди довольствовались бы молитвами и мечтами в ожидании новых времен.

    Трудящиеся и другие жертвы нынешнего общества испытывают потребность в действии. Эта потребность проявляется, конечно, по-разному, в зависимости от обстановки. И когда требования трудящихся выражаются в мощных массовых выступлениях, представители крупного монополистического капитала пропинаются сознанием того, насколько велика мощь эксплуатируемых. Они испытывают в этой связи растущую тревогу.

    Понятно, что в таких условиях деятельность изолированных меньшинств не может не привлечь внимания капиталистических правителей, ибо она служит предлогом для усиления репрессий и одновременно отвращает от борьбы значительную часть жертв капиталистических монополий, тех, кто не хочет быть замешанным в какие-либо авантюры.

    Все это помогает попять, почему в последний период вышло множество книг, посвященных как утопическому социализму, так и анархизму, который в крикливом заголовке одной из этих работ именуется «великой армией черного знамени»18. Прибегая к более реалистическому выражению, я назову приверженцев анархизма «поклонниками черного знамени». Что же представляет собой это знамя?

    В мае —июне 1968 года некоторые группы демонстрантов устраивали весьма странную смесь из черных и красных флагов. Их не смущало то, что одни из них, по сути дела, являются отрицанием других.

    Черное знамя впервые появилось ва улицах Лиона в 1831 году, когда восстали ткачи, более близкие по своему положению к ремесленникам, нежели к современному пролетариату. Они выдвинули, безусловно, эмоциональный, но бесперспективный лозунг: «Жить работая или умереть сражаясь!»

    Это было первое движение французских рабочих в XIX веке. Оно возникло вскоре после «трех славных дней» июля 1830 года, когда народ был лишен плодов своей революционной победы, которые присвоила монархия Луи-Филиппа.

    В то время трудящиеся еще не могли противопоставить системе .капиталистической эксплуатации иную систему, отвечавшую их нуждам и чаяниям,—социализм. Поэтому в гневном лозунге лионских ткачей звучала и нотка отчаяния. Знамя ткачей — знамя погребального цвета — символизировало в какой-то степени и траур по их несбьгв-шимся надеждам, и одновременно жестокость эксплуататоров.

    Поэтому черное знамя «детства» борьбы рабочего класса было забыто широкими пролетарскими массами. Оно осталось символом лишь тех немногочисленных групп, которые скорее отражают отжившие экономические и политические условия, нежели выражают свободное будущее человечества.

    Красное знамя было в прошлом веке знаменем революционеров. Многие французы не знают, что красный флаг едва не стал государственным флагом Франции после февральской революции 1848 года, свергнувшей монархию Луи-Филиппа и провозгласившей Вторую республику.

    В годы, предшествовавшие революции 1848 года, государственный флаг Франции менялся несколько раз. Трехцветный флаг Великой французской революции остался флагом наполеоновской империи. После реставрации государственным вновь стал белый флат с изображением королевской лилии,— флаг, который солдаты революции и империи видели в одной компании с флагами врагов Франции.

    Но если Людовик XVIII и Карл X вместе с титулом «короля Франции» вновь обрели флаг своих предков, то король Луи-Филипп, посаженный на трон революцией 1830 года, был уже только «королем французов», и ему пришлось согласиться на замену белого флага трехцветным.

    В глазах многих республиканцев 1848 года трехцветный флаг был в какой-то степени осквернен 18-летним периодом существования монархии Луи-Филиппа, и поэтому они предлагали сделать государственным флагом Франции красный флаг. Так, конечно, и было бы, если бы Ламартин не пустил в ход свое красноречие, чтобы сохранить трехцветный флаг в качестве государственного знамени нации.

    Таким образом, трехцветный флаг был флагом Второй республики, а затем и Второй империи, тогда как международное рабочее движение сделало своим символом красное знамя. И это знамя, красное «от крови работников на нем», как поется в пеоне, было знаменем первого в мире социалистического правительства — знаменем Парижской Коммуны.

    Лучезарное красное знамя является знаменем социализма, революции, борьбы, тогда как черное знамя — это в какой-то степени знамя тени, отчаяния, гибели.

    Бакунин сыграл значительную роль среди людей, вставших под черное знамя анархизма. Поэтому важно проследить путь этого выходца из дворянства, пришедшего сначала к революционно-демократическим взглядам, а затем к анархизму. Необходимо отметить всю непоследовательность этой его эволюции.

    КТО ЖЕ ТАКОЙ БАКУНИН?

    Михаил Бакунин родился в 1814 году в селе Премухи-не Тверской губернии, расположенном на полпути между Петербургом и Москвой. Он происходил из семьи мелкопоместных дворян, владевшей несколькими поместьями, более чем 500 крепостных. Однако имение отца Бакунина было заложено, и ежегодные проценты, подлежавшие выплате, составляли 1200 руб.

    Среди девяти детей в семье Михаил был третьим по возрасту. Лишенный дворянских предрассудков, мальчик не гнушался игр с сыновьями крепостных.

    В четырнадцать лет Михаил Бакунин правильно писал и говорил по-французски, изучал немецкий и английский языки. С русским языком, однако, дела у него шли неважно.

    Юного Михаила Бакунипа, видимо, поражала та несправедливость, которая давала возможность его семье жить за счет крепостных.

    Бакунин родился в дворянской семье, переживавшей упадок, но тем не менее полностью преданной царю, убежденной в необходимости крепостного права. Мать Бакунина, происходившая из разорившейся дворянской семьи, была связана родственными узами с семьей Муравьевых. Некоторые из Муравьевых были замешаны в заговоре декабристов 1825 года, другие оставались верными слугами царя.

    В год выступления декабристов — первой попытки вос-станин против царского самодержавия — Михаилу Бакунину исполнилось И лет.

    Выступление декабристов, в котором народ не принимал организованного участия (что вполне соответствовало взглядам его инициаторов), было потоплено в крови. Николай I с крайней жестокостью покарал участников декабрьского движения 1825 года. Пятеро из них — Пестель, Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский — были повешены. Свыше 120 декабристов были сосланы в Сибирь на каторгу или поселение.

    14-ти лет Михаил Бакунин стал юнкером Петербургского артиллерийского училища. Судя по всему, юношу ожидала офицерская карьера. Таково, во всяком случае, было намерение отца Бакунина, мечтавшего о видном положении для сына. Однако молодой артиллерийский офицер, не привыкший к нравам «высшего света», чувствовал себя неловко в этой среде. За нарушение воинской дисциплины (Бакунин в штатском вышел в город) его отправили служить в небольшой гарнизон. Здесь Михаила одолевала скука, и он много читал, чтобы развеяться. Изучал философские труды на французском и немецком языках, исторические труды, занимался физикой, математикой.

    В начале 1835 года, когда Бакунину шел 21-й год, он поехал в отпуск к родител!Ям и решил не возвращаться в часть.

    Покончив с военной карьерой, Михаил мечтал стать профессором философии. Отец Бакунина думал удержать сына в родовом имении, где тот мог бы удовлетворить свою жажду деятельности. Но все обернулась иначе. Быв-пхий артиллерийский офицер решил отправиться в Москву — преподавать математику и готовить себя к деятельности профессора философии.

    Бакунин рассматривал свой отъезд в Москву как разрыв с той социальной средой, которая окружала его с рождения, как утверждение —■ вопреки ей — своей индивидуальности.

    В Москве Бакунин пробыл не очень долго. В 1840 году, в 26-летнем возрасте, он покинул Россию и отправился в Берлин, где испытал влияние революционного движения, развернувшегося среди интеллигенции и рабочих.

    Можно предполагать, что, направляясь в Берлин, Бакунин думал о подготовке блестящей карьеры чиновника царской империи. Однако в конце 1842 года, заметив сле.жку со стороны царокой охранки, «опекавшей» русских эмигрантов, Бакунин уехал в Цюрих. Через несколько месяцев в этот город прибыл немец Вейтлинг, портной по профессии, выдвинувший идеи утопического коммунизма.

    Бакунин резко критиковал коммунизм Вейтлинга, считая его режимом «невыносимого принуждения»19. Бакунин обвинял Вейтлшгга в том, что тот уделяет внимание только удовлетворению материальных потребностей людей, игнорируя их духовные интересы. Однако Бакунин, который тогда еще не был анархистом и именовал себя философом-радикалом, признавал, что «коммунизм стал теперь мировым вопросом, которого пи один государственный деятель не может игнорировать, а тем более разрешать просто силой»20.

    Бакунин написал несколько статей, восхвалявших коммунизм Вейтлшгга. Он заявлял, что этот коммунизм сродни раннему христианству. «Христианство,—писал ои,— также выступало вначале односторонне как отрицание, как разрушение всех национальных различий. Впоследствии внутри христианского мира снова образовалось разумное различие. Но до тех пор, пока христианство сохраняло еще свою мощь, оно в отдельные великие исторические моменты было также в состоянии снова устранять обособление наций и объединять их все в одной великой общей цели. Лучшим доказательством этому могут служить крестовые походы»21.

    Приводимый Бакуниным пример крестовых походов явно сомнителен, ибо из его высказывания можно сделать вывод, что в основе этих походов лежали лишь религиозные мотивы. В действительности же здесь надо также учитывать экспансионистские устремления, экономическое и политическое соперничество.

    Из-за статей Бакунина в газете «Швейцер реоублика-нер» швейцарская полиция стала рассматривать его как поборника идей Вейтлинга. В это время Вейтлинга заподозрили в подготовке издания его «Евангелия бедных грешников». Глубокой ночью полиция произвела обыск в одной из типографий, где, как предполагалось, производилась эта работа. Вслед за обыском полиция арестовала Вейтлинга. В захваченных бумагах фигурировала фамилия Бакунина, и швейцарская полиция информировала царскую охранку о его деятельности.

    Швейцарское правительство сообщило царскому правительству о выдвинутых против Бакунина обвинениях (к тому времени он из предосторожности уже покинул гостеприимную Швейцарию), и машина царского правосудия заработала. Бакунин был заочно приговорен к лишению дворянского звания, всех прав состояния и к ссылке в Сибирь. Бывшему дворянину, осужденному на ссылку, был даже передан приказ петербургского правительства о возвращении в Россию.

    Разумеется, Бакунин не подчинился этому приказу царя. Он отправился в Париж, где встретился с эмигрировавшим из Германии Карлом Марксом, который был на четыре года моложе его. Тогда Бакунин превозносил эрудицию Маркса и его беззаветную преданность делу пролетариата. Итак, в 1843 году Бакунин — в Париже. Вынесенный Бакунину приговор создавал ему определенную репутацию, и он пользовался некоторым уважением в прогрессивных кругах французской столицы. Он встречался с последователем Фурье Виктором Консидераном, христианским социалистом Ламеиие, Жорж Саид, Луи Бланом. Особенно тесные связи у него установились с Прудоном, что было неудивительно, учитывая близость их идейных устремлений.

    Бывший артиллерийский офицер был поражен той жестокостью, с которой царское правительство подавило польское восстание, вспыхнувшее в Кракове в 1846 году. 29 ноября 1847 года — по случаю годовщины польского восстания 1831 года — Бакунин по приглашению двух молодых поляков выступил на собрании и произнес речь, которая привлекла внимание русского посольства в Париже.

    Царский посол потребовал немедленной высылки Бакунина, что и было сделано правительством июльской монархии. Одновременно посол России распустил слухи, будто Бакунин является агентомнпровокатором, состоящим на службе русского правительства. Таким способом он стремился дискредитировать Бакунина в глазах участии ков международного революционного движения. Французское правительство, использовавшее любые методы в борьбе с революционными элементами, подхватило клевету царского посла и соответственно информировало правительство Бельгии, цце обосновался Бакунин.

    Указанные события происходили в 1847 году. В это время Карл Маркс и его друг Фридрих Энгельс работали над произведением, призванным оказать глубочайшее влияние на международное рабочее движение: они писали «Манифест Коммунистической партии», который был опубликован в 1848 году.

    В Брюсселе Бакунин вновь встретился с Карлом Марксом. Однако их дороги со времени первой встречи в 1843 году далеко разошлись. Написав с Фридрихом Энгельсом «Манифест Коммунистической партии», Карл Маркс разработал в главных чертах философию диалектического материализма и на основе глубокого анализа капиталистического общества обнаружил, что это общество несет в себе зародыши собственного разрушения и порождает своего могильщика — пролетариат.

    РЕВОЛЮЦИИ 1848 ГОДА В ЕВРОПЕ

    23 февраля 1848 года в Париже разразилась революция, и на следующий день была провозглашена республика.

    Что же произошло, что же послужило причиной для столь решительных перемен? Дело в том, что во фран-цузоко(м обществе резко обострились противоречия в результате выхода на общественную арену новых социальных сил, выдвигавших собственные требования. Это был прежде всего рабочий класс, долгое время не отделявший своей борьбы от выступлений мелкой буржуазии, а теперь начавший осознавать специфичность своего положения и целей своей борьбы.

    Февральская революция 1848 года свергла июльскую монархию, под эгидой которой промышленная буржуазия участвовала в управлении страной, хотя степень этого участия не соответствовала ее реальной силе. Революция не могла игнорировать значения рабочего класса и растущего влияния на трудящихся идей социализма. Именно в силу этого рожденная революцией буржуазная республика вынуждена была создать социальные институты, а ее деятели — усиленно и много говорить о положении трудящихся (не предпринимая, правда, никаких практических мер для его улучшения).

    Один из рабочих был назначен членом Временного правительства. Была создана Люксембургская комиссия 22 во главе с Луи Бланом и рабочим Альбером, занимавшаяся вопросами «организации труда». Луи Блан рисовал деятельность Люксембургской комиссии в идиллических

    красках. Вступая на пост председателя комиссий, ой заявил:

    «Доказано, что так называемые мечтатели держат ныне в своих руках управление обществом. «Невыносимые» люди стали вдруг людьми необходимыми»23.

    Слушая речь Луи Блана, делегаты будто бы плакали от умиления. Но на этом заседании не было представителей от предпринимателей. Когда же они стали участвовать в работе комиссии, идиллии быстро пришел конец. «Теоретические» дискуссии в Люксембургском дворце служили прикрытием политики игнорирования интересов трудящихся. В конечном счете стало ясно, что Люксембургская комиссия создана лишь для обмана рабочих. Что же касается поднятых на ее заседаниях «теоретических» проблем, то они относились к области утопического социализма.

    В 1848 году Карл Маркс и Фридрих Энгельс опубликовали бессмертный «Манифест Коммунистической партии». Вскрыв механизм экономических кризисов при капитализме, они писали:

    «Каким путем преодолевает буржуазия кризисы? С одной стороны, путем вынужденного уничтожения целой массы производительных сил, с другой стороны, путем завоевания новых рынков и более основательной эксплуатации старых. Чем же, следовательно? Тем, что она подготовляет более всесторонние и более сокрушительные кризисы и уменьшает средства противодействия им.

    Оружие, которым буржуазия ниспровергла феодализм, направляется теперь против самой буржуазии.

    Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие,—современных рабочих, пролетариев»24.

    РЕВОЛЮЦИЯ В ПАРИЖЕ

    Именно пролетарии и вступили в борьбу в июньские дни 1848 года.

    Временное правительство республики, стремясь ослабить безработицу, решило создать «национальные мастерские»25 по образу и подобию предприятий, создававшихся в 1789 году и в 1830 году.

    «Национальные мастерские» были учреждены до образования Люксембургской комиссии и подчинялись министру общественных работ Мари26— ярому врагу социализма. Этот субъект стремился так поставить дело, чтобы «национальные мастерские» дискредитировали самое идею социализма. Общественные средства растрачивались, а рабочих не обеспечивали действительно полезной работой. Чтобы породить недовольство, им выдавали крайне низкую зарплату.

    В начале марте 1848 года число рабочих, запятых в «национальных мастерских», составило 17 тысяч человек, в начале апреля —49 тысяч, а 15 мая —уже 100 тысяч. В этот день парижские рабочие, устроив демонстрацию, ворвались в зал заседаний Учредительного национального собрания. События 15 мая знаменовали собой разрыв между рабочим классом и мелкой буржуазией. В тот же день, после провала выступления трудящихся, в какой-то степени предвещавшего июльские события, Гарнье-Пажес заявил: «Нам необходима твердая, честная и умеренная республика».

    С этого момента буржуазия взяла курс на ликвидацию «национальных мастерских». Доступ в них был затруднен. Повременную оплату труда заменили сдельной. Рабочие, не являвшиеся уроженцами Парижа, должны были отправиться в Солонь якобы для проведения земляных работ. Кроме того, по распоряжению от 21 июня все неженатые рабочие увольнялись из «национальных мастерских», и им предоставлялся выбор — стать безработными или солдатами.

    Итак, парижские рабочие былй вынуждены поднйтьсй на борьбу. Их выступление началось 23 июня, а на следующий день, 24 июня, от улицы Сен-Дени до улицы Сент-Антуан и вокруг Пантеона возникли баррикады. Исполнительная комиссия — верховный правительственный орган—подала в отставку. Власть перешла в руки кровавого диктатора — генерала Кавеньяка, который уже приобрел соответствующий опыт в Алжире, расправляясь с местными жителями.

    БАКУНИН В ПАРИЖЕ

    Узнав о разразившейся в Париже революции, Бакунин сразу же решил отправиться во Францию. Он доехал поездом до франкенбельгийской границы, а затем за три дня пешком добрался до Парижа. Во французскую столицу он прибыл 26 февраля. Не разобранные еще баррикады свидетельствовали о недавних жестоких (боях.

    Буржуа на улицах города видно не было. Перепуганные, они из предосторожности не покидали своих домов, ожидая установления «полного» спокойствия. Зато повсюду встречались вооруженные рабочие. Они выглядели как стражи победившей революции.

    Легко себе представить, какую бурную радость испытывал Бакунин при виде восторжествовавшей в Париже революции. На собрания крайне левых групп он всегда отправлялся с ружьем, быть может полагая, что сам в какой-то степени причастен к революционным боям, хотя к моменту его прибытия в город страница вооруженной борьбы была уже перевернута.

    Обстановка в Париже была тогда накалена до предела. Бакунин часто выступал; он проповедовал идеи, более или менее близкие к утопическому коммунизму Вейтлинга,— о равенстве заработной платы, социальном нивелировании во имя равенства, освобождении всех славян, уничтожении всех государств, непрерывной революции и борьбе до полного истребления врага.

    Бакунина не мог удовлетворить ход февральской революции 1848 года. По его словам, он сыграл главенствующую роль в проведении рабочей демонстрации 17 марта 1848 года против привилегированной касты, против национальной гвардии — военной организации, состоявшей из консервативных буржуазных элементов Населения Парижа.

    Чары революционного Парижа весны 1848 года недолго действовали на Бакунина. Уже в первые дни апреля он уехал в Страсбург, а оттуда отправился во Франкфурт, где заседал «предпарламент», оказавшийся неспособным осуществить буржуазную революцию в Германии. Затем Бакунин поехал в Берлин, откуда был выслан. Тогда он обосновался в Бреславле (ныне Вроцлав). Сюда дошли клеветнические слухи, которые распустил о Бакунине посол России в Париже, и вокруг Бакунина создалась определенная атмосфера недоверия.

    В начале июня 1848 года в Праге состоялся славянский конгресс. Обрисуем вкратце тогдашнюю политическую обстановку в Австрии. 13—15 марта 1848 года в Вене победила революция. Два месяца спустя, 15 мая 1848 года, в столице Австрии произошло новое восстание, вынудившее императора бежать из Вены. Князю Виндишгрецу удалось сконцентрировать войска вокруг столицы и взять город, атаковав его с линий внешней обороны. Таким образом Виндишгрец выполнил совет, данный Тьером Луи^Филип-пу в феврале 1848 года. Он применил тот метод, которым сам Тьер воспользовался в 1871 году против Парижской Коммуны.

    Пражский конгресс проходил в обстановке, когда угнетаемые Австрийской империей национальности стремились добиться освобождения. Австрийцы немецкого происхождения добивались своего присоединения к Германии, австрийцы итальянского происхождения — к Италии, а венгры хотели отделиться от Австрийской империи, точно так же как и чехи, моравы, словаки, русины, поляки, хорваты и сербы.

    БАКУНИН В ПРАГЕ

    Пражский конгресс был созван чехом Палацким — главой временного чешского правительства. В противовес предложениям о компромиссном соглашении с Австрией Бакунин выдвинул на съезде проект создания великой демократической славянской империи со столицей в Константинополе. Причем в эту империю должны были войти также греки и венгры. Такой проект явно отдавал фантастикой.

    Пражский конгресс не поддержал идею Бакунина о союзе славянских народов. Тем временем австрийская династия готовила расправу над чехами и, провоцируя их, создала в Праге реакционное военное правительство.

    12 июня 1848 года восстали чешские студенты. Они сразу же были вынуяздены вступить в борьбу с «Обществом защиты порядка и мира»—своего рода гражданской гвардией, созданной реакционно настроенными немцами с целью сохранения австрийского господства над Богемией. Вскоре, однако, стало ясно, что «гражданская гвардия» не может самостоятельно справиться с чехами, и тоща в борьбу вмешались правительственные войска под командованием Виндшпгреца. В результате чешское восстание было подавлено.

    Во время восстания Бакунин находился в Праге и активно участвовал в боях, пытаясь воспрепятствовать распылению сил повстанцев. После поражения восстания он отправился в Бреславль, куда и прибыл 20 июня 1848 года.

    Реакционные силы Европы действовали весьма активно. Едва восстание в Праге было подавлено, как в Париже произошло первое крупное столкновение между рабочим классом и стоящей у власти буржуазией — известные события 23—26 июня 1848 года, во время которых погибло 10 тысяч рабочих.

    ИЮНЬСКАЯ БОЙНЯ 1848 ГОДА

    Во время этой первой крупной схватки рабочего класса и буржуазии, выступавших совместно еще в период революционных февральских боев 1848 года, правительство использовало значительные военные силы. Однако парижские повстанцы сражались с исключительным мужеством.

    В уличных сражениях были убиты генералы Бреа, Дю-вивье и Негрие. Буржуазия проявила неслыханную жестокость. Как писала брюссельская буржуазная газета «Эндапанданс бельж», «то была война на истребление».

    Кавеньяк пустил в ход артиллерию, зажигательные ракеты. Он приказал беспощадно расправляться со всеми на взятых штурмом баррикадах. Войну против парижских рабочих он вел методами усмирения Алжира. Но несмотря на то что в действие были введены огромные силы, Кавеньяк смог одолеть повстанцев лишь 26 июня.

    Говоря об июньском восстании, являющемся важной вехой в истории международного рабочего движения, Фридрих Энгельс так характеризовал борьбу парижских рабочих:

    «Сорок тысяч рабочих сражались четыре дня с противником, превосходившим их вчетверо, и были на волосок от победы. Еще немного — и они закрепились бы в центре Парижа, взяли бы ратушу, учредили бы временное правительство и удвоили бы свою численность как за счет населения захваченных частей города, так и за счет мобильной гвардии, которой нужен был тоща лишь толчок, чтобы перейти на сторону рабочих»27.

    Восстание парижских рабочих открыло новую главу в истории французского революционного движения. Оно внесло ясность в само понимание социализма. В результате восстания произошло необходимое размежевание между домарксовскими социалистическими теориями, игнорировавшими основной вопрос — вопрос классовой борьбы между пролетариями и их эксплуататорами, и научным социализмом Маркса и Энгельса.

    В этой связи Ленин писал: «Революция 1848 года наносит смертельный удар всем этим шумным, пестрым, крикливым формам Зомарксовского социализма. Революция во всех странах показывает в действии разные классы общества. Расстрел рабочих республиканской буржуазией в июньские дни 1848 года в Париже окончательно определяет социалистическую природу одного пролетариата... Все учения о неклассовом социализме и о неклассовой политике оказываются пустым вздором»28.

    Расправа с парижскими рабочими в июне 1848 года сыграла на руку цезаризму и облегчила избрание на пост президента республики Луи-Наполеона Бонапарта, соперничавшего на выборах с Кавеньяком. При вступлении на этот пост будущий Наполеон III всячески расхваливал Кавеньяка, заявив, что «его поведение должным образом соответствовало присущей ему лояльности и чувству долга—первому необходимому качеству главы государства».

    Так палач, которому суждено было удушить республику 2 декабря 1851 года, воздавал должное организатору июньской бойни 1848 года. В тот момент он еще разглагольствовал о «создании республики, отвечающей всеобщим интересам», но уже, видимо, замышлял государственный переворот, который сделал его императором.

    Антирабочая политика буржуазии в конечном счете подготовила ликвидацию республики и установление Второй империи, которая привела к Седану. В июне 1848 года рабочий класс понес тяжелое поражение, и ему потребовалось несколько лет, чтобы восстановить свои силы и подготовиться к новым сражениям.

    КИПЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫХ СТРАСТЕЙ

    Бакунин, который вследствие измышлений царского посла по-прежнему слыл «русским агентом», покинул Бреславль и поехал в Берлин, откуда его снова выслали. Тогда он отправился в Дрезден, но здесь с ним обошлись точно так же. Наконец, Бакунин поселился в Ангальте — небольшом германском государстве с более демократическими порядками. Там он опубликовал воззвание к славянам, призвав их к уничтожению русского, австрийского, прусского и турецкого государств и организации совместной борьбы с участием немцев и венгров.

    Осенью 1848 года в Австрии и Германии произошли новые революционные потрясения. 31 октября 1848 года императорские войска заняли Вену, а 10 ноября прусские войска во главе с генералом Врангелем вступили в Берлин и разоружили национальную гвардию. Прусский король заявил, что он отказывается принять конституцию без согласия князей — а они были, разумеется, ее решительными противниками. Свое официальное заявление король обнародовал 3 апреля 1849 года.

    Немецкие революционеры вели активную борьбу за введение конституции. Под этим лозунгом вспыхнули восстания в герцогстве Баденском, Пфальце и Дрездене. 30 апреля 1849 года король Саксонии объявил о роспуске парламента. Распространился слух, что к Дрездену приближаются прусские войска. 3 мая народ пошел на штурм арсенала, стремясь захватить оружие. Началось сражение с королевскими войсками. Дрезден покрылся баррикадами. Король бежал из столицы.

    Таким образом, обстановка благоприятствовала развитию революционного движения. Однако его руководители допустили ошибку, согласившись на перемирие, которое позволило королю подвести к городу войска и перейти в контрнаступление.

    Бакунин принял участие в дрезденском народном восставши. Он поддерживал связь с композитором Рихардом Башнером, тоже примкнувшим к повстанцам. Бакунин подчинился временному революционному правительству. Рассказывают, что, когда поражение революционных сил стало неизбежным, он предложил руководителям восстания собраться в городской ратуше и погибнуть, взорвав ее.

    Предложение было отвергнуто, и Бакунин взялся вывести повстанцев из осажденного Дрездена, воспользовавшись тем, что кольцо окружения не было сплошным. Он спас таким образом около 1800 революционных бойцов и намеревался повести их в Богемию. Однако повстанцы постепенно рассеялись, и, когда Бакунин прибыл в Хемниц (цыне Карл-Маркс-штадт), с ним оставался один только Гейбнер.

    Бакунин и Гейбнер изнемогали от усталости. Они решили провести ночь с 10 на 11 мая 1849 года в гостинице «Голубой ангел». Здесь их задержали местные бюргеры и передали командованию прусского батальона. Арест Бакунина был, разумеется, с радостью встречен в Петербурге. Недаром же царское правительство пообещало выдать награду 10 тысяч рублей любому, кто поможет задержать Бакунина.

    Бакунина отправили сначала в городскую тюрьму Дрездена, а затем в крепость Кенигштейн. 14 января 1850 года он был приговорен к смертной казни. Такой же приговор был вынесен его товарищу — Гейбнеру — и еще одному революционному деятелю — Реккелю.

    Смертную казнь Бакунину заменили пожизненным заключением. Он был выдан австрийскому правительству, которое посадило его в тюрьму в Праге, а затем перевело в Ольмюц. 15 мая 1851 года австрийские власти вторично приговорили своего узника к смертной казни через повешение. Но и на этот раз смертная казнь была заменена пожизненным заключением, причем расходы на питание возлагались на заключенного, что выглядело особенно чудовищным.

    Но Бакунин не долго пробыл в австрийской тюрьме. Он был передан царской полиции и заключен в Петропавловскую крепость.

    Ill

    БАКУНИН И ЕГО «ИСПОВЕДЬ» ЦАРЮ НИКОЛАЮ I

    Бакунин попал в Петропавловскую крепость 37 лет. Богатырь, который ел за четверых и обладал недкийинной физической силой, с трудом переносил условия тюрьмы, тем более что он должен был провести здесь всю жизнь.

    В петербургскую тюрьму Бакунина заточили в мае 1851 года, а в марте 1854 года он был переведен в Шлис-сельбургскую крепость, где пробыл до 1857 года.

    В первые два месяца заключения в Петропавловской крепости Бакунин думал, что власти совершенно забыли р нем. Но их забывчивость была скорее показной, нежели действительной. Когда минули эти два месяца, в камеру к узнику явился министр внутренних дел граф Орлов. Он заявил, что послан царем с его личным поручением. «Скажи ему,— приказал Николай I министру,— чтоб он написал мне, как духовный сын пишет духовному отцу». Выполнив поручение царя, граф Орлов спросил Бакунина, согласен ли он это сделать.

    Николай I явно хотел, чтобы узник отрекся от своих убеждений. В принципе можно было представить себе желание написать письмо монарху. Главное, однако, — содержание этой необычной исповеди, с которой «духовный сын» обратился к такому своеобразному «духовному пастырю», как царь.

    В июле — августе 1851 года Бакунин, находясь в Петропавловской крепости, написал свою нашумевшую «Исповедь», адресованную его «императорскому величеству», «всемилостивейшему государю».

    Я часто думал о том, какой поток ругани обрушился бы на Карла Маркса, если бы он вдруг пошел на что-либо подобное. Однако в отношении этого бакунинского документа, который объективно представляет собой очевидное проявление отступничества, определенные круги всегда хранили многозначительное молчание.

    Во Франция «Исповедь» была напечатана лишь Ё 1932 году издательством «Ридер» в переводе Полетт Брюп-баше с предисловием Фрица Брюпбаше и комментариями Макса Неттлау. На французском языке «Исповедь» сейчас найти невозможно, и поэтому я счел целесообразным вновь опубликовать ее в приложении к данной работе.

    Этот важнейший документ хорошо передает мысль Бакунина, отражает его душевное состояние и показывает, с какой легкостью «кающийся грешник» согласился поведать царственному исповеднику о своих заблуждениях.

    Во всех прочитанных мною высказываниях по поводу «Исповеди» сквозит стремление простить Бакунину этот шаг. Его проявляют не только приверженцы Бакунина, но и проповедники определенного рода буржуазной морали. Они говорят: чтобы судить о подобном поступке, надо поставить себя на место Бакунина.

    Но эти люди забывают, что аналогичные ситуации не раз возникали с той поры. Я знал немало борцов, к которым в мрачные годы гитлеровской оккупации обращались с подобными же предложениями. Но они гордо отвергали их, преисполненные презрения к тем, кто брал на себя роль посредника.

    Так поступил, в частности, прославленный герой, наш дорогой товарищ Габриель Перй, которому ясно дали понять, что его помилуют, если он согласится осудить свою прошлую деятельность. Это отступничество открыло бы перед ним ворота тюрьмы и позволило бы ему дышать воздухом свободы — но какой ценой!

    Несгибаемой стойкости Габриеля Перй посвящены стихи Арагона «Баллада о том, кто пел во время казни»:

    «И был бы выбор иной,

    Путь все тот же выбрал бы я...»

    Чей-то голос взлетел над тюрьмой,

    О грядущих днях говоря.

    В одиночке его в ту ночь Были двое. И каждый шептал:

    «СДайся... Сдайся... Сомнения прочь...

    Ты от этой жизни устал.

    Жить ты мог бы, как я и он,

    Мог бы, мог бы ты жизнь сохранить.

    Только слово — и ты спасен,

    На коленях ты мог бы жить».

    «И был бы выбор иной,

    Путь все тот же выбрал бы я...»

    Этот голос летит над тюрьмой,

    Для (грядущих дней говоря.

    «Только олово — и эту дверь Ты откроешь словом одним,

    И не нужен палач теперь,

    И конец страданьям твоим.

    Только слово, чтоб жить потом...

    Только олово... Одна только ложь...

    Помни, помни, помни о том,

    Как утренний овет хорош».

    «И был бы выбор иной,

    Путь все тот же выбрал бы я...»

    Этот голос летит над тюрьмой,

    С поколеньем другим говоря...

    И вот приходят за ним.

    Немецкая речь звучит.

    «Покорись», — переводит один,

    Но спокойно он вновь говорит:

    «И был бы выбор иной,

    Путь все тот же выбрал бы я...»

    Пусть звучит за тюремной стеной Эта песня грядущего дня...» К

    СОМНИТЕЛЬНЫЕ ОПРАВДАНИЯ

    Бакунину не нужно было думать о спасении своей жизни — смертный приговор ему заменили пожизненным заключением. «Исповедью» он хотел, почвидимому, растрогать царя и добиться прощения. Для Бакунина, очевидно, все средства были хорошил Подобные расчеты свидетельствовали о том, что Бакунин проявлял определенную наивность и что он в известной степени был лишен моральной устойчивости. Подлинный революционер не может так поступать — он ни при каких условиях не имеет права добиваться свободы ценой отступничества. Мы увидим, что «Исповедь» Бакунина — это не что иное, как жалкое отречение от революционной деятельности. Причем описана она с такими подробностями, которые революционер никогда не должен разглашать — ни письменно, ни устно.

    Текст «Исповеди» Михаила Бакунина я предоставляю в распоряжение французских читателей. Его я получил благодаря любезности советских друзей, которым и приношу свою благодарность. Этот текст полностью напечатан в приложении, и я хочу его прокомментировать.

    «Исповедь» начинается банальным вступлением. Бакулин заявляет, что, копда его доставили в Россию, он был поражен и тронут благородным, человеческим, снисходительным обхождением.

    Как можно было, не сгорая со стыда, писать следующие строки: «Да, государь, я буду исповедоваться Вам как духовному отцу, от которого человек ожидает не здесь, но для другого мира прощения, и прошу бога, чтобы он мне внушил слова простые, искренние, сердечные, без ухищрения и лести, достойные одним словом найти доступ к сердцу Вашего императорского величества»29.

    Следовательно, в отличие от более позднего периода Бакунин тогда еще не считал бога главным врагом, подлежащим ниспровержению. А когда Бакунин говорил о прощении «для другого мира», он ценою собственного унижения рассчитывал вызвать у Николая I чувство снисхождения.

