Юридические исследования - ТЕОРИЯ СУДЕБНЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ В СОВЕТСКОМ ПРАВЕ. А. Я. ВЫШИНСКИЙ. Часть 2. -

На главную >>>

Теория государства и права: ТЕОРИЯ СУДЕБНЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ В СОВЕТСКОМ ПРАВЕ. А. Я. ВЫШИНСКИЙ. Часть 2.


    Учение о доказательствах представляет собой одну из наибо­лее важных и ответственных частей науки о судебном процессе. Это находит свое объяснение раньше всего в самой сущности, в самом содержании судебного процесса, в самих его задачах, связанных с установлением определенных явлений, обстоятельств, фактов, с их анализом и вытекающими из этого анализа выво­дами, на основе которых складывается судебное решение или су­дебный приговор.


    Академик А. Я. ВЫШИНСКИЙ

    ТЕОРИЯ СУДЕБНЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ В СОВЕТСКОМ ПРАВЕ

    ЮРИДИЧЕСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО НКЮ СССР




    МОСКВА * 1941


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    Глава L Введение.......................................................................................        3

    § 1. О значении доказательств в расследовании и разрешении

    судебных дел....................................................................................................................................            3

    § 2. Задачи советского процессуального права.........................................................................           11

    § 3. Демократизм советского процессуального права и судебного

    процесса..............................................................................................................................................          14

    § 4. Задачи советского суда...................................................................................................................          16

    § 5. Наука судебного права и доказательства..............................................................................         19

    § 6. Связь доказательственного права с уголовным правом . . .                                                25

    Глава IL Теория формальных доказательств.............................................       36

    § 7. Общее понятие.....................................................................................................................................        36

    § 8. Положительная и отрицательная теории формальных: дока­зательств ............. .                   39

    § 9. Историческое значение теории формальных доказательств •                                        52

    Глава III. Английское доказательственное право.......................................... 64

    § 10. Особенности английской системы доказательств                                                                 64

    § 11. Формализм английской системы доказательств .......                                  70

    § 12. Основные правила английской системы доказательств ...                                              72 § 13. Английская система доказательств—классическая юридиче­ская система                                                76

    Глава IV. Теория так называемой свободной оценки доказательств               80

    § 14. Исторические причины возникновения теории так называ­емой свободной оценки доказательств, основанной на внут­реннем судейском убеждении .............. 80

    § 15. Внутреннее убеждение и материальная истина...................................................................... 89

    § 16. Теория «благоразумного человека» и проблема справедли­вости ...............  *       94

    § 17. Внутреннее убеждение и правосознание ...............................                                                   100

    Глава V‘ Советское доказательственное право ............................................ 106

    лЧ ....

    § 18. Внутреннее убеждение и социалистическое правосознание

    в советском процессе ................................................................................................................. 106

    § 19. Отрицание принципа внутреннего судейского убеждения и позитивная школа буржуазного права. Ошибки позитиви­стов в свете марксизма-ленинизма 122

    § *20. Марксистский диалектический метод в советском доказа­тельственном праве                          -.................................................... 141

    § 21. Понятие судебных доказательств..................................................................................................... 146

    § 22. Вопрос об относимости доказательств в советском праве .                                             153

    § 23. Onus probandi в советском праве..........................................................................                              162

    § 24. Классификация доказательств в советском праве.................................................................. 169

    § 25. Отдельные виды доказательств в советском праве.............................................................. 176

    A.     Объяснения обвиняемого и ответчика.............................................................................. 176

    Б. Свидетельские показания................................................................................................................ 185

    B.    Заключение экспертизы..................................................    *     190

    Г. Вещественные доказательства.................................................................................................... 194

    § 26. Теория улик (косвенных доказательств)    200



    ТЕОРИЯ ТАК НАЗЫВАЕМОЙ СВОБОДНОЙ ОЦЕНКИ

    ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

    § 14. Исторические причины возникновения теории так называемой свободной оценки доказательств, основанной на внутреннем судейском убеждении

    К первой '.половине XIX века теория формальных доказа­тельств была окончательно дискредитирована и отвергнута и на­укой -права и Судебной практикой. Основная причина этого за­ключалась в полном несоответствии теории формальных доказа­тельств новым потребностям! капиталистического строя, новым идеям, взглядам и политическим учреждениям эпохи утвержде­ния капитализма.

    Изменение материальных условий жизни общества, новые про­изводственные отношения, сложившиеся на основе капиталисти­ческой собственности на средства производства, коренным об­разом изменили весь строй жизни, в том числе и весь строй ду­ховной жизни общества.

    Марксизм-ленинизм учит, что «...источник формирования ду­ховной жизни общества, источник происхождения обществен­ных идей, общественных теорий, политических взглядов, поли­тических учреждений нужно искать не в самих идеях, теориях, взглядах, политических учреждениях, а в условиях материаль­ной жизни общества, в общественном бытии, отражением кото­рого являются эти идеи, теории, взгляды и т. п.»1.

    Новые общественные идеи возникают на основе новых эко­номических отношений. Они выражают новые потребности об­щества, организуют его творческие силы. Они «...организуют и мобилизуют массы, массы сплачиваются в новую политическую армию, создают новую революционную власть и используют ее для того, чтобы упразднить силой старые порядки в области производственных отношений и утвердить новые порядки»2. Новые идеи находят свое отражение и в области теории и практики права.

    Утверждение капиталистической системы и победа буржуа­зии в 40-х годах XIX века, вызвавшие революцию во всех об­ластях тогдашней науки, оказали свое влияние и на право­вую идеологию, в частности на судебное доказательственное право.

    Развитие капиталистической экономики и общественных отно­шений, обусловившее развитие к началу и особенно ко второй половине XIX века юстественно-историчесшх, общественных и философских наук, выбивших почву из-под вог алхимиков, ис­кателей «жизненного камня», шарлатанов и знахарей, оказало свое влияние и на .состояние юридической мысли и, в частности, уголовного и уголовно-процессуального права, выбросивших на свалку розыскной, инквизиционный процесс с его теорией фор­мальных доказательств и открывших новую главу в развитии буржуазного суда и процесса.

    Уже вторая половина XVIII века ознаменовалась рядом вы­ступлений выдающихся людей того времени против средневе­ковой юстиции и ее правовых принципов. Против средневековой юстиции и средневековой юриспруденции, возглавлявшейся та­кими авторитетами тогдашней правовой мысли, как Карпцов, Юлий Кларус, Фаринаций, Жусс, Вуглаи (Vuglans), одним из первых выступил знаменитый Беккариа со своей книгой «О пре­ступлениях и наказаниях» (1764 г.). Сам еще разделяя общие принципы теории формальных доказательств, Беккариа, однако, уже понимал общую несостоятельность этой теории, высказы­вая в своей книге предпочтение «неученым судьям» — заседате­лям — перед судьями из законоведов, утверждая, что «в уголов­ных делах бывает вернее приговор людей неученых, которые ре­шают по чувству, чем приговор законоведов, которые решают по предвзятым правилам»1.

    «Если, — писал Беккариа в этом своем памфлете, — для ис­следования преступного события требуется искусство и наход­чивость, если для изложения данных, добытых .следствием, необходимы ясность и точность выражений, то для правильно­сти по этим данным приговора нужен только простой, житей­ский здравый смысл; благодаря ему, неученые реже впадают в ошибку, чем законники, привыкшие видеть виновного в каж­дом подсудимом и все подводить под мертвые правила, вызуб­ренные в школе»8.

    Выступление Беккариа прозвучало подлинным обвинением против варварских наказаний, пыток, смертной казни, против тайного суда!, письменного судопроизводства и нелепого прин­ципа в самом законе устанавливать силу и значение уголовных доказательств. Аналогичные протесты против средневековой юстиции с ее инквизиционным процессом л теорией формаль- йых (легальных) доказательств мы находим ® работах Томазия, Монтескье, Вольтера, Бриссо де-Варвиля, Филанджери.

    Все эти выступления подготовили окончательное крушение этой «теории», показав всю ее внутреннюю несостоятельность и несоответствие требованиям человеческого «разума» и «сове­сти», т. е. требованиям капиталистического общества. Эти вы­ступления в области уголовного и уголовно-процессуального права сыграли ту же роль, что и идеи великих просветителей XVIII века, подготовивших умы и -взгляды людей к победам французской революции 1789 г. Под влиянием изменений в ма­териальных условиях жизни тогдашнего общества и вызванных этими изменениями новых идей пала теория формальных дока­зательств. Окончательный удар этой теории нанесла француз­ская революция 1789 г., поставившая ма место следственного процесса суд присяжных и на место системы законных дока­зательств — систему доказательств, оцениваемых по внутренне­му убеждению судьи.

    Построенный на теории формальных доказательств уголовный процесс не удовлетворял требованиям буржуазии, опиравшейся в своей борьбе против феодализма и полицейского государства на новые принципы демократии, провозглашавшей равенство всех перед законом, защищавшей «права человек» и гражда­нина», строившей систему своих государственных учреждений на началах буржуазного гуманизма, известного уважения к че­ловеческой личности. Этим принципам не соответствовали ни следственный процесс, ни душа этого процесса — теория фор­мальных доказательств.

    Классовые интересы капиталистической буржуазии, интере­сы хозяйственного оборота, требовали более квалифицированно­го суда, чем следственный суд, и более рациональных с точки зрения буржуазии правил его деятельности, чем теория фор­мальных доказательств, органически связанная с такими мето­дами «доказывания», как пытка в самых разнообразных и са­дистски утонченных ее формах.

    Ни следственный процесс, «и система формальных доказа­тельств не обеспечивали в должной мере охраны и защиты ин­тересов овладевшей властью промышленной буржуазии, которая ниспровергла феодальный строй, а вместе с ним разрушила и феодальный суд и феодальные процессуальные порядки.

    Учредительное собрание 1790 г. отвергло теорию формальных доказательств.          .

    Проект реформы, представленный Конституанте Дюпором (26 декабря 1790 г.), предлагал уничтожить письменное произ­водство с его формальными доказательствами и положить в ос­нову судебного процесса только внутреннее убеждение судьи (conviction intime). Насколько в умах людей еще сохранялись старые взгляды, можно судить по тому, что это предложение встретило возражения со стороны отдельных' депутатов. Так, Прюнъов ,(Prugnon), выступая ■против Дюиора, доказывал, что 82

    без формальных доказательств дело будет предоставлено про­изволу судей.