    В «Исповеди» Михаила Бакунина во всех деталях расписывается, как он занялся немецкой философией, а затем отошел от нее. Бакунин особо останавливается на том, при каких обстоятельствах и коща он впервые услышал слово «коммунизм».

    БАКУНИН ОТРЕКАЕТСЯ...

    Попирая свое прошлое, Бакунин заявляет, что он оторвался от родины, от России. Все последовавшие грехи и несчастья он считает результатом этого легкомысленного шага. Затем Бакунин отмечает, что в Берлине он стал понемногу излечиваться от своей философской болезни, а в Швейцарии начались его политические разочарования. Он описывает царю политическое положение в Швейцарии во время своего пребывания там.

    Рассказывая о связях с немецким коммунистом-утоли-стом Вейтлингом, Бакунин подчеркивает, что он спорил против теории Вейтлинга, факты же выслушивал с боль-

    Шйм любопытством. Бакунин пишет: «Я сам никогда не был коммунистом»30. Это расчет на определенную благожелательность царя.

    Весьма знаменательно следующее: автор «Исповеди» усиленно подчеркивает, что он не принадлежал ни к одной «секте» социалистов или коммунистов. Бакунин утверждает, что у него не было намерения написать книгу о России и Польше. Так он попытался опровергнуть сообщение, переданное полицией Швейцарии царской полиции.

    Подробно описывая свое поведение, Бакунин отмечает в «Исповеди»: «До 1844-го года, государь, мои грехи были грехи внутренние, умственные, а не практические: я съел не один, а много плодов от запрещенного древа познания добра и зла — великий грех, источник и начало всех последовавших преступлений, но еще не определившийся тогда еще ни в какое действие, ни в какое намерение. По мыслям, по направлению я был уж совершенным и отчаянным демократом, а в жизни неопытен, глуп и почти невинен, как дитя. Отказавшись ехать на повелительный зов правительства, я совершил свое первое положительное преступление »31.

    Не знаю, каково впечатление читателей от этого заявления, но лично мне трудно понять, как человек типа Бакунина мог испытывать потребность в подобном унижении перед царем, обращаясь к тирану как к «духовному отцу».

    После целого ряда подробностей о своих связях в Париже с поляками, с Тургеневым Бакунин перечисляет имена встреченных им в столице Франции французских демократов и социалистов. Говоря о приезжавших в Париж русских, с которыми ему доводилось видеться, Бакунин пишет: «Но молю Вас, государь, не требуйте от меня имен»32.

    Безудержно бия себя в грудь и теряя всякое чувство достоинства, Бакунин выражает сожаление по поводу того, что 17 (29) ноября 1847 года он произнес речь о Польше, за которую по требованию русского посольства его выслали из Парижа. Затем Бакунин указывает на свое нежелание поддерживать связи с обществом немецких и бельгийских коммунистов и радикалов, существовавшим тогда в Брюсселе, ибо, пишет он, «манеры и тон их мне не нравились»33.

    Бакунин, по его собственному признанию, посещал более аристократические круги, сведя знакомство с бывшим министром графом Меродом и графом Монталамбером.

    Известно, что в феврале 1848 года Бакунин из Брюсселя отправился в Париж, где произошла революция, и целый месяц провел, как он пишет, в состоянии «духовного пьянства»34. Но он хотел быть невдалеке от русской границы. Бакунин рассказывает, как Временное правительство Франции выдало ему по его просьбе 2 тысячи франков на путевые расходы.

    В этой связи некоторые русские, жившие в Париже, утверждали, что Бакунин был агентом Ледрю-Роленан.

    ГОРЯЧАЯ ЛЮБОВЬ К ЦАРЮ

    Всячески унижаясь перед царем, Бакунин заявляет, что он никогда не намеревался посягать на жизнь монарха и что подобные обвинения беспочвенны. «К тому же, государь,— пишет Бакунин,— в душе моей, собственно, против Вас никогда не было даже и тени ненависти. Когда я был юнкером в Артиллерийском училище, я, так же как и все товарищи, страстно любил Вас»35.

    Затем Бакунин пускается в подробные рассуждения о славянском конгрессе, состоявшемся в 1848 году в Праге, пишет в этой связи о «волюнтаризме» своего поведения и заявляет: «...Неестественное, несчастное положение, в которое я, впрочем, сам привел себя, заставляло меня иногда быть шарлатаном против воли. Без связей, без средств, один со своими замыслами посреди чужой толпы, я имел только одну сподвижницу: веру, и говорил себе, что вера переносит горы, разрушает преграды, побеждает непобедимое и творит невозможное, что одна вера есть уже половина успеха, половина победы... Одним словом, я хотел верить, хотел, чтобы верили и другие. Не без тру-

    Да й не без тяжкой борьбы Достайалась btoe сйя лоЖйай, искусственная, насильственная вера; не раз в уединенных минутах находили на меня мучительные сомнения, сомнения и в нравственности, и в возможности моего предприятия; не раз слышался мне внутренний укоряющий голос и не раз повторял я себе слова, сказанные апостолу Павлу, когда он назывался еще Савлом: „Жестоко же есть противу рожна играти”» 36.

    Здесь все рассчитано на то, чтобы «растрогать» царя и заслужить у него прощение. Снова испытываешь чувство неловкости, когда думаешь, что эти строки вышли из-под пера человека, который позднее стал проповедником «радикального и повсюдного всеразрушения»37.

    Касаясь положения в России и упоминая об отдельных мерах, которые могли бы быть осуществлены в интересах народа, Бакунин смиренно добавляет: «Не мое дело рассуждать о сих предметах, знают государь да начальство, мое же дело повиноваться»38. Что и говорить, довольно-таки странная для революционера позиция.

    В связи с проблемой революции в России Бакунин приводит такие доводы, от которых не отказался бы и сам царь. Не удивительно, что Николай I, читая «Исповедь», подчеркнул это место. Нетрудно представить, что подумал царь, коида дошел до следующих строк: «Одним словом, государь, моему преступлению против Вашей священной власти в мысли и в намерениях не было ни границы, ни меры! И еще раз благодарю провидение, что, остановив меня вовремя, оно не дало мне ни совершить, ни даже начать ни одного из моих гибельных предприятий против Вас, моего государя, и против моей родины»39.

    Далее Бакунин пишет: «...Я вполне и от глубины души сознаю, что более всего я преступник против Вас, государь, преступник против России и что мои преступления заслуживают казнь жесточайшую!»40. На полях этой фразы царь пометил: «Повинную голову меч не сечет, прости ему бог!»41.

    «МЕА CULPA»

    Продолжая «теа culpa», Бакунин отмечает: еще будучи на свободе, он вздумал-де написать царю письмо, с тем чтобы молить о прощении и просить его ваять под свое покровительство всех славян. Не удивительно, что на полях «Исповеди», рядом с этой бакунинской фразой, царь пометил: «Жаль, что не прислал!»42.

    Бакунин неоднократно и с большой болью упоминает в «Исповеди» обвинение в шпионаже в пользу царизма, которое было выдвинуто против него некоторыми демократами и революционерами. Подобные обвинения было, разумеется, нелегко переносить.

    Вспоминая о революционных планах, разработанных им во время пребывания в Праге, Бакунин пишет царю: «Я хотел превратить всю Богемию в революционный лагерь, создать в ней силу, способную не только охранять революцию в самом краю, но и действовать наступательно вне Богемии, возмущая на пути все славянские племена, призывая все народы к бунту, разрушая все, что только носит на себе печать австрийского существования,— идти на помощь мадьярам, полякам, воевать, одним словом, против Вас самих, государь!»43

    Бакунин останавливается на интервенции России в Венгрии, предпринятой для оказания помощи австрийским войскам, и объясняет царю, что именно в связи с этим он написал второе «Воззвание к славянам», в котором «призывал славян к революции и к войне против австрийцев, а также и против российских, хоть и славянских войск...»44.

    «Исповедь» наглядно показывает, какое представление о власти имел в первый период своей деятельности человек, ставший впоследствии анархистом и противником любой власти, кроме своей собственной. Говоря о революции в Богемии, оценивая настроения чехов и обвиняя их в болтовне, Бакунин пишет: «Я убедился и в том, что, оставив широкое поле для их самолюбия и уступив им все внешности власти, мне будет нетрудно овладеть самою властью, когда революция начнется»45.

    В своей «Исповеди» Бакунин подробно описывает царю также события в Германии, рассказывая о подготовке к революции, которой в конечном счете не произошло.

    Немцы для Бакунина были странным народом. Бакунин считал, что они не понимают необходимости объединения своих усилий. Что же касается французских демократов, то, по его мнению, их сильной и опасной чертой была дисциплинированность. В этой связи Николай I пометил на полях «Исповеди»: «Разительная истина!!!»46 «В немцах, напротив, преобладает анархия»47,— писал Бакунин, приходя к выводу, что какое-либо политическое объединение Германии невозможно.

    Бакунин с презрением критикует деятельность Центрального комитета немецких демократов и избранных им руководителей — Дестера, Гекзамера и графа Рейхенбаха.

    Касаясь революционного движения в Саксонии, Бакунин обращается к царю так, словно этот деспот состоял в революционной организации: он критикует недостаточную подготовку революционного выступления в Дрездене и даже объясняет Николаю I, какие меры следовало бы принять, чтобы обеспечить победу революции.

    Бакунин беззастенчиво нападает на саксонский Демократический комитет, отмечая, что он бежал в Англию. Николай I обратил внимание на это место «Исповеди», отчеркнув его карандашом.

    НЕ УПУЩЕНА НИ ОДНА ДЕТАЛЬ

    В конечном счете Бакунин нависал царю такой подробный доклад о положении в Германии в 1849 году, словно хотел посвятить владыку России в методы борьбы, применяемые революционной демократией. Он назвал множество имен.

    Свою «Исповедь» Бакунин завершает описанием событий, положивших конец его революционной деятельности. Он не упускает даже второстепенных деталей и не скрывает, что в различных городах Европы, вде он участвовал в революционных выступлениях, некоторые его соратники питали к нему чувство недоверия. Бакунин раздает налево и направо свидетельства о благонравном поведении и выступает по тому или иному вопросу с критическими суждениями. Однако, имея в виду натуру Бакунина, следует полагать, что в его похвалах и приговорах содержится немалая доза субъективизма.

    Особенно показательна последняя часть «Исповеди», где Бакунин пишет, что его «бесполезная и преступная»48 жизнь подходит к концу, и заявляет: «Мне остается только благодарить бога, что он остановил меня еще вовремя на широкой дороге ко всем преступлениям»49.

    О том, насколько далеко зашел Бакунин в самоуничижении, свидетельствуют следующие строки: «Исповедь моя окончена, государь! Она облегчила мне душу. Я старался сложить в нее все грехи и не позабыть ничего существенного...»50.

    Что можно сказать о революционере, который, позволив арестовать себя в гостинице «Голубой ангел», не упрекает себя в этом, а морально пресмыкается перед царем: «Я — преступник великий и не заслуживающий помилования!»51

    Чуть ли не сожалея об отсутствии в России смертной казни, Бакунин просит послать его на каторжные работы, чтобы не «гнить в вечном крепостном заключении»52.

    Д емонстрируя духовный мазохизм, Бакунин пишет Николаю'Г в конце «Исповеди»:"

    «Нигде не было мне так хорошо, ни в крепости Ке-нииптейн, ни в Австрии, как здесь, в Петропавловской крепости, и дай бог всякому свободному человеку найти такого доброго, такого человеколюбивого начальника, какого я нашел здесь, #к своему величайшему счастью! И несмотря на то, если бы мне дали выбрать, мне кажется, что я вечному заключению в крепости предпочел бы не только смерть, но даже телесное наказание»53.

    Затем Бакунин просит разрешить ему прощальное свидание с отцом и с сестрой Татьяной Александровной54.

    Од пишет: «...Я благословлю провидение, освободившее меня от рук немцев, для того чтобы передать меня в отеческие руки Вашего императорского величества»55.

    Все это создает тягостное представление о человще, утратившем всякое достоинство. То же впечатление порождают и заключительные строки «Исповеди»:

    «Потеряв право называть себя верноподданным Вашего императорского величества, подписываюсь от искреннего сердца кающийся грешник Михаил Бакунин»56.

    ПИСЬМО БАКУНИНА АЛЕКСАНДРУ II

    Царь внимательно прочитал текст «Исповеди» Бакунина, переписанный писцом-каллиграфом. Однако он не поддался бакунинскому красноречию. Бакунина оставили в тюрьме.

    В 1855 году Николай I умер и на престол вступил Александр II. В этой новой обстановке Бакунин счел нецелесообразным писать еще одну «исповедь», поскольку Александр II имел возможность ознакомиться с «Исповедью» 1851 года. Бакунин обратился к новому царю со сравнительно коротким письмом следующего содержания:

    «Ваше императорское величество,

    всемилостивейший государь!

    Многие милости, оказанные мне незабвенным и великодушным родителем Вашим и Вашим величеством, Вам угодно ныне довершить новою милостью, мною не заслуженною, но принимаемою с глубокою благодарностью: позволением писать к Вам. Но о чем может преступник писать к своему государю, если не просить о милосердии? Итак, государь, мне дозволено прибегнуть к Вашему милосердию, дозволено надеяться. Пред правосудием всякая надежда с моей стороны была бы безумием; но пред милосердием Вашим, государь, надежда есть ли безумие? Измученное, слабое сердце готово верить, что паетоящая милость есть уже половина прощения; и я должен при-ввать на помощь всю твердость духа, чтобы не увлечься обольстительною, но преждевременною и, может быть, напрасною надеждою.

    Что бы, впрочем, меня ни ожидало в будущем, молю теперь о позволении излить перед Вашим величеством свое сердце, чтобы я мог говорить перед Вами, государь, так же откровенно, как говорил перед покойным родите-

    лам Вашим, коцда его величеству угодно было выелугй&Фь полную исповедь моей жизни и моих действий. Волю покойного государя, переданную мне графом Орловым, чтобы я исповедался пред ним, как духовный сын исповедуется пред духовным отцом своим, я исполнил не покривив душою, и хотя исповедь моя, написанная, сколько я помню, в чаду недавнего прошедшего, не могла по духу своему заслужить одобрения государя, но я никогда, никогда не имел причины раскаиваться в своей искренности, а, напротив, ей одной после собственного великодушия государя могу приписать милостивое облегчение моего заключения. И ныне, государь, ни на чем другом не могу и не желаю основать надежду на возможность прощения, как на полной, искренней откровенности с моей стороны.

    Привезенный из Австрии в Россию в 1851 году и забыв благость отечественных законов, я ожидал смерти, понимая, что заслужил ее вполне. Ожидание это не сильно огорчало меня, я даже желал скорее расстаться с жизнью, не представлявшею мне ничего отрадного в будущем. Мысль, что я жизнью заплачу за свои ошибки, мирила меня с прошедшим, и, ожидая смерти, я почти считал себя правым.

    Но великодушию покойного государя угодно было продлить мою жизнь и облегчить мою судьбу в самом заключении. Это была великая милость, и однако же милость царская обратилась для меня в самое тяжкое наказание. Простившись с жизнью, я должен был снова к ней возвратиться, чтобы испытать, во сколько раз моральные страдания сильнее физических. Если бы заключение мое было отягчено строгостью, сопряжено с большими лишениями, я, может быть, легче перенес бы его; но заключение, смягченное до крайних пределов возможности, оставляя мысли полную свободу, обратило ее в собственное свое мучение. Связи семейные, которые я считал навек прерванными, возобновленные милостивым позволением видеться с семейством, возобновили во мне и привязанность к жизни; ожесточенное сердце постепенно смягчалось под горячим дыханием родственной любви; холодное равнодушие, которое я принимал сначала за спокойствие, постепенно уступало место горячему участию к судьбе давно потерянного из виду семейства, и в душе пробудилась — вместе с сожалением об утраченном счастии мирной, семейной жизни — глубокая, невыразимо мучительная скорбь о невозвратно и собственною виною безумно разрушенной возможности сделаться когда-нибудь наравне с пятью братьями опарою своего родного дома, полезным и дельным слугою своего государства. Завещание умирающего отца, которого я не переставал любить и уважать всем сердцем даже и в то время, когда поступал совершенно вопреки его наставлениям, его последнее благословение, переданное мне матерью, под условием 'чистосердечного раскаяния, встретило во мне уже давно тронутое и готовое сердце.

    Государь! Одинокое заключение есть самое ужасное наказание; без надежды оно было бы хуже смерти: это — смерть при жизни, сознательное, медленное и ежедневно ощущаемое разрушение всех телесных, нравственных и умственных сил человека; чувствуешь, как каждый день более деревенеешь, дряхлеешь, глупеешь и сто раз в день призываешь смерть как опасение. Но это жестокое одиночество заключает в себе хоть одну несомненную и великую пользу: оно ставит человека лицам к лицу с правдою и с самим собою. В шуме света, в чаду происшествий легко поддаешься обаянию и призракам самолюбия; но в принужденном бездействии тюремного заключения, в гробовой тишине беспрерывного одиночества долго обманывать себя невозможно: если в человеке есть хоть одна искра правды, то он непременно увидит всю прошедшую жизнь свою в ее настоящем значении и свете; а коцда эта жизнь была пуста, бесполезна, вредна, как была моя прошедшая жизнь, тогда он сам становится своим палачом, и, сколь бы тягостна ни была беспощадная беседа с собою, о самом себе, сколь ни мучительны мысли, ею порождаемые, раз начавши ее, ее уж прекратить невозможно. Я это знаю по восьмилетнему опыту.

    Государь! Каким именем назову свою прошедшую жизнь?* Растраченная в химерических и бесплодных стремлениях, она кончилась преступлением. Однако я не был ни своекорыстен, ни зол, я горячо любил добро и правду и для них был готов пожертвовать собою; но ложные начала, ложное положение и грешное самолюбие вовлекли меня в преступные заблуждения; а раз вступивши на ложный путь, я уже считал своим долгом и своею честью продолжать его донельзя. Он привел и ввергнул меня в пропасть, из которой только всесильная и^ спасающая длань Вашего величества меня извлечь может.

    Стою ли я такой милости? На это я могу сказать только одно: в продолжение восьмилетнего заключения, а особенно в последнее время, я вынес такие муки, которых прежде не предполагал и возможности. Не потеря и не лишение житейских наслаждений терзали меня, но сознание, что я сам обрек себя на ничтожество, что ничего не успел совершить в жизни своей, кроме преступления, не сумев даже нринесть пользу семейству, не говоря уже о великом отечестве, против которого я дерзнул поднять крамольно бессильную руку; так что самая милость царская, самая любовь и нежные попечения моих родителей обо мне, ничем мною не заслуженные, превращались для меня в новое мучение: я завидовал братьям, которые делом могли доказать свою любовь матери, могли служить Вам, государь, и России. Но когда но призыву царя вся Русь поднялась на соединенных врагов, когда вместе с другими ополчились и мои пять братьев и, оставив старую мать и малолетние семьи, понесли свои головы на защиту родины, тогда я проклял свои ошибки и заблуждения и преступления, осудившие меня на постыдное, хотя и принужденное бездействие в то время, коща и я мог бы и должен бы был служить царю и отечеству; тогда положение мое стало для меня невыносимо, тоска овладела мною и я молил одного: или свободы, или смерти.

    Государь! Что скажу еще? Если бы мог я сызнова начать жизнь, то повел бы ее иначе; но — увыI—прошедшего не воротишь! Если бы я мог загладить свое прошедшее дело, то умолял бы дать мне к тому возможность; дух мой не устрашился бы спасительных тягостей очищающей службы: я рад бы был омыть потом и кровью свои преступления. Но мои физические, силы далеко не соответствуют силе и свежести моих чувств и моих желаний: болезнь сделала меня никуда и ни на что негодным. Хотя я еще и не стар годами, будучи 44 лет, но последние годы заключения истощили весь жизненный запас мой, сокрушили во мне остаток молодости и здоровья: я должен считать себя стариком и чувствую, что жить осталось мне недолго.

    Я не жалею о жизни, которая должна бы была протечь без деятельности и без пользы; только одно желание еще живо во мне: последний раз вздохнуть на свободе, взглянуть на светлое небо, на свежие луга, увидеть дом отца моего, поклониться его гробу и, посвятив остаток дней

    Сокрушающейся обо мне матери, приготовиться достойным образом к смерти.

    Пред Вами, государь, мне не стыдно признаться в слабости; и я откровенно сознаюсь, что мысль умереть одиноко в темничном заключении пугает меня, пугает гораздо более, чем самая смерть; и я из глубины души и сердца молю Ваше величество избавить меня, если возможно, от этого последнего, самого тяжкого наказания.

    Каков бы ни был приговор, меня ожидающий, я безропотно заранее ему покорюсь как вполне справедливому и осмеливаюсь надеяться, что в сей последний раз дозволено мне будет излить перед Вами, государь, чувство глубокой благодарности к Вашему незабвенному родителю и к Вашему величеству за все мне оказанные милости.

    Молящий преступник

    Михаил Бакунин»57.

    Письмо написано 14 февраля 1857 года. В марте Бакунина сослали в Сибирь на поселение.

    ЧЕМ БЫЛ ВЫЗВАН РЕЦИДИВ?

    Итак, атлетически сложенный богатырь настолько опустился, что в возрасте всего лишь 44 лет, через шесть лет после «Исповеди», написал Александру II приведенное письмо.

    Бакунин составил это послание, коща понял, что «Исповедь» не помогла ему добиться освобождения, хотя условия его тюремного заключения были несколько смягчены.

    Царь Николай I оказался недостаточно восприимчивым к мольбам Бакунина. И все же узник обратился к его преемнику в духе «Исповеди» в выражениях, преисполненных самоунижения и покорности. Знакомясь с письмам, как и с «Исповедью», испытываешь по меньшей мере чувство неловкости.

    Этот «раскаявшийся узник», этот «молящий преступник» бесконечно далек от несгибаемого Габриеля Перй, который, выражая беззаветную преданность своему делу, подчеркивал: «Если бы мне пришлось начинать жизнь сначала, я пошел бы по тому же пути»58.

    Как же мог Бакунин говорить в письме Александру II, что Николай I оказал ему многие милости, если тот долгие годы держал его в тюрьме? Как решился он собственноручно начертать: «Но о чем может преступник писать своему государю, если не просить о милосердии?»59.

    Приверженцы Бакунина, конечно, не прославляют этого поведения. Но они сочли своим долгом попытаться по крайней мере обосновать и оправдать его ссылками на то чрезвычайно тяжелое положение, в котором находился узник, когда писал свою «Исповедь» и письмо Александру И. При этом бакунисты иронизируют по адресу тех, кто никогда не испытывал подобной участи и ввиду этого и не может, дескать, по-настоящему судить о поведении Бакунина.

    Бакунину было 44 года, коща он обратился с письмом к Александру II. Я вспоминаю коммунистического депутата от Амьена Жана Катла, приговоренного вишистским судом к смертной казни и гильотинированного в 1941 году в возрасте 47 лет. Жану Катла не пришла в голову мысль написать Петену: «Только одно желание еще живо во мне: последний раз вздохнуть на свободе, взглянуть на светлое небо, на свежие луга...»60.

    Если бы нашлись коммунисты, которые обратились бы к своим палачам в духе писем Бакунина, адресованных двум русским царям, то этих людей с полным основанием предали бы позору и никто не пытался бы их оправдывать. Ведь за то, что одним прощают, других подвергают осуждению.

    ПОЧЕМУ ЦАРСКАЯ ПОЛИЦИЯ ХРАНИЛА МОЛЧАНИЕ?

    Как известно, Бакунин неоднократно и при различных обстоятельствах вызывал подозрения у некоторых революционеров. Поэтому неизбежно возникает ряд вопросов.

    Царская полиция в 40-е годы прошлого века старалась дискредитировать Бакунина в глазах его товарищей по борьбе с помощью слухов, будто он является русским агентом. Почему же впоследствии царская полиция никогда не пыталась сделать ни малейшего намека на существование «Исповеди» Бакунина Николаю I и его письма Александру II?

    Если бы царское правительство опубликовало эти документы, то революционному престижу Бакунина пришел бы конец. Бакунину трудно было бы истолковать свою «Исповедь» и письмо иначе, чем позорные проявления отступнич еств а.

    Правда, кое-кто, быть может, увидел бы в них попытку сохранить для дела революции одного из революционных бойцов. Но разве можно утверждать, что цель оправдывает средства?

    Изучив обвинительные материалы против Бакунина, составленные в 1872 году I Интернационалом и анализирующие его деятельность после выхода из тюрьмы в 1857 году, я пришел к выводу, что Карл Маркс и все члены Генерального Совета I Интернационала не знали об «Исповеди» Бакунина и о его письме Александру II. В противном случае о них было бы упомянуто в документах Интернационала.

    Сам Бакунин никогда не пытался объяснить, с какой целью он написал «Исповедь», хотя наиболее заметный период его деятельности начался после побега из Сибири.

    В марте 1857 года Бакунина выпустили из Шлиссель-бургской крепости и сослали в Сибирь, где он пользовался относительной свободой. Бакунин купил небольшой домик и стал ходатайствовать перед царским правительством об отмене мер, лишающих его права на какую-либо перемену местожительства. Но власти отклонили это ходатайство. Бакунин женился на дочери мелкого служащего, на молодой польке Антонии и в 1858 году получил назначение на должность писца четвертого разряда в одной из канцелярий.

    Генерал-губернатором Восточной Сибири в то время был Муравьев — двоюродный брат Бакунина со стороны матери. Он принадлежал к семье, один из членов которой участвовал в восстании декабристов в 1825 году и был повешен. В период генерал-губернаторства Муравьева в Восточной Сибири еще находились ссыльные декабристы. Благодаря покровительству своего родственника Бакунин получил возможность поселиться в Иркутске. Здесь он жил как свободный человек. Он устроился на службу в Амурскую компанию, а затем поступил к одному из золотопромышленников.

    Ёакунйн по дружи лей ей бвошм Двоюродный 6pafoiM — генерал-губернатором, видя в нем выдающегося реформатора. Бакунин полагал, что у него с Муравьевым-Амурским одинаковые взгляды на будущее России, что тот стремится обеспечить величие родины путем установления железной диктатуры, направленной против дворянства, в защиту прав русского народа и демократии.

    Вероятно, Бакунин просто приписывал двоюродному брату собственные идеи. Вместе с тем в той или иной степени он, очевидно, разделял взгляды Муравьева-Амурского на сосланных в Сибирь декабристов и давал их деятельности в основном отрицательную оценку, считая, что они действовали во имя и в интересах диктатуры дворянства.

    ПОБЕГ БАКУНИНА

    В 1860 году, когда Бакунин собирался вернуться в европейскую часть Российской империи, но никак не мог добиться соответствующего разрешения, его двоюродный брат Муравьев-Амурский ушел с поста генерал-губернатора. Впоследствии Муравьев отправился в добровольное изгнание в Париж, где Бакунин встретился с ним несколько лет спустя.

    Режим, установленный Муравьевым в Восточной Сибири, был, по выражению Герцена, одновременно деспотическим и либеральным; он вызывал недовольство у многих людей.

    О Муравьеве Бакунин говорил: «он — наш», указывая, что в планы генерал-губернатора входило освобождение крестьян, развитие народного просвещения, ликвидация бюрократии и установление железной диктатуры.

    Вместо Муравьева-Амурского генерал-губернатором был назначен генерал Корсаков, который также находился в родстве с Бакуниным, ибо брат Бакунина был женат на племяннице генерала. Но Бакунин все же решил бежать из Сибири.

    Заняв у друзей некоторую сумму денег, Бакунин отправился в путешествие с официальным поручением, причем в его документах не была проставлена отметка о том, что он «осужден за политическое преступление».

    В результате Бакунин сумел сесть в Николаевске на правительственный клипер, который вел на буксире американское судно, направлявшееся в Японию. Во время

    Плавания Бакунину каким-то образом удалось перебраться с русского клипера на американское судно, и вскоре он высадился в Японии.

    Затем Бакунин отправился в Сан-Франциско, а оттуда в Нью-Йорк. 28 декабря 1861 года он появился в Лондоне у Александра Герцена, который с 1857 года издавал здесь русскую газету «Колокол», оказывавшую серьезное влияние на оппозиционные круги в России.

    К тому времени в России произошли перемены. После ликвидации крепостного права, в конце 1861 года, представителями интеллигенции была создана организация «Земля и воля». Своей целью она ставила завоевание политических свобод, переустройство России на федеративной основе и передачу земли крестьянам, которые, несмотря на отмену крепостного права, не получили возможности жить как вольные люди.

    Возвратившись на Запад, Бакунин начал сотрудничать в газете Герцена «Колокол», стремись придать ей «более левое» направление. В 1862 году он написал статью «Русским, польским и всем славянским друзьям». В ней он подчеркивал свою решимость бороться до последнего дыхания за освобождение русских, поляков и других славянских наций. Бакунин писал, что веру в победу он черпает в революционной силе крестьян, соединившихся со всеми мыслящими и добропорядочными людьми, со всеми, кто происходит из самых разных классов, но более уже не принадлежит ни к одному из них. Именно они, утверждал Бакунин, создадут новую Россию.

    Для Бакунина двигателем революции были сельские низы, а разбой являлся формой стихийного и отчаянного протеста против государства. «Лишь в разбое,— писал он,— доказательство жизненности, страсти и силы народа...»5

    БАКУНИН И ПОЛЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

    В сентябре 1862 года царское правительство, стремившееся призвать в армию молодых поляков и тем обезопасить себя от потенциальных «смутьянов», постановило, что с 15 января 1863 года начнется рекрутский набор. В ответ на царский указ Центральный подпольный комитет в Варшаве отдал приказ о восстании и провозгласил себя временным национальным правительством. Еще при объявлении рекрутского набора, то есть в сентябре 1862 года, польский подпольный комитет установил контакт с русскими революционерами, в частности с Герценом, Огаревым и Бакуниным, чтобы обеспечить связь с русской организацией «Земля и воля». Герцен опубликовал воззвание, призывающее русских офицеров не поднимать оружия против поляков. Бакунин попытался пробраться в Польшу, но не смог этого сделать. За событиями в Польше он следил, находясь на территории Швеции. К концу лета 1863 года польское восстание было фактически подавлено, и на несчастную Польшу обрушился террор реакции, что, естественно, вызвало широкий народный протест.

    Между тем сын Герцена, находившийся в Швеции вместе с Бакуниным, поссорился с ним. Поведение сына Герцен не одобрил. Однако он, как и его друг Огарев, раскритиковал сибирского беглеца. Герцен писал Бакунину: «...Не зная России ни до тюрьмы, ни после Сибири, но полный широких и страстных влечений и благородной деятельности, ты прожил до 50 лет в мире призраков, студентской распашки, великих стремлений и мелких недостатков... После десятилетнего заключения ты явился тем же — теоретиком со всей неопределенностью du vague61, болтуном... не скрупулезным в финансах, с долей тихенького, но упорного эпикуреизма и с чесоткой революционной деятельности...»62.

    А Огарев со своей стороны писал Бакунину: «Смири тревогу, шатание мыслей и действий, смири до обречения себя на подготовительную работу»63.

    Легко представить, какие чувства испытывал Бакунин, читая эти письма. Он говорил, что не имеет права оставаться бездеятельным, но в конце концов понял, что его пребывание в Швеции, откуда он, словно с театрального балкона, наблюдал за польской революцией, ничему не служит.

    Действительно, польская революция потерпела поражение, и на повстанцев обрушились жестокие репрессии ца-риэма. Царские власти свирепствовали и в самой России, беспощадно подавляя крестьянское движение и расправляясь с революционными демократами. Над арестованным в 1862 году Чернышевским 19 мая 1864 года был совершен обряд «гражданской казни», а затем его отправили на каторгу в Сибирь.

    В свете всех этих фактов понятно то возмущение, которое испытывали трудящиеся и демократы различных стран, потрясенные событиями в Польше и репрессиями царизма. Как известно, именно в поддержку польского народа 28 сентября 1864 года был организован митинг в Лондоне, в Сент-Мартинс-холле, на котором было принято решение основать I Интернационал.

    У МАРКС И МАРКСИЗМ

    Как уже отмечалось, Бакунин впервые встретился с Карлам Марксом в 1843 году в Париже, куда Маркс приехал в качестве эмигранта. Новая их встреча произошла в Брюсселе в 1847 году, когда Маркс и Энгельс работали над основополагающим документом научного социализма.

    Карл Маркс родился 5 мая 1818 года в Трире (Рейнская область). Он учился в гимназии родного города, а затем в 1836 году поступил на юридический факультет Берлинского университета. Маркс весьма критически судил о тащапшем немецком обществе. Он пристально изучал меняющийся мир.

    В Германии в 1823, 1828 и 1830 годах произошли бунты рабочих. А во Франции в 1830 году разразилась июльская революция, приведшая к низложению короля Карла X. Правда, ее плодами воспользовалась буржуазия, и на престол вступил Луи-Филипп. Июльская революция, естественно, оказала влияние на молодых немецких либералов — противников феодального строя, который существовал тогда в их стране и других государствах Европы, находившихся под господством Священного союза.

    В 1841 году Карл Маркс послал свою докторскую диссертацию в Иенский университет и получил ученую степень доктора философии. Он стал сотрудником «Рейнской газеты», в которую посылал свои статьи и молодой Фридрих Энгельс, впоследствии лучший друг Карла Маркса. Властям весьма не нравилось направление газеты, и в конце концов она была закрыта.

    Тогда Карл Маркс решил покинуть Германию. 19 июня 1843 года он женился на Женни фон Вестфален и четыре месяца спустя вместе с нею приехал в Париж. Именно в это время произошла его первая встреча с Бакуниным*

    В Париже Карл Маркс основал вместе с Арнольдом Руге «Немецко-французский ежегодник». Определяя цели журнала, Маркс писал о «беспощадной критике всего существующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащими»1. Однако после выхода первого номера (1844 год) «Немецко-французский ежегодник» прекратил свое существование.

    Это был период формирования философских, политических и экономических взглядов Карла Маркса. Опираясь на знание французского социализма, английской политической экономии и немецкой философии, Маркс пришел к выводам, которые, как писал В. И. Ленин, обусловили его переход от идеализма к материализму, от революционного демократизма к коммунизму.

    Хотя Карл Маркс жил в Париже, прусское правительство не упускало его из виду. Оно потребовало высылки Маркса, и Гизо, разумеется, не преминул удовлетворить это требование. Карл Маркс переехал в Брюссель, и здесь в 1847 году он вновь встретился с Бакуниным.