    «Нельзя, — говорил он,—предоставлять оценку доказательств свободному восприятию суда (perception individueille de chaque jur6), так как судьи не смогут, решить, виновен обвиняемый или не виновен, если не будут в состоянии отличить вероятность (probability) от правдоподобности (vraisemblable), правдоподоб­ность от истины (vrai), истину от уверенности (certitude) и уве­ренность от очевидности Evidence)».

    «Можно, — говорил! Прюньон, — решать судьбу обвиняемого, выбирая только между двумя неизменными точками: осужде­нием и оправданием. Эти вопросы нельзя решать с шансами, опасными для интересов общества и безопасности невинов­ных» [1].

    Даже Робеспьер проявил в этом вопросе колебания, предло­жив средний путь (terme moyen) решения вопроса.

    «Нужно, — сказал Робеспьер, — соединить доверие, присущее легальным доказательствам, с доверием, которого заслуживает внутреннее убеждение судьи»*.

    Этим возражениям Дюпор противопоставил следующие до­воды в пользу отмены формальных доказательств: «Когда факт становится предметом исследования суда, все внимание должно быть сосредоточено на установлении истины. Имел место факт или нет — вот в чем вопрос. Каковы средства, чтобы это по­знать? Есть два рода таких средств: определить заранее, каковы будут доказательства, с помощью которых можно будет по­знать истину; .заставить судей решать на основании этих доказа­тельств, принимая их за неизменные величины, независимо от судейского убеждения, или тщательно собрать и изложить пе­ред судьями все средства познать истину и предоставить их мнению и внутренней оценке судей. Первое средство — легаль­ные доказательства, второе — моральные. Я утверждаю, что си­стема легальных доказательств — метод, абсурдный сам по себе (en soi), опасный для' обвиняемого, опасный для общества» 3.

    Эта точка зрешя'возобладала. 18 января 1791 г. проект Дю- пора был принят. В соответствии с изложенными в. нем прин­ципами инструкция 29 сентября 1791 г. провозгласила обязан­ность судей основывать решение исключительно на своем вну- ^(реннем убеждении.

    Статья 372 Кодекса 3 брюмера IV года революции воспроиз­вела это правило. Уголовно-процессуальный кодекс • Франции развил это правило в знаменитой ст. 342 Code destruction cri- minelle *, откуда принцип внутреннего судейского убеждения пе­решел в законодательства всех капиталистических стран, в том числе и в законодательство дореволюционной России.

    Развитие капитализма! в России, приведшее к так называемой эпохе «великих реформ» конца XIX века, привело одновременно к реформе судоустройства и судопроизводства, подновленных 'в соответствии с новыми веяниями на европейский лад. Судеб­ная реформа 1864 г., создавшая Судебные уставы и новый суд, одновременно с реорганизацией дореформенного суда похоронила и действовавшую до тех пор в России систему формальных дока­зательств, нашедшую свое выражение в цитированных уже выше ■ правилах т. XV, кн. II, Свода законов Российской Империи.

    Что собой представляли дореформенный суд и теория формаль­ных доказательств, достаточно хорошо известно. Чтобы кратко напомнить об этом, приведем характеристику суда и судопро­изводства, данную одним из крупнейших деятелей эпохи Су­дебных уставов А. Ф. Копи:

    «...Господствовавшая в практике и строго оберегаемая законом теория формальных доказательств, внося элемент бездушного механизма в работу судьи, создавала уголовный суд, бессильный, в ряде случаев, покарать действительно виновного, но достаточно могущественный, чтобы разбить существование человека посредством слияния возбу­ждения преследования с преданием суду,—и, оставив его в по- доз рении, заставить его болезненно переживать стыд, кото- рый ш разъяснить, ни сбросить с себя нельзя».

    «Выдвигаемое этою теориею на первый план, как «лучшее доказательство всего света», собственное признание обвиняемо­го — имело очень часто пагубное влияние и на ход дела, и на его исход. На ход дела потому, что зачастую все усилия сле­дователей направлялись к тому, чтобы так или иначе, подчас самыми противозаконными способами и приемами, добиться от обвиняемого сознания и тем «упростить» дело; — на исход потому, что при массе косвенных улик, при вопиющей из дела житейской правде, но при отсутствии заранее предусмотренных, условных, измеренных и взвешенных формальных доказательств, умевший не сознаваться злодей выходил из суда обеленным или — в лучшем случае — оставленным «в подозрении» и зани­мал в обществе, привыкшем быть «к добру и злу постыдно 'равнодушным», прежнее положение»

    Рост новых экономических отношений, ломавших весь строй Дореформенного русского общества, властно пробивавших себе дорогу сквозь изуверство крепостничества, политической, хо­зяйственной, технической и культурной отсталости, не мог ми­риться с таким положением в суде. Он не мог не задеть ста­рого, дореформенного суда с его «неправдой черной», с его ази­атским судопроизводством, взяточничеством, прославленной «московской волокитой» и прочими «прелестями» всяких «при­казных изб». Под напором новых веяний, новых требований жизни этот суд и судебный процесс рухнули, уступив место

    более культурному и лучше организованному суду, более со­ответствовавшему требованиям нарождавшейся буржуазии, суду, более тонко и искусно защищавшему интересы нового класса.

    Место следственного процесса завял смешанный процесс, сочетавший элементы состязательности и розыска, процесс, очи­щенный в значительной степени от инквизиционных крайностей; место системы формальных доказательств заняла система так называемой свободной оценки доказательств судьей, опирающим­ся при этЬй оценке на свое' внутреннее убеждение.

    Новый процессуальный порядок, созданный во Франции ре­волюцией и распространившийся во второй половине XIX века по всей Европе, единственной основой судебной деятельности избрал внутреннее судейское убеждение[2].

    Классической формулировкой принципа внутреннего убежде­ния судьи является текст ст. 342 Code destruction criminelle, гласящей 'Следующее: «Закон не требует от присяжных отчета в способах (moyens), посредством которых они создали себе убеждение; он не предписывает им правил, при помощи ко­торых они должны определить полноту и достаточность дока­зательств; он предписывает им, духовно сосредоточившись, ис­следовать (de chercher) в глубине своей совести, какое впечатление .произвели иа их разум доказательства, предста­вленные против обвиняемого; и средства (moyens) его защиты. Закон не говорит им: «Вы должны считать истинным каждый факт, удостоверенный (attests) таким-то и таким-то количе­ством свидетелей»; он им не говорит также: «Не считайте до­статочно подтвержденным такое доказательство, которое не обусловлено таким-то протоколом, такими-то документами, та- ким-то числом свидетелей или таким-то количеством улик...». Он им ставит только один вопрос, который исчерпывает всю меру их обязанности: «Имеете ли вы внутреннее (искреннее) убеждение (avez-vous une intime conviction)?».

    Этот принцип впоследствии перешел во все европейские за­конодательства, отказавшиеся от теории формальных доказа­тельств и усвоившие начало внутреннего убеждения в той или иной форме2.

    Этот новый принцип оценки судебных доказательств был тес- йейшим образом связан со всем характером нового уголовного процесса, как и оо ©семи важнейшими принципами его построе­ния. И хотя некоторые процессуалисты, как, например, Глазер[3], отрицают связь между характером или типом уголовного про­цесса и методом оценки доказательств, эта овязь не подлежит никакому сомнению. Мы уже видели выше, что инквизицион­ный процесс родил теорию формальных доказательств. Сам Глазер не может отрицать, что «главные результаты проведе­ния инквизиционной идеи должны были выразиться в учении о доказательствах»[4],. В этом процессе вся задача судьи сводилась к установлению положений, предрешаемых оценкой доказательств в соответствии с установленными в законе фор­мальными правилами. Отсюда — устанавливаемая судом «исти­на» была истиной формальной, т. е. соответствующей лишь устанавливаемым в результате инквизиционного процес­са внешним, формальным обстоятельствам дела, а не самой дей­ствительности. Несмотря на то, что отрицательная теория фор­мальных доказательств ставила одной из своих целей обеспе­чить наибольшее соответствие судебного приговора с действи­тельностью, судьба этой теории ничем не отличашась от судь­бы положительной теории, одинаково бессильной в разрешении этой задачи. Ни отрицательная, ни 'Положительная теории фор­мальных доказательств не были в состоянии обеспечить уста­новление при помощи судебного процесса подлинной истины, всегда остававшейся для суда, пользовавшегося системой фор­мальных доказательств, недосягаемой.

    «Теория эта...,—читаем мы в мотивах к Уставу уголовного су­допроизводства (1864 г.), — не принимает вовсе в расчет личного убеждения судьи... Последствия теории законных доказательств крайне неудовлетворительны. Весьма часто, несмотря ни всю достоверность вины подсудимого и на полное убеждение, суд, не имея в виду такого доказательства, которое закон признает совершенным, должен ограничиться оставлением явного преступ­ника только в подозрении, 'более или менее сильном... Незави­симо от сото, нельзя ие заметить, что теория доказательств, ос­нованная лишь на их формальности, имеет не только тот недо­статок, что от правосудия ускользают опытные и искусные зло­деи: она, вместе с тем, ие предотвращает и несправедливых осуждений» [5].

    Такое позорное состояние русской дореформенной, как и всей тогдашней европейской юстиции явилось, разумеется, ае резуль­татом одного только господства теории законных доказательств, и не результатом даже всего строя тогдашнего процесса, лишен-
    лого гласности, состязательности, непосредственности, запертого в полицейском застенке, зарывшегося в бумажном производстве, оторванного от живых людей и живой действительности, но результатом господствовавших в то время общественно-полити­ческих отношений.

    При господстве розыскного процесса и теории формальных доказательств отсутствовала личная логическая оценка судьей доказательств. Личному, субъективному убеждению судьи эта теория противопоставляла объективные признаки, по которым судья обязан был признать или отвергнуть те или иные факты, дать им то, а ие иное объяснение, толкование, по­нимание. В сущности говоря, ии объяснения, ни п они мания фак­тов, исследуемых судом в этом процессе, от судьи не требо­валось и даже больше—судье они воспрещались. Вместо пони­мания судьи, вместо его убеждения действовала таинственная сила убедительности самого доказательства.

    Какое отношение к истине, к действительности мог «меть при­говор, вынесенный под влиянием доказательств, обладающих такой прирожденной силой, ясно само собой!