    Со времени их первой встречи, состоявшейся в 1843 году, произошло немало событий. Политическая и социальная обстановка того периода оказала глубокое воздействие на Карла Маркса, а также на его друга Фридриха Энгельса. Она характеризовалась противоречивыми явлениями: с одной стороны, происходило небывалое обогащение буржуазии, а с другой — обнищание пролетариата как результат экономического кризиса, сопровождавшегося ростом безработицы.

    Кризис вскрыл противоречия капиталистической системы и поставил в затруднительное положение теоретиков утопического и мелкобуржуазного социализма: они оказались не в состоянии серьезно проанализировать раз^ витие, против которого хотели бороться.

    В 1846 году Карл Маркс и Фридрих Энгельс создали Брюссельский коммунистический корреспондентский комитет для организации систематического обмена информацией между немецкими, английскими и французскими социалистами. Так они хотели преодолеть разнообразные течения, существовавшие в социализме, и добиться торжества теории научного социализма.

    В 1847 году Карл Маркс в ответ йа появившуюся «Философию нищеты» мелкобуржуазного социолога Прудона, который, кстати говоря, не ответил на предложения о создании Международного коммунистического бюро, написал свой труд «Нищета философии». 2—9 июня 1847 года в Лондоне состоялся конгресс Союза справедливых. Карл Маркс, живший в то время в Брюсселе, не смог на нем присутствовать. Но Фридрих Энгельс участвовал в работе конгресса, представляя коммунистические группы Парижа и Брюсселя.

    Конгресс принял решение о переименовании Союза справедливых в Союз коммунистов. Был создан журнал, первый, и единственный номер которого вышел в сентябре 1847 года. В этом издании был провозглашен знаменитый лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», заменивший прежний девиз Союза справедливых «Все люди — братья».

    Согласно решению конгресса, необходимо было выработать «кредо», как тогда говорили. Его проект подготовили Карл Шаппер, Генрих Бауэр и Иосиф Молль. Однако этот текст, по мнению Карла Маркса и Фридриха Энгельса, был проникнут идеями утопического социализма. Он подвергся серьезной критике со стороны местных коммунистических групп.

    Фридрих Энгельс активно участвовал в проходивших в Париже критических обсуждениях «кредо». Он написал проект программы «Принципы коммунизма» 64, известный под названием «Коммунистического катехизиса». Этот документ был составлен в форме 25 вопросов и 25 ответов. Но текст не очень удовлетворял Фридриха Энгельса. В письме Карлу Марксу он указывал, что лучше было бы отказаться от формы катехизиса и написать коммунистический манифест.

    28 ноября, через пять дней после отправки этого письма, в Лондоне открылся 2-й конгресс Союза коммунистов, на этот раз с участием Карла Маркса. Дебаты проходили до 9 декабря и были отмечены противоборствам научного социализма с остатками утопизма, мессианства, все еще проявлявшихся в Союзе коммунистов, хотя главные представители этих течений были устранены из его радой еЩб на первом конгрессе.

    2-й конгресс поставил перед Союзам коммунистов задачу свержения господства буржуазии, установления власти пролетариата, ликвидации старого буржуазного общества, основанного на классовых противоречиях, и создания общества без классов и частной собственности. Конгресс утвердил новый устав Союза. Приняв предложение Фридриха Энгельса, он поручил Карлу Марксу написать Манифест Коммунистической партии.

    Манифест, подготовленный Карлом Марксом, был документом первой коммунистической организации — Союза коммунистов. Поэтому он называется «Манифест Коммунистической партии». При его подготовке Карл Маркс учел вклад Фридриха Энгельса, а также материалы местных коммунистических групп. «Манифест Коммунистической партии» вышел в Лондоне 1 февраля 1848 года.

    «МАНИФЕСТ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ»

    В письме от 26 января Центральный комитет Союза коммунистов просил Карла Маркса вернуть переданные в его распоряжение материалы, если он не выполнит намеченной работы. Но все было сделано вовремя. Бессмертный «Манифест Коммунистической партии» был написан Карлом Марксом очень быстро. Вся работа, в том числе и подготовительная, была проведена с декабря 1847 года по январь 1848 года.

    «Манифест» выпущен лондонской типографией в феврале ,1848 года без фамилии автора. Он был опубликован под маркой Лондонской ассоциации по воспитанию германских рабочих. Только при издании английского перевода «Манифеста» в 1850 году он был представлен как произведение Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

    «Манифест Коммунистической партии» является, несомненно, самым классическим из классических произведений социалистической и коммунистической литературы. Кое-кто мог спросить, почему авторы назвали его коммунистическим манифестом, несмотря на то что идеологическое течение, оказывавшее значительное влияние на рабочий класс, именовалось тогда социалистическим. Но ведь Союз справедливых был преобразован в Союз коммунистов, и в связи с этим «кредо», написанное после 1-го кон-греоса Союза, естественно, называлось «Коммунистическим кредо», а документ Энгельса—«Принципами коммунизма». Вот почему манифест Союза коммунистов получил название «Манифеста Коммунистической партии».

    В предисловии к немецкому изданию «Манифеста» от 1 мая 1890 года Фридрих Энгельс отмечал, что это произведение уже с самого начала было «самым распространенным, наиболее международным произведением всей социалистической литературы, общей программой многих миллионов рабочих всех стран от Сибири до Калифорнии»65.

    «И все же,— добавлял Фридрих Энгельс,— в момент его появления мы не могли назвать его социалистическим манифестом. В 1847 г. под социалистами понимали двоякого рода людей. С одной стороны, приверженцев различных утопических систем, в особенности оуэнистов в Англии и фурьеристов во Франции, причем и те и другие уже выродились тогда в чистейшие секты, постепенно вымиравшие. С другой стороны,— всевозможных социальных знахарей, которые намеревались с помощью различных всеисцеляющих средств и всякого рода заплат устранить социальные бедствия, не причиняя при этом ни малейшего вреда капиталу и прибыли. В обоих случаях это были люди, стоявшие вне рабочего движения и искавшие поддержки скорее у «образованных» классов. Напротив, та часть рабочих, которая убедилась в недостаточности чисто политических переворотов и требовала коренного переустройства общества, называла себя тогда коммунистической. Это был еще плохо отесанный, лишь инстинктивный, во многом грубоватый коммунизм; однако он оказался достаточно сильным для того, чтобы создать две системы утопического коммунизма: во Франции —«икарийюкий» коммунизм Кабе, в Германии — коммунизм Вейтлинга. Социализм означал в 1847 г. буржуазное движение, коммунизм — рабочее движение. Социализм, по крайней мере на континенте, был вполне благопристойным, коммунизм — как раз наоборот. А так как мы уже тогда весьма решительно придерживались того мнения, что «освобождение рабочего класса может быть делом только самого рабочего класса», то для нас не могло быть ц минутного сомнения в том, какое из двух названий нам следует выбрать. И впоследствии нам никогда не приходило в голову отказываться от него»66.

    КРАТКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА «МАНИФЕСТА»

    Хорошо известно, как начинается «Манифест». Однако стоит еще раз напомнить эти строки, которые захватывают читателя и являются своего рода увертюрой к гениальному произведению:

    «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма67. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: пала и царь, Меттерних68 и Гизо69, французские радикалы и немецкие полицейские.

    Где та оппозиционная партия, которую ее противники, стоящие у власти, не ославили бы коммунистической? Где та оппозиционная партия, которая в свою очередь не бросала бы клеймящего обвинения в коммунизме как более передовым представителям оппозиции, так и своим реакционным противникам?

    Два вывода вытекают из этого факта.

    Коммунизм признается уже силой всеми европейскими силами.

    Пора уже коммунистам перед всем миром открыто изложить свои взгляды, свои цели, свои стремления и сказкам о призраке коммунизма противопоставить манифест самой партии»70.

    «Манифест» Маркса и Энгельса сразу же определяет место социальной проблемы, подчеркивая, что «история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы клаюсав»71. Речь идет, разумеется, об общественных классах, состоящих из людей, которые, по мысли Ленина, играя в производстве одинаковую роль, поставлены к другим людям в одинаковые отношения.

    За этим первым выводом следует другое важное положение:

    «Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых.

    Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса—буржуазию и пролетариат»72.

    БУРЖУАЗИЯ И ЕЕ РОЛЬ В ИСТОРИИ

    Анализируя далее роль буржуазии в процессе развития, «Манифест» указывает:

    «Буржуазия сыграла в истории чрезвычайно революционную роль.

    Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения. Безжалостно разорвала она пестрые феодальные путы, привязывавшие человека к его «естественным повелителям», и не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана»*

    Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений. Напротив, первым условием существования всех прежних промышленных классов было сохранение старого способа производства в неизменном виде. Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех других»73.

    Уже в 1848 году «Манифест Коммунистической партии» отмечал космополитический характер капитализма. Можно сказать, что на нынешнем этапе развития государственно -мон о по л изс тич еского капитализма действительность намного превосходит следующие положения, выдвинутые Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом:

    «Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всю-, ду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи.

    Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим»74.

    Подчеркнув затем, что средства производства и обмена, на основе которых сложилось господство буржуазии, возникли еще в недрах феодального общества, «Манифест Коммунистической партии» разъясняет:

    «На известной ступени развития этих средств производства и обмена отношения, в которых происходили производство и обмен феодального общества, феодальная организация земледелия и промышленности, одним словом, феодальные отношения собственности, уже перестали соответствовать развившимся производительным силам. Они тормозили производство, вместо того чтобы его развивать. Они превратились в его оковы. Их необходимо было разбить, и они были разбиты 75»76.

    ЭКОНОМИЧЕСКИЕ КРИЗИСЫ

    Затем следует объяснение экономических кризисов, которые периодически потрясали и продолжают потрясать капиталистический мир.

    («Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями... Достаточно указать на торговые кризисы, которые, возвращаясь периодически, все более и более грозно ставят под вопрос существование всею буржуазного общества. Во время торговых кризисов каждый раз уничтожается значительная часть не только изготовленных продуктов, но даже созданных уже производительных сил... Каким путем преодолевает буржуазия кризисы? С одной стороны, путем вынужденного уничтожения целой массы производительных сил, с другой стороны, путем завоевания новых рынков и более основательной эксплуатации старых. Чем же, следовательно? Тем, что она подготовляет более всесторонние и более сокрушительные кризисы и уменьшает средства противодействия им.

    Оружие, которым буржуазия ниспровергла феодализм, направляется теперь против самой буржуазии.

    Но буржуазия не только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие — современных рабочих, пролетариев»77.

    Изучая жизнь рабочею, который подвергается эксплуатации фабрикантом, а затем становится добычей других категорий капиталистов — домовладельца, лавочника, ростовщика, а ныне и торговца в кредит, «Манифест Коммунистической партии» показывает, как и где рекрутируется пролетариат:

    «Низшие слои среднего сословия: мелкие промышленники, мелкие торговцы и рантье, ремесленники и крестьяне — все эти классы опускаются в ряды пролетариата, частью оттого, что их маленького капитала недостаточно для ведения крупных промышленных предприятий и он не выдерживает конкуренции с более крупными капиталистами, частью потому, что их профессиональное мастерство обесценивается в результате введения новых методов производства. Так рекрутируется пролетариат из всех классов населения»78.

    СОЦИАЛЬНОЕ РАССЛОЕНИЕ

    «Манифест Коммунистической партии» подчеркивает неустойчивость отдельных социальных групп и отмечает, что при определенных условиях некоторые представители эксплуататорских классов могут перейти в лагерь своих классовых противников.

    «Наконец,— говорится в «Манифесте»,— в те периоды, когда классовая борьба приближается к развязке, процесс разложения внутри господствующего класса, внутри всего старого общества принимает такой бурный, такой резкий характер, что небольшая часть господствующего класса отрекается от него и примыкает к революционному классу, к тому классу, которому принадлежит будущее. Вот почему, как прежде часть дворянства переходила к буржуазии, так теперь часть буржуазии переходит к пролетариату, именно — часть буржуа-идеологов, которые возвысились до теоретического понимания всего хода исторического движения»79.

    В «Манифесте» содержится важное уточнение:

    «Из всех классов, которые противостоят теперь буржуазии, только пролетариат представляет собой действительно революционный класс. Все прочие классы приходят в упадок и уничтожаются с развитием крупной промышленности, пролетариат же есть ее собственный продукт»80.

    По поводу средних слоев «Манифест» указывает, что консервативные элементы, составляющие эти социальные категории, могут в определенных условиях сыграть революционную роль:

    «Средние сословия: мелкий промышленник, мелкий торговец, ремесленник и крестьянин — все они борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели, как средних сословий. Они, следовательно, не революционны, а консервативны. Даже более, они реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории. Если они революционны, то постольку, поскольку им предстоит переход в ряды пролетариата, поскольку они защищают не свои настоящие, а свои будущие интересы, поскольку они покидают свою собственную точку зрения для того, чтобы встать на точку зрения пролетариата»81.

    Сегодня нельзя рассматривать эту проблему, не подчеркивая роль в экономическом развитии общества инженеров, техников, административных работников, исследователей, преподавателей, студентов, которые ввиду объективных условий их положения способны все более осознавать необходимость соединения своей борьбы с борьбой рабочих.

    И наконец, указывая на разницу между грядущей революцией трудящихся и предшествующими революциями, «Манифест» дает следующее важнейшее пояснение:

    «Все прежние классы, завоевав себе господство, стремились упрочить уже приобретенное ими положение в жизни, подчиняя все общество условиям, обеспечивающим их способ присвоения. Пролетарии же могут завоевать общественные производительные силы, лишь уничтожив свой собственный нынешний способ присвоения, а тем самым и весь существовавший до сих пор способ присвоения в целом. У пролетариев нет ничего своего, что надо было бы им охранять...»82.

    Первая глава «Манифеста Коммунистической партии», озаглавленная «Буржуа и пролетарии», кончается так.

    Сначала подчеркивается, что основным условием существования и господства класса буржуазии является накопление богатства в руках частных лиц, что условием существования капитала является наемный труд и что наемный труд держится исключительно на конкуренции рабочих между собой. Но прогресс промышленности, говорится далее, ставит на место разъединения рабочих конкуренцией революционное объединение их посредством ассоциации.

    «Таким образом,—отмечается в «Манифесте»,—с развитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается сама основа, на которой она производит и присваивает продукты. Она производит прежде всего своих собственных могильщиков. Ее гибель и победа пролетариата одинаково неизбежны»83.

    ПРОЛЕТАРИИ И КОММУНИСТЫ

    Во второй главе «Манифеста» («Пролетарии и коммунисты») Карл Маркс и Фридрих Энгельс подчеркивают: «Ближайшая цель коммунистов та же, что и всех остальных пролетарских партий: формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти»84. Они показывают, что все отношения собственности были подвержены постоянной исторической смене, постоянным историческим изменениям.

    «Например, французская революция,— отмечается в «Манифесте»,— отменила феодальную собственность, заменив ее собственностью буржуазной.

    Отличительной чертой коммунизма является не отмена собственности вообще, а отмена буржуазной собственности»85.

    В «Манифесте Коммунистической партии» подчеркивается, что в буржуазном обществе рабочий живет только для того, чтобы увеличивать капитал, и живет лишь постольку, поскольку этого требуют интересы господствующего класса. Затем «Манифест» дает яркую характеристику капиталистической системы.

    «В буржуазном обществе,— пишут авторы,— живой труд есть лишь средство увеличивать накопленный труд. В коммунистическом обществе накопленный труд — это лишь средство расширять, обогащать, облегчать жизненный процесс рабочих.

    Таким образом, в буржуазном обществе прошлое господствует над настоящим, в коммунистическом обществе— настоящее над прошлым»86.

    Затрагивая вопрос о той собственности, которую намерены установить коммунисты, Карл Маркс и Фридрих Энгельс отмечают: «Коммунизм ни у кого не отнимает возможности присвоения общественных продуктов, он отнимает лишь возможность посредством этого присвоения порабощать чужой труд»87.

    До «Манифеста» никто еще не выступал со столь беспощадной, аргументированной, справедливой критикой капиталистического общества, никто еще не показывал столь убедительно необходимости кардинальных перемен. «Манифест Коммунистической партии» полностью разбивал концепции класса капиталистов, который возвел в «вечные законы природы и разума»88 свои производственные отношения и отношения собственности, очевидно не понимая, что развитие производства, приведшее к ликвидации феодальной собственности, с неумолимой логикой предопределяет ликвидацию и буржуазной собственности.

    В своем замечательном произведении Карл Маркс и Фридрих Энгельс давали отпор нападкам буржуазии на коммунистов, которые подвергали всестороннему анализу буржуазное общество, не оставляя без внимания ни вопросы семьи, ни место женщины в социальной жизни, Касаясь истории идей, авторы «Манифеста» отмечали, что «духовное производство преобразуется вместе с материальным»89. Далее они писали:

    «Говорят об идеях, революционизирующих все общество; этим выражают лишь тот факт, что внутри старого общества образовались элементы новото, что рука об руку с разложением старых условий жизни идет и разложение старых идей»90.

    Отвечая на выдвинутое против коммунистов обвинение в том, что они хотят отменить отечество, национальность, Карл Маркс и Фридрих Энгельс указывали:

    «Рабочие не имеют отечества. У них нельзя отнять то, чего у них нет. Так как пролетариат должен прежде всего завоевать политическое господство, подняться до положения национального класса91, конституироваться как нация, он сам пока еще национален, хотя совсем не в том смысле, как понимает это буржуазия»92.

    Таким образом, авторы «Манифеста» хотели избавить рабочих от влияния национализма, противоречащего их классовому сознанию. Одновременно Карл Маркс и Фридрих Энгельс подчеркивали, что рабочий класс имеет все основания стремиться стать ведущим классом нации. Можно* сказать, таким образом, что рабочий класс стоит на позициях патриотизма, сознавая свою ответственность за судьбы нации и тот факт, что он воплощает ее будущее. Однако пролетарский патриотизм диаметрально противоположен шовинизму, который, проникая в рабочее движение, приводит в области теории к националистическим искажениям марксизма-ленинизма. Занимая позиции патриотизма, рабочий класс в то же время проникнут духом интернационализма, поскольку пролетарский интернационализм логически дополняет пролетарский патриотизм.

    Карл Маркс и Фридрих Энгельс отмечали, что первым шагом рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии, и указывали, какие меры с целью изменения способа производства могут быть приняты в наиболее передовых странах. Причем эти мероприятия могут быть различны в разных странах. В заключение главы авторы «Манифеста» писали:

    «Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса.

    На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»93.

    РАЗНОВИДНОСТИ «СОЦИАЛИЗМА»

    В третьей главе «Манифеста Коммунистической партии» Карл Маркс и Фридрих Энгельс подвергают критике различные виды «социализма», начиная с «феодального социализма». «Феодальный социализм» выражал враждебное отношение аристократических кругов к победившей буржуазии, которая как в Англии, так и во Франции нанесла удар их имущественным интересам и влиянию. Тоскуя по феодализму, эти круги обвиняли буржуазию в том, что она обменяла «верность, любовь, честь на барыш от торговли овечьей шерстью, свекловицей и водкой»94.

    К «феодальному социализму» добавляется мелкобуржуазный социализм. Совершенно правильно анализируя противоречия калита листической системы производства, представители этого течения мечтали о неосуществимом возврате к прошлому и были неспособны смотреть в будущее.

    «Манифест» подвергал критике также немецкий, или «истинный», социализм. Социалистическая и коммунистическая литература Франции, возникшая в условиях борьбы против (господства буржуазии, была перенесена в Германию в такое время, котда буржуазия там только начала свою борьбу против феодального абсолютизма. Поэтому критика буржуазии, основанная на этой литературе, утратила в Германии все непосредственное практическое значение. Она была выхолощена и позволяла представителям феодального абсолютизма использовать социализм лишь как пугало против наступления буржуазии.

    Авторы «Манифеста Коммунистической партии» раскритиковали и консервативный, или буржуазный, социализм.

    Представители этого течения стремились улучшить положение рабочего класса, не меняя социальнонэкономи-ческюй системы. Среди таких своеобразных «социалистов» был и Прудон, чья «Философия нищеты» вызвала решительный отпор Карла Маркса.

    «Другая, менее систематическая, но более практическая форма этого социализма,—отмечается в «Манифесте»,—стремилась к тому, чтобы внушить рабочему классу отрицательное отношение ко всякому революционному движению, доказывая, что ему может быть полезно не то или другое политическое преобразование, а лишь изменение материальных условий жизни, экономических отношений»95.

    •Одним словом, как указывалось в «Манифесте», «социализм буржуазии заключается как раз в утверждении, что буржуа являются буржуа,—в интересах рабочего класса»96.

    Перейдя к анализу критически-утопического социализма и коммунизма, Карл Маркс и Фрвдрих Энгельс подчеркнули, в частности, что, хотя Сен-Симон, Фурье и Оуэн видели противоположность классов, они не находили материальных условий освобождения пролетариата. Они не указывали на необходимость общественной деятельно-ста трудящихся с целью их освобождения, а изобретали различные планы, думая их осуществить с согласия правящих кругов. Одновременно они отвергали веяное политическое действие, пытаясь «посредством мелиих и, конечно, не удающихся опытов, силой примера проложить дорогу новому общественному евангелию»97.

    Разъясняя отношение коммунистов к различным оппозиционным партиям, Карл Марне и Фридрих Энгельс писали, что «у них нет никаких интересов, отдельных от интересов всего пролетариата в целом»98. Авторы «Манифеста» указывали:

    «Коммунисты, следовательно, на практике являются самой решительной, всеща побуждающей к движению вперед частью рабочих партий всех стран, а в теоретическом отношении у них перед остальной массой пролетариата преимущество в понимании условий, хода и общих результатов пролетарского движения.

    Ближайшая цель коммунистов та же, что и всех остальных пролетарских партий: формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти»99.

    В заключение своего бессмертного «Манифеста» Карл Маркс и Фридрих Энгельс писали:

    «Одним словом, коммунисты повсюду поддерживают всякое революционное движение, направленное против существующего общественного и политического строя.

    Во всех этих движениях они выдвигают на первое место вопрос о собственности, как основной вопрос движения, независимо от того, принял ли он более или менее развитую форму.

    Наконец, коммунисты повсюду добиваются объединения и соглашения между демократическими партиями всех стран.

    Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя-Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир.

    Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»100

    ОДНО ИЗ САМЫХ РАСПРОСТРАНЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

    Таково вкратце содержание «Манифеста Коммунистической партии». Он, несомненно, является одним из самых распространенных произведений, и число его читателей непрерывно растет. Все новые и новые миллионы людей читают и перечитывают эту небольшую, но исключительно содержательную книгу, позволяющую обрести новые горизонты.

    '«Манифест Коммунистической партии» выдержал испытание временем. Он остается документом решающего значения для понимания научного социализма. Тот, кто прочел эту книгу, никогда ее не забудет. Интересно отметить, что думали о «Манифесте» сами авторы спустя много лет после его первой публикации.

    В предисловии к немецкому изданию 1872 года Карл Маркс и Фридрих Энгельс писали: «Как ни сильно изменились условия за последние двадцать пять лет, однако развитые в этом «Манифесте» общие основные положения остаются в целом совершенно правильными и в настоящее время»101.

    Отметив, что во время Парижской Коммуны политическая власть впервые находилась в руках пролетариата, они подчеркивали: «рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей»102.

    В критике программы немецкой социал-демократии, выдвинутой на Готском съезде (22—27 мая 1875 года), Карл Маркс вновь подверг анализу опыт Парижской Коммуны и пришел к следующему выводу: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролета-риата»103.

    В предисловии к английскому изданию «Манифеста» 1888 года Фридрих Энгельс вспоминал о той обстановке, в которой конгресс Союза коммунистов поручил Карлу Марксу написать «Манифест», останавливался на последующих событиях (поражении июньского восстания 1848 года в Париже, приговорах, вынесенных на печально известном «Кёльнском процессе коммунистов» в октябре 1852 года, роспуске Союза коммунистов, создании в 1864 году I Интернационала) и отмечал:

    |«Сами по себе события и перипетии борьбы против капитала — поражения еще больше, чем победы,— неизбежно должны были довести до сознания рабочих несостоятельность различных излюбленных ими всеисцеляющих средств и подготовить их к более основательному пониманию действительных условий освобождения рабочего класса. И Маркс был прав. Когда в 1874 г. Интернационал прекратил свое существование, рабочие были уже совсем иными, чем при основании его в 1864 году. Прудонизм во Франции и лассальянство в Германии дьппали на ладан, и даже консервативные английские тред-юнионы, хотя большинство из них уже задолго до этого порвало связь с Интернационалом, постепенно приближались к тому моменту, когда председатель их конгресса, происходившего в прошлом году в Суонси, смог сказать от их имени: «Континентальный социализм больше нас не страшит». Действительно, принципы «Манифеста» получили значительное распространение среди рабочих всех стран»104.

    ВЛИЯНИЕ УЧЕНИЯ МАРКСА

    Важно отметить, что думал о «Манифесте Коммунистической партии» В. И. Ленин, который не только говорил и писал о революции, но и осуществил ее.

    «В этом произведении,—подчеркивал он,—с гениальной ясностью и яркостью обрисовано новое миросозерцание, последовательный материализм, охватывающий и область социальной жизни, диалектика, как наиболее всестороннее и глубокое учение о развитии, теория классовой борьбы и всемирно-исторической революционной роли пролетариата, творца нового, коммунистического общества»43.

    Открыв на основе материалистического понимания истории законы развития капиталистического общества, марксизм превратил социализм из утопии в науку и поставил его на реальную основу.

    Карл Маркс не успел завершить свой колоссальный ТРУД, важнейшей частью которого был «Капитал». Его друг Фридрих Энгельс, работая по рукописям автора «Капитала», закончил редакцию 2-го и 3-го томов этого произведения, но смерть помешала ему закончить 4-й том.

    Из огромного творческого наследия Карла Маркса, которое мы не можем анализировать в данной работе, сделан важнейший вывод, объясняющий механизм эксплуатации наемного труда капиталистами.

    ЗАРАБОТНАЯ ПЛАТА, ЦЕНА, ПРИБЫЛЬ

    Рабочий, владеющий лишь рабочей силой, вынужден продавать ее капиталистам. В обмен он получает зарплату, которая совершенно не соответствует стоимости созданных его трудом продуктов, а в лучшем случае соответствует только стоимости средств существования, необходимых для содержания рабочего и его семьи.

    Разница между созданной трудящимися стоимостью продуктов и выплачиваемой зарплатой остается в собственности капиталистов. Это прибавочная стоимость — основа капиталистической прибыли и роста капитала. Можно сказать, таким образом, что трудящийся бесплатно работает на капиталиста-эксплуататора значительную часть своего обычного рабочего времени, создавая присваиваемую капиталистами прибавочную стоимость.

    Следовательно, утверждения о том, что всякое увеличение зарплаты влечет за собой повышение цен, искажают истину, ибо нельзя говорить о зарплате и ценах, игнорируя прибыли. Вполне возможно увеличить зарплату, не повышая цены, но сокращая прибавочную стоимость, то есть капиталистическую прибыль.

    Тем самым становится ясна коренная противоположность интересов эксплуатируемого пролетариата и эксплуатирующего его капитала. Капитализм вследствие вызываемых им кризисов и совершаемой им повседневной экспроприации непрерывно увеличивает число тех, кто заинтересован в ликвидации господства капитала, хотя и не осознает этого сразу.

    Марксизм научно показывает неизбежность превращения капиталистического общества в общество социалистическое и, кроме того, указывает пути этого преобразования, которое, как свидетельствует опыт, не может произойти самотеком, без борьбы. Эта борьба принимает, в зависимости от обстоятельств, мирный или насильственный характер. Рабочий класс предпочитает мирный путь в той мере, в какой господствующие классы не сделают его невозможным.

    МАРКСИСТСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ -НОВОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ

    Материалистическое понимание истории, то есть исторический материализм (некоторые принимают его, противопоставляя в то же время философскому материализму Маркса и Энгельса), является составной частью нового мировоззрения, которым человечество обязано Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу.

    Основоположники научного социализма еще в юности усвоили материалистические взгляды в области философии, глубоко изучили произведения французских материалистов XVIII века, предшествовавшие им произведения английских материалистов, теорию Фейербаха, порвавшего с идеализмом Гегеля, и учение Гегеля о диалектике, которое, несмотря на свой идеалистический характер, имело первостепенное значение.

    Полностью разделяя материалистические философские взгляды Карла Маркса, его друг Фридрих Энгельс писал: «Действительное единство мира состоит в его материальности, а эта последняя доказывается... длинным и трудным развитием философии и естествознания»44. «Движение есть способ существования материи. Нигде и никогда не бывало и не может быть материи без движения... Материя без движения так же немыслима, как и движение без мате-ржи»105. «Но если, далее, поставить вопрос, что же такое мышление и сознание, откуда они берутся, то мы увидим, что они — продукты человеческого мозга и что сам человек — продукт природы, развившийся в определенной среде и вместе с ней. Само собой разумеется в силу этого, что продукты человеческого мозга, являющиеся в конечном счете тоже продуктами природы, не противоречат остальной связи природы, а соответствуют ей»106. «Гегель был идеалист, т. е. для него мысли нашей головы были не отражениями, более или менее абстрактными, действительных вещей и процессов, а, наоборот, вещи и развитие их были для Гегеля лишь воплотившимися отражениями какой-то «идеи», существовавшей ще-то еще до возникновения мира»107.

    Со своей стороны Карл Маркс так писал о Гегеле:

    «Для Гегеля процесс мышления, который он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург108 действительного... У меня же, наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней»109.

    Великий вопрос, поставленный материалистической философией,— это вопрос об отношении мышления к бытию, духа к природе. Как полагают материалисты, дух не является и не может быть первичным по отношению к материи. Исходя из этого положения, Карл Маркс отверг различные концепции философского идеализма и некоторые иные тенденции, которые он рассматривал как уступки идеализму.

    Карл Маркс прекрасно видел ограниченность старого материализма французских философов XVIII века, но при этом не отрицал их заслуг, как некоторые после него. Он знал также, что материализм немецкого философа Фейербаха был механистическим материализмом, в то время как диалектика философа-идеалиста Гегеля явилась широким и плодотворным учением о развитии. Необходимо было освободить это учение от обеднявшего его идеализма и сделать составной частью материалистического понимания природы и истории.

    Карл Маркс определял диалектику как науку об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления.

    Фридрих Энгельс писал о диалектике:

    «Великая основная мысль, что мир состоит не из готовых, законченных предметов, а представляет собой совокупность процессов, в которой предметы, кажущиеся неизменными, равно как и делаемые половой мысленные их снимки, понятия, находятся в беспрерывном изменении, то возникают, то уничтожаются... эта великая основная мысль со времени Гегеля до такой степени вошла в общее сознание, что едва ли кто-нибудь станет оспаривать ее в ее общем виде. Но одно дело признавать ее на словах, другое дело — применять ее в каждом отдельном случае и в кащдой данной области исследования»110.

    ИСТОРИЧЕСКИЙ МАТЕРИАЛИЗМ

    Карл Маркс считал, что мировоззрение, определяемое философским материализмом, который объясняет сознание бытием, а не бытие сознанием, должно применяться не только к отношениям человека с природой, но и к общественной жизни человечества, ще общественное сознание определяется общественным бытием.

    Карл Маркс установил111, что способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще и что на известной ступени своего развития производительные силы капиталистического общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, с отношениями собственности.

    Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тоща наступает эпоха социальной революции.

    Ленин писал:

    «Открытие материалистического понимания истории или, вернее, последов!ательное продолжение, распространение материализма на область общественных явлений устранило два главных недостатка прежних исторических теорий. Во-первых, они в лучшем случае рассматривали лишь идейные мотивы исторической деятельности людей, не исследуя того, чем вызываются эти мотивы, не улавливая объективной закономерности в развитии системы общественных отношений, не усматривая корней этих отношений в степени развития материального производства; во-вторых, прежние теории не охватывали как раз действий масс населения, тоща как исторический материализм впервые дал возможность с естественно-исторической точностью исследовать общественные условия жизни масс и изменения этих условий»112.

    Марксизм указал путь к изучению процесса возникновения, развития и упадка общественно-окономических формаций, рассматривая совокупность всех противоречивых тенденций, сводя их к условиям жизни и производства различных классов общества.

    Делая выводы из этих положений, Ленин отмечал:

    «Люди сами творят свою историю, но чем определяются мотивы людей и именно масс людей, чем вызываются столкновения противоречивых идей и стремлений, какова совокупность всех этих столкновений всей массы человеческих обществ, каковы объективные условия производства материальной жизни, создающие базу всей исторической деятельности людей, каков закон развития этих условий,— на все это обратил внимание Маркс и указал путь к научному изучению истории, как единого, закономерного во всей своей громадной разносторонности и противоречивости, процесса»113.

    Марксизм дал руководящую нить, позволяющую правильно понять историю, несмотря на всю ее сложность, а именно теорию классовой борьбы.

    Когда появился «Манифест Коммунистической партии»— это бессмертное произведение, предопределившее все последующее развитие марксизма, Бакунин имел в своем активе только лишь речь по случаю годовщины польского восстания 1831 года, в которой он сравнивал царя Николая I с Людовиком XVI и призывал польских и русских революционеров объединиться, чтобы приобрести необходимую силу и добиться победы.

    I ИНТЕРНАЦИОНАЛ

    28 сентября 1864 года в Лондоне, в Сент-Мартинс-хол-ле, состоялся большой митинг в поддержку Польши, которая в то время была разделена на три части, одна из которых находилась под господством царизма, другая — Пруссии и третья — Австрийской империи.

    На этом митинге, где собрались представители различных стран Европы, было решено создать Международное Товарищество Рабочих, более известное под именем I Интернационала.

    Английские профсоюзные организации, по инициативе которых состоялся митинг, призывали к международной солидарности. Борясь за сокращение рабочего дня и повышение зарплаты, английские трудящиеся должны были в то же время думать о том, чтобы обезопасить себя от угрозы со стороны предпринимателей, которые все время угрожали наймом французской, немецкой и бельгийской рабочей силы за более низкую зарплату.

    В этих условиях международная солидарность трудящихся для рабочего класса Великобритании была необходима как своего рода средство самозащиты. Но вместе с тем английские профсоюзные деятели были озабочены и важными международными политическими проблемами того времени.

    Митинг 28 сентября 1864 года был созван в знак братства против расчленения Польши. И это не было случайностью: проблема независимости наций приобрела тоща вообще большое значение. Именно поэтому организаторы митинга в Лондоне продемонстрировали также свои симпатии к Гарибальди — неутомимому борцу за создание единого итальянского государства со столицей в Риме.