    «Исследователь, — пишет Г лазер, — должен удовлетворять двум противоположным требованиям: его изыскания должны быть прилежны и всесторонни, он должен удерживаться от со­ставления собственного мнения, пока не будет возможно хлад­нокровное, (объективное рассмотрение и обсуждение собранных материалов; лишь при таком условии и имеем мы право ожи­дать, что он узнает истину» [6].

    Розыскной процесс и теория формальных доказательств ли­шали суд возможности удовлетворить оба эти требования. Это­му мешали прежде всего те путы формальных условий, которые связывали руки судьи, зашнуровывали его совесть, убивали его сознание.                                                                     i                               11

    Теория формальных доказател!ьств заботилась о том, чтобы судейский приговор соответствовал так называемой юридиче­ской достоверности. Эту юридическую достоверность защитни­ки теории формальных доказательств определяли как ту «пра­вовую достоверность вины, которая опирается на общепризнан­ных и обязательных основаниях, вследствие коих она приобре­тает объективную определенность»2.

    Достоинство этой теории ее защитники видели именно в том, что она ягкобы предостерегает судью от опасности «самопроиз­вольных толкований» закона, от «неопределенных субъективных чувств», обеспечивает доказательствам объективное значение и тем самым обеспечивает правильность судейского приговора. История показала и доказала полную несостоятельность этой теории, оказавшейся при новых условиях, созданных развитием капитализма, неспособной служить даже интересам класса капи­талистов и окончательно обанкротившейся как средство и ме­тод расследования и разрешения судебных дел.

    Сначала Великая французская буржуазная революция, а спу­стя полвека после нее ряд буржуазных революций в. других европейских государствах, начиная с революции 1848 г., оконча­тельно закрепили победу капитализма, ниспровергшего феодаль­ные порядки во всех областях жизни, в том числе и в области юстиции.

    В этом отношении 1848 г. был переломным годом и в обла­сти права.  11   !

    «С 1848 года,— пишет Глааер про Германию, — наступает внезапный переворот: теперь законодательство приходит в дви­жение, а литература принуждена лишь следить за быстрой сме­ной событий... Отныне привлекает к себе общее внимание раз­решение основных вопросов судопроизводства, которые возбуж­дают все больший и больший интерес, чем более в обществе распространяется сознание того, что идет вопрос о создании общего для всей Германии уголовно-судебного законодатель­ства»1.

    Рост интереса среди германской буржуазии к вопросам орга­низации уголовного суда и уголовного процесса на новых на­чалам привел в это время к широкой популярности французских образцов, по примеру которых и была перестроена в период 1848—1851 гг. судебная система ряда германских государств (Бавария, Пруссия, Вюртемберг, Гессенское герцогство, Баден­ское герцогство и др.). Однако, теория формальных доказа­тельств, ликвидированная во Франции в 1790—1791 гг., продол­жала еще в течение продолжительного времени безраздельно царствовать в германском процессе (вюртембергский Устав уго­ловного судопроизводства 1843 г., баденский Устав уголовного судопроизводства 1845 г.); аналогичное положение сохранялось и в Австрии, где эта теория лежала: в основе Устава уголов­ного судопроизводства 1853 г. (почти до самого конца XIX века)2.

    Падение теории формальных доказательств раскрепостило сознание судьи и дало суду возможность опираться в своей деятельности на свою «совесть», решать дела «свободно», в со­ответствии со своим «внутренним убеждением».

    Теория «свободной судейской совести», «свободного» «внут­реннего убеждения» явилась не только протестом против пут и стеснений феодальной юстиции, но и лозунгом, знамеием борь­бы либеральной буржуазии за насаждение и укрепление прин­ципов буржуазной судебной демократии, против оков феодаль­ного и бюрократического деспотизма[7].

    В этой теории нашли свое выражение прогрессивные течения общественной мысли передовой части буржуазии, видевшей в суде присяжных, состязательности, публичности и гласности процесса точку опоры в своей борьбе за дальнейшее развитие капитализма, за укрепление своей буржуазной, капиталистиче­ской культуры. Выступая от имени всего общества, буржуазия придавала своим государственным учреждениям характер той политической беспристрастности, объективности и нейтральности, которые так удачно служили ей и продолжают в ряде капита­листических стран служить еще и сейчас в качестве прикрытия ее классово-эксшгоататорски'х вожделений. Известно, что в оп­ределенных исторических условиях буржуазия не стесняется в целях этой Мчпскировки напяливать на себя даже «...маску со­циализма» (М. а р к с).

    Реформа администрации и суда, уничтожение феодальных пе­режитков и формальных, давящих своей бессмысленностью все­возможных предписаний, регламентаций, сословных привилегий и т. Д., были в то 'Время —-в эпоху 40-х годов XIX века — все­общей потребностью, потребностью всех классов, кроме феода­лов и юнкеров, ибо в таких странах, как Германия и Австрия, «не было «и одного класса, который был бы доволен» (Энгельс) своим положением. Требование хорошего, пра­вильного, дешевого суда, суда, близкого к обществу, понимаю­щего его интересы, действующего не по принципу сословных привилегий, а по «совести», было в 40-х годах прошлого столе­тия всеобщим требованием — и буржуазии, и крестьянства, и ра­бочего класса, и мелкобуржуазной интеллигенции.

    § 15. Внутреннее убеждение и материальная (истина

    При анализе процесса развития доказательственного права, ко­торый был ознаменован переходом от системы формальных до­казательств к системе так называемой свободной оценки дока­зательств, или системе внутреннего судейского убеждения, нельзя упускать из виду особенностей общественно-полити­ческих отношений в капиталистических странах того времени.

    Система свободной оценки доказательств опирается на про­цессуальную теорию, сущность которой заключается в призна­нии или утверждении, что основной задачей суда является оты­скание объективной, материальной истины, имеющей, как выра­
    жается Глазер, один из комментаторов этой теории, всеобщее значений.

    «Обстоятельства,—говорит Глазер,—на которых суд основы­вает свое решение, должны быть истинны. Такая истина не мо­жет быть формальной (formelle), т. е., с одной стороны, исти­ной, которая покоится на произвольных признаниях сторон, дей­ствительно ими сделанных или же предполагаемых (непосред­ственно или косвенно, в положительном или в отрицательном смысле) самим законом на основании известнйх действий, и, с другой стороны, значение ее не ограничивается задачами дан­ного уголовного дела (субъективная истина), но такая истина должна быть объективной, материальной, имеющей всеобщее значение» Ч                                             i                     1 ■ • ■ ' 1

    То, что судья устанавливает (признает или утверждает), должно соответствовать истине, должно быть истиной. Но для этого необходимо, чтобы сам судья убедился в действительно­сти обстоятельств дела. Судья, рассматривая обстоятельства дела, составляет себе мнение о степени вероятности или досто­верности события; при этом судья может признать дшное об­стоятельство действительным (судья убежден в его действи­тельности), или недействительным (судья убежден в его недей­ствительности), или ни тем ни другим (судья сомневается).

    «Убеждение, предположение, сомнение, в свою очередь, пред­ставляются известного рода обстоятельствами, а именно состоя­нием души, которое мы не можем вызывать произвольно, но ко­торое с необходимостью зарождается в каждом человеке; по­следний обыкновенно подчиняется подобному состоянию без всякой проверки его и полагает его в основание своих решений, зная, что законы мышления, которым он чувствует себя подчи­ненным, действуют помимо его воли и обеспечивают верность его впечатлений»2.

    Здесь важно обратить внимание на то, что, по мнению пред­ставителей теории внутреннего убеждения, процесс возникнове­ния и формирования этого убеждения происходит в значитель­ной степени стихийно и безотчетно, помимо воли человека и без всякой с его стороны проверки действия законов мышле­ния, в результате известного состояния «души».

    Исходя из того, что в отношении происшествий, ограничен­ных временем и местом, — а иных происшествий, как известно, не бывает, — не существует безусловной, математической, апо­диктической достоверности, но научившись пренебрегать сомне­ниями и скептицизмом, человек ищет ответа на поставленные перед ним в судебном процессе ©опросы, прислушиваясь к голо­су своей совести.

    «В этом смысле, — говорит Г лазер, — основание решения судьи "лежит в его свободном глубоком убеждении (conviction intime)».

    Глазер я другие сторонники этой теории понимают, однако, что такой тезис звучит слишком парадоксально, слишком субъ­ективно и неопределенно: одно неизвестное («решение») опре­деляется другим неизвестным («убеждение»).

    Где выход из этого противоречия? Глазер на этот вопрос от­вечал: «Государство может исполнить эту задачу двумя путя­ми: или оно может требозать, чтобы судебное решение было выражением согласного убеждения многих лиц и, притом, тем большего числа, чем важ/нее дело (je wichtiger die Sache ist), или же государство может принять меры к тому, чтобы судьи строили свое убеждение на достоверных основаниях, подчинив последние действию юридических правил»1.

    Второй путь — путь системы формальных доказательств по­казал полную несостоятельность в решении поставленной зада­чи. Первый путь — путь искания истины в безотчетных 'настрое­ниях или впечатлениях не одного судьи, а нескольких судей — ничего нового в дело не вносит, так как количество судей — один или несколько судей — дела не меняет.

    Приходится искать точек опоры вие отдельных субъектов, в объективных и достаточных основаниях, какими являются об­стоятельства, достоверные и стоящие «в таком отношении к тем, действительность которых нуждается в удостоверении, что последняя вытекает из первых»1.

    Так эта теория приходит к доказательствам, опреде­ляя их как «совокупность оснований убеждения в действитель­ности обстоятельства, подлежащего удостоверению по данному делу» (Глазер).

    Отвергая какие бы то ни было предустановленные законом признаки достоверности и значимости доказательств, новая те­ория качество доказательств поставила в исключительную за­висимость от личной оценки судьи, — от оценки, основанной лишь на законах логического мышления и нормального восприя­тия действительности.

    «Убеждение, — говорит проф. Фойницкий, цитируя мнения составителей Судебных уставов, — не знает других законов, кроме указаний разума и внушений совести».

    «Оценка доказательств есть умственная деятельность, раз­решающаяся сомнением или убеждением»8,—говорит далее проф. Фойницкий, отграничивая оценку доказательств по внут­реннему убеждению от оценки <по впечатлениям, которые явля-

    1   Глазер, Руководство по уголовному процессу, СПБ, 1886, т. I, вып. II, стр. 6.

    4 Таи же, стр. 7.

    * Фойницкий, Курс уголовного судопроизводства, СПБ, 1899, т. И, стр. 216.