    Среди иностранных участников митинга 28 сентября были французские трудящиеся — чеканщик Толен, меха-

    ник Мюра и бронзировщик Перрашон. Эти люди, которые были скорее ремесленниками, чем рабочими в современном смысле слова, находились под влиянием прудонистской идеологии. Пренебрегая политической борьбой и порвав связи с республиканской оппозицией Второй империи, эти представители французских трудящихся сосредоточивали свою деятельность на экономических проблемах и ставили целью лишь улучшение положения рабочих при существующем общественном и политическом строе.

    Понятно, что между этими их ограниченными, аполитичными целями и их участием в политическом митинге существовало определенное противоречие. Но могучее стремление к объединению трудящихся различных стран брало верх над всеми другими соображениями. Представители многих европейских стран участвовали в митинге в Сент^Мартино-холле. Карл Маркс, который был приглашен на митинг, присутствовал на нем как представитель немецких трудящихся, но не выступал.

    В заключение этого собрания было решено опубликовать манифест от имени только что основанного Международного Товарищества Рабочих. Немного позже, в октябре 1864 года, Карл Маркс написал Учредительный Манифест Международного Товарищества Рабочих.

    Карл Маркс был приглашен на митинг в Сент-Мар-тинс-холл, поскольку был широко известен как выдающийся теоретик и революционный вождь пролетариата. После высылки из Франции и пребывания в Бельгии Карл Маркс и Фридрих Энгельс эмигрировали в Англию, где они создали первую партийную организацию — Союз коммунистов. Она возникла в результате реорганизации Союза справедливых, основанного еще в 1836 году в Париже как тайное общество и состоявшего в основном из ремесленников, чьи социалистические воззрения носили отпечаток утопизма.

    Революционные взгляды Карла Маркса разделяли не все участники митинга в Сент-Мартинс-холле. Однако именно Марксу было поручено написать Учредительный Манифест Международного Товарищества. О том, как это произошло, он рассказывает в письме Фридриху Энгельсу от 4 ноября 1864 года.

    ПИСЬМО МАРКСА ЭНГЕЛЬСУ

    «Некоторое время тому назад лондонские рабочие послали парижским рабочим обращение по поводу Польши и пригласили их совместно выступить по этому вопросу.

    Парижане, со своей стороны, прислали депутацию, во главе которой был рабочий по имени Толен — настоящий рабочий кандидат на последних выборах в Париже... На 28 сентября 1864 года было назначено публичное собрание в Сент-Мартинс-холле. Оно было созвано Оджером (сапожник, председатель здешнего Совета всех лондонских тред-юнионов, а также тред-юнионистского общества для агитации за избирательное право, общества, поддерживающего связь с Брайтом) и Кримером — каменщиком, секретарем союза каменщиков. (Именно эти двое являлись организаторами большого митинга тред-юнионов в Сент-Джемс-холле под председательством Брайта для выражения симпатий Северной Америке, ditto 114 манифестаций в честь Гарибальди.) Ко мне прислали некоего Jle Любе спросить, не приму ли я участие в качестве представителя от немецких рабочих и не могу ли направить на собрание и т. д. специально в качестве оратора немецкого рабочего. Я рекомендовал Эккариуса, который прекрасно справился со своей задачей; ditto я сам присутствовал — в виде безмолвной фигуры на трибуне»115.

    Далее Карл Маркс пишет:

    «На собрании — зал был битком набит... Было решено учредить «Международное Товарищество Рабочих», Генеральный Совет которого должен находиться в Лондоне и «осуществлять связь» между рабочими обществами в Германии, Италии, Франции и Англии. Решено также, что в 1865 г. должен быть созван всеобщий рабочий конгресс в Бельгии.

    На собрании был избран Временный комитет, куда вошли Оджер, Кример и многие другие, частично старые чартисты, старые оуэнисты и т. д. — от Англии; майор Вольф, Фонтана и другие итальянцы — от Италии; Ле Любе и т. д. — от Франции; Эккариус и я — от Германии. Комитету предоставлено право привлекать в свой состав сколько угодно новых членов.

    Пока все идет хорошо. Я присутствовал на первом заседании Комитета. Был избран Подкомитет (куда попал и я) для выработки декларации принципов и составления временною устава...

    Майор Вольф предложил использовать для нового Товарищества регламент (устав) итальянских рабочих обществ (у них имеется центральная организация, но, как позднее выяснилось, она в основном объединяет общества взаимопомощи). Я потом видел эту чепуху. Это было, совершенно очевидно, стряпней Мадзини, и потому ты заранее можешь догадаться, в каком духе и в каких выражениях изображался там действительный вопрос — рабочий вопрос; равным образом — как протаскивался вопрос о национальностях.

    Кроме того, составил чрезвычайно путаную и невероятно многословную программу старый оуэнист Уэстон — теперь сам фабрикант, очень милый и славный человек.

    Следующее пленарное заседание Комитета поручило Подкомитету переработать программу Уэстона, а также устав Вольфа. Сам Вольф уехал, чтобы присутствовать на съезде итальянских рабочих обществ в Неаполе и убедить их присоединиться к лондонскому центральному Товариществу.

    На вторичном заседании Подкомитета я тоже не присутствовал, так как меня уведомили о нем слишком поздно. Ле Любе огласил там «декларацию принципов» и переработанный им устав Вольфа; Подкомитет принял и то и другое с тем, чтобы внести их на обсуждение пленума Комитета. Пленум Комитета заседал 18 октября. Так как Эккариус написал мне, что periculum in тога116, я явился и прямо ужаснулся, услыхав прочитанное милейшим Ле Любе чрезвычайно фразистое, плохо написанное и совершенно незрелое введение, претендующее быть декларацией принципов, в котором то и дело проглядывал Мад-вини сквозь оболочку самых расплывчатых обрывков французского социализма. Кроме того, в общем и целом был принят итальянский устав, который, не говоря уже о других ошибках, ставил себе целью нечто действительно невозможное: своего рода центральное правительство рабочих классов Европы (конечно, с Мадзини на заднем плане). Я в мягкой форме возражал, и после долгах пере говоров Эккариус предложил снова передать эти документы на «редакцию» Подкомитету»117.

    Карл Маркс указывает, что он написал Учредительный Манифест и что текст Манифеста был одобрен.

    «Подкомитет,— пишет Маркс,— принял все мои предложения. Меня только обязали во введении к «Уставу» вставить две фразы об «обязанностях» и «праве», ditto об «истине, нравственности и справедливости», но они вставлены таким образом, что это не может принести никакого вреда.

    На заседании Центрального Совета мой «Манифест» и т. д. был принят с большим энтузиазмом (единогласно)...

    Было очень трудно сделать так, чтобы наши взгляды были выражены в форме, которая делала бы их приемлемыми для современного уровня рабочего движения. Эти же самые люди недели через две будут устраивать митинги вместе с Брайтом и Кобденом по поводу избирательного права. Требуется время, пока вновь пробудившееся движение сделает возможной прежнюю смелость речи»118.

    «УЧРЕДИТЕЛЬНЫЙ МАНИФЕСТ»

    I ИНТЕРНАЦИОНАЛА

    «Учредительный Манифест», адресованный рабочим, начинался с потрясающего описания жестокой эксплуатации рабочего класса капиталистами Великобритании, и это вступление мотивировалось следующим образом:

    «Мы так подробно остановились на этих «фактах, столь поразительных, что они представляются почти невероятными», потому что Англия занимает первое место в Европе в отношении торговли и промышленности. Вспомните, что несколько месяцев назад один из эмигрировавших сыновей Луи-Филиппа публично поздравлял английских сельскохозяйственных рабочих с их участью, которая якобы лучше участи их менее счастливых товарищей по ту сторону ЛанМанша. В самом деле, при несколько измененных местных условиях и в меньшем масштабе, те же факты, что и в Англии, повторяются во всех промышленных и передовых странах континента. Во всех этих странах с 1848 г. имело место неслыханное развитие промышленности и никому не снившееся расширение ввоза и вывоза. Во всех этих странах «увеличение богатства и могущества, всецело ограничивающееся имущими классами», действительно было «ошеломляющим». Во всех этих странах, так же как и в Англии, реальная заработная плата слегка повысилась для меньшинства рабочего класса, тогда как для большинства повышение денежной заработной платы так же мало означало реальное увеличение благосостояния, как, например, для обитателей лондонского дома для бедных или сиротского приюта — тот факт, что необходимые для их содержания продукты в 1861 году стоили 9 ф. ст. 15 шилл. 8 пенсов вместо 7 ф. ст. 7 шилл. 4 пенсов в 1852 году»119.

    В «Учредительном Манифесте» подчеркивалось, что широкие массы рабочего класса опускались все ниже и ниже, по меньшей мере в такой же степени, в какой стоящие над ними классы поднимались по общественной лестнице вверх.

    1«...Ни усовершенствование машин,—говорилось в «Манифесте»,— ни применение науки к производству, ни улучшение средств сообщений, ни новые колонии, ни эмиграция, ни новые рынки, ни свободная торговля, ни все это вместе взятое не устранит нищеты трудящихся масс; ...на современной порочной основе всякое дальнейшее развитие производительной силы труда неизбежно углубляет общественные контрасты и обостряет общественные антагонизмы»120.

    Далее Карл Маркс писал в «Учредительном Манифесте», что после неудачи революции 1848 года все партийные организации рабочего класса на континенте были уничтожены, что наиболее передовые сыны рабочего класса в отчаянии бежали в США. Он имел в виду, в частности, попытку Кабе создать в Америке «Икарийское социалистическое общество». Стараясь вовлечь в это общество рабочих, Кабе рисовал перед ними картины лучшего социального строя, несущего трудящимся освобождение от жестокой эксплуатации.

    «Учредительный Манифест» приветствовал победы рабочего класса Англии, сумевшего добиться принятия билля о десятичасовом рабочем дне, что нашло широкий отзвук в рабочем движении и других стран. Однако при этом учитывалось, что возможности экономической борьбы ограниченны; требовалась постановка вопроса о завоевании рабочим классом политической власти.

    «Но магнаты земли и магнаты капитала всегда будут пользоваться своими политическими привилегиями для защиты и увековечения своих экономических монополий. Они не только не будут содействовать делу освобождения труда, но, напротив, будут и впредь воздвигать всевозможные препятствия на его пути...

    Завоевание политической власти стало, следовательно, великой обязанностью рабочего класса. Рабочие, по-видимому, поняли это, так как в Англии, Германии, Италии и Франции одновременно началось оживление и одновременно были предприняты шаги в целях политической реорганизации рабочей партии.

    Один из элементов успеха — численность у рабочих уже есть; но численность только тоща решает дело, коща масса охвачена организацией и ею руководит знание. Опыт прошлого показал, что пренебрежительное отношение к братскому союзу, который должен существовать между рабочими разных стран и побуждать их в своей борьбе за освобождение крепко стоять друг за друга, карается общим поражением их разрозненных усилий. Эта мысль побудила рабочих разных стран, собравшихся 28 сентября 1864 года на публичном митинге в Сент-Мартинс-холле, основать Международное Товарищество»8.

    Таким образом, задача завоевания рабочим классом политической власти была поставлена, что показывало его растущее значение в общественной жизни. Но наряду с этим следовало определить и конкретную цель единых действий рабочего класса в международном масштабе. Эта конкретная цель международного единства связывалась с необходимостью изменить ориентацию внешней политики различных государств, стремившихся сохранить свое господство над другими странами и втянуть народы в разорительные и кровопролитные войны. В этой связи в «Учредительном Манифесте» указывалось:

    «Если освобождение рабочего класса требует братского сотрудничества рабочих, то как же они могут выполнить эту великую задачу при наличии внешней политики, которая, преследуя преступные цели, играет на национальных предрассудках и в грабительских войнах проливает кровь и расточает богатство народа? Не мудрость господствующих классов, а героическое сопротивление рабочего класса Англии их преступному безумию спасло Западную Европу от авантюры позорного крестового похода в целях увековечения и распространения рабства по ту сторону Атлантического океана»121.

    В заключение в этом документе, являвшемся своего рода «свидетельством о рождении» Международного Товарищества Рабочих, подчеркивалось, что международные события «указали рабочему классу на его обязанность — самому овладеть тайнами международной политики, следить за дипломатической деятельностью своих правительств и в случае необходимости противодействовать ей всеми средствами, имеющимися в его распоряжении; в случае же невозможности предотвратить эту деятельность — объединяться для одновременного разоблачения ее и добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами.

    Борьба за такую иностранную политику составляет часть общей борьбы за освобождение рабочего класса.

    Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»122.

    Карлу Марксу было поручено также составить устав Международного Товарищества Рабочих. Маркс написал «Временный устав» на английском языке. Следует отметить, что французский перевод этого документа, подготовленный Парижским комитетом I Интернационала, в ряде пунктов отходил от оригинала.

    ОБОСНОВАВШИСЬ В ИТАЛИИ,

    БАКУНИН ОПРЕДЕЛЯЕТ СВОИ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ КОНЦЕПЦИИ

    В период создания I Интернационала Бакунин находился в Италии. С 1864 года по 1867 год он вел там пропагандистскую и организаторскую деятельность, по-прежнему итерируя роль рабочего движения как решающей революционной силы. По мнению Бакунина, бороться следовало прежде всего против религии. Любовь к богу он хотел заменить любовью к человечеству. Однако в тот период Бакунин еще не проповедовал отрицание всякой власти вообще.

    Бакунин полагал, что национальные правительства должны существовать в рамках международной федерации.

    Революция, указывал Бакунин, должна приобрести и сохранить местную основу в том смысле, что она не должна начинаться с массового сосредоточения всех революционных сил страны в каком-либо одном пункте или принять буржуазно-романтический характер пс ев дореволюционной экспедиции. Вспыхнув одновременно во всех пунктах страны, она выльется в подлинную народную революцию, «в которой примут также участие женщины, старики и дети и которая через это сделается непобедимой»123.

    Эта революция «начнется с разрушения всех организаций и учреждений: церквей, парламентов, судов, административных органов, армий, банков, университетов и прочее, составляющих жизненный элемент самого государства»124.

    Разрешая с прямо-таки детской простотой финансовые проблемы, Бакунин писал:

    «А после того, как государство... не будет иметь возможности уплачивать своих долгов, оно уже никого не может принуждать платить свои долги, и это, естественно, станет делом совести каждого отдельного лица»125.

    Утверждая, что революция неизбежно примет федералистский характер, Бакунин отмечал: «Тотчас же после низвержения предержащей власти общины должны приступить к своей революционной реорганизации, избрать себе вождей, создать администрацию и революционные суды, которые все должны покоиться на началах всеобщей подачи голосов и действительной ответственности должностных лиц перед народом. В то же самое время для 8ащиты революции из добровольцев формируется коммунальная милиция. Однако никакая община не будет в состоянии защищаться, если она будет оставаться изолированною. Поэтому для каждой общины будет прямой необходимостью распространять революцию и за свои пределы, побудить к восстанию все соседние общины и по мере того, как это движение будет распространяться, объединиться с ними для взаимной обороны на федеральных началах. Они заключают между собой федеральный договор, основанный одновременно на солидарности всех и на автономности каждой. Этот договор составит конституцию провинции.

    Для ведения общих всех коммунам дел по необходимости придется образовать провинциальное правительство и провинциальное собрание или парламент. Та же революционная потребность побудит автономные провинции объединиться в федеральные области, области — образовать национальную федерацию, а нации — составить интернациональные федерации. Так разрушенные единство и порядок, плод насилия и деспотизма, снова возродятся из лона самой свободы» 126.

    Разрабатывая методы пропаганды и организации революции Бакунин считал необходимым создать тайную организацию со строжайшей дисциплиной и авторитарнейшим централизмом. В соответствии с этой бакунинской установкой все «активные братья», то есть члены тайного общества, должны были дать клятву верности организации.

    Бакунин предусматривал создание после революции революционной диктатуры, которая должна быть невидимой и безличной, с тем чтобы, дескать, помешать проявлению каких-либо честолюбивых устремлений, не допустить распыления революционных сил, уклонов в их рядах, изоляции революционеров^

    Но все это выглядело парадоксом, ибо в конечном счете изобретатель данной системы, то есть сам Бакунин, в силу его же проекта, собственно, наделялся диктаторской властью, которая ни в коей мере не носила бы безличного характера.

    БАКУНИН —_

    ЧЛЕН «ЛИГИ МИРА И СВОБОДЫ»

    Бакунин, как известно, не сразу вступил в ряды Международного Товарищества Рабочих. В 1864 году он примкнул к международной буржуазной организации — так называемой «Лиге мира и свободы», руководящий центр которой находился в Берне. В 1867 году на Женевском конгрессе Лиги Бакунин стал членом ее исполкома.

    Бакунин разработал проект антирелигиозной и анти-авторитарной социалистической программы. Одно время его собирались напечатать, но в конце концов публикация так и не состоялась. В июне 1868 года Бакунин добился того, что руководящий комитет Лиги включил в декларацию принципов этой организации пункт о коренном преобразовании существующей экономической системы.

    В сентябре того же года конгресс I Интернационала получил от председателя международной «Лиги мира и свободы» письмо, в котором члены Международного Товарищества Рабочих приглашались на второй конгресс Лиги, открывавшийся в Берне 22 сентября.

    В его повестке дня стояли следующие вопросы:

    «1. Какие выгоды для мира и свободы представляют ликвидация постоянных армий и создание системы национальной милиции, а также разоружение государств;

    2. Отношение экономического и социального вопроса к вопросу о мире и свободе;

    3. Какие выгоды для мира и свободы имеет отделение церкви от государства;

    4. Как осуществить в применении к различным странам федералистский принцип и создать Соединенные Штаты Европы».

    Лозаннский конгресс I Интернационала был информирован о программе русских демократовчхщиалистов, опубликованной Бакуниным в Женеве.

    Ставя задачей духовную эмансипацию масс, экономическое и социальное освобождение народа, программа выдвигала следующие требования:

    .1. Аннулировать право наследственной собственности;

    2. Предоставить женщинам абсолютно равные с мужчинами политические и социальные права;

    3. Отменить брак как религиозный, политический, юридический и гражданский институт.

    В будущем, провозглашала программа, любая политическая организация должна быть только свободной федерацией свободных сельскохозяйственных или промышленных ассоциаций.

    Выступая на конгрессе «Лиги мира и свободы» по вопросу об «отношении экономического и социального вопроса к вопросу о мире и свободе», Бакунин внес следующий проект резолюции:

    «Принимая во внимание, что. наиболее властно встающий перед нами вопрос заключается в экономическом и социальном уравнивании классов и личностей, конгресс утверждает, что вне этого уравнения, то есть вне справедливости, свобода и мир неосуществимы. Поэтому конгресс ставит в порядок дня изучение практических средств к разрешению этого вопроса»15.

    Таким образом, теоретик анархизма призывал не к уничтожению классов, а к их «уравнению», что было чистейшим абсурдом. Во время дебатов, развернувшихся в связи с предложением Бакунина, он объявил себя «коллективистом», но категорически отрицал свою принадлежность к коммунистам.

    Пытаясь обосновать свою позицию, Бакунин утверждал, в частности:

    «Я ненавижу коммунизм, потому что он есть отрицание свободы и потому что для меня непонятна человечность без свободы»127.

    Далее он заявил: «...Коммунизм сосредоточивает и поглощает все силы общества в пользу государства, ...неизбежно приводит к сосредоточению собственности в руках государства, между тем как я хочу уничтожения государства...»128.

    Говоря об отмене государства, Бакунин полностью игнорировал вопрос о его характере и тот факт, что рабочему классу, стремящемуся к завоеванию власти, необходимо сломать буржуазную государственную машину и организовать свою собственную государственную власть, чтобы подавить все попытки свергнутой буржуазии восстановить старые порядки.

    Конгресс Лиги но поддержал концепций Бакунина, и тогда 18 делегатов-бакуннстов огласили следующее заявление:

    «Принимая во внимание, что большинство членов конгресса Мира и Свободы страстно и определенно высказалось против экономического и социального уравнения классов и личностей и что всякая программа и всякое политическое выступление, не имеющее целью осуществление этого принципа, не могут быть признаны демокра-тами-социалистами, т. е. добросовестными и последовательными сторонниками мира и свободы, нижеподписавшиеся считают своим долгом выйти из состава Лиги»18.

    Диссиденты вскоре создали Международный альянс социалистической демократии. В принятом уставе Альянс объявил себя «секцией Международного Товарищества Рабочих»19. Однако в действительности эта организация была создана для проведения в рядах Интернационала фракционной деятельности, которую мы еще рассмотрим.

    БАКУНИН ИI ИНТЕРНАЦИОНАЛ

    Незадолго до конгресса «Лиги мира и свободы», состоявшегося в сентябре 1868 года, Бакунин вступил и Международное Товарищество Рабочих (Женевская центральная секция). После образования Международного альянса социалистической демократии он всеми средствами стремился создать своеобразное двусмысленное положение, при котором его Альянс воспринимали бы как организа-цию, якобы представляющую I Интернационал.

    План Бакунина состоял в том, чтобы с помощью фракционной деятельности Альянса подчинить своему господству I Интернационал, превратить его в свое послушное орудие. Создав в обход Генерального совета Интернационала Альянс социалистической демократии, Бакунин добился принятия в качестве программы предложений, которые он безуспешно выдвигал на Лозаннском конгрессе «Лиги мира и свободы».

    Бакунина поддерживало большинство членов Романского федерального комитета Интернационала, объединившего секции Романской (франкоговорящей) части Швейцарии и находившегося в Женеве. Этим и объясняются нападки, с которыми комитет обрушивался на Генеральный совет Интернационала. Бакунинские концепции были восприняты также отдельными элементами в Италии и Испании.

    Под давлением своих женевских союзников Бакунин представил устав и программу Альянса социалистической демократии на рассмотрение Генерального совета Интернационала. Однако Совет отказался признать Альянс в качестве секции Международного Товарищества Рабочих. Кроме того, Генеральный совет объявил недействительными все статьи устава Альянса, касающиеся его отношений с Интернационалом. Это означало, что он рассматривал

    Международный альянс социалистической демократии как организацию, потенциально вредную для Международного Товарищества Рабочих.

    Бакунину был нанесен, таким образом, весьма серьезный удар. Тем не менее, воспользовавшись бездеятельностью женевского Федерального совета, Бакунин превратил газеты «Эгалите» и «Прогре» —органы секций I Интернационала в романской Швейцарии — в орудие своей личной политики.

    Пытаясь выпутаться из создавшегося положения, Центральный комитет Международного альянса социалистической демократии вновь вступил в контакт q Генеральным советам Интернационала. Он исключил из программы Альянса фразу об «уравнении классов», заменив ее формулировкой «уничтожение классов». Поскольку Генеральный совет потребовал, чтобы Бакунин распустил свою международную организацию, Центральный комитет сделал и формальное заявление в этом духе. Однако на деле возглавляемая Бакуниным международная организация сохранила свои ответвления в различных странах, в частности в Испании, Италии и отдельных районах Франции.

    Во время Базельского конгресса Интернационала "(5—12 сентября 1869 года) Бакунин устроил настоящий заговор. Он попытался обеспечить своим приверженцам “большинство делегатских мандатов и протащить решение о переводе Генерального совета I Интернационала из Лондона в Женеву, в результате чего уменьшилось бы влияние Карла Маркса и возросло бы воздействие на Интернационал со стороны самого Бакунина.

    В этой связи Генеральный совет Международного Товарищества Рабочих в своем конфиденциальном сообщении отмечал: «Не было даже недостатка в поддельных мандатах, чему пример — мандат г-на Гильома от Ле-Локля и др. Бакунин сам выпросил себе мандаты от Неаполя и Лиона. Против Генерального совета распространялась всяческая клевета. Одним говорили, что в нем преобладает element bourgeois129, другим — что это гнездо communisme autoritaire130»131. Результаты Базельского конгресса известны. Предложения Бакунина не были приняты, и Генеральный совет остался в Лондоне.

    Потерпев неудачу, Бакунин развернул на страницах «Эгалите» и «Прогре» кампанию против Генерального совета Интернационала. Ковда же несколько редакторов «Эгалите» выступили против политической ориентации, навязанной газете Бакуниным, он попытался изгнать их из редакции. Однако Женевский комитет не допустил этого. Тогда Бакунин уехал из Женевы в Тессин. Для своих политических кампаний он располагал теперь только газетой «Прогре», выходившей в Ле-Локле.

    Таким образом, будучи противником Маркса, Бакунин не гнушался никакими средствами, чтобы использовать, I Интернационал в своих интересах. Его деятельности наносила серьезный ущерб международному рабочему движению в тот момент, когда оно во все большей степеиш испытывало воздействие идей Карла Маркса.

    О росте влияния этих идей свидетельствовал, в частности, следующий факт: русские эмигранты, создав в Женеве Русскую секцию Интернационала, попросили Карла Маркса представлять их в Генеральном совете Интернационала в качестве секретаря-корреопондента.

    НАКАНУНЕ ФРАНКО-ПРУССКОЙ ВОЙНЫ

    Период, последовавший за Базельским конгрессом I Интернационала (1869 год), был отмечен обострением международной обстановки. Совершённое принцем Наполеоном в Отейле убийство журналиста Виктора Нуара породило серьезную политическую напряженность во Франции, а это в свою очередь не могло не вызвать определенных откликов в рядах Интернационала.

    19 января 1870 года, вскоре после убийства Нуара, ответом на которое была организованная во французской столице мощная манифестация антимонархистов, бельгийские секции Интернационала направили рабочим Парижа манифест, в котором подчеркивалось:

    «Трудящиеся Парижа! Ваше поведение в последние дни достойно восхищения, и мы во всеуслышание заявляем об этом!

    Почему же мы восторгаемся вами? Не только потому, что вы протестовали против гнусного убийства, совершенного Бонапартом4, покинули предприятия и организовали 200-тысячную демонстрацию, чтобы проводить жертву в последний путь. Не только потому, что своим замечательным единством вы повергли тирана в трейет. Ведь такие великодушные порывы свойственны народу, и никакой деспотический режим не может их остановить.

    Наше восхищение, нашу вечную признательность вызывает тот факт, что вы проявили силу характера, пода--вили в себе гнев, требовавший отмщения, пожертвовали 'своим столь законным негодованием во имя будущего Революции».

    Бельгийские рабочие просили своих друзей из профсоюзных палат «обратиться к трудящимся Франции, и в особенности к рабочим Парижа, с призывом сохранять твердость и спокойствие, не допускать преждевременных действий и в то же время быть наготове, чтобы решительно выступить в благоприятный момент и добиться осуществления своих прав. Ведь все приходит к тому, кто умеет ждать. Мы надеемся, что день, коцда народ возьмет реванш за свои прежние поражения, уже недалек. Взывая сейчас к терпению, мы руководствуемся лишь стремлением к тому, чтобы добиться окончательной победы».

    Известно, что впоследствии власти Второй империи организовали плебисцит 8 мая 1870 года132. В плане же международной политики империя продолжала линию на поддержание своего престижа,— линию, которая вступала в противоречия с экспансионистскими интересами и устремлениями бисмарковской Пруссии и которая нашла свое выражение в развязывании войны, приведшей Францию к капитуляции под Седаном.

    При подготовке плебисцита 8 мая министр Наполеона III Эмиль Оливье (бывший когда-то республиканским депутатом) использовал все средства, чтобы сломить оппозицию императорскому режиму. За восемь дней до голосования, 30 апреля, он отдал приказ об аресте членов Интернационала. Накануне, 29 апреля, апелляционный суд Парижа подтвердил судебное постановление, принятое 20 марта против Парижского бюро Интернационала.

    Однако приговоры, вынесенные 20 марта и утвержденные 29 апреля, отнюдь не помешали действиям секций Интернационала, руководимых Эженом Варленом. Была проведена их реорганизация: парижские секции объединились в федерацию. Возникла идея создать национальную федерацию, которая включала бы Париж, Лион, Марсель, Руан, Брест и все другие крупные города, где существовали секции Интернационала.

    Интернационал активно участвовал в кампании против плебисцита, и императорское правительство решило нанести по международной организации рабочих удар, подвергнув новым преследованиям его руководителей, и в частности Эжена Варлена.

    СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС ПРОТИВ ИНТЕРНАЦИОНАЛА

    Третий процесс против Интернационала, начавшийся в Париже 22 июня 1870 года, глубоко взволновал трудящихся французской столицы. На судебных заседаниях присутствовало много рабочих. Обвиняемые гордо отстаивали свои убеждения. Их выступления свидетельствовали о том, что, несмотря на все еще сильное влияние мелкобуржуазной прудонистской идеологии, во французском рабочем движении утверждались идеи научного социализма Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Подсудимые подчеркивали, что Международное Товарищество Рабочих борется не только за увеличение заработной платы трудящихся, но и за ликвидацию самой системы наемного труда.

    Когда началось первое заседание суда, большинство обвиняемых (всего их было 38) находилось на свободе. Ранее арестованные Флао, Авриаль, Тейс, Элигон, Жермен Касс, Дютхжи, Роше, Колло, Робен и Ланжевен были выпущены из тюрьмы. Под стражей содержались лишь четверо — Жоаннар, Малой, Мюра и Пенди. Но суд решил временно освободить их, потребовав при этом внесения залога.

    Итак, процесс открылся 22 июня. Семь обвиняемых, в том числе Варлен, на него не явились. Прокурор Олуа зачитал пространный документ, пытаясь изложить в нем всю историю Интернационала. Затем слушание дела было на неделю отложено. Оно возобновилось 29 июня и продолжалось по 2 июля включительно. 5 июля был оглашен приговор.

    Семь человек — Варлен (судимый заочно), Малон, Мю-ра, Жоаннар, Пенди, Комбо и Элигон, — признанные виновными в принадлежности к тайному обществу, были приговорены к годичному тюремному заключению, к штрафу в размере 100 франков и лишению прав сроком на один год.

    27 человек были признаны виновными в принадлежности к неразрешенному обществу, и суд приговорил их к 2 месяцам тюрьмы и уплате штрафа в размере 25 франков. К этой мере наказания были приговорены Авриаль, Сабурди (заочно), Франкен, Карль (заочно), Аллар, Тейс, Колло, Пасдуе (заочно), Роше (заочно), Ланжевен, Пань-ер, Робен, Леблан, Жермен Касс, Шален, Манголь, Ансель, Бертен, Буае, Жирод, Делакур, Дюран, Дюваль, Фурнез, Франкель, Жио (заочно) и Мальзье.

    Четверо обвиняемых — Дюгоки (судимый заочно), Флао, Ландек и Асси — были оправданы.

    По решению суда организации Международного Товарищества Рабочих в Париже, а также в департаменте Сена объявлялись распущенными. Этот приговор подписали: председатель суда кавалер ордена Почетного легиона Брю-не, судья Карле, судья Тиронен, судья кавалер ордена Почетного легиона Алозе, прокурор кавалер ордена Почетного легиона Олуа.

    Но судебные преследования не сломили сторонников Интернационала в Париже. Буквально на следующий день после вынесения приговора Поль Робен, Анри Бакрюш, Манголь, Э. Ланжевен и Шарль Келлер — члены комиссии по вопросам статистики, назначенной Парижским федеральным советом,— направили столичным секциям очередной вопросник, сопроводив его следующим заявлением:

    «Суд принял постановление о роспуске организаций Интернационала, и мы будем действовать теперь от своего собственного имени, пока не появится вновь возможность отчитаться перед лицами, которые назначили нас на этот пост».

    Организуя судебные процессы против Интернационала, бросая в тюрьмы многих рабочих-активистов, Вторая империя показывала, чего стоил на самом деле ее «либерализм».

    8 июля 1870 года власти официально объявили, что парижская организация Интернационала распускается. В тот день австрийский посол князь Меттерних говорил: «При встрече со мной императрица была так решительно настроена в пользу объявления войны, что я невольно пошутил на сей счет».

    Война была объявлена 17 июля 1870 года, и создавшаяся обстановка помешала проведению ежегодного конгресса Интернационала, который должен был состояться в сентябре.

    Последовали известные события: крушение империи, установление 4 сентября 1870 года республики, создание правительства «национальной обороны», которое занимало двусмысленную позицию и которое Карл Маркс справедливо называл правительством «национальной измены», реакционные махинации Тьера, подписание Франкфуртского договора, выступления парижан, возмущенных предательством, восстание 18 марта, провозглашение Парижской Коммуны — рабочего правительства, просуществовавшего 72 дня, героическая борьба коммунаров, их поражение и преступления «кровавой недели», учиненные версальской реакцией.

    ИНТЕРНАЦИОНАЛ И ФРАНКО-ПРУССКАЯ ВОЙНА

    Вскоре после начала франко^пруюокой войны Генеральный совет опубликовал первое воззвание к членам Международного Товарищества Рабочих в Европе и в Соединенных Штатах.

    В этом документе было, в частности, сказано:

    «Военный заговор в июле 1870 г. является только исправленным изданием coup d’Etat133 в декабре 1851 года. На первый взгляд дело казалось столь нелепым, что Франция не хотела верить в серьезность слухов о войне. Она охотнее верила депутату, который в воинственных речах министров видел простую биржевую уловку. Когда наконец 15 июля Законодательному корпусу было заявлено о войне официально, вся оппозиция отказалась утвердить предварительные ассигнования; даже Тьер заклеймил в#й-ну как нечто «гнусное»; все независимые парижские газеты осуждали ее, и, к удивлению, провинциальная печать почти целиком с ними соглашалась.

    Между тем парижские члены Интернационала вновь взялись за работу. В «Reveil» 12 июля они опубликовали манифест «К рабочим всех наций», из которого мы приведем следующие места:

    «Политическое честолюбие, под предлогом европейского равновесия и защиты национальной чести, снова угрожает всеобщему миру. Французские, немецкие, испанские рабочие! Соединим наши голоса в один общий крик возмущения против войны!.. Война из-за вопроса о преобладании или война в интересах какой-нибудь династии в глазах рабочих может быть лишь преступным безумием. Мы — те, кто хочет мира, работы и свободы,— мы протестуем против воинственных кличей тех, кто может от-куйиться от «налога кровью» и для кого общественные несчастья служат источником новых спекуляций!.. Братья в Германии! Вражда между нами имела бы единственным последствием полное торжество деспотизма по обеим сторонам Рейна... Рабочие всех стран! Каковы бы ни были в данный момент результаты наших общих усилий, мы, члены Международного Товарищества Рабочих, для которых не существует никаких государственных границ, мы шлем вам, как залог неразрывной солидарности, добрые пожелания и привет от рабочих Франции».