    ются, по его словам, продуктом одних лишь чувственных вос­приятий, не проверенных умственным процессом.                                                                                               4

    Внутреннее убеждение, по этой теории, представляется мери­лом «уголовно-судебной достоверности», означающей «нрав­ственную очевидность», т. е. ту высокую степень вероятности, при которой «благоразумный человек» считает уже возможным действовать в случаях, когда «судьба собственных и самых высших его интересов зависит от решения вопроса о достовер­ности фактов, обусловливающих самый акт решимости» J.

    Такую же формулировку внутреннего убеждения, определяе­мого нравственными началами «благоразумного человека», мы находим и у других сторонников этой теории.

    Так, Случевский определяет внутреннее убеждение как из­вестную степень вероятности, именно — как высшую ее степень или во всяком случае такую, при которой «благоразумный че­ловек» считает доказываемый факт достоверным. Различная степень доказательственной силы, по мнению- Случевского, от­личает понятие уголовно-судебной вероятности от уголов­но-судебной достоверности. По Случешскому, уголовно­судебная достоверность есть «ничто иное, как такая степень вероятности, вытекающая из представленных на суде доказа­тельств, которая способна привести судью к уверенности в том, что прошлое событие, составляющее предмет исследуемого де­ла, имело место в действительности»[8].

    Отвергая, как и другие сторонники этой теории (Бэн, Гла­зер, Цахария, Бауер, Уильз, Владимиров, Фойницкий, Тальберг), безусловную достоверность судебных доказательств и полную несомненность в области судебного исследования, Случевский готов удовлетвориться даже тем отдаленным приближением к истине, которое, по его мнению, составляет органическую осо­бенность или органическое свойство «человеческого (т. е. бур- жуавно-дворяиского. — А. В.) правосудия»(!).

    Нельзя не заметить решающего влияния на формирование лежащих в основе буржуазной теории внутреннего убеждения взглядов идеалистической философии, опирающейся ва учения Юма, Беркли, Канта. Влияние этой философии, отрицающей воз­можность познания «вещей в себе», исходящей из признания Относительности и непознаваемости внешнего мира, сказывает­ся в области доказательственного права в господстве изложен­ных выше взглядов- на достоверность доказательств, на содер­жание материальной истины.

    Зараженные философским субъективизмом, ученые-процессу­алисты конца XIX века и особенно начала XX века всю задачу судебного решения сводят к субъективной уверенности судьи

    в правильности своего решения. Говоря об объективной, или материальной, истине, они далеки, однако, от признания воз­можности установить в судебном процессе несомненную, абсо­лютную истину. Они готовы довольствоваться более простым и легким делом — получением безотчетных, непроизвольных, интимных и т. п. впечатлений.

    В полном соответствии с этим философским агностицизмом буржуазные юридические попы или полупопы утверждают, что в области судебного исследования «о полной несомненности не может быть и речи», что «в делах судебных судья вынужден, по несовершенству средств человеческого правосудия, по необхо­димости удовлетворяться лишь более или менее высокой сте­пенью вероятности»[9], что «безусловной достоверности нет и не может быть в области правосудия»2 и что в силу этого судебное решение всегда является лишь некоторым приближением к исти­не, так как решение, до конца исчерпывающее процессуальное отношение, — идеал правосудия — практически недостижимо3.

    В свете такого рода утверждений самое положение об уста­новлении объективной истины как цели судебного процесса представляется весьма условным. Эта истина при всей своей «объективности» оказывается весьма относительной, относитель­но достоверной.

    Отсюда — утверждение не только об относительности и ограниченности судебного исследования, покоящегося больше всего на «инстинктивном убеждении» (Владимиров), на ми­нимуме сомнений и т. п., но и утверждение о подсознательно­сти, или интуитивности, судебного решения.

    В дальнейшем мы вернемся к вопросу о материальной ис­тине, объективном значении доказательств и субъективизме су­дейского решения. Сейчас ограничимся сказанным, чтобы пока­зать связь между философскими принципам» буржуазной нау­ки и принципами буржуазного доказательственного права, опи­рающегося, как мы это видели, на общую для них методоло­гическую почву.

    Учение об относительной ценности тех или других доказа­тельств для буржуазной юстиции играет роль известного заслона против обвинений в необъективности судебных пригово­ров и решений, выносимых буржуазными судами. Это учение играет вместе с тем и определенную роль в маскировке клас­совой сущности буржуазной системы доказательств и всей бур­жуазной юстиции.

    Рекламируя «внутреннее убеждение» как критерий судебно­го исследования, это учение словами о «справедливости», «•нравственности», «нравственной уверенности», «нравственном

    начале», «свободном убеждении» и т. п. прикрывает классовую целеустремленность буржуазного суда. Оно маскирует истинные классов о - экспло атато реки е цели буржуазной юстиции, стремя­щейся не к «материальной истине» и не к «юридической исти­не» и вообще не к какой-либо истине, а лишь к наиболее эф­фективной защигге классовых интересов буржуазии.

    § 16. Теория «благоразумного человека» и проблема ,                         справедливости

    В этом отношении очень характерна апелляция классиков этой теории к «благоразумному человеку» (Владимиров, Слу­чевский) или к «среднему человеку» (Синайский).