    За этим манифестом наших парижских секций последовало множество подобных же французских воззваний, из которых мы здесь можем привести только одно, принадлежащее секции в Нейи на Сене и опубликованное в газете «Marseillaise» от 22 июля.

    «Справедлива ли эта война? Нет! Национальна ли эта война? Нет! Это война исключительно династическая. Во имя гуманности, во имя демократии, во имя истинных интересов Франции мы всецело и энергично присоединяемся к протесту Интернационала против войны».

    Эти протесты выражали истинные чувства французских рабочих...

    Чем бы ни кончилась война Луи Бонапарта с Пруссией,— похоронный звон по Второй империи уже прозвучал в Париже. Вторая империя кончится тем же, чем началась: жалкой пародией. Но не надо забывать, что именно правительства и господствующие классы Европы дали возможность Луи Бонапарту в течение восемнадцати лет разыгрывать жестокий фарс реставрированной империи.

    Со стороны Германии война эта является оборонительной. Но кто поставил Германию перед необходимостью обороняться? Кто дал возможность Луи Бонапарту вести войну против Германии? Пруссия! Не кто иной как Бисмарк конспирировал с этим самым Луи Бонапартом в надежде подавить внутри Пруссии демократическую оппозицию и осуществить аннексию Германии династией Г огенцоллернов...

    Если немецкий рабочий класс допустит, чтобы данная война потеряла свой чисто оборонительный характер и выродилась в войну против французского народа,—тоща и победа и поражение будут одинаково гибельны. Все те несчастья, которые постигли Германию после так называемой освободительной войны, обрушатся на нее снова с еще большей жестокостью...

    В то время как официальная Франция и официальная Германия бросаются в братоубийственную борьбу, французские и немецкие рабочие посылают друг другу вести мира и дружбы. Уже один этот великий факт, не имеющий себе равного в истории, открывает надежды на более светлое будущее. Он показывает, что в противоположность старому обществу с его экономической нищетой и политическим безумием нарождается новое общество, международным принципом которого будет — мир, ибо у каждого народа будет один и тот же властелин — труд!

    Провозвестником этого нового общества является Международное Товарищество Рабочих»7.

    ОТ ВАТЕРЛОО ДО СЕДАНА

    Если Наполеон I завершил свою карьеру под Ватерлоо, то судьба Наполеона III решилась под Седаном.

    Уже в самом начале военных действий французская армия потерпела серьезные поражения под Виссамбуром и Фрешшиллером, где были разбиты войска МакчМагона. В романе «Разгром» Эмиль Золя выразительно показывает, какую беспомощность проявляла императорская армия, воспитанная в духе «рутины алжирской войны». И в самом деле, армии, привыкшие воевать против безоружных колониальных народов, неспособны противостоять военным силам, которые по численности и вооружению равны им или имеют превосходство.

    Базен, тот самый маршал, который прошел выучку во время интервенции в Мексике, позволил пруссакам окружить в Меце находившиеся под его командованием войска. (Здесь он вскоре и совершил циничный акт измены.) Наполеон III хотел отвести Шалонскую армию к Парижу. Но ставшая регентшей императрица была убеждена, что возвращение ее мужа в столицу вызовет революцию, и посоветовала императору двинуть«эту армию на помощь Базену.

    О том, как Франция вела войну, Фридрих Энгельс писал в своей статье от 8 августа 1870 года:

    «Французская армия утратила всякую инициативу. Ее передвижения диктуются не столько военными соображениями, сколько политической необходимостью. Армия в 300 ООО человек находится почти на виду у противника. И если она должна в своих передвижениях руководствоваться не тем, что делается в неприятельском лагере, а тем, что происходит или может произойти в Париже, то она уже наполовину разбита»8.

    Все это неизбежно должно было привести к поражению под Седаном, где Наполеон III сам сдался в плен и сдал немцам стотысячную армию. Так императорский режим — порождение преступного переворота 2 декабря 1851 года— оказался в пучине позорной капитуляции.

    Анализируя причины поражения Франции, следует отметить, что недостаточная по сравнению с силами противника численность французской армии имела намного меньшее значение, чем худшие профессиональные качества ее командования и то состояние дезорганизации, в которое ее ввергло правительство. В военных поставках, как и в других делах, проявлялась коррупция, характерная для Второй империи. Солдаты часто не получали продовольствия и боеприпасов, но поставщикам платили в за выполненные и за невыполненные заказы.

    В первые дни войны власти, разумеется, попытались скрыть от населения истинное положение дел. В начале августа парижские биржевые спекулянты даже заключили немало выгодных сделок, пустив слух о «решительной победе» Мак-Магона. Поэтому-то впоследствии население, с каждым днем все более ненавидевшее императорский режим, особенно остро переживало известие о разгроме французской армии.

    Несмотря на военную обстановку, 6—7 августа состоялись муниципальные выборы. В Лионе, Марселе, Гавре, Сент-Этьенне, Бордо, Тулузе и других крупных городах победу одержали республиканцы. Но императорское правительство больше всего беспокоили парижские рабочие. Ведь с депутатами-реслубликанцами можно было как-то столковаться: испытывая страх перед народом, они стремились к «священному единению» с правительственным большинством.

    7 августа, после поражения французской армии под Рейхсхоффеном, встал вопрос о смене правительства. Он обсуждался не только среди членов Законодательного корпуса, но п широкими кругами общественного мнения. Тем временем возмущение народа против империи достигало все большего накала.

    8 августа на смену кабинету Эмиля Оливье пришло правительство во главе с генералом Кузен-Монтобаном, графом де Паликао. На следующий день, 9 августа, когда новый кабинет представлялся Законодательному корпусу, тысячи манифестантов собрались на площади Согласия. В большинстве это были рабочие столицы. Участники демонстрации потребовали установления республиканского строя и, громко выкрикивая этот лозунг, направились к парламенту. Им преградили путь отряды кавалерии.

    В отличие от демюнстрантов-рабочих республиканские депутаты Законодательного корпуса не торопились с провозглашением республики, хотя дни империи были сочтены. Эжен Варлен, заочно осужденный как руководящий деятель Интернационала, в это время находился в Брюсселе, куда он уехал, чтобы не попасть в руки императорской полиции. Анализируя события во французской столице, он писал:

    «Почему же при первых военных поражениях народ Парижа не ниспроверг империю и не противопоставил прусскому королю революционную Францию?»

    В тот момент рабочие еще не обладали необходимой силой и не сумели вовлечь в борьбу достаточно широкие массы демократов, чтобы добиться немедленного свержения монархического строя. Глава нового правительства, получивший титул графа Паликао за свои разбойничьи действия в Китае во время кампании 1860 года, был полон решимости продолжать политику репрессий и силой добиться «молчания улицы».

    Чтобы обезопасить себя от возмущенных трудящихся, правительство ввело в Париж крупные воинские части. Используя осадное положение, Паликао чинил гнусные акты произвола. Но несмотря на репрессии, революционные демонстрации продолжались. Они произошли в Лионе, Марселе, Тулузе, Лиможе, Бордо.

    11 августа Парижская федерация рабочих профессиональных обществ направила к депутатам-реопубликанцам делегацию, чтобы выяснить, когда же наконец они подадут населению столицы сигнал к решительному выступлению против правительства. Но депутаты проявляли пассивность и в оправдание ссылались на то, что рабочие не участвовали в сопротивлении государственному перевороту 2 декабря 1851 года. При этом они умалчивали о кровопускании, которому рабочий класс подвергся в июне 1848 года.

    В это время из Брюсселя в Париж нелегально возвратился Бланки. Он был сторонником действий «активных меньшинств» и попытался организовать восстание своих сторонников, рассчитывая таким образом уничтожить империю. План операции предусматривал захват оружия в казарме пожарных в квартале Ла-Виллет. Но не связанное с деятельностью масс выступление сотни бланкистов, предпринятое 14 августа, потерпело полный провал. 80 человек были арестованы и преданы суду военного трибунала по «делу Ла-Виллет».

    Многие противники империи решительно осудили действия бланкистов. Варлен писал: «Зачинщики этой вылазки просто безумцы». Правительство, разумеется, не упустило случая и заявило, что смуту в квартале Ла-Виллет организовали прусские шпионы. Это безосновательное утверждение подхватил даже Гамбетта, что вызвало негодование социалистических кругов, которые сами критиковали затею бланкистов. Следует отметить, что шестерым участникам их выступления, в том числе будущему генералу Коммуны Эду, трибунал вынес смертный приговор.

    Полицейский террор развернулся так широко, что люди стали опасаться друг друга. На каждом шагу им мерещились провокаторы, которых развелось великое множество. Эту обстановку взаимного недоверия власти использовали для того, чтобы помешать сплочению народных сил.

    Французская армия терпела очередные поражения. Но правительство отнюдь не стремилось использовать в войне против пруссаков все силы нации. Оно не подняло мобильную гвардию, не вооружило ее; прибегало к различным уловкам, стараясь воспрепятствовать всеобщему вооружению парижской национальной гвардии и прежде всего вооружению трудового населения столицы.

    Помимо всего, набор в национальную гвардию затрудняли бюрократические формальности, введенные для изоляции ее от трудящихся. Таким образом, правительство Паликао не только не пыталось вызвать у французов какой-либо патриотический подъем, но и всячески его глушило. Не случайно английская печать писала в этой связи о «парализующей деятельности агентов правительства».

    Поэтому-то в августе 1870 года в Париже можно было видеть, как национальные гвардейцы проходили военную подготовку, используя палки вместо ружей. Многие части национальной гвардии не внушали правительству доверия, и им отказывали в оружии, которое в Париже, как и в провинции, выдавалось лишь реакционно настроенным частям.

    Обанкротившаяся Вторая империя не могла воззвать к патриотическим чувствам народа, ибо она боялась его. Число добровольцев, вступавших в армию, было весьма невелико. Парижские рабочие не имели ни малейшего желания сражаться за империю. Требуя оружия, они, несомненно, думали о том, как избавиться от бонапартистской клики, проявлявшей полную неспособность обеспечить оборону страны.

    После сражений начала второй половины августа судьба армий Наполеона III казалась предрешенной. Считая, что война с императорской Францией близка к завершению, германский социалист Вильтельм Либкнехт поднял следующий вопрос: сможет ли народ, Франции свергнуть бонапартистскую династию и тем самым обеспечить свое будущее?

    Такова была действительно проблема, вставшая перед французским народом. Для ликвидации императорского режима были необходимы быстрые действия. Однако левые депутаты, от которых трудящиеся Парижа ждали указаний о выступлении, испытывали необоримый страх перед рабочим классом и поэтому не были склонны способствовать скорейшему провозглашению республики.

    Тот факт, что на протяжении всего августа 1870 года буржуазным республиканцам удавалось одерживать подъем народного движения, необходимый для ликвидации империи, объясняется явной слабостью социалистического рабочего движения, которая была обусловлена идейной путаницей в его рядах и отсутствием у него достаточно прочных связей с массами.

    В обстановке, коцца левые депутаты упорно не хотели выступать против императорского правительства, а социалистическое рабочее движение было недостаточно сильным, реакционный генерал-орлеанист Трошю, занимавший пост губернатора Парижа, сумел даже завоевать некоторую популярность среди населения. Пользуясь репутацией деятеля, не являющегося ставленником императорского двора, он демагогически изображал себя сторонником решительного сопротивления пруссакам.

    Тактика Трошю в отношении парижан отличалась гибкостью. Он выдавал себя за человека, не согласного с политикой императорского правительства, и всячески старался завоевать доверие мобильной гвардии и национальной гвардии столицы. Генерал установил контакт с левыми депутатами и вел таким образом подготовку к созданию нового правительства.

    Трошю стремился убедить парижан в том, что он осуществляет активные меры по организации обороны столицы, хотя на самом деле ничего подобного не предпринималось. В этой связи Карл Маркс писал:

    «...Вся оборона Парижа — лишь полицейский фарс, цель которого — поддерживать спокойствие парижан до тех пор, пока пруссаки не окажутся у ворот и не спасут порядок...»9

    Руководствуясь классовыми соображениями, продиктованными ненавистью к трудящимся и к социализму, представители буржуазии шли на прямое предательство интересов страны. Своими разглагольствованиями о «национальной обороне» они пытались обмануть народные массы.

    Власти не принимали необходимых мер для обороны Парижа от пруссаков. Вместе с тем они продолжали настоящую войну против народа. 25—26 августа были произведены сотни арестов и обысков. В ряде городов провинции — Шербуре, Бресте, Лориане, Рошфоре, Тулоне,— а затем и в департаментах Восточные Пиренеи, Ньевр и Шер было введено осадное положение.

    Час разгрома императорских армий неумолимо приближался. 1 сентября началось сражение под Седаном, а на следующий день Наполеон III приказал поднять над крепостью белый флаг капитуляции. В послании прусскому королю он заявлял, что, поскольку ему не суждено было умереть в рядах своих войск, он вручает королю свою пшату.

    Так позорно закончилась жалкая карьера палача республики, авантюриста, который утверждал, что «империя — это мир», а на Деле, используя незаконно захваченную власть, вверг Францию в многочисленные войны. И перед самым концом этой карьеры вновь была пролита кровь десятков тысяч отважных французских солдат, втянутых в династическую войну, которая была проиграна.

    Своею доблестью, проявленной во время войны 1870 года, французские солдаты вызывали уважение даже у врага. Но если поведение солдат было героическим, то военачальники, выдвинувшиеся по протекции и воспитанные на колониальных войнах в Мексике, Китае и Алжире, действовали совершенно бездарно. Этим незадачливым воякам нужен был реванш хотя бы над своим народом, и вскоре наступил момент, когда побитые пруссаками генералы, пытаясь хоть чем-то освежить свои увядшие лавры, организовали жесточайшие расправы над трудящимися Парижа.

    Императорский штаб пришел к выводу о неизбежности разгрома еще во второй половине августа. А Бисмарк 24 августа писал своей жене: «Сражение развернется лишь под Парижем, или же его вовсе не будет». Война выявила всю гнилость Второй империи, и народу пришлось дорого расплачиваться за ту поддержку, которую он оказал императорскому режиму, вверив свои судьбы человеку, представшему в его глазах неким «спасителем».

    Империя уже не могла выжить после капитуляции в Седане, известие о которой почти два дня скрывали от населения Парижа. 3 сентября с речью выступал депутат-республиканец Жюль Фавр, осведомленный об этом событии. Однако он ни слова не сказал о том, что правя-тельство утаивает от народа правду, и ограничился рассуждениями насчет «тесного единства, которое проявляется в готовности людей пожертвовать своей жизнью во имя защиты страны».

    Страх перед рабочим движением определял действия даже такого человека, как Гамбетта. Вместе с другими республиканцами он предложил орлеанисту Тьеру возглавить коалиционное правительство с участием Трошю, но организатор кровавой расправы на улице Траненонен 134 предпочел проявить терпение и выждать.

    ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ РЕСПУБЛИКИ

    Между тем становилось все труднее скрывать правду о разгроме под Седаном и обманывать население Парижа. Вечером 3 сентября состоялось заседание Законодательного корпуса. От имени левых депутатов Жюль Фавр предложил назначить генерала Трошю военным диктатором Франции. Он во что бы то ни стало стремился предотвратить народную революцию. Недаром Фридрих Энгельс, характеризуя Фавра и ему подобных, писал: «Такой сволочной компании еще свет не видывал»135.

    В рабочих предместьях Парижа нарастало возмущение. Вечером 3 сентября в различных районах столицы состоялись демонстрации. Их участники решительно требовали низложения империи. Они выдвигали лозунг «Да здравствует Республика!». Почувствовав, что народные массы поднимаются на борьбу, Жюль Фавр настоял на проведении ночного заседания Законодательного корпуса. По его замыслу оно должно было, не дожидаясь революции, произвести смену правительства, теперь уже ставшую неизбежной. Вместе со своими единомышленниками Фавр разработал проект передачи власти императора Законодательному корпусу, который впоследствии мог бы вернуть ее Наполеону III или его наследнику. Однако мнения членов корпуса разделились. Как признавал позднее Жюль Симон, также входивший в группу левых депутатов, «слово «низложение» нам казалось необходимым, чтобы умиротворить народный гнев». Законодательный корпус не при-нал на ночном заседании никаких решений и перенес обсуждение вопроса на следующий день, то есть на 4 сентября.

    3 сентября, жида депутаты собирались на свое ночное заседание, у Бурбонского дворца появились толпы парижан, среди которых значительную часть составляли рабочие. Левые депутаты признали манифестантов разойтись по домам, они твердили о необходимости отстаивать интересы нации, а не рассуждать о республике.

    Их доводам вняло большинство собравшихся, и демонстранты стали расходиться. По мере того как толпы рассеивались, освобождавшееся пространство занимали войска, присланные для охраны здания Законодательного корцуса. К утру 4 сентября у Бурбонского дворца были сосредоточены части пехоты и кавалерии численностью в несколько тысяч солдат. Помимо этого, были приведены в боевую готовность воинские соединения, находившиеся в резерве.

    Заседание Законодательного корпуса открылось в полдень, и на обсуждение были поставлены различные предложения о передаче власти новому правительству. В одном из проектов необходимость этого акта мотивировалась так: «ввиду вакантности трона». В ходе дискуссии была предложена другая формулировка —«ввиду сложившихся обстоятельств». Все делалось для того, чтобы избежать термина «низложение». Однако эта иезуитская дискуссия вскоре была прервана ворвавшимся в Бурбонский дворец народом, который решительно провозглашал: «Низложение! Да здравствует Франция! Да здравствует республика!»

    Войска были деморализованы известием о разгроме под Седаном и оказали массам людей незначительное сопротивление. Опасения левых депутатов оправдались: Бур-бонокий дворец был захвачен народом. Председатель Законодательного корпуса, именитый владелец заводов в Крезо Шнейдер впервые в своей жизни увидел, как простые люди садятся на депутатские места.

    Левые депутаты во главе с Гамбеттой призывали народ терпеливо дожидаться решения Законодательного корпуса. Но все их усилия были тщетны. Ответом на их увещевания были возгласы: «Да здравствует республика!» Логика событий требовала немедленного провозглашения республики, причем в сложившейся обстановке левые де-

    ИЗ


    S Дюкло путаты были бы вынуждены при формировании временного правительства во многом считаться с революционными элементами, захватившими Бурбонский дворец.

    И скорее, по этой именно причине, а не из желания соблюдать традицию 136 левые депутаты призвали: «В ратушу!» Однако к моменту их появления у ратуши над нею уже реял красный флаг революции — она была занята бланкистами и неоякобинцами. Поэтому-то в распространенном описке членов временного правительства наряду с именами некоторых левых депутатов фигурировали имена Бланки, Флуранса, Делеклюза, Феликса Пиа, а также Рошфора, заключенного в тюрьму Сент-Пелажи.

    Жюль Фавр, наиболее ловкий среди левых депутатов политикан, призывал собравшихся соблюдать порядок в спокойствие. Видя, что его призывы не имеют успеха, он постарался оттянуть момент провозглашения нового правительства. Левые депутаты удалились в одно из помещений ратуши, чтобы «тщательно взвесить» состав будущего кабинета.

    Их дебаты были весьма продолжительными. Тем временем толпы, собравшиеся у ратуши, рассеялись. Часть манифестантов направилась к Сент-Пелажи, чтобы вызволить из тюрьмы заключенных. Когда освобожденный Рошфор прибыл в ратушу, левые депутаты ловкими маневрами привлекли его на свою сторону. Они включили его в список нового правительства. В состав кабинета вошли только депутаты от Парижа, а также депутаты, избранные одновременно в Париже и провинции, но решившие представлять провинцию: Гамбетта (депаратамент Буш-дю-Рон), Эрнест Пикар (департамент Зро) и Жюль Симон (департамент Жиронда). Таким образом, как признавал Жюль Симон, принимались все меры, чтобы избежать возникновения Коммуны.

    Главой нового правительства должен был стать Жюль Фавр. Однако, стремясь обеспечить повиновение войск, он уступил этот пост генералу Трошю, который решил пойти на союз с буржуазными республиканцами в интересах борьбы против революционного рабочего движения. Трошю потребовал от своих коллег по кабинету гарантировать защиту «церкви, семьи, собственности». Временное правительство во главе с генералом Трошю было окончательно сформировано 4 сентября в 8 часов вечера. Оно объявило себя «правительством национальной обороны». Однако его практическая деятельность была направлена не на обеспечение защиты родины, а на достижение совершенно иных целей.

    ВТОРОЕ ВОЗЗВАНИЕ ИНТЕРНАЦИОНАЛА

    После падения империи и провозглашения республики Генеральный совет I Интернационала опубликовал второе воззвание. Оно было датировано 9 сентября. В этом документе, в частности, говорилось:

    «Мы не заблуждались насчет жизнеспособности Второй империи, мы не были также неправы в своем опасении, что для Германии «война потеряет свой чисто оборонительный характер и выродится в войну против французского народа». Оборонительная война действительно закончилась сдачей Луи Бонапарта, капитуляцией при Седане и провозглашением республики в Париже. Но еще задолго до этих событий, уже в тот самый момент, когда обнаружилась полная гнилость бонапартистского оружия, прусская военная камарилья решила превратить войну в завоевательную»137.

    В своем воззвании Интернационал разоблачал политику прусского правительства, которое после заявлений о «чисто оборонительном характере» войны потребовало аннексии Эльзас-Лотарингии. В этом документе цитировался манифест немецкой Социал-демократической рабочей партии от 5 сентября, в котором подчеркивалось:

    «Мы протестуем против аннексии Эльзаса и Лотарингии. И мы сознаем, что говорим от имени немецкого рабочего класса. В общих интересах Франции и Германии, в интересах мира и свободы... немецкие рабочие не потерпят аннексии Эльзаса и Лотарингии...»138.

    Приветствуя провозглашение во Франции республики, Интернационал отмечал в своем воззвании:

    «Эта республика не ниспровергла трон, она только заняла оставленное им пустое место. Она провозглашена ее как социальное завоевание, а как национальная мера обороны. Она находится в рунах временного правительства, состоящего частью из заведомых орлеанистов, частью из буржуазных республиканцев, а на некоторых из этих последних июньское восстание 1848 года оставило несмываемое пятно. Распределение функций между членами этого правительства не обещает ничего хорошего. Орлеанисты заняли сильнейшие позиции — армию и полицию, меяоду тем как мнимым республиканцам предоставили функцию болтовни. Некоторые из первых шагов этого правительства довольно ясно показывают, что оно унаследовало от империи не только груду развалин, но также и ее страх перед рабочим классом»139.

    В воззвании Генерального совета, написанном Карлом Марксом, содержались также важные советы парижским рабочим:

    «Таким образом, французский рабочий класс находится в самом затруднительном положении. Всякая попытка ниспровергнуть новое правительство во время теперешнего кризиса, когда неприятель уже почти стучится в ворота Парижа, была бы безумием отчаяния. Французские рабочие должны исполнить свой гражданский долг, но, вместе с тем, они не должны позволить увлечь себя национальными традициями 1792 года, как французские крестьяне дали обмануть себя национальными традициями Первой империи. Им нужно не повторять прошлое, а построить будущее. Пусть они спокойно и решительно пользуются всеми средствами, которые дает им республиканская свобода, чтобы основательнее укрепить организацию своего собственного класса. Это даст им новые геркулесовы силы для борьбы за возрождение Франции и за наше общее дело — освобождение труда. От их силы и мудрости зависит судьба республики»140.

    Но, как показали последующие события, «традиции», о которых говорил Маркс, оказали влияние на парижских рабочих. Одним из их главных требований было усиление борьбы с немецкими захватчиками. Между тем руководство этой борьбой находилось в руках правительства «национальной обороны», которое по. расчетам буржуазии должно было использовать власть, узурпированную 4 сентября у рабочего класса и трудящихся Парижа, не для войны против пруссаков (с ними буржуазия решила договориться), а для «обеспечения порядка» внутри страны.

    Воззвание Генерального совета Интернационала не получило массового распространения, и о нем мало кто узнал. Кроме того, публикуя сообщения об этом документе, левореопубликанские газеты опустили одно из его главных положений, а именно критику в адрес правительства «национальной обороны».

    5 сентября, то есть сразу же после образования этого правительства, Парижская федерация Интернационала заявила, что буржуазные республиканцы узурпировали суверенные права народа. Но борьбу против правительства она считала несвоевременной ввиду продолжающегося состояния войны и неподготовленности народных масс. Федерация указала на свою готовность поддержать правительство, если будут удовлетворены следующие требования рабочего класса:

    упразднить префектуру полиции и уволить должностных лиц империи;

    отменить уголовные и налоговые законы, ограничивающие свободу печати и право на собрания и объединения; провести немедленно выборы в муниципалитет Парижа; аннулировать все приговоры и преследования за участие в выступлениях против империи.

    Кроме того, Федерация приняла резолюцию о создании во всех кварталах Парижа республиканских комитетов. Каждый квартальный комитет должен был направить четырех представителей в состав Центрального комитета. Во временный комитет вошли Варлен, Приве, Спеткер, Хаан, Аме, Шуто, Робийяр.

    Центральный республиканский комитет и квартальные комитеты поставили своей задачей участвовать в организации обороны страны и оказывать в этом содействие правительству. На заседании 13—14 сентября Центральный комитет принял программу мероприятий, которая была передана на рассмотрение правительства. Она касалась: 1) общественной безопасности; 2) продовольствия и жилья; 3) обороны Парижа; 4) обороны департаментов.

    16 сентября Центральный комитет направил в резиденцию правительства свою делегацию; ее не приняли. Однако после того, как об этом факте узнало население, на следующий день, 17 сентября, Жюль Ферри по поручению правительства принял делегацию комитета.

    Народные массы столицы и правительство «национальной -обороны» разделяла пропасть. Кабинет Трошю страшно боялся народного волеизъявления, и поэтому выборы в Парижский муниципалитет все время откладывались. Мэрами округов Парижа, которых назначило правительство, как правило, были буржуа, враждебно относившиеся к рабочему движению. Организация обороны столицы не отвечала требованиям обстановки.

    Правительство не удовлетворило требования народа о роспуске старой императорской полиции и о преобразовании муниципальной гвардии в республиканскую гвардию. Полицейские силы Второй империи остались в неприкосновенности, чего не могла скрыть и такая мера, как переименование «городских сержантов» в «стражей порядка».

    Главной заботой правительства «национальной обороны» была борьба против рабочего класса и народа. Национальную оборону правительство использовало как ширму. Сразу же после своего вступления на пост главы кабинета генерал Трошю заявил: «...попытка Парижа выдержать осаду прусской армии была бы безумием»17. Но такое говорилось в узком кругу, а населению правительство твердило о своей решимости защищать страну.

    БАКУНИНСКИЕ «ПИСЬМА К ФРАНЦУЗУ»

    Международное Товарищество Рабочих заняло во время войны 1870 года классовую позицию, осуждая на ее начальном этапе Вторую империю, а на последующих — прусское правительство, которое развернуло борьбу против Французской республики. Совершенно иначе оценивал обстановку Михаил Бакунин. Об этом свидетельствуют его «Письма к французу» (август — сентябрь 1870 года). 25 августа, демонстрируя свои антинемецкие тенденции, Бакунин писал:

    «Немцы полны энтузиазма, все объединились в общем чувстве тщеславия и патриотической радости. Эта война стала для них национальной войной. Германская раса, которая столько веков была в загоне, занимает наконец свое место в Европе, как господствующая империя, хочет низвергнуть Францию с ее прежней высоты. Будьте уверены, что сами немецкие рабочие, хотя они и заявляют о своих международных чувствах, не могут предохранить себя от этой патриотической заразы, этой национальной язвы. Этот энтузиазм, доходящий до безумия, может стать огромной опасностью для прусского короля, если он вернется побежденным или даже после бесплодных побед, с пустыми руками; если он не отнимет у Франции Эльзаса и Лотарингии, если он не уничтожит ее, не низведет ее на ступень данницы Германии. Но в настоящую минуту, бесспорно, это возбужденное состояние умов в Германии приносит ему громадную помощь, позволяя ему забирать у немцев всех солдат и все деньги, которые ему могут понадобиться, чтобы завершить свои победы и завоевания.

    Наряду с этой экзальтацией немцев, какое настроение мы находим во Франции? Уныние, подавленное состояние, полнейший упадок сил. Всюду осадное положение, всюду население обмануто, неуверенно, инертно, парализовано, лишено всякой свободы.

    В этот крайне тревожный момент, когда Франция может быть спасена только чудом народной энергии, Гам-бетта и К°, всё под влиянием того же патриотизма, неразрывно связанного с их буржуазным духом, позволяет этой шайке бонапартистов, которые забрали власть и всю администрацию в свои руки, убить окончательно общественный дух во Франции»18.

    Осуждая в августе 1870 года республиканцев, и в частности Гамбетту, Бакунин отмечал, что они не использовали военные поражения императорских войск и не свергли империю. В ликвидации императорского режима он видел единственное средство спасения Франции.

    2 сентября, обращаясь к французам, Бакунин писал о возможной гибели Франции так, как это мог бы сделать лишь французский патриот:

    «...Если вы не подниметесь сегодня же всей массой, чтобы уничтожить всех до последнего германских солдат, которые вторглись на территорию Франции, завтра это будет действительность. Несколько веков национального главенства до того приучили французов считать себя первым, самым сильным народом в мире, что самые умные не видят того, что бросается в глаза всем: что

    Франция как государство погибла и что она может вновь приобрести свое величие — не прежнее, национальное, а новое, на этот раз международное,—только путем массового восстания французского народа, т. е. путем социальной революции.

    Вы говорите, что ото невозможно, а на что же вы рассчитываете, вы, все неудавшиеся государственные люди и несчастные политические деятели Франции, на что рассчитываете вы для защиты против громадного и так хорошо руководимого вторжения германских армий, этих армий с таким большим количеством солдат, соединяющих в себе осторожность, систематическую расчетливость и отвагу, систематически разрушающих одну за другой все дезорганизованные силы, которые Франция в отчаянии своем противопоставляет им, идущим мерным, но победоносным шагом на Париж»19.

    Затем Бакунин добавлял:

    «...Я считаю самым существенным в настоящий момент убедить всех французов, которым действительно дорого спасение Франции, что они не могут больше спастись правительственными средствами; что было бы безумием с их стороны надеяться на повторение чудес 1792 и 1793 гг., которые к тому же были произведены не одним только крайним усилением власти государства, но еще, и в особенности, революционным энтузиазмом населения Франции; что государство, созданное людьми 1789 г., еще совсем молодое и, нужно прибавить, полное энтузиазма и само революционное, в 1792 и 1793 гг. было способно создавать чудеса, но что с того времени оно сильно постарело и очень развратилось. Пересмотренное и исправленное и истрепанное донельзя Наполеоном I, подновленное и несколько облагороженное реставрацией, обуржуазившееся потом при июльской монархии и, наконец, окончательно превращенное в шайку каналий Наполеоном III, государство сделалось теперь самым большим врагом Франции, самым крупным препятствием к ее воскрешению и ее освобождению. Чтобы спасти Францию, вы должны разрушить его. Но раз государство, официальное общество, будет разрушено, со всеми своими политическими, полицейскими, административными, юридическими, финансовыми учреждениями, возникнет естественное общество, народ вернет себе свои естественные права. Это будет спасение Франции...

    Единственное и самое лучшее, что правительство, избранное парижским населением, может сделать для спасения Франции, это следующее:

    1. Остаться в Париже и заниматься исключительно обороной Парижа;

    2. Выпустить воззвание ко всей Франции, объявляя» от имени Парижа, все государственные учреждения и законы уничтоженными и предлагая населению Франции только один закон — закон спасения Франции, спасения каждого и всех, призывая его восстать, вооружиться, отняв оружие у тех, кто его держит, и сорганизоваться» вне всякой опеки и официального руководства государства, снизу вверх, для своей собственной защиты и для защиты всей страны против вторжения внешних пруссаков и против измены пруссаков внутренних;

    3. Объявить в этом воззвании всем коммунам и провинциям Франции, что Париж, поглощенный заботой о своей собственной обороне, не в состоянии больше управлять Францией. Что, следовательно, отказавшись от свое-то права и своей исторической роли управлять Францией» он приглашает провинции и коммуны, восставшие во имя спасения Франции, федерироваться между собою, опять-таки снизу вверх, и послать своих делегатов в назначенное ими место, куда Париж тоже, конечно, пошлет своих делегатов. И что собрание этих делегатов составит новое временное и революционное правительство Франции.

    Если Париж этого не сделает, если, деморализованный республиканцами, Париж не выполнит этих условий, единственных условий спасения для Франции, тогда прямой и священный долг какого-нибудь крупного провинциального города взять этот спасительный почин в свои руки, ибо, если никто не возьмет этого почина, Франция погибнет»20.

    К КАКОМУ СОЮЗУ ПРИЗЫВАЛ БАКУНИН?

    Накануне падения империи, опасаясь соглашения Наполеона III с Бисмарком, Бакунин в «Письмах к французу» (30 августа 1870 года) указывал, как, по его мнению, следовало теперь организовать управление Францией:

    «Вот почему, я, революционный социалист, желаю теперь всем сердцем союза якобинца Гамбетты с орлеанистами Тьером и Трошю, так как один только этот союз может покончить с бонапартистским заговором в Париже. Вот почему я желаю теперь, чтобы коллективная диктатура Гамбетты, Тьера и Трошю захватила как «можно скорее власть,— я говорю «как можно скорее» потому, что каждый день драгоценен и, если они потеряют теперь бесполезно один только день, они погибли. Я думаю, что все решится в три-^етыре дня. Имея на своей стороне национальную гвардию, боевые дружины и парижское население, они, бесспорно, могут овладеть властью, если они будут действовать согласно, если у них будет необходимая решимость, если они люди. Меня удивляет, что они не сделали этого до сих пор. У бонапартистов полиция и вся муниципальная гвардия, составляющая, полагаю, довольно почтенную силу. Возможно, что они предполагают арестовать левых членов и Трошю ночью, как они сделали это в декабре. Во всяком случае, такое положение вещей не может больше длиться, и мы в один из этих дней узнаем либо о бонапартистском перевороте, либо о перевороте более или менее революционном.

    Ясно, что в первом случае спасение может прийти только от революции в провинции. Но и во втором случае также спасти Францию может только революция в провинции. Я резюмирую в нескольких словах аргументы, которыми я пользовался, чтобы доказать это в этом длинном письме.

    Если Гамбетта, которого я беру здесь как олицетворение якобинской партии, если Гамбетта восторжествует, даже при наиболее благоприятных обстоятельствах, он не сможет ни преобразовать, сотласно конституции, систему теперешней администрации, ни изменить совершенно или даже чувствительным и сколько-нибудь действительным образом ее персонал, так как конституционная реформа системы может быть произведена только каким-нибудь Учредительным собранием и не может быть закончена даже в несколько недель. Нет необходимости доказывать, что созыв Учредительного собрания невозможен и что нельзя терять не только ни одной недели, но и ни одного дня. Что касается пере/мены персонала, то, чтобы сделать это серьезным образом, нужно иметь возможность в несколько дней найти 100000 новых чиновников, с уверенностью, что эти новые чиновники будут умнее, энергичнее, честнее и более преданными, чем теперешние чиновники. Достаточно указать на это, чтобы убедиться, что осуществить это невозможно.

    Стало быть, у Гам)бетты остается только два выбора:

    или примириться с существующей, главным образом бонапартистской, администрацией, которая будет в его руках отравленным оружием против него самого и против Франции, что равносильно при теперешних обстоятельствах полному разорению, порабощению, уничтожению Франции;

    или же разрушить совершенно эту административную и правительственную машину, не пытаясь даже заменить ее другой, и вернуть тем самым полную свободу инициативы движения и организации воем провинциям, всем коммунам Франции, что равносильно уничтожению государства, социальной революции.

    Разрушая административную мапшпу, Гамбетта лишает себя, свое правительство, лишает Париж единственного средства, какое у него было, управлять страной. Потеряв официальное командование, инициативу действия путем декретов, Париж сохранит только инициативу примера, и он сохранит ее еще только в том случае, если своей моральной силой, энергией своих решений и революционной последовательностью своих актов он встанет действительно во главе народного движения, что очень маловероятно. Мне кажется это совершенно невозможным по следующим причинам:

    1) Вынужденный союз Гамбетты с Тьером и Трошю.

    2) Его собственное якобинство, его республиканский модерантизм, так же как и всех его друзей и всей его партии.

    3) Политическая необходимость для Парижа, в интересах его собственной обороны, не слишком задевать, не слишком пугать предрассудки и чувства армии, помощь которой ему абсолютно необходима.

    4) Наконец, очевидная невозможность для Парижа заниматься теперь развитием и практическим применением революционных идей, так как вся энергия и весь ум должны теперь необходимо и исключительно сосредоточиться на вопросе обороны. Осажденный Париж превратится в громадный военный шрод. Бее население будет представлять огромную армию, дисциплинированную сознанием опасности и необходимостью обороны. Армия же не рассуждает и не делает революции, она дерется.

    5) Париж, поглощенный единственным интересом обороны, единственной мыслью о своей защите, будет совершенно неспособен организовать народное движение Франции и управлять им. Если бы он имел эту нелепую, смешную претензию, он убил бы движение, и было бы, следовательно, долгом Франции, долгом провинций не повиноваться ему в высших интересах спасения страны. Единственное и самое лучшее, что Париж мог бы сделать в интересах своего собственного спасения,—это провозгласить и вызвать абсолютную независимость движения в провинции, и, если Париж забудет или не постарается это сделать по каким бы то ни было причинам, патриотизм повелевает провинциям подняться и сорганизоваться, самостоятельно, независимо от Парижа, для спасения Франции и самого Парижа.

    Из всего этого ясно следует, что если Франция еще может быть спасена, то толыко стихийным восстанием провин-ц и й»21.

    Итак, Бакунин видел спасение Франции в союзе между Гамбеттой, Трошю и Тьером. Союз этот, хотя и не в полной мере, нашел свое воплощение при создании правительства «национальной обороны». Трошю стал главой кабинета, Гамбетта — министром внутренних дел, а Тьер— международным коммивояжером Франции.

    По мнению Бакунина, спасти Францию должен был не Париж, а провинция. Но такую оценку тощашней обстановки факты, как известно, не подтвердили.

    Исходя именно из этого схематического представления о событиях, Бакунин предпринял в том же сентябре 1870 года попытку осуществить революцию в Лионе. Эта попытка должна была показать Бакунину, что для устранения с дути революции ее врагов недостаточно торжественного провозглашения отмены государства.

    Неумолимая действительность вскрыла всю несостоятельность бакунинского словоблудия.

    VIII БАКУНИН В ЛИОНЕ

    Из приведенных выше цитат хорошо видно, что воззвания Генерального совета I Интернационала, выражавшие точку зрения Марла Маркса на события периода франко-прусской войны, и выступления Бакунина, в которых давалась оценка тех же событий, весьма существенно отличались друг от друга.

    На протяжении всего августа 1870 года и вплоть до провозглашения в Париже республики Бакунин не давал покоя своим единомышленникам в Лионе, стремясь организовать в этом городе революционное выступление на свой манер.

    4 сентября он писал своему другу, лионскому деятелю Альберу Ришару, что «Францию может спасти лишь немедленное, всеобщее анархическое восстание всего населения, как городов, так и сел...»141. Объясняя, в каком смысле он употреблял слово «анархическое», Бакунин указывал, что революция должна «зародиться и сорганизоваться вне всякой опеки, вне всякого руководства, официального и правительственного, снизу вверх, смело повсюду провозглашая низложение государства со всеми его учреждениями и отмену всех существующих законов, сохраняя в неприкосновенности лишь один закон — закон спасения Франции...

    Призыв ко всем коммунистам: пусть они организуются и вооружаются... Пусть они шлют своих делегатов в любое место за чертой Паргока...

    Надо, чтобы инициативу принял на себя одйн из больших провинциальных городов, Лион или Марсель... Все спасение Франции, таким образом,. в руках одних рабочих, в руках этого городского народа, который должен суметь увлечь за собой народ сельский»2.

    4 сентября, то есть в тот самый день, коща поступило сообщение о том, что в Париже провозглашена республика, рабочие Лиона захватили городскую ратушу. В обстановке энтузиазма они учредили Коммуну и подняли над мэрией красный флаг.

    Был создан Комитет общественного спасения. В него вошли рабочие, примыкавшие к Интернационалу, и радикально настроенные представители буржуазии. Возник также «Комитет всеобщей безопасности».

    Комитет общественного спасения произвел значительные перемены в административном аппарате. Префект* генеральный прокурор и различные бонапартистские чиновники были арестованы и заменены республиканцами.

    Комитет общественного спасения принял ряд декретов. Он решил аннулировать преследования за политические преступления, за участие в забастовках, за создание организаций и проведение собраний; прекратить выдачу субсидий религиозным учреждениям и передать светским школам коммунальные помещения, занимаемые религиозными школами; без каких-либо выплат возвратить владельцам постельные принадлежности, нательное белье и орудия труда, заложенные в ломбарде на сумму не более 20 франков; отменить пошлины на ввозимые в город предметы широкого потребления; ввести налог на недвижимое имущество и капитал стоимостью свыше 1000 франков.

    Кроме того, было решено установить минимальную годичную зарплату для служащих Коммуны в размере 1800 франков, конфисковать имущество лиц, покинувших город без уважительных причин или дезертировавших из рядов его защитников, сместить полицейских Комиссаров Второй империи, заменив их народными представителями, избранными в каждом квартале всеобщим голосованием.

    Таким образом, деятельность Комитета общественного опасения.Лиона коренным образом отличалась от политики парижского правительства «национальной обороны». Но Комитет не сумел осуществить всех принятых решений. Министр внутренних дел Гамбетта прислал в Лион в качестве префекта одного из своих единомышленников. И новый префект, некий Шальмель-Лакур, не пожалел сил, чтобы свести к нулю все, что начали делать лионские революционеры. Бывший префект-бонапартист, генеральный прокурор и все арестованные императорские чиновники были выпущены на свободу. Лионская Коммуна была объявлена незаконной. Одновременно префект постарался дезорганизовать Комитет общественного спасения. Он завербовал среди 80—100 членов комитета с десяток людей и использовал их для раскола революционного движения.

    В Париже правительство всячески оттягивало проведение муниципальных выборов, а в Лионе префект департамента Рона назначил их на 15 сентября.

    Как раз в тот день в город прибыл Бакунин, который решил, как он выражался, перенести туда свои старые кости и разыграть там, быть может, свою последнюю партию. Муниципальный совет Лиона, избранный 15 сентября, в большинстве состоял из консерваторов и умеренных республиканцев. Не прошедшие в муниципалитет члены Комитета общественного спасения сохраняли свою группировку и 17 сентября учредили Центральный федеративный комитет.

    Кроме того, руководители лионской секции I Интернационала, придерживавшиеся бакунистокой ориентации, создали еще одну организацию — Центральный комитет спасения Франции. Эти два комитета заключили между собой соглашение, которое предусматривало осуществление безотлагательных действий.

    ПРИЗЫВ К ОРУЖИЮ

    Под влиянием Бакунина была написана прокламация, призывавшая браться за оружие. Текст этого воззвания, расклеенного на стенах домов Лиона, гласил:

    «Французская Республика.

    Революционная федерация коммун.

    Плачевное положение, в котором находится страна, бессилие официальных властей и индифферентизм привилегированных классов привели французскую нацию на край гибели.

    Если революционно организованный народ не поспешит действовать, то его будущее погибло, революция погибла, все погибло. Взвесив размеры опасности и принимая во внимание, что нельзя ни на минуту откладывать отчаянного выступления народа, делегаты федерированных Комитетов Спасения Франции совместно с Центральным комитетом предлагают немедленно принять следующее решение.

    Ст. 1.— Административная и правительственная государственная машина, ставшая бессильной, упраздняется.

    Французский народ возвращает себе полноту прав.

    Ст. 2.— Все уголовные и гражданские суды закрываются и заменяются народным правосудием.

    Ст. 3.— Уплата налогов и ипотек прекращается. Налога заменяются взносами федерированных коммун, взимаемыми с богатых классов соразмерно потребностям спасения Франции.

    Ст. 4.— Распавшееся государство не может впредь вмешиваться в платеж /частных долгов.

    Ст. 5.— Все существующие муниципальные организации распускаются и заменяются во всех федерированных коммуунах Комитетами Опасения Франции, которые будут осуществлять все виды власти под непосредственным контролем народа.

    Ст. 6.— Каждый комитет губернского города пошлет двух делегатов, которые все вместе составят революционный Конвент Спасения Франции.

    Ст. 7. — Этот Конвент немедленно соберется в ратуше Лиона как второго города Франции и более всех других способного энергически озаботиться защитою страны.

    Этот Конвент, опираясь на весь народ, спасет Францию.

    К оружию!!!»142

    Прокламацию подписали: Э.-Б. Сэнь, Ривьер, Девиль, Ражон (из Тарара), Франсуа Фавр, Луи Паликс, Б. Пла-се, Г. Блан, Ш. Бовуар, Альбер Ришар, Э. Бишофф, Дубль, А. Буррон, М. Бакунин, Парратон, А. Гиллерме, Эме Ку-анье, П.-Ж. Пулья, Латур, Гилло, Савиньи, Ж. Жермен, Ф. Шарве, А. Бастелика (из Марселя), Дюпен (из Сент-Этьенна), Нарсис Барре.

    Позиции, изложенные в этом подписанном и Бакуниным воззвании, существенно отличались от тех взглядов, которые он выражал в письме Альберу Ришару 1 апреля.

    В том письме Бакунин указывал:

    «Твой план революции может быть сформулирован в следующих словах: коль скоро в Париже вспыхнет революция, Париж временно организует революционную коммуну. Тогда подымаются Лион, Марсель, Руан и другие крупные города и немедля посылают своих революционных представителей в Париж, где вместе они образуют нетто вроде национального конвента либо комитета народного спасения для всей Франции. Сей комитет декретирует революцию, декретирует уничтожение старого государства, ликвидацию прежних социальных отношений, коллективную собственность и организует революционное государство, довольно сильное для того, чтобы подавить реакцию внутреннюю и внешнюю. Такова твоя мысль, не так ли?

    Наша мысль, наш план прямо противоположен этому. Прежде всего ни в какой мере не доказано, что революционное движение должно вспыхнуть именно в Париже. Не так уж маловероятно, что оно начнется в провинции. Допустим, однако, что, согласно традиции, зачинщиком будет Париж. По нашему мнению, Парижу надлежит взять в свои руки одну лишь негативную, т. е. открытореволюционную, инициативу,—инициативу разрушения и ликвидации, но никак не организации. Если Париж восстанет и победит, в его праве и на его обязанности будет провозгласить полнейшую ликвидацию политического, правового, финансового и административного государства, банкротство государственное и частное, унг. поженив всяких сил, функций и властей, государственных, сожжение всех бумаг, официальных и частных документов. Париж, конечно, поспешит сорганизоваться в единое более или менее революционное целое. После того как ассоциации объединившихся рабочих наложат руку на все орудия труда, на капитал во всех его видах, на здания, едва вооружатся они и организуются по улицам и районам, будет создана революционная федерация всех районов Парижа, федеративная коммуна. Коммуна сия вправе будет заявить, что она не считает себя вправе руководить в командовать Францией, что она призывает народ и все союзы Франции и того, что прежде называли «заграницей», последовать примеру Парижа, произвести у себя

    на местах столь же коренную революцию,— революцию, разрушающую государство, юридические права и привилегии собственности, а затем объединиться в федера-цию. Коммуна предложит этим французским, а также заграничным союзам по завершении революции этой феде-рироваться с нею, в Париже ли, в другом ли каком месте, дабы все французские и иностранные революционные союзы прислали своих делегатов для совместной организации производственно-обменных отношений, что необходимо для создания учредительной хартии равенства, краеугольного камня всякой свободы,—хартии чисто негативного характера, которая бы куда точнее установила, что подлежит полному уничтожению, нежели позитивные формы жизни на местах, каковые могут выработаться лишь путем живого практического опыта мест. Вместе с тем как оружие революции организована будет дружная оборона против врагов революции, деятельная пропаганда последней и практическая революционная солидарность со всеми друзьями всех стран против врагов всех стран.

    Провинции, по крайней мере главные центры вроде Лиона, Марселя, Сент-Этьенна, Руана и других, не должны ждать парижских декретов для того, чтобы восстать и дать себе революционную организацию. Они должны подняться одновременно с Парижем и делать то, что должен делать Париж: отрицательную революцию и первоначальную организацию путем стихийного движения, так чтобы федеральному революционному собранию делегатов от провинций и коммун не приходилось организовывать Францию, а чтобы оно явилось выражением организации, самочинно созданной на местах,—я имею в виду революционизированные центры, а не те пункты, которые еще будут пребывать в состоянии реакции.

    Одним словом, революция повсеместно должна быть независима от центра, каковой центр лишь ее выражением и продуктом должен быть, но не источником, не руководством и не первопричиной.

    Необходимо, чтобы анархия, взмет всех местных страстей, пробуждение самочинной жизни повсюду достигли своего апогея, дабы революция живою, истинною и могучей была и осталась.

    Революционеры-политиканы, приверженцы диктатуры, желают после первых побед успокоения страстей, хотят порядка, доверия масс, подчинения созданным на пути революции властям. Таким образом провозглашают новое государство. Мы же, напротив, будем питать, пробуждать, разнуздывать страсти, вызывать анархию к жизни, как незримые кормчие, будем руководить ею в народной буре, руководить не конкретною, видимой властью, но коллективной ‘Диктатурой всех союзников, Alliirte143. Диктатурой без титулов и знаков отличий, без официальных прав, диктатурой тем более мощной, что она лишена будет внешней видимости власти. Это — единственная диктатура, какую я приемлю. Но для того чтобы она возымела свое действие, она должна быть налицо. А для сего надобно подготовить ее и организовать наперед, ибо она не возникнет сама собой ни из дискуссий, ни из разногласий и принципиальных споров, ни из народных собраний.

    Пусть немного союзников (Alliirte), но твердых, деятельных, выдержанных, верных и прежде всего свободных от тщеславия и личного честолюбия, сильных, людей, достаточно серьезных и возвышенных душою и сердцем для того, чтобы предпочесть истинное могущество тщеславным его атрибутам. Создайте вы эту коллективную и незримую диктатуру—и победа за вами. Революция будет иметь хорошего кормчего и победит. Но если нет — то нет! Если вас прельстит игра в комитет народного опасения, зримая диктатура, вы падете под ударами вами же созданной реакции»144.

    Таким образом, налицо явное различие между теми концепциями, которые Бакунин отстаивал в письме Аль-беру Ришару от 1 апреля 1870 года, и положениями лионской прокламации, выпущенной в сентябре того же года.

    В прокламации предусматривалось создание комитетов; общественного опасения, к которым несколькими месяцами: раньше Бакунин питал величайшее презрение. Так реальная действительность вынуждала этого идеолога, отроившего все свои расчеты на стихийном движении масс, соглашаться с необходимостью хотя бы минимальной организации. Но Бакунин относился к числу людей, которые говорят «тем хуже для фактов», когда эти факты не подтверждают их взглядов. Он был одним из тех, кто никогда не признает своей неправоты.

    БАКУНИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ В ЛИОНЕ

    27 сентября решением муниципального совета Лиона рабочим «национальных мастерских» была снижена зарплата (с 3 до 2,70 франка в день). На следующий день лионские революционеры в знак протеста организовали демонстрацию. Ее участники вышли на улицы без оружия, хотя Бакунин считал необходимым придать манифестации вооруженный характер.

    В этом выступлении революционеров обещал принять участие и Клюзере (будущий участник Парижской Коммуны). Однако он сыграл, скорее, отрицательную роль, и Бакунин его осуждал.

    Демонстранты заняли ратушу. При этом Бакунин в какой-то момент был схвачен буржуазными национальными гвардейцами, но Озерову вскоре удалось его освободить. Власть в Лионе захватила революционная комиссия. Префект Шальмель-Лакур был посажен под арест в своем служебном кабинете. Однако комиссия теряла время в нескончаемых бесплодных дискуссиях, и враги не преминули этим воспользоваться. Муниципалитет восстановил до прежнего размера зарплату рабочих «национальных мастерских». 1 октября по приказу префекта Шальмель-Лакура был арестован генерал, который командовал войсками, размещенными в Лионе, хотя аналогичное распоряжение революционной комиссии не было выполнено.

    Не имея возможности помешать развитию революционного движения, Шальмель-Лакур постарался прибрать его к рукам и завести в тупик. (Позднее префект сам признавался в этом.)

    В письме своему другу Эмилю Беллерио, отправленном через некоторое время после событий в Лионе, Михаил Бакунин подробно останавливался на демонстрации 28 сентября.

    А теперь, писал он, поговорим о моих приключениях и вообще о делах во Франции. Он указывал, что послал Беллерио несколько экземпляров «нашей красной прокламации». «Вы читали в газете (вместе с более или менее бранными словами в адрес моей персоны, к которым я, впрочем, привык) более или менее правдивый рассказ о нашей первой (и не последней) попытке в Лионе 28 сентября. Факт тот, что начало было великолепно. Мы были господами положения. Несмотря на сопротивление буржуазной национальной гвардии, мы овладели ратушей, нам помогал народ, сначала безоружный, а потом сбегавшийся с оружием в рунах. Почему мы не остались там?—спросите Вы. Виною этому отсутствие революционного опыта у нескольких наших друзей, которые развлекались революционными фразами в то время, когда надо было действовать и не слушать обещаний реакционеров, которые, видя себя побежденными, обещали ©се, а потом не выполнили ничего. А в особенности это вина ген. Клюзере, чтобы не сказать—его трусость и измена, он принял от победоносного Комитета командование над ратушей и республиканскими гвардейцами, которые окружили ее массою и были за нас. Желая одновременно угодить и буржуям и народу, он позволил первым тайком пробраться в ратушу, тогда как республиканские гвардейцы, считая победу окончательной, начали расходиться. Таким образом, комитет неожиданно увидел себя окруженным врагами. Я был там с друзьями и говорил им беспрестанно: «Не теряйте времени в пустых спорах действуйте, арестуйте всех реакционеров. Разите реакцию в голову». Посреди этих речей я оказался окруженным буржуазными национальными гвардейцами под предводительством одного из самых ярых реакционеров Лиона, самого мэра г-на Генона. Я отбивался, но меня потащили и заперли в какой-то дыре, порядочно потрепав меня. Час спустя батальон вольных стрелков, обратив в бегство буржуазных гвардейцев, освободил меня. Я вышел с моими освободителями из ратуши, где не было больше ни одного члена комитета»145.

    Далее Бакунин сообщал, что в течение одной ночи и одного дня он оставался в Лионе, прячась у одного из друзей, в то время как торжествующие буржуа повсюду его разыскивали. Затем он отправился в Марсель, где ему тоже пришлось скрываться. «Вы видите, что это было только небольшое приключение, просто отложенная игра. Друзья, ставшие более благоразумными и практическими, работают активно в Лионе и Марселе, и мы скоро возьмем свой реванш под носом у пруссаков»146.

    Бакунин писал: «Скажу Вам, дорогой друг, что все виденное мною здесь лишь подтверждает то мнение, которое у меня сложилась о буржуазии: они глупы и подлы до невообразимой степени. Народ хочет одного — пожертвовать собой в решительной борьбе против пруссаков. Они же (буржуа), напротив, хотят прихода пруссаков, призывают их в глубине души, надеясь, что пруссаки избавят их от патриотизма народа.

    Для организации мощной обороны не хватает лишь денег. Буржуа отказываются дать деньги, и повсюду уже поговаривают о том, чтобы принудить их к этому. Принудительные взносы — таков единственный выход. И к нему вскоре прибегнут, уверяю Вас. Пока же генерал Гарибальди вчера в 10 часов вечера совершил триумфальный въезд в Марсель. Сегодня в 9 часов он отправился в Тур, (куда прибудет завтра вечером»147.

    В конце своего письма Эмилю Беллерию, находившемуся в Милане, Бакунин указывал:

    «Пишите мне по адресу: Франция, Марсель, бульвар де Дам, 32, мадам Бастелина; указывайте внутри «для Мишеля». Вероятно, я вскоре возвращусь в Лион, но Ваши письма, посланные по этому адресу, все же дойдут до меня...

    Преданный Вам М. Б.»а

    ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ПРОВАЛ БАКУНИН СВАЛИВАЕТ НА ДРУГИХ

    Вот как Джемс Гильом, последователь Бакунина, описывает его арест в Лионской ратуше, ссылаясь при этом на свидетельства самого Бакунина и Озерова:

    («Ковда в результате измены Клюзере мэр Генон в сопровождении буржуазных национальных твардейцев возвратился в ратушу, он повстречал в зале «Потерянных шагов» Бакунина. По приказу Генона его приспешники схватили Бакунина и тут же отвели его в подземное помещение. Исчезновение старого революционера вначале оставалось незамеченным: в общей суматохе на случившееся не обратили внимания.

    Именно Озеров проявил беспокойство, коцда перестал видеть Бакунина. Он принялся его разыскивать и в конце концов узнал о том, что произошло. Он тотчас же отправился на площадь за ротод вольных стрелков, вместе с ними проник в ратушу и освободил пленника. Но к тому времени комитет уже не существовал, его заменил муниципальный совет, и Бакунину, оказавшемуся в одиночестве, оставалось лишь удалиться. На следующий день вечером, узнав о выдаче ордера на свой арест, он уехал в Марсель. Предварительно он написал письмо Паликсу148, главные выдержки из которого я воспроизвожу».

    В этом письме Бакунин отмечал:

    «Мне больше нечего делать здесь. Я приехал в Лион, чтобы сражаться или умереть с вами. Я приехал потому, что глубоко убежден, что дело Франции в этот торжественный час, когда поставлен вопрос о самом ее существовании, сногва сделалось делом человечества...

    Я принял участие во вчерашнем движении и подписал свое имя под резолюциями Комитета Спасения Франции потому, что для меня очевидно, что после действительного, фактического разрушения всей административной и правящей машины лишь непосредственная и революционная деятельность народа может спасти Францию... Вчерашнее движение, если бы оно победило — а оно было бы победоносным, если бы генерал Клюзере не предал дело народа,— это движение, заместив Лионский муниципалитет, наполовину реакционный и наполовину неспособный, революционным комитетом, выражающим непосредственно волю народа, могло спасти Лион и Францию... Дорогой друг, я покидаю Лион, с сердцем, полным печали и мрачных предчувствий. Я начинаю теперь думать, что с Францией покончено. Она сделается немецким вице-королевством.

    Вместо ее живого и реального социализма у нее будет доктринерский социализм немцев, которые скажут лишь то, что им разрешат сказать немецкие штыки»149.

    Бакунин заявлял, что выступление в Лионе провалилось из-за капитулянтской позиции отдельных членов революционного комитета, в частности Альбера Ришара. Укрывшись в безопасном месте, Ришар попытался на страницах «Прогре де Лион» извратить смысл демонстрации 28 сентября и лишить ее (всякого революционного значения. Позднее Бакунин писал:

    ««Благодаря своему трусливому поведению Ришар был одним из главных виновников неудачи лионского движения 28 сентября. Я горжусь тем, что принял участие в этом движении наряду с такими достойными гражданами* как Паликс, который последнею зимою умер вследствие перенесенных им страданий; как славный гражданин Шар-ве, который впоследствии был низким образом умерщвлен одним офицером; как граждане Парратон и Шеттель, которые до сих пор томятся в тюрымах господина Тьера. С тех пор я смотрел на Ришара как на труса и предателя...»150

    МНЕНИЕ МАРКСА О ПОРАЖЕНИИ РЕВОЛЮЦИОННОГО ВЫСТУПЛЕНИЯ В ЛИОНЕ

    В письме от 19 октября 1870 года, адресованном профессору Эдуарду Спенсеру Бизли и опубликованном в лондонском журнале «Соушел-демократ» 15 апреля 1903 года* Карл Маркс писал, в частности:

    «Сначала все шло прекрасно. Под давлением секции Интернационала республика была провозглашена раньше* чем в Париже. Тотчас же было установлено революционное правительство — Коммуна 151, состоявшая частью из рабочих, принадлежавших к Интернационалу, частью из буржуазных радикальных республиканцев...

    Но ослы — Бакунин и Клюэере — приехали в Лион и испортили все дело. Так как оба они принадлежат к Интернационалу, то у них, к несчастью, оказалось достаточно влияния, чтобы сбить с толку наших друзей. Ратуша была захвачена—на короткое время,—и изданы были самые нелепые декреты об уничтожении государства и тому подобной чепухе. Одного того, что русский, которого буржуазные газеты изобразили агентом Бисмарка, претендует на звание лидера Комитета Спасения Франции, было, как Вы понимаете, достаточно, чтобы перетянуть чашу весов общественного мнения. Что касается Клюзере, то он вел себя как дурак и трус. Потерпев провал, оба покинули Лион» 152.

    Вскоре Бакунин попытался убедить своих лионских друзей в необходимости нового наступления. В письме, направленном Паликсу и Блану, он отмечал:

    «Марсель восстанет только тогда, когда восстанет Лион или когда п русс аки 'будут на двухдневном расстоянии от Марселя. Следовательно, спасение Франции вторично зависит от Лиона. Вам остается три или четыре дня, чтобы начать революцию, которая может спасти все... Если вы полагаете, что мое присутствие может быть полезным, то телеграфируйте Луи Комбу: «Ждем Этьена». Я тотчас же выеду, известив вас телеграммой по адресу Паликса: „Этьен будет у мадам Рошбрюн тогда-то, в таком-то часу,,»153.

    В своем письме Бакунин давал самые подробные указания относительно того, как организовать его тайное возвращение в Лион. Однако Ланкевич, везший это письмо, был схвачен полицией, которая арестовала также и Бла-на, одного из адресатов бакунинского послания. Продолжая скрываться в Марселе, Бакунин написал письмо республиканцу Эскиросу, исполнявшему обязанности высшего администратора департамента Бупьдю-Рон. Оно не было отправлено по назначению. В этом письме Бакунин указывал, что его называют «агентом Пруссии», и отмечал:

    «Что может быть теперь легче, не правда ли, чем клеймить эпитетом пруссака всякого, кто имеет несчастье не разделять заказного энтузиазма по отношению к этим якобы спасителям Франции, чья косность, бездарность и самовлюбленное бессилие губят Францию.

    Вы, гражданин Эскирос, не опросите меня, как, может быть, спросят другие: «Что вам до всего этого, вам, иностранцу?» Ах, милостивый государь, нужно ли мне вам доказывать, что дело Франции стало теперь делом всего мира? Что поражение и гибель Франции было бы поражением и гибелью свободы, всего, что есть человечного в мире?.. Если восторжествует Пруссия—с европейской гуманностью будет покончено по меньшей мере на полстолетие; нам, старикам, останется одно — умереть»16.

    ВОЗВРАЩЕНИЕ БАКУНИНА В ЖЕНЕВУ

    23 октября Бакунин овыехал из Марселя в Геную. Вспоминая впоследствии связанные с этим хлопоты, анархист Шарль Алерини писал Джемсу Гильому:

    «В результате неудачного развития событий в Лионе (сентябрь 1870 года) Михаил Бакунин был вынужден покинуть этот город и приехал в Марсель, полагая, что он еще сможет послужить делу революции на территории Франции. В Марселе он пробыл некоторое время, укрываясь в скромном доме, расположенном в районе Фаро.

    Но рабочий класс столицы южной Франции находился тоща в состоянии полной дезорганизации, а социальный вопрос был оттеснен на задний план политической агитацией... В такой обстановке присутствие нашего друга в Марселе мало что давало. В то же время оно могло иметь для него самые печальные последствия.

    В самом деле, известный республиканец-социалист и атеист Андриё — тогдашний руководитель лионской прокуратуры, преследовавший подлинных революционеров с ожесточением разоблаченного предателя, — повсюду разослал приказы об активном розыске Бакунина. В Марселе этот приказ был передан г-ну Гиберу — бывшему муниципальному советнику, участнику республиканской оппозиции. Тот поспешил выдать ордер на арест Бакунина и поручил исполнение приказа майору республиканской гвардии гражданину Полю Гавару.

    Вместе с несколькими друзьями меня информировали об этих мерах. Тоща мы отправились к Гавару (впоследствии его тоже судили от имени республиканского правительства, приговорив к пожизненной ссылке за участие в восстании 25 марта 1871 года в Марселе), и Гавар под честное слово обещал нам вести розыски нашего друга только в тех местах, где его наверняка не будет, и не обращать па пего внимания при какой-либо неожиданной встрече.

    Успокоившись на сей счет и решив в случае необходимости помешать аресту Бакунина силой, мы посетили выс-inего администратора департамента Буш-дю-Рон (гражданина Эскироса, чтобы выяснить ого (намерения в отношении нашего друга. Эскирос принял нас хорошо, заверил в своей симпатии и уважении к Бакунину и заявил, что, хотя турское правительство объявило Бакунина прусским агентом, он не придает этому никакого значения.

    «С моей стороны,— добавил Эскирос,— ему ничего не грозит, и в данном случае он может быть совершенно спокоен. Я не буду участвовать ни св каких мероприятиях, осуществляемых против него по приказу правительства. Однако непосредственно из Тура или Лиона могут прислать для его ареста специальных агентов, и я не смогу им помешать, если они будут действовать без моего ведома». Буржуазные республиканцы, обосновавшиеся в Туре и Лиане, все эти люди типа Гамбетты и Шальмель-Лакура питали к социализму жгучую ненависть. Они были прямо заинтересованы в аресте нашего друга. Кроме того, в окружении Гамбетты находился польский генерал Мерослав-ский, являвшийся личным врагом Бакунина и в ожидании иных возможностей использовавший против него малопочтенное оружие клеветы. Таким образом, опасность ни в коей мере не была устранена, и мы вновь стали торопить Бакунина с подысканием более надежного убежища.

    Он согласился с нашими доводами и решил в середине октября отправиться через Геную в Швейцарию. Один из друзей привез из Швейцарии фальшивый паспорт, хотя в этом и не было абсолютной необходимости. За время пребывания в Марселе Бакунин был вынужден продать все свои вещи вплоть до револьвера, чтобы как-то обеспечить себе средства к существованию. На поездку ему пришлось занять немного денег. Хотя сумма была незначительной, собрать ее оказалось нелегко.

    Поскольку путешествие морем обеспечивало большую безопасность, было решено, что Бакунин сядет на одно из судов, совершающих регулярные рейсы между Марселем и Генуей. Но Марсельский порт маг находиться под усиленным наблюдением полиции. Поэтому мы обратились за содействием к комиссару порта, рассчитывая с его помощью избежать последних потенциальных опасностей.

    Гражданин Ломбар охотно пошел нам навстречу и согласился сделать все необходимое, чтобы облегчить отъезд Бакунина. (Пост комиссара порта Ломбар принял вопреки собственному желанию, из одного лишь чувства нредан-ности делу революции; за участие в коммуиалиютоком движении в Марселе он был впоследствии приговорен к десятилетней каторге и сейчас отбывает ее.)

    Итак, все было готово. Наш друг принял последнюю меру предосторожности, почти неизбежную для столь приметного человека: он обрил бороду, укоротил волосы, надел синие очки. Посмотрев в зеркало на это преображенное лицо, он сказал, имея в виду своих преследователей: «Эти иезуиты заставляют меня принимать их собственное обличье». Мы сели в экипаж и поехали в контору комиссара порта.

    Гражданин Ломбар нас ожидал. Он распорядился подать завтрак с шоколадом. Комиссар порта был очень рад, что может оказать услугу нашему уважаемому другу. Он познакомил его со своими детьми. Но вот настало время отъезда. По указанию Ломбара к берегу подогнали служебную лодку, и он проводил нас на борт судна.

    Капитан этого судна был моим личным другом, мы вместе с ним учились в колледже. Поэтому я без малейшего колебания сообщил ему подлинную фамилию нового пассажира и попросил оказать Бакунину все необходимое содействие. То же самое сделал и Ломбар. (Впоследствии мы узнали, что капитан действительно проявил к Бакунину максимум внимания.) Вскоре был дан сигнал к отплытию. Мы сошли на землю, а Бакунин стал удаляться от негостеприимных берегов, где так плохо была вознаграждена его преданность делу народа. Этих берегов ему, увы, не суждено было вновь увидеть».

    Бакунин надеялся, что лионская («попытка» во всем блеске покажет эффективность его анархистских методов. Но произошло обратное: она выявила все несоответствие этих методов требованиям борьбы. Вспоминая, как Бакунин водворился в ратуше Лиона, Карл Маркс и Фридрих Энгельс писали: «...и вот наступил критический момент, которото ждали столько лет, момент, ковда Бакунин получил возможность совершить самый революционный акт, какой когда-либо видел мир,—он декретировал Отмену Государства. Но государство в образе двух рот буржуазных национальных гвардейцев вошло в дверь, перед которой забыли поставить охрану, очистило зал и заставило Бакунина поспешно ретироваться в Женеву» 17.

    . АНТИГЕРМАНСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ БАКУНИНА И ЕГО ОТНОШЕНИЕ К МАРКСИЗМУ

    Перед отъездом из Лиона Бакунин обратился к своему другу Паликсу (одному из авторов «призыва к оружию») с письмом, в котором говорил о причинах провала революционного выступления в Лионе и одновременно подчеркивал, что победа Пруссии в войне создала бы серьезную опасность для Франции. Это письмо фактически стало первым выпуском бакунинской работы «Кнуто-Германская империя и социальная революция».

    Бакунин подвергал критике политику правительства «национальной обороны», высказывая при этом суждения, во многом справедливые, но не лишенные, однако, отдельных перегибов. Затем он ставил вопрос: «Что же делать?»— и, отвечая на него, писал: «Нужно послать в деревни в качестве пропагандистов вольные отряды.

    Общее правило: кто хочет пропагандировать революцию, должен сам быть действительно революционным. Чтобы поднять людей, нужно быть одержимым бесом; иначе будут произноситься безрезультатные речи, производиться бесплодный шум, но дела не будет. Итак, прежде всего пропагандистские вольные отряды должны быть сами революционно вдохновлены и организованы. Они должны носить революцию в своей груди, чтобы быть в состоянии вызвать и возбудить ее вокруг себя»1.

    Вольные отряды, отмечал Бакунин, «должны начать с раскассированья без кровопролития всей коммунальной администрации, неизбежно пропитанной бонапартистским, легитимистским или орлеаниетским ядом; захватить, выслать или в случае необходимости арестовать г. г. коммунальных чиновпиков, точно так же, как и всех крупных

    реакционных собственников — и господ попов вместе с ними,— ни по какой иной причине, как за их тайное соглашательство с пруссаками. Легальный муниципалитет должен быть замещен революционным томите том, образованным из небольшого числа наиболее энергичных и наиболее искренне преданных революции крестьян»5.

    Условием победы будущей революции Бакунин считал «...полное уничтожение... государства, потому что государство, младший брат церкви, как это прекрасно доказал Прудон, есть историческое освящение всех деспотизмов и всех привилегий, политическое основание всех экономических и социальных порабощений, самая сущность и центр всякой реакции»154.

    Бакунин писал: «Аппетит немецкой буржуазии столь же жесток, как огромно ее раболепство, и, опираясь на этот патриотический аппетит и на это чисто немецкое раболепство, г. граф фон Бисмарк, который отнюдь не шепетилен и является слишком государственным человеком, чтобы беречь кровь народов и щадить их кошельки, их свободу и их права, был бы весьма способен предпринять в пользу своего господина осуществление мечты Карла Пятого.

    Часть огромной задачи, которую он себе поставил, закончена. Благодаря сообщничеству Наполеона III, которого он одурачил, ...ему удалось уже раздавить Австрию. Теперь он держит ее в повиновении благодаря угрожающей позиции своей верной союзницы— России»155.

    Продолжая анализ политики царя и политики Бисмарка, Бакунин отмечал:

    «Не имея, таким образом, возможности воевать друг с другом, они волей-неволей должны быть тесными союзниками. Стоит Польше всколыхнуться, и Русская империя и Прусское королевство вынуждены воспылать друг к другу избытком любви. Эта вынужденная солидарность есть роковой, часто невыгодный и всегда тягостный результат разбоя, совершенного ими обоими над благородной и несчастной Польшей. Ибо не следует воображать, чтобы русские, даже люди официальные, любили пруссаков ни чтобы эти последние обожали русских. Напротив того, они до глубины сердца ненавидят друг друга. Но как два разбойника, скованные друг с другом солидарностью своего преступления, они «вынуждены вместе идти и взаимно помогать друг другу»156.

    В отношении немецких рабочих Бакунин утверждал:

    «(Вместо того чтобы стараться образовать силу явно революционную, отрицательную, разрушающую государство, единственную, которая, по моему глубокому убеждению, могла бы привести к полному и всеобщему освобождению рабочих и труда, они хотят, или, скорее, они дают увлечь себя своим вожакам мечтами о создании положительной силы, об учреждении нового, рабочего, народного государства, по необходимости национального, патриотического и всегерманского, что ставит их в вопиющее противоречие с основными принципами Международной Ассоциации ив весьма двусмысленное положение по отношению к Прусско-Германской дворянской и буржуазной империи, которую стряпает господин фон Бисмарк»157.

    Далее на страницах все той же своей работы «Кнуто-Германская империя и социальная революция» Бакунин писал: «Конечно, русская империя представляет собою и осуществляет варварскую, антигуманную, постыдную, ненавистную, подлую систему. Снабдите ее какими угодно эпитетами— я не буду в претензии. Я — сторонник русского народа, а не патриот государства или Всероссийской Империи и не думаю, чтобы нашелся кто-нибудь, ненавидящий ее более, чем я. Только, так как прежде всего следует быть справедливым, я прошу немецких патриотов соблаговолить заметить и признать, что, за исключением некоторых формальных лицемерий, их Прусское Королевство и их старая Австрийская империя до 1866 г. не были много либеральнее и гуманнее, чем Всероссийская Империя, и что Прусско-Германская или Кн уто-Г ер майская империя, которую немецкий патриотизм воздвигает ныне на развалинах и в крови Франции, обещает даже превзойти Русскую Империю ужасами. В самом деле, разве русская Империя, как она ни отвратительна, причинила когда-нибудь Германии или Европе хоть сотую часть того зла, которое Германия причиняет ныне Франции и которым она угрожает всей Европе?»158.

    Процитируем завершающую часть первого выпуска книги Бакунина, не менее чем предыдущие его вьюка1 зывания, говорящую о его враждебности не только к Германской империи, но и к немецкому народу:

    «Если правда — как я в этом глубоко убежден,— что только инстинктом свободы, ненавистью к угнетателям и способностью взбунтоваться против всего, что носит характер экоплоатации и господства в мире, против всякого рода экоплоатации и деспотизма, проявляется человеческое достоинство германских наций и народов, нужно согласиться, что с тех пор, как существует германская нация до 1848 года, одни крестьяне Германии доказали своим бунтом в шестнадцатом веке, что эта нация не абсолютно чужда этому достоинству.

    Напротив того, если бы захотели судить о германском народе по делам и проявлениям его буржуазии, то пришлось бы сделать заключение, что он предназначен осуществить собой идеал добровольного рабства»159.

    КАРЛ МАРКС И УРОКИ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ

    В сентябре 1870 года Карл Маркс советовал французским рабочим укреплять свои организации и думать не о повторении прошлого (1793 года), а трудиться над созиданием будущего. Когда в столице Франции развернулась борьба и была провозглашена Парижская Коммуна, Маркс решительно выступил в поддержку коммунаров. Опираясь на опыт этих революционеров, которые, по его выражению, готовы были «штурмовать небо»160, Карл Маркс писал в 4875 году в «Критике Готской программы»:

    «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата»161.

    Таким образом, Маркс ставил задачу не уничтожения государства (как это проповедовал в Лионе Бакунин), а изменения его характера.

    На опыте Парижской Коммуны Карл Маркс пришел к выводу, что рабочий класс не может просто овладеть готовой государственной машиной и пустить ее в ход для своих собственных целей. Он должен ее сломать и создать новое, пролетарское государство, выражающее и защищающее его классовые интересы.

    Парижская Коммуна была правительством диктатуры пролетариата. В работе «Государство и революция» Ленин показал, что эта диктатура — высшая форма демократии в сравнении с буржуазной демократией — является необходимым условием для обеспечения победы социализма.

    Ленин писал:

    «Сущность учения Маркса о государстве усвоена только тем, кто понял, что диктатура одного класса является необходимой не только для всякого классового общества вообще, не только для пролетариата, свергнувшего буржуазию, но и для целого исторического периода, отделяющего капитализм от «общества без классов», от коммунизма»162. При этом Ленин подчеркивал: «Переход от капитализма к коммунизму, конечно, не может не дать громадного обилия и разнообразия политических форм...»163

    БАКУНИН РАССМАТРИВАЛ КОММУНУ КАК «ОТРИЦАНИЕ ГОСУДАРСТВА»

    Бакунинская интерпретация революционной деятельности Парижской Коммуны принципиально отличалась от той оценки, которую дал Карл Маркс. Бакунин писал:

    «Я — сторонник Парижской Коммуны, которая, будучи подавлена, утоплена в крови палачами монархической и клерикальной реакции, сделалась через это более жизненной, более могучей в воображении и сердце европейского пролетариата; я — сторонник Парижской Коммуны в особенности потому, что она была смелым, ясно выраженным отрицанием государства»164.

    Он отметил: «Что это практическое отрицание государства имело место именно во Франции, бывшей доселе

    по преимуществу страной политической централизации... — это факт громадной исторической важности» 14.

    Несомненна тенденция Бакунина представлять себе Парижскую Коммуну неким воплощением собственных пожеланий, а не тем, чем она была в действительности. Ведь нельзя же в самом деЯе считать серьезным утверждение о том, что парижские коммунары якобы провозгласили ликвидацию государственного единства Франции,, считая его несовместимым с автономией французских коммун. Коммунары ни в коей мере не отвергали национального единства. Они стремились поставить его на новые основы путем предоставления коммунам большей свободы.

    В работе «Гражданская война во Франции» Карл Маркс, указав на организационные принципы Парижской Коммуны и ее достижения, утверждал:

    «Парижская Коммуна, разумеется, должна была служить образцом всем большим промышленным центрам Франции. Если бы коммунальный строй установился в Париже и второстепенных центрах, старое централизованное правительство уступило бы место самоуправлению производителей и в провинции. В том коротком очерке национальной организации, который Коммуна не имела времени разработать дальше, говорится вполне определенно, что Коммуна должна была стать политической формой даже самой маленькой деревни и что постоянное войско должно быть заменено и в сельских округах народной милицией с самым непродолжительным сроком службы. Собрание делегатов, заседающих в главном городе округа* должно было заведовать общими делами всех сельских коммун каждого округа, а эти окружные собрания в свою очередь должны были посылать депутатов в национальную делегацию, заседающую в Париже; делегаты должны были строго придерживаться mandat imperatif (точной инструкции) своих избирателей и могли быть сменены во всякое время. Немногие, но очень важные функции, которые остались бы тогда еще за центральным правительством, не должны были быть отменены,— такое утверждение было сознательным подлогом,— а должны были быть переданы коммунальным, то есть строго ответственным, чиновникам. Единство нации подлежало не уничтожению, а, напротив, организации посредством коммунального устройства. Единство нации должно было стать действительностью посредством уничтожения той государственной власти, которая выдавала себя за воплощение этого единства, но хотела быть независимой от нации, над нею стоящей. На деле эта государственная власть была лишь паразитическим наростом на теле нации. Задача состояла в том, чтобы отсечь чисто ушетательокие органы старой правительственной власти, ее же правомерные функции отнять у такой власти, которая претендует на то, чтобы стоять над обществом, и передать ответственным слугам общества. Вместо того, чтобы один раз в три или (в шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте, вместо этого всеобщее избирательное право должно было служить народу, организованному :в коммуны, для того чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное право служит для этой цели всякому другому работодателю. Ведь известно, что предприятия, точно так же как и отдельные лица, обычно умеют в деловой деятельности поставить подходящего человека на подходящее место, а если иногда и ошибаются, то умеют очень скоро исправить свою ошибку. С другой стороны, Коммуна по самому существу своему была безусловно враждебна замене всеобщего избирательного права иерархической инвеститурой...

    Коммуна сделала правдой лозунг всех буржуазных революций дешевое правительство, уничтожив (две самые крупные статьи расходов: постоянную армию и чиновничество. Самое существование ее было отрицанием монархии, которая является, в Европе по крайней мере, обычным бременем и неизбежной маской классового господства. Коммуна создала для республики фундамент действительно демократических учреждений. Но ни дешевое правительство, ни «истинная республика» не были конечной целью ее; они были только сопутствующими ей явлениями.

    Разнообразие истолкований, которые вызвала Коммуна, и разнообразие интересов, нашедших в ней свое выражение, доказывают, что она была в высшей степени гибкой политической формой, между тем как все прежние формы правительства были, по существу своему, угнетательскими. Ее настоящей тайной было вот что: она была, по сути дела, правительством рабочего класса, результатом борьбы производительного класса против класса присваивающего; она была открытой, наконец, политической формой, при которой могло совершиться экономическое освобождение труда»165.

    РАЗНЫЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БАКУНИНА И МАРКСА НА КОММУНУ

    Бакунин, как признавал один из его последователей 166, критиковал Парижскую Коммуну за то, что она «проявляла склонность к законодательной деятельности, изданию декретов, никоим образом не стремилась стимулировать анархию» и не имела ни (малейшего представления о путях «упразднения всех политических и юридических институтов».

    В позиции Бакунина — явные противоречия. В тех случаях, когда централизм служил его интересам, он выступал за централизм, причем доведенный до крайности, действующий в условиях секретности и бесконтрольности. Однако он отвергал централизм как новую организационную форму. По мнению Бакунина, истина стихийно рождается в массах, вне всякой связи с какими-либо теориями. Такого же взгляда он придерживался на философские и социальные идеи. В конечном счете он отстаивал концепцию стихийной борьбы масс, что, однако, не мешало ему на практике добиваться диктаторской власти.

    Признавая необыкновенную эрудицию Карла Маркса и его выдающиеся заслуги перед рабочим движением, Бакунин в то же время отвергал его анализ капиталистической системы, его выводы относительно обреченности этой системы и тех средств, которые позволили бы определенным общественным силам ликвидировать капиталистический строй и тем самым выполнить свою историческую миссию.

    Бакунин проповедовал такую форму организации, которая фактически отрицала всякую организованность борьбы, создавая все условия для разгула индивидуализма. (Зато в своем Альянсе социалистической демократии он требовал слепого повиновения.) Бакунин выступал также против любой формы жоординации революционной деятельности. Таким образом, он разоружал рабочий класс в его борьбе против эксплуататоров. В то же время бакунинские идеи «всеразрушения» могли служить лишь интересам буржуазии, позволяя ей использовать против социализма «оружие страха».

    Бакунин был герм'анофобом и антисемитом. Поэтому он вдвойне ненавидел Карла Маркса и научный социализм, основоположником которого был Маркс. Бакунин подверг Карла Маркса яростным нападкам на страницах своей работы «Кпуто-Германская империя и социальная революция», во втором ее выпуске, озаглавленном «Исторические софизмы доктринерской школы немецких коммунистов».

    БАКУНИН ПРОТИВ МАРКСИЗМА

    ^ Бакунин, однако, признавал, что эта школа оказала '«крупные услуги делу пролетариата не только в Германии, но и в Европе. Это ей главным образом принадлежит великая идея «Международной Ассоциации работников, а также и инициатива ее первого осуществления. Ныне она находится во главе С о ц и а л-д емок р а-тической рабочей партии в Германии, имеющей своим органом «Фольксштат» («Народное государство»).

    Это, следовательно, весьма почтенная школа, что не мешает ей по временам глубоко заблуждаться; одной из ее главных ошибок было то, что она приняла за основание своих теорий принцип, глубоко верный, когда его рассматривают в верном освещении, то есть с точки зрения относительной, но который, рассматриваемый и выставленный вне связи с условиями, как единственное основание и первоисточник всех других принципов (как это делает эта шкода) становится совершенно ложным.

    Этот принцип, составляющий, впрочем, существенное основание позитивного социализма, был впервые научно сформулирован и развит г. Карлом Марксом, главным вождем школы немецких коммунистов. Он проходит красной нитью через знаменитый «Коммунистический Манифест», выпущенный в 1848 году международным комитетом французских, английских, бельгийских и немецких коммунистов, собравшихся в Лондоне: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Этот манифест, составленный.

    жак известно, г.г. Марксом и Энгельсом, сделался основой гвсех дальнейших научных работ школы и агитационной .деятельности, которая велась позднее Фердинандом Jlac-салем в Германии.

    Этот принцип абсолютно противоположен принципу, признаваемому идеалистами всех школ. В то время как идеалисты выводят всю историю — включая сюда и развитие материальных интересов и различные ступени экономической организации общества — из развития идей, немецкие коммунисты, напротив того, во всей человеческой, в самых идеальных проявлениях как коллективной, так и индивидуальной, жизни человечества, во всяком интеллектуальном, моральном, религиозном, метафизическом, научном, художественном, политическом, юридическом и социальном развитии, имевших место в прошлом и происходящих в настоящем, видели лишь отражение или неизбежное последствие развития экономических явлений. Между тем как идеалисты утверждают, что идеи господствуют над явлениями и производят их, коммунисты, наоборот, в полном согласии с научным материализмом утверждают, что явления порождают идеи и что идеи всегда суть лишь идеальное отражение совершившихся явлений; что из общей суммы всех явлений (явления экономические, материальные, явления в точном смысле слова представляют собою настоящую базу, главное основание; всякие же другие явления — интеллектуальные и моральные, политические и социальные — лишь необходимо вытекают из них.

    Кто прав — идеалисты или материалисты? Раз вопрос ставится таким образом, колебание становится невозможным. Вне всякого сомнения, идеалисты заблуждаются, а материалисты правы»17.

    БАКУНИН ПЕРЕД СУДОМ I ИНТЕРНАЦИОНАЛА

    17 сентября 1871 года, то есть менее чем через четыре4 месяца после подавления Парижской Коммуны, в Лондоне отрылась конференция Международного Товарищества Рабочих.

    Учитывая сложившуюся к тому времени в Европе новую обстановку, Карл Маркс, который внимательно следил за борьбой парижских коммунаров, подчеркивал: Генеральный Совет созвал эту конференцию, чтобы совместно* с делегатами из различных стран принять назревшие меры. Речь шла о том прежде всего, чтобы отразить опасности, которые угрожали Интернационалу, а также о том, чтобы реорганизовать его деятельность с учетом изменившихся условий.

    В связи с конфликтом, возникшим в Романской федерации, конференция избрала комиссию для изучения создавшегося положения. Выступая от ее имени, Карл Маркс указал в своем докладе, что в возникновении и развитии конфликта повинен бакунинский Альянс социалистической демократии.

    Следует отметить, что Генеральный Совет Интернационала не был информирован об уставе Альянса до его опубликования. Позднее у Совета сложилось мнение, что Альянс растворился в женевской организации Международного Товарищества Рабочих. Однако это было не так.

    Когда в 1870 году был поставлен вопрос о приеме «секции Альянса» в Романскую федерацию, в этой федерации возникла группировка, выступавшая против такого акта. Дискуссия, завязавшаяся между секциями горного района Романской Швейцарии и остальными ее секциямиу привела к расколу.

    Это произошло в апреле на съезде в Ла-Шо-де-Фоне К Впоследствии федерация горных районов Романской Швейцарии заявляла, что она еще в том же месяце сообщила о сложившейся ситуации секретарюнкорреспонденту Генерального Совета но Швейцарии Г. Юнгу. Федерация горных районов взяла под свою защиту также газеты «Про-гре» и «Солидарите», которые подвергались критике за то, что раскрыли буржуазной публике разногласия в Романской федерации.

    В связи с расколом в адрес Лондонской конференции 4 сентября 1870 года было направлено письмо следующего содержания:

    «Поскольку наша делегация не может присутствовать на конференции, было бы по меньшей мере целесообразно представить участникам конференции наши письменные соображения о расколе, происшедшем в Федерации Романской Швейцарии в результате съезда в Ла-Шо-де-Фон. Но о конференции нас информировали слишком поздно, и такого документа мы подготовить не успели. Таким образом, мы лишены возможности защищать нашу федерацию от тех нападок, которым она наверняка подвергнется.

    Поскольку, однако, на любом собрании Интернационала должен обязательно царить дух справедливости (сомневаться в этом мы не вправе), мы решили не пренебрегать столь важным обстоятельством и воззвать к правосудию.

    Уже полтора года мы находимся в Интернационале на положении париев. Причина этого проста: на региональном съезде наши секции разошлись во мнениях с другой

    1 На съезде в Ла-Шо-де-Фоне 4—6 апреля 1870 г. бакунистам с помощью махинаций удалось получить незначительное большинство делегатских мандатов; в ответ на попытки бакунистов дополнительно включить в число делегатов своих сторонников представители женевских секций, поддерживавшие Генеральный Совет, заявили о своем отказе подчиняться решениям бакунистского фиктивного большинства. Генеральный Совет отверг попытки бакунистов добиться передачи комитету образованной в результате раскола на съезде в JIa-Шо-де-Фоне бакунистской Юрской федерации (горные секции) полномочий центрального руководящего органа Интернационала в Швейцарии, выступив, в частности, против узурпации этим комитетом наименования Романский Федеральный комитет. — Прим. перев. (См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 47, стр. 723; т. 16, стр. 45(1.) группой секций. Генеральный Совет вмешался в этот спор, использовав все свое влияние, и с тех пор целая область Романской Швейцарии лишена всякой связи с Генеральным Советом. Мы предполагаем, что конференции будет предложено высказаться по поводу этого конфликта. Поэтому позвольте нам обратить ее внимание на следующее:

    1. Осудить федерацию, которой не дали возможности защитить себя, противоречило бы самой элементарной спр ав е дл ив ости;

    2. Постановление, аннулирующее права нашей федерации, имело бы самые пагубные последствия для существования Интернационала в нашей стране;

    3. Только общий конгресс, созванный в обычном порядке, может быть компетентен вынести суждение о столь серьезном деле, как раскол внутри Романской федерации*

    Поэтому мы просим, чтобы конференция просто поручила Генеральному Совету провести серьезное расследование конфликта в Романской федерации. Такое расследование, проведенное беспристрастно, позволит будущему общему конгрессу Интернационала компетентно вынести решение по делу, которое может иметь самые отрицательные последствия, если его рассматривать сейчас, не выслушав одну из сторон.

    Таким образом, мы требуем от конференции простого акта справедливости и твердо убеждены в ее готовности пойти нам навстречу. Мы горячо желаем, чтобы ее работа послужила мощным стимулом для дальнейшего прогресса Интернационала.

    Примите, друзья, наш братский привет.

    От имени Романского Федерального комитета (местопребывание комитета в Валь де Сент-Имье).

    Секретарь-корреспондент Адемар Швицгебель, гравер в Сонвилье (Бернская Юра, Швейцария)»2.

    РЕШЕНИЯ ЛОНДОНСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

    Лондонская конференция не приняла необоснованные претензии, изложенные в этом письме, и одобрила следующее решение:

    «...Конференция подтверждает резолюцию Генерального Совета от 29 июня 1870 года.

    Вместе с тем, принимая во внимание преследования, которым в настоящий момент подвергается Интернационал, конференция «взывает к чувствам солидарности и единения, которые более чем коада-либо должны воодушевлять рабочий класс;

    конференция предлагает всем честным рабочим юрских секций снова присоединиться к секциям Романской федерации.

    В случае, если такое объединение окажется неосуществимым, конференция постановляет, чтобы отколовшиеся юрские секции именовались «Юрской федерацией».

    Конференция предупреждает, что Генеральный Совет впредь будет обязан публично разоблачать и дезавуировать все газеты, выдающие себя за органы Интернационалау которые, по примеру «Progres» и «Solidarite», стали бы на своих страницах обсуждать перед буржуазной публикой такие вопросы, которые подлежат обсуждению исключительно на заседаниях местных и федеральных комитетов и Генерального Совета или же на закрытых заседаниях федеральных или общих конгрессов по организационным вопросам»167.

    Проявившиеся в Романской федерации разногласия явились результатом раскольнических действий Бакунина. Основав свой Альянс социалистической демократии, он решил превратить его в орудие борьбы против Международного Товарищества Рабочих. И как мы увидим, эта вредоносная деятельность не прекратилась — она даже активизировалась.

    Лондонская конференция одобрила специальную резолюцию об Альянсе социалистической демократии. Ее текст гласил:

    «Принимая во внимание:

    что Альянс социалистической демократии объявил о своем роспуске...168;

    что на своем заседании ,18 сентября... конференция: постановила, что все существующие организации Интернационала отныне должны именоваться и конституироваться, согласно духу и букве Общего Устава, исключительно как отделения, секции, федерации и т. д. Международного Товарищества Рабочих с прибавлением названий соответствующих местностей;

    что вследствие этого существующим секциям и обществам запрещается впредь именоваться сектантскими названиями, как, например позитивисты, мютюэлисты, коллективисты, коммунисты и т. п., или создавать сепаратистские организации под названием секций пропаганды Альянса социалистической демократии и т. п., претендующие на выполнение особых задач, отличных от общих целей Товарищества;

    что Генеральному Совету Международного Товарищества Рабочих впредь надлежит в этом духе толковать и: применять статью V резолюций Базельского конгресса по организационным вопросам, гласящую: «Генеральный Совет имеет право принимать новые секции и группы или1 отказывать им в приеме» и т. д.,—

    конференция объявляет вопрос об Альянсе социалистической демократии исчерпанным»5.

    Во время обсуждения на конференции вопроса о положении I Интернационала (в различных странах Карл Маркс коснулся деятельности Бакунина в России. Маркс отметил, что тайные общества могут привести к дезорганизации Международного Товарищества Рабочих, что они способствуют проникновению пгпиков в ряды революционного движения и что в силу своей авторитарности они; могут нанести ущерб самим принципам Интернационала.

    Ожидали, что в отношении бакунистов ввиду их деятельности против Генерального Совета I Интернационала; будут приняты конкретные меры. Но эти меры принял лишь Гаагский конгресс Интернационала, состоявшийся 2—7 сентября 1872 года.

    НА ГААГСКОМ КОНГРЕССЕ

    В отчетном докладе Генерального Совета конгресса прежде всего подчеркивалось:

    «Граждане!

    Со времени нашего последнего конгресса в Базеле две великие войны изменили лицо Европы — франко-прусская война и гражданская война во Франции. Третья война предшествовала этим двум войнам, сопровождала их и продолжается и теперь,— это война против Международного Товарищества Рабочих» 6.

    Напомнив о позиции Интернационала во время франко-прусской войны, докладчик указывал:

    «Если война против Интернационала первое время была локализована сначала во Франции — со дня плебисцита до падения империи, затем в Германии — в течение всей борьбы республики против Пруссии, то со дня провозглашения Парижской Коммуны и после ее падения эта война стала повсеместной.

    6 июня 1871 г. Жюль Фавр выпустил свой циркуляр к иностранным державам, требуя выдачи эмигрантов Коммуны как уголовных преступников и призывая к всеобщему крестовому походу против Интернационала — врага семьи, религии, порядка и собственности, столь достойно представленных в лице самого Фавра. Австрия и Венгрия сразу же последовали этому призыву. 13 июня был совершен разбойничий набег на предполагаемых вождей Рабочего союза в Пеште...

    26 июля 1870 г. наиболее выдающиеся представители пролетарской партии в Австрии были признаны виновными в государственной измене и присуждены ко многим годам каторжных работ с одним голодным даем в месяц. Формулировка приговора была следующая:

    «Заключенные, по собственному признанию, приняли программу немецкого рабочего съезда в Эйзенахе (1869) и действовали в соответствии с ней. Эта программа включает программу Интернационала. Интернационал основан для освобождения рабочего класса от господства имущего класса и от политической зависимости. Такое освобождение несовместимо с существующим устройством австрийского государства. Следовательно, всякий, кто принимает и распространяет основные положения программы Интернационала, совершает действия, подготавливающие ниспровержение австрийского правительства и тем самым виновен в государственной измене»...

    В Лейпциге 27 марта 1872 г. Бебель и Либкнехт были присуждены к двум годам заключения в крепости по об-виненшо в попытке к государственной измене — на основании того же вынесенного в Вене приговора. Разница заключалась лишь в том, что приговор венских судей был в этом случае санкционирован саксонскими присяжными заседателями.

    В Копенгагене три члена Центрального комитета Интернационала Брике, Пио и Гелеф были брошены 5 мая в тюрьму за то, что они заявили о своем твердом намерении провести под открытым небом собрание вопреки запрещению полиции. Когда они уже были в тюрьме, им сообщили, что против них выдвигается обвинение более общего характера, а именно что социалистические идеи су ми по себе несовместимы с существованием датского государства и что поэтому уже одна пропаганда этих идей составляет преступление против датской конституции. Опять-таки юридическая теория, сформулированная в Вене! Обвиняемые и теперь еще находятся в тюрьме, ожидая суда...

    Его святейшество папа Пий IX излил свой гнев в обращении к денутации швейцарских католиков.

    «Ваше республиканское правительство, — сказал он, — считает себя обязанным принести тяжелую жертву тому, что называют свободой. Оно предоставляет право убежища большому числу людей самого низкого пошиба. Оно терпит у себя секту, называемую Интернационалом, которая хотела бы поступить со всей Европой так, как она поступила с Парижем. Этих господ из Интернационала, которые, кстати, отнюдь не господа, следует опасаться, ибо они действуют в интересах вечного врага бога и рода людского. Зачем защищать их? За них нужно молиться»...

    Русское правительство... нашло во всеобщем призыве к травле Интернационала предлог для нового усиления реакции внутри страны...

    Эта война, ведущаяся посредством клеветы, не имеет себе равной в истории ни по масштабу военных действий, театр которых охватил все страны, ни по тому единодушию, с которым в ней участвуют представители всех оттенков господствующего класса. Когда произошел большой пожар в Чикаго, телеграф оповестил весь мир о том, что это дьявольская работа Интернационала; нужно только удивляться, как не приписали его же демоническому вмешательству ураган, который опустошил Вест-Индию.

    В своих прежних годовых отчетах Генеральный Совет обычно давал обзор успехов Товарищества со времени последнего конгресса. Вы, граждане, поймете, конечно, причины, «которые на оей раз вынуждают нас уклониться от этого правила...

    Мы ограничимся указаниями, что со времени Базельского конгресса, и в особенности со времени Лондонской конференции в сентябре 1871 г., Интернационал получил распространение среди ирландцев в Англии и в самой Ирландии, в Голландии, Дании, Португалии, что он укрепил свою организацию в Соединенных Штатах и имеет разветвления в Буэнос-Айресе, Австралии и Новой Зеландии.

    Различие между рабочим классом, не имеющим международной организации, и рабочим классом, имеющим Интернационал, становится особенно очевидным, если мы обратимся назад к периоду 1848 года. Потребовались долгие годы, пока сам рабочий класс понял, что июньское восстание 1848 г. является делом его собственных передовых борцов. А Парижская Коммуна немедленно же была встречена радостными криками одобрения всего международного пролетариата.

    Вы, делегаты рабочего класса, собрались для того, чтобы укрепить боевую организацию общества, цель которого — освободить труд и уничтожить национальную рознь. И почти в это же самое время в Берлине собираются коронованные венценосцы старого мира для того, чтобы ковать новые цепи и замышлять новые войны.

    Да здравствует Международное Товарищество Рабочих!»7.

    Ввиду тогдашней обстановки большое значение имел вопрос о действительности делегатских мандатов, н для их проверки была создана комиссия из семи человек. В ее состав были избраны: Маркс (получил 41 голос), Ранвье (44), Роч (41), Мак-Доннел (39), Дерёр (36), Герхардт (50) и Франке ль (22).

    БАКУНИСТЫ ХОТЕЛИ ЛИКВИДИРОВАТЬ ГЕНЕРАЛЬНЫЙ СОВЕТ

    По окончании дискуссии по вопросу о проверке полномочий делегатов Ранвье, представитель парижской секции Ферре, огласил выдержки из памятной записки этой секции, которая клеймила Наполеона III ив резких вы-ряжениях осуждала Бакунина, Бенуа Малона, Альбера Ришара, Гаспара Блана, а также федерацию, в которой состояли подобные элементы.

    Вильмо заявил протест против тона этого письма, а бакунист Джемс Гильом выступил против сочетания таких «достойных уважения» имен, как Бакунин и Бенуа Малон, с именами ничтожеств вроде Блана, Ришара и так далее.

    Впрочем, делегат Юрской федерации Джемс Гильом взял слово в основном для того, чтобы доказать существование в рабочем движении двух течений, двух концепций. Он сформулировал свою точку зрения следующим образом: «В рабочем движении выявляются две великие идеи: централизация в руках немногих и свободная федерация тех, кого одинаковые экономические условия отдельных стран объединяют вокруг единой идеи интересов всех стран... Для руководства движением не требуется облеченного властью Генерального Совета. Мы не хотим никакой власти, и в Юрской федерации у нас ее и нет. Мы опираемся на опыт. Нужен ли нам Генеральный Совет в экономической борьбе (стачках и т. д.)? Организовал ли он когда-либо стачку? Нужен ли нам Генеральный Совет для политической борьбы? Строил ли когда-нибудь Генеральный Совет баррикады и намерен ли он это делать в будущем? Что полезного он сделал где-либо? Если спросят: нужна ли Международному Товариществу Рабочих голова, то мы ответим: „Нет!”» 169.

    Таким образом, ставился вопрос о самом существовании Генерального Совета, и испанский делегат Морато заявил, что он выступает за его ликвидацию.

    РЕШЕНИЯ ОБ АЛЬЯНСЕ

    В своем докладе конгрессу комиссия по расследованию деятельности Альянса социалистической демократии (тайного) отмечала:

    «1. Тайный Альянс, созданный на основе устава, совершенно противоположного уставу Международного Товарищества Рабочих, существовал, но комиссии недостаточно доказано, что он продолжает существовать.

    2. Проектом устава и письмами, подписанными Бакуниным, доказано, что этот гражданин пытался, и может быть успешно, основать в Европе общество под названием Альянс, имеющее устав, с социальной и политической точки зрения совершенно противоположный уставу Международного Товарищества Рабочих.

    3. Гражданин Бакунин прибегал к недобросовестным маневрам с целью присвоить себе полностью или частично имущество, принадлежащее другому, что представляет акт мошенничества.

    Кроме того, чтобы не выполнить взятые на себя обязательства, он или его агенты прибегали к запугиванию.

    На этих основаниях граждане — члены комиссии предлагают конгрессу:

    1. Исключить гражданина Бакунина из Международного Товарищества Рабочих.

    2. Исключить также граждан Гильома, Швицгебеля, уличенных в том, что они все еще состоят в обществе под названием Альянс.

    3. Поскольку в ходе расследования нам было доказано, что граждане Малой, Буске — последний, являясь секретарем полицейского комиссара в Безье (Франция),—и Лул Маршал, проживающий в Бордо (Франция), уличены в действиях, имеющих целью дезорганизацию Международного Товарищества Рабочих, комиссия поэтому требует также и их изгнания из Товарищества.

    4. Относительно граждан Морато, Фарта Пелисера, Мароелау, Алерини и Жуковского комиссия, принимая во внимание их официальное заявление, что они более не принадлежат к означенному обществу Альянса, предлагает конгрессу считать их непричастными к делу.

    Для ограждения своей ответственности члены комиссии просят, чтобы сообщенные им документы, равно как данные показания, были опубликованы ими в официальном органе Товарищества... Гаага, в комиссии 7 сентября 1872 г.»9.

    Комиссия по расследованию деятельности Альянса социалистической демократии (тайного) была избрана в следующем составе: Куно (получил 33 голоса), Люкен (24), Сплеигер (31), Вишар (30), Вальтер (29). Конгресс

    одобрил ее выводы. Как отмечалось в резолюции конгрео са, они предусматривали:

    «...считать непричастными к делу Алеринл, Марселау, Мораго, Фарга Пелисера и Жуковского, в связи с их официальными заявлениями о том, что они больше не принадлежат к Альянсу.

    Уполномочить комиссию опубликовать документы, на которых она основывала свои заключения»170.

    «Конгресс постановил:

    1. Исключить Михаила Бакунина. Голосовали за — 27; против — 6; воздержавшихся — 7...

    2. Исключить Гильома — 25 за; 9 — против; 8 — воздержавшихся...

    3. Не исключать Швицгебеля. За исключение — 15; против — 16; воздержавшихся — 7...

    4. Не ставить на голосование других предложений комиссии об исключениях. Принято единогласно при нескольких воздержавшихся.

    5. Опубликовать документы, относящиеся к Альянсу, Принято единогласно при нескольких воздержавшихся»171,

    О ДОКУМЕНТАХ,

    КАСАЮЩИХСЯ МЕЖДУНАРОДНОГО АЛЬЯНСА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ДЕМОКРАТИИ И ОПУБЛИКОВАННЫХ ПО ПОСТАНОВЛЕНИЮ ГААГСКОГО КОНГРЕССА

    Гаагский конгресс решил опубликовать документы, касающиеся Международного альянса социалистической демократии, но комиссия но расследованию деятельности Альянса, которой было поручено рассмотреть соответствующие материалы, не смогла закончить свою работу Она передала находившиеся в ее распоряжении документы комиссии по подготовке протоколов конгресса, состоявшей из Эжена Дюпона, Фридриха Энгельса, Лео Фран-келя, А. Ле Муссю, Карла Маркса, Огюста Серрайе, 21 июля 1873 года комиссия опубликовала эти документы, предпослав им вступление, освещающее следующие вопросы:

    1. Тайный Альянс.

    2. Альянс в Швейцарии.

    3. Альянс в Испании.

    4. Альянс в Италии.

    5. Альянс во Франции.

    6. Альянс после Гаагского конгресса.

    7. Альянс в России.

    Во вступлении указывалось, что, потерпев неудачу в своих попытках стать лидером «Лиги мира и свободы» и превратить эту мелкобуржуазную организацию в «политическое выражение» Международного Товарищества Рабочих, Бакунин вместе с поддерживавшим его меньшинством вышел из Лиги и основал Альянс социалистической демократии.

    Тайные статуты Альянса содержали, в частности, следующие положения:

    «ОРГАНИЗАЦИЯ АЛЬЯНСА ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫХ БРАТЬЕВ

    Три степени:

    I. Интернациональные братья.

    II. Национальные братья.

    III. Полутайная, полуоткрытая организация Международного альянса социалистической демократии» 172.

    I. «Организация интернациональных братьев подразделяется следующим образом: А. Генеральный комитет или конституанта. В. Центральный комитет. С. Национальные комитеты.

    ...Национальный комитет организует тайное объединение национальных братьев своей страны.

    И. Национальные братья» 173.

    III. «Тайная организация Международного альянса социалистической демократии.

    ...Постоянный центральный комитет Альянса состоит из всех членов постоянных национальных комитетов и из членов централь-ной секции в Женеве.

    ...Центральная секция в Женеве является постоянной делегацией постоянного центрального комитета. Она состоит из всех членов центрального бюро и из всех тех членов наблюдательного комитета, которые в обязательном порядке всеща должны являться и членами постоянного центрального комитета.

    ...Центральное бюро — орган исполнительной власти — насчитывает от 3 до 5 или даже 7 членов, которые должны обязательно быть одновременно членами постоянного центрального комитета.

    ...Наблюдательный комитет осуществляет контроль над всей деятельностью центрального бюро.

    ...Национальные комитеты образуются из всех членов постоянного центрального комитета, принадлежащих к одной нации» 174.

    Программа революционной организации интернациональных братьев категорически высказывалась против лю-. бого государства. В ней, в частности, указывалось:

    «Чтобы совершить радикальную революцию, нужно, следовательно, обрушиться па положения и на вещи, разрушить собственность и государство; тогда не понадобится уничтожать людей и обрекать себя на верную и неизбежную реакцию, которая всегда приводила и всегда будет приводить в каждом обществе только к истреблению людей.

    Но чтобы иметь право быть гуманным к людям, без ущерба для революции, нужно быть безжалостным с положениями и вещами; нужно разрушить все, а в особенности и прежде всего собственность и ее неизбежное следствие —государство. В этом весь секрет революции» 175.

    РЕВОЛЮЦИОННОЕ ФРАЗЕРСТВО

    Программа «интернациональных братьев» включала и такие рассуждения о революции:

    «Мы понимаем революцию в смысле разнуздания того, что ныне называют дурными страстями, и разрушения того, что на том же языке называется «общественным порядком».

    Мы не боимся анархии, а призываем ее, убежденные в том, что из этой анархии, то есть из полного проявления освобожденной народной жизни, должны родиться свобода, равенство, справедливость, новый порядок и сама сила революции против реакции. Эта новая жизнь — народная революция — несомненно не замедлит сорганизоваться, но она создаст свою революционную организацию снизу вверх и от периферии к центру —в соответствии с принципом свободы, а не сверху вниз, не от центра к перифв1рйи, по примеру всякого авторитета,— ибо для нас неважно, называется ли этот авторитет церковью, монархией, конституционным государством, буржуазной республикой или даже революционной диктатурой. Мы их всех в равной мере ненавидим и отвергаем, как неизбежный источник эксплуатации и деспотизма» 176.

    Таким образом, оргатШЦНД «интернациональных братьев» выступала против любого государства и открыто нападала и а революционеров, которые в противовес им отстаивали необходимость создания пролетарского государства взамен государства буржуазного. В своей программе Бакунин и его друзья прямо указывали:

    «Мы являемся естественными врагами тех революционеров — будущих диктаторов, законодателей и опекунов революции, которые даже еще до того, как современные монархические, аристократические и буржуазные государства разрушены, уже мечтают о создании новых революционных государств, столь же централизованных и еще более деспотичных, чем существующие ныне государства, которые настолько привыкли к порядку, созданному сверху каким-нибудь авторитетом, и так боятся того, что кажется им беспорядком, а на деле является лишь прямым и естественным проявлением народной жизни, что еще раньше, чем революция произведет такой славный и спасительный беспорядок, они мечтают уже о ее завершении и обуздании действиями какой-нибудь власти, у которой от революции будет только название, но которая на деле окажется лишь новой реакцией, ибо снова обречет народные массы, управляемые декретами, к повиновению, застою, смерти, то есть к рабству и эксплуатации со стороны новой псевдореволю-ционной аристократии» 177.

    Однако между различными пунктами программы организации «интернациональных братьев» были противоречия.

    Если в параграфе 3 программы ставилась задача разрушения (государства, то в параграфе 8 предусматривалось создание интернационального государства на основе следующей схемы:

    «Поскольку революция должна повсюду совершаться народом, и высшее руководство ею должно постоянно принадлежать народу, организованному в свободную федерацию сельскохозяйственных и промышленных ассоциаций», будет создано «новое и революционное государство, организованное снизу вверх посредством революционных делегаций и охватывающее все страны, восставшие во имя одинаковых принципов» 178.

    А в параграфе 9 говорилось:

    «Эта организация исключает всякую идею диктатуры и опекунской правящей власти. Но именно для создания этого революционного альянса и для торжества революции над реакцией необходимо, чтобы среди народной анархии, которая составит самую жизнь и всю энергию революции, единство революционной мысли и действия нашло свое воплощение в некоем органе. Этим органом должно быть тайное и всемирное объединение интернациональных братьев» 179.

    Итак, отвергая на словах идею диктатуры, организация Бакунина в то же время претендовала на собственную диктаторскую власть, что лишний раз свидетельствовало об авантюризме и глубочайшем презрении к народу, которые были свойственны бакунистам.

    Формой организации «интернациональных братьев» стал Международный альянс социалистической демократии, организационную структуру которого бакунисты скопировали с Международного Товарищества Рабочих, чтобы им легче было проникнуть в Интернационал и проводить в его рядах фракционную деятельность.

    Показателен в этом отношении устав Альянса. Он гласит:

    «1. Международный альянс социалистической демократии конституируется в качестве секции Международного Товарищества Рабочих и принимает полностью его Общий Устав.

    2. Члены-учредители Альянса временно организуют в Женеве центральное бюро.

    3. Члены-учредители, принадлежащие к одной стране, образуют национальное бюро своей страны.

    4. Национальные бюро имеют задачей учреждать во всех местностях местные группы Альянса социалистической демократии, которые через свои национальные бюро будут обращаться к центральному бюро Альянса с просьбой об их приеме в Международное Товарищество Рабочих.

    5. Все местные группы образуют свои бюро, следуя практике, принятой местными секциями Международного Товарищества Рабочих.

    6. Все члены Альянса обязуются уплачивать ежемесячный взнос в размере десяти сантимов, половина которого будет удерживаться национальными группами для собственных нужд, а другая половина — вноситься в кассу центрального бюро для его общих нужд.

    В странах, где эта сумма будет признана слишком высокой, национальные бюро, по согласованию с центральным бюро, могут ее уменьшить.

    7. Во время ежегодного конгресса рабочих делегация Альянса социалистической демократии, в качестве отделения Международного Товарищества Рабочих, будет проводить свои открытые заседания в отдельном помещении» 20.

    ДВУЛИЧИЕ БАКУНИСТСКИХ АВАНТЮРИСТОВ

    Сначала Международный альянс социалистической демократии попытался проникнуть в ряды Интернационала через посредство его Бельгийского и Парижского федеральных советов. Провал этих попыток принудил Альянс 15 декабря 1868 года обратиться к Генеральному Совету с просьбой о приеме.

    22 декабря Генеральный Совет отклонил эту просьбу, поскольку позиции бакунистов противоречили Уставу Международного Товарищества Рабочих.

    Спустя некоторое время Альянс повторил просьбу о приеме, и 9 марта 1869 года Генеральный Совет в своем ответе указал, что если в программе Альянса «вместо «уравнения классов» будет поставлено «уничтожение классов», то не будет препятствий к превращению секций Альянса в секции Интернационала. Генеральный Совет добавлял: «Если вопрос о роспуске Альянса и о вступлении его секций в Интернационал будет окончательно решен, то согласно нашему Регламенту необходимо будет сообщить Совету о местонахождении и численности каждой новой секции»180.

    22 июня 1869 года женевская секция Альянса сообщила Генеральному Совету как о совершившемся факте о роспуске Международного альянса социалистической демократии, всем секциям которого якобы было предложено «превратиться в секции Интернационала». После такого категорического заявления Генеральный Совет, введенный в заблуждение некоторыми подписями под этим сообщением, заставлявшими предполагать, что Альянс признан Романским федеральным комитетом, согласился принять членов Альянса в свою среду. Однако на деле ни одно из изложенных выше условий никогда не было выполнено. Напротив, именно с этого момента тайная организация,, скрывавшаяся за открытым Альянсом, 'заработала вовсю. За секцией Интернационала в Женеве скрывалось центральное бюро тайного Альянса; за секциями Интернационала в Неаполе, Барселоне, Лионе, Юре — тайные секции Альянса181.

    В таких условиях Бакунин рассчитывал, что ему удастся на Базельском конгрессе в сентябре 1869 года захватить в свои руки руководство Интернационалом. Эта попытка провалилась, но в следующем году он сумел организовать раскол в Романской федерации. 4 сентября 1870 года в Париже была провозглашена республика, и приверженцы Бакунина решили, что пробил час «спустить с цепи революционную гидру».

    Бакунин поспешил в Лион, где в обстановке революционного движения, которое, впрочем, было быстро подавлено, провозгласил «отмену государства». (Читатель уже знает, к чему привела эта затея.)

    После того как на сентябрь 1871 года была намечена Лопдонская конференция Международного Товарищества Рабочих, Альянс социалистической демократии объявил себя распущенным с 6 августа.

    Вскоре, однако, получив подкрепление в лице нескольких французских эмигрантов, он появился вновь, выступая под другими названиями, вроде «секция атеис-тов-социалистов» и «секция пропаганды и революционного социалистического действия». Основываясь на резолюции V Базельского конгресса, Генеральный ‘Совет, в полном согласии с Романским федеральным комитетом, отказался признать эти новые очаги интриг своими секциями.

    «Лондонская конференция (сентябрь 1871 г.) подтвердила постановление Генерального Совета от 28 июня 1870 г. относительно юрских раскольников»182.

    Так как газета «Солидарите» прекратила свое существование, новые приверженцы Альянса основали газету «Революсьон сосьяль».

    «С первого же номера газета поспешила стать на один уровень с «Figaro», «Gaulois», «Paris-journal» и другими грязными листками, перепечатывая их гнусные выпады против Генерального Совета. Она сочла момент подходящим для того, чтобы даже в самом Интернационале разжечь пламя национальной ненависти. По ее словам, Генеральный Совет является немецким комитетом и им руководит человек бисмарковского склада»183. Это лишний раз свидетельствовало об антинемецких тенденциях Бакунина.

    БАКУНИСТСКИЕ РАСКОЛЬНИКИ БЫЛИ НЕРАЗБОРЧИВЫ В СРЕДСТВАХ

    Протокольная комиссия, опубликовавшая документы о деятельности Бакунина и его друзей, разъясняла во вступлении, почему Генеральный Совет Интернационала предложил Лондонской конференции отменить сектантские названия, принятые некоторыми секциями под влиянием Бакунина.

    Вот что писал по этому поводу Генеральный Совет:

    «Первый этап борьбы пролетариата против буржуазии носит характер сектантского движения. Это имеет свое оправдание в период, колда пролетариат еще недостаточно развит, чтобы действовать как класс. Отдельные мыслители, подвергая критике социальные противоречия, предлагают фантастические решения этих противоречий, а массе рабочих остается только принимать, пропагандировать и осуществлять их. Секты, созданные этими зачинателями, по самой своей природе являются абстенци-они стеки ми: чуждыми всякой реальной деятельности, политике, стачкам, союзам,— одним словом, всякому коллективному движению. Пролетариат в массе своей всегда остается безразличным или даже враждебным их пропаганде. Рабочие Парижа и Лиона не хотели знать сен-си-монистов, фурьеристов, икарийцев, так же как английские чартисты и тред-юнионисты не признавали оуэнистов. Секты, при своем возникновении служившие рычагами движения, превращаются в препятствие, как только это движение перерастет их; тогда они становятся реакцион-ными. Об этом свидетельствуют секты во Франции и в Англии, а в последнее время лассальянцы в Германии, которые в течение ряда лет являлись помехой 'для организации пролетариата и кончили тем, что стали простым орудием в руках полиции...

    В противоположность фантазирующим и соперничающим сектантским организациям, Интернационал является подлинной и боевой организацией пролетариата всех стран, объединенного в общей борьбе против капиталистов и землевладельцев, против их классового господства, организованного в государство. Поэтому в Уставе Интернационала говорится просто о рабочих обществах, преследующих одинаковую цель и признающих одну и ту же программу, которая ограничивается тем, что намечает основные линии пролетарского движения, тогда как теоретическая разработка их осуществляется под воздействием потребностей практической борьбы и в результате обмена мнениями в секциях, в их органах и на съездах, где допускаются все без различия оттенки социалистических убеждений»25.

    Приверженцы Бакунина, особенно «активные в Швейцарии (отсюда они оказывали влияние на движение и в ряде других стран), подвергли нападкам Генеральный Совет Интернационала, но Бакунин из-за дела Нечаева не присутствовал на Гаагском (Конгрессе, исключившем его из рядов Интернационала.

    По этому поводу протокольная комиссия отмечала во вступлении:

    «Приближался конгресс, а Альянс знал, что до начала конгресса должен быть опубликован доклад о деле Нечаева, составление которого конференция поручила гражданину Утшгу. Для Альянса было чрезвычайно важно, чтобы доклад этот не был опубликован до конгресса и делегаты не могли получить полную информацию об этом деле. Гражданин У тин отправился в Цюрих для выполнения своей задачи. Лишь только он там поселился, как сделался жертвой покушения, которые мы без колебаний относим за счет Альянса. В Цюрихе у Утина не было других врагов, кроме нескольких славянских членов Альянса, находившихся «под высокой рукой» Бакунина. К тому же организация засад и убийств — одно из признанных и применяемых этим обществом средств 'борьбы; другие примеры этого мы увидим в Испании и в России, Восемь человек, сговоривших на одном из славянских языков, подстерегли Утина в пустынном месте у канала; когда он приблизился к ним, они напали на него сзади, нанесли удары тяжелыми камнями но голове, опасно ранили в глаз и после избиения убили бы и бросили бы его в канал, если бы не подоспели четыре немецких студента. При виде их убийцы разбежались. Это покушение не помешало гражданину Утину закончить свою работу и послать ее конгрессу»26.

    ПИСЬМО КАРЛА МАРКСА В СВЯЗИ С ИСКЛЮЧЕНИЕМ БАКУНИНА

    Газета «Фигаро» подняла большой шум по поводу исключения Бакунина, опубликовав беседу, которую гаагский корреспондент газеты «Суар» якобы имел с Карлом Марксом. Мзркс выступил о опровержением, направив 12 сентября 1872 года из Гааги письмо редактору газеты «Корсер». Это письмо напечатано в газете 15 сентября 1872 года.

    «Редактору газеты «Corsaire»

    Милостивый государь!

    В «газете «Figaro» от 11 сентября воспроизведен разговор, который якобы состоялся у меня с корреспондентом газеты «Soir». Печатные органы типа «Figaro» могут себе позволить любую клевету и никто не возьмет на себя труд ее опровергнуть; но если продажное воображение какого-то корреспондента доходит до того, что он вкладывает мне в уста тяжкие обвинения против моих друзей из прежнего Генерального Совета, то я не могу не заявить, что когда он осмеливается утверждать, будто обменялся со мной хотя бы одним словом, в его словах нет ни капли правды.

    Пользуюсь случаем, чтобы заявить нашим друзьям и врагам, что я никогда не помышлял об уходе из «Интернационала и что перенесение Генерального Совета в Нью-Йорк было предложено мной и некоторыми другими членами прежнего Генерального Совета.

    Ложью является сообщение о том, что Бакунин и его приспешник Гильом были исключены как вожди так называемой федералистской партии. Исключение Бакунина и Гильома было мотивировано созданием внутри нашего Товарищества тайного общества — Альянса социалистической демократии,— которое претендовало руководить Интернационалом в целях, прямо противоположных его принципам.

    Резолюция Лондонской конференции о политическом действии рабочего класса была одобрена огромным большинством конгресса, которое проголосовало за ее включение в Общий Устав.

    Рабочие Гааги и Амстердама отнеслись «к конгрессу весьма сочувственно.

    Вот чего стоят сообщения реакционной печати.

    Имею честь кланяться

    Карл Маркс» 27

    МЕЖДУНАРОДНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ БАКУНИСТСКИХ РАСКОЛЬНИКОВ

    Из своего женевского центра бакунистская организация — Международный альянс социалистической демократии — развернула подрывную работу и в других странах, в частности в Испании.

    Во вступлении к документам о деятельности Альянса протокольная комиссия проанализировала ее различные аспекты и ее последствия, осветив ход событий в отдельных странах.

    В ИСПАНИИ

    «Уже на Базельском конгрессе испанские организации Интернационала были представлены двумя членами АльянсаФарга Пелисером и Сентиньоном,—последний из них фигурирует в официальном списке делегатов в качестве «делегата Альянса». После съезда испанских организаций Интернационала в Барселоне (в июле 1870 г.) Альянс обосновался в Пальме, Валенсии, Малаге и Кадисе. В 1871 г. были основаны секции в Севилье и Кордове. В начале 1871 г. Мораго и Виньяс, делегаты Альянса от Барселоны, предложили членам Федерального совета (Франсиско Мора, Анхелю Мора, Ансельмо Лоренцо, Бор-релю и др.)... основать секцию Альянса в Мадриде; но последние воспротивились этому, заявив, что Альянс опасен, если он существует как тайное общество, и бесполезен, если он существует открыто...

    Но котда правительственные преследования заставили членов Федерального совета эмигрировать в Португалию, Мораго удалось убедить их в полезности этого тайного общества, и по их инициативе в Мадриде была основана секция Альянса...

    На конференции испанских секций Интернационала в Валенсии (в сентябре 1871 г.) делегаты Альянса, бывшие как всевда и делегатами Интернационала, окончательно оформили организацию своего тайного общества на Иберийском полуострове. Большинство из них, полагая, что программа Альянса тождественна с программой Интернационала, что эта тайная организация существует повсюду, что вступление в нее является чуть ли не долгом и что Альянс добивается дальнейшего развития Интернационала, а не подчинения его себе, постановило, что все члены Федерального совета должны быть в него посвящены. Как только Мораго, не осмеливавшийся до тех пор вернуться в Испанию, узнал об этом факте, он поспешно приехал в Мадрид и обвинил Мора в «желании подчинить Альянс Интернационалу», что противоречило целям Альянса. Чтобы придать вес этому мнению, он дал Меса в январе следующего года прочитать письмо Бакунина, в котором тот развивал макиавеллиевокий план господства над рабочим классом. План этот заключался в следующем:

    «Альянс должен с виду существовать внутри Интернационала, в действительности же стоять несколько в стороне от него, чтобы лучше наблюдать за ним и руководить им. По этим соображениям члены, входящие в советы и комитеты секций Интернационала, должны в секциях Альянса быть всегда в меньшинстве» (заявление Хосе Меса от 1 сентября 1872 г., поданное на имя Гаагского конгресса)...

    Перед лицом этой подпольной работы Испанский федеральный совет понял, что необходимо срочно избавиться от Альянса...

    Резолюция Лондонской конференции о политике рабочего класса заставила Альянс открыто выступить против Интернационала, а Федеральному совету она дала повод констатировать ого полное единодушие с огромным большинством членов Интернационала. Кроме того, она подала ему мысль создать в Испании широкую рабочую партию. Для достижения этой цели необходимо было прежде всего полностью оторвать рабочий класс от всех буржуазных партий, в особенности от республиканской партии, вербовавшей среди рабочих главную массу своих избирателей и сторонников... Это значило нанести страшный удар республиканской партии; Альянс взялся ослабить этот удар, так как он, наоборот, был связан с республиканцами. В Мадриде он основал газету «Condenado», выставившую в качестве программы три основных добродетели Альянса:Атеизм, Анархию, Коллективизм, но в то же время рекомендовавшую рабочим не добиваться сокращения рабочего дня...

    Несмотря на правительственные преследования, Федеральный совет за свою шестимесячную деятельность со времени конференции в Валенсии увеличил число местных федераций с 13 до 70; в 100 других местностях он подготовил создание новых федераций, организовал рабочих восьми профессий в общества сопротивления национального масштаба. Кроме того, при его поддержке образовался крупный союз каталонских фабричных рабочих»29.

    Когда Альянс захватил в свои руки Федеральный совет Интернационала, в низовых организациях вспыхнуло движение протеста. Пытаясь сохранить свое господство над испанскими организациями Интернационала, бакунисты исключили из его рядов активистов — противников их политики, использовав для этой цели любые средства.

    Альяис начал с клеветы:

    |«И,мена исключенных (Анхель и Франсиско Мора} Хосе Меса, Виктор Пахес, Иглесиас, Саенс, Кальеха, Пау • ли и Лафарг184), снабженные эпитетом предателей, печатались в газетах и вывешивались в помещениях секций...

    В Валенсии Мора завлекли в засаду, устроенную членами Федерального совета, которые поджидали его там с дубинками в руках. Его выручили члеТны местной федерации, которым знакомы приемы этих господ и которые утверждают, что Лоренцо подал в отставку иод влиянием таких же сногсшибательных аргументов. Вскоре после этого подобное же покушение было совершено в Мадриде на Иглесиаса...

    Альянс, по своему обыкновению, стал добиваться того, чтобы вся делегация от испанских организаций Интернационала на Гаагский конгресс состояла из членов Альянса»185.

    Ввиду этих махинаций Генеральный Совет обратился к Испанскому федеральному совету с письмом, в котором в частности, говорилось:

    «Граждане! У нас имеются доказательства, что внутрт Интернационала, и в частности в Испании, существует тайное общество, называющее себя Альянсом социалистической демократии. Это общество, центр которого находится в Швейцарии, считает своей специальной миссией направлять наше великое Товарищество в соответствии со своими особыми тенденциями и вести его н целям, совершенно неизвестным огромному большинству членов Интернационала. Более того, мы знаем то севильской «Razon», что по меньшей мере три члена вашего совета принадлежат к Альянсу...

    Если организация и характер этого общества, когда оно было еще открытым, уже противоречили духу и букве нашего Устава, то его тайное существование внутри Интернационала, вопреки данному обязательству, равносильно прямой измене нашему Товариществу. Интернационал знает лишь одну категорию членов, с равными для всех правами и обязанностями; Альянс же делит их на два разряда, на посвященных и непосвященных, причем последние обречены на то, чтобы первые руководили ими с помощью организации, само существование которой им неизвестно. От своих членов Интернационал требует, чтобы они признавали основой своего поведения истину, справедливость и нравственность; Альянс обязывает своих сторонников скрывать от непосвященных членов Интернационала существование тайной организации, а также мотивы и самую цель своих действий»186.

    Генеральный Совет затребовал у Испанского федерального совета, кроме того, некоторые материалы, необходимые для расследования об Альянсе, которые он собирался представить Гаагскому конгрессу, а также объяснения по поводу того, каким образом Федеральный совет согласует со своими обязанностями по отношению к Интернационалу наличие в составе совета по меньшей мере трех заведомых членов Альянса.

    Федеральный совет ответил уклончивым письмом, в котором тем не менее признал существование Альянса187.

    В ИТАЛИИ

    Бакунин долгое время жил в Италии, и поэтому Альянс утвердился там раньше, чем организации Интернационала. Один из основателей Альянса, адвокат Гамбуц-ци, провел в президенты первой секции Интернационала своего «подручного рабочего» Капоруссо, которого послали делегатом на Базельский конгресс Интернационала. Оттуда последний вернулся со странными претензиями.

    «.Сперва вполголоса, а затем открыто, властным тоном он заговорил о полномочиях, которых он не имел и не мог иметь; он утверждал, что Генеральный Совет доверяет только ему одному и что в случае, если секция не будет его слушаться, он уполномочен распустить ее и основать новую...

    В ноябре 1871 г. в Милане образовалась секция, состоявшая из самых различных элементов. Наряду с рабочими, главным образом, механиками, привлеченными Куно, в ней были студенты, журналисты мелких газет, мелкие служащие, находившиеся всецело под влиянием Альянса»188.

    После паломничества некоторых альянсистов в Локарно, где жил Бакунин, они организовались в тайное общество. Когда Куно был арестовал, Альянс получил свободу действий и понемногу подчинил себе миланскую секцию Интернационала.

    «8 октября 1871 г. в Турине образовалась Рабочая федерация; она обратилась к Генеральному Совету с просьбой о приеме в Интернационал. Ее секретарь Карло Терцаги писал дословно: «Attendiamo i vostri ordini» — ждем ваших распоряжений. В подтверждение того, что Интернационал в Италии с первых же шагов должен был пройти через бюрократические инстанции Альянса, он сообщал, что

    «Совет получит через Бакунина письмо от рабочего Товарищества в Равенне, которое объявляет себя секцией Интернационала».

    4 декабря Карло Терцаги сообщил Генеральному Совету, что Рабочая федерация раскололась, так как большинство ее оказалось мадзипистским и что меньшинство образовало секцию под названием Освобождение пролетария»189.

    Вскоре Генеральному Совету Интернационала стало известно, что «туринская секция открыто встала на сторону юрцепз и решила послать делетата на всемирный конгресс, созываемый Юрской федерацией. Спустя два месяца, Терцаги хвастался перед Реджисом, что он провел ото решение после того, как лично получил в Локарно инструкции от Бакунина»190.

    Другой руководитель Альянса в Турине, некий Якоби, обрушился на Генеральный Совет с яростными нападками. Якоби обвинял его

    «в нерадивости и бездеятельности во время франко-прусской войны; Совет повинен в гибели Коммуны потому, что он не сумел использовать своей огромной силы для поддержки движения в Париже; а его германофильские тенденции бросаются в глаза, если вспомнить о том, что под стенами Парижа, в германской армии, находилось 40 000 членов Интернационала» (!), «а Генеральный Совет не смог или не захотел использовать свое влияние для того, чтобы воспрепятствовать продолжению войны» (!!)191.

    Таким образом, безответственные лица выступили с самыми абсурдными нападками на тех, кто в трудные времена старался вести необходимую 'борьбу, проявляя должное мужество, ни на минуту не забывая о конкретной реальности и о препятствиях, которые следовало преодолеть.

    «Как только Альянс узнал о созыве конгресса (в Гааге, он выдвинул на авансцену своп «Рабочий союз», который... присвоил себе титул итальянской федерации и созвал на 5 августа конференцию в Римини. Из 21 секции, представленных в Римини, только одна неаполитанская в свое время входила в Интернационал, тогда как ни одна из действительно активных секций Интернационала, даже миланская секция, не была там представлена»37.

    6 августа 1872 года конференция в Римини приняла резолюцию, мотивировочная часть которой была полна нападок на Генеральный Совет Интернационала. Не скрывая уже своих раскольнических действий,

    «конференция торжественно заявляет перед лицом рабочих всего мира, что с этого момента итальянская федерация Международного Товарищества Рабочих порывает всякую солидарность с лондонским Генеральным Советом, одновременно подтверждая экономическую солидарность со всеми рабочими и предлагая всем секциям, не разделяющим авторитарных принципов Генерального Совета, прислать 2 сентября 1872 г. своих представителей не в Гаагу, а в Невшатель (Швейцария), чтобы открыть в тот же день общий антиавторитарный конгресс»38.

    В заключение раздела об Италии протокольная комиссия Интернационала обоснованно отмечала:

    «В Италии Альянс является не «рабочим союзом», а сбродом деклассированных элементов... Завладев, таким образом, всеми официальными постами в секциях, Альянс смог принудить итальянских рабочих, всякий раз когда они желали вступить в сношения друг с другом или с другими советами Интернационала, прибегать к услугам деклассированных членов Альянса, которые нашли в Интернационале и «карьеру» и «выход» 39.

    ВО ФРАНЦИИ

    Члены Альянса в этой стране были немногочисленны. В Лионе его организацией руководили Альбер Ришар и Гаспар Блан, в Марселе — Бастелика.

    Там же, стр. 374.


    «Конец Ришара и Блана известен. Осенью 1870 г. они появились в Лондоне и пытались вербовать среди французских эмигрантов пособников для бонапартистской реставрации. В январе 187,2 г. они опубликовали брошюру: Альбер Ришар и Гаспар Блан. «Империя и новая Франция. Призыв народа и молодежи к совести французов». Брюссель, 1872.

    С присущей шарлатанам из Альянса скромностью они провозглашают:

    «Мы, организовавшие великую армию французского пролетариата... мы, самые влиятельные вожди Интернационала во Франции... мы, к счастью, не расстреляны, и мы находимся здесь, чтобы перед лицом их (тщеславных парламентариев, сытых республиканцев, мнимых демократов всякого рода) водрузить знамя, под сенью которого мы сражаемся, и, невзирая на ожидающие нас клевету, угрозы и всякого рода нападки, бросить изумленной Европе клич, исходящий из глубины нашего сознания, клич, который скоро найдет отклик в сердцах всех французов: Да здравствует императорЬ...    *1

    В тех городах Франции, куда члены Альянса не проникли, Интернационал со времени падения Коммуны развивался быстро. На конгрессе в Гааге секретарь для Франции смог сообщить, что Интернационал имеет свои организации более чем в тридцати департаментах. Два главных корреспондента Альянса для Франции — Бенуа Малон и Жюль Гед (подпись последнего стоит под сон-вильероким циркуляром), 1знавпгие об этом быстром развитии нашего Товарищества, пытались дезорганизовать его в интересах Альянса»40.

    В то время в рядах бакунинского Альянса оказался и Жюль Гед. Но, как известно, впоследствии он стал талантливым пропагандистом марксизма во Франции, вместе с Полем Лафаргом основал Французскую рабочую партию и сыграл важную роль во II Интернационале.

    БАКУНИНСКИЙ АЛЬЯНС ПОСЛЕ ГААГСКОГО КОНГРЕССА

    «...На последнем заседании Гаагского конгресса четырнадцать делегатов, принадлежавших к меньшинству, внесли декларацию протес! а против принятых решений. Это меньшинство состояло из следующих делегатов: четырех испанцев, пяти бельгийцев, двух юрцев, двух голландцев и одного американца.

    Оговорившись в Брюсселе с бельгийцами относительно основ общего выступления против нового Генерального Совета, юрцы и испанцы выехали в Сент-Имье, Швейцария, на антиавторитарный конгресс, созванный Альянсом с помощью своих приспешников из Римини.

    Этому конгрессу предшествовал съезд Юрской федерации, который отверг гаагские решения и в частности резолюцию об исключении Бакунина и Гильома. Вследствие этого федерация была временно исключена Генеральным Советом»192.

    Съезды, организованные Альянсом в Испании и Бельгии, отвергли решения Гаагского конгресса. Отвечая раскольникам, Генеральный Совет принял 26 января 1873 года резолюцию, в которой заявлял, что «все общества и лица, отказывающиеся признать решения конгресса или сознательно уклоняющиеся от выполнения налагаемых на них Общим Уставом и Регламентом обязанностей, ставят себя тем самым вне рядов Международного Товарищества Рабочих и не являются больше его членами»193.

    30 мая Генеральный Совет дополнил это заявление следующей резолюцией:

    «Принимая во внимание, что съезд Бельгийской федерации, состоявшийся 25 и 26 декабря 1872 г. в Брюсселе, постановил признать недействительными решения пятого общего конгресса;

    что съезд части Испанской федерации, состоявшийся в Кордове с 25 декабря 1872 г. по 2 января il873 г., постановил не признавать решений пятого общего конгресса и присоединиться к резолюциям собрания, враждебного И нтернационалу;

    что собрание, состоявшееся в Лондоне 26 января 1873 г., постановило отвергнуть решения пя