    «Право, — читаем мы у проф. Синайского, одного из апо­логетов теории этого «среднего человека», — как совокупность общих норм, предназначено для защиты преимущественно ин­тересов большинства людей, короче — интересов среднего человека. Средний человек служит масштабом в творчестве гражданских норм... Средний человек есть, в сущности, чело­век большинства данной общественной среды»1.

    Апелляция к этому «среднему человеку» гражданского права, как и к «благоразумному человеку» уголовно-процессу­ального права, имеет своей целью затушевать классовое со­держание и того и другого права, прикрыть их классовое лицо маской интересов большинства людей данного «культурного государства». Тщетные усилия! Даже проф. Синайский вынужден вслед за Бернгефтом признать, что «в праве находят себе вы­ражение по преимуществу воззрения тех сословий, которые имеют в нем наибольший интерес»... и наибольшую возможность добиться для себя права»2.

    «Благоразумный человек», по внутреннему «убеждению» сво­ему или по своей «совести» отправляющий безработных на гильотину или на каторгу, — это все тот же «благоразумный буржуа», о котором Маркс писал в «Восемнадцатом брюмера» следующее: «Буржуа, а прежде всего возведенный в государ­ственные мужи буржуа, дополняет свою практическую под­лость теоретической высокопарностью»3.

    Теория «внутреннего убеждения» в руках буржуазии играет именно эту роль «теоретической высокопарности», предназна- чеинюй прикрывать «практическую подлость» буржуазии я ее угнетательской судебной политики.

    Говоря о буржуазной юстиции и буржуазных судьях, не сле­дует, разумеется, впадать в упрощенчество, представляя дело так, что теория «внутреннего убеждения» сознательно воспри­нимается каждым буржуазным судьей как лицемерное сред­ство защиты интересов буржуазии. Это не так. Можно пред­ставить себе отдельных 'буржуазных судей, подобных мольеров- скому герою, не знавшему, что он говорит прозой, не допу­скающих даже мысли о том, что их «убеждение» и их «спра­ведливость» питаются соками классовой почвы капиталистиче­ского общества. Некоторые из них добросовестно думают, что они действительно осуществляют своей деятельностью обще­ственно-полезную функцию, что 'они действуют во имя «народа» и «народных интересов»; некоторые — вероятно, таких немало — действуют действительно убежденно по всей своей «справедли­вости», по «совести».

    Маркс по аналогичному вопросу писал о мелкой буржуазии: «Было бы, однако, ограниченностью думать, будто мелкая бур­жуазия сознательно стремится отстоять эгоистический классовый интерес. ...Точно так же не следует думать, что все де­мократические представители — shopkeepers (лавочники) или поклонники лавочников. По своему образованию и индивидуаль­ному положению они могут быть далеки от лавочников, как небо от земли. Их делает представителями мелкой буржуазии то, что их мысль не выходит за пределы жизненной обстановки мел­кой буржуазии, что они поэтому теоретически приходят к тем же Задачам и решениям,( к которым мелкий буржуа приходит практически, благодаря своим материальным интересам и сво­ему общественному положению. Таково вообще отношение ме­жду политическими и литературными представи­телями класса и классом, который они представляют»[10].

    В этой блестящей характеристике идеологической природы «политических представителей» данного класса, .получающих, как и каждый индивидуум, свои чувства и взгляды путем традиций и воспитания в соответствии с чувствами, иллюзиями, понятиями и мировоззрением, {возвышающимся над данной формой соб­ственности, заключается объяснение и процесса формирования в сознании или в «душе» судьи его «внутреннего убеждения».

    Этот процесс достаточно сложен. Несомненно, в формирова­нии «внутреннего убеждения» судьи по тому или иному кон­кретному делу решающее значение имеют его общественные, политические, моральные принципы или взгляды, его .мировоз­зрение, правосознание, его идеология.

    В каждом приговоре или решении, принятом судьей, отра­жается его духовное «я», являющееся в конечном итоге резуль­татом или плодом господствующих в даином обществе идей, поиятай, взглядов, представляющих собой в свою очередь отра­жение господствующих в этом обществе производственных от­ношений.

    Теория «внутреннего убеждения» вполне гармонирует со всём строем общественных отношений буржуазного общества,
    только что раскрылощенного и освобожденного от пут феода­лизма. Она вполне соответствовала 'интересам буржуазии, кото­рая, став у власти, широко и громко провозгласила в качестве .основной нормы своего общественного и хозяйственного пове­дения принцип «
    laissez faire, laissez passer», означавший воз­можно более полную свободу буржуазного самоопределения, ничем не ограниченную свободу частного собственника.

    «Свободное» убеждение — это одно из тех благоприобретений капиталистического общества, которые составляют «...настоя­щий эдем прирожденных прав человека» г.

    Творцов теории «свободного» или внутреннего судейского убеждения нельзя упрекнуть в нелогичности, когда именно этот принцип они положили в основу системы судебных дока­зательств, пришедшей на смену системе легальных доказа­тельств: они в своей процессуальной сфере деятельности отра­зили основные принципы своей эпохи, основные (начала своего общественного и государственного строительства, где дей­ствительно господствуют только «...свобода, равенство, соб­ственность и Бентам»[11].

    Однако не следует преувеличивать значение этой новой си­стемы доказательств, как и положенных в ее основу принци­пов. Буржуазные юристы стараются изобразить эту систему как венец процессуального совершенства. Они изображают де- .ло таким образом, что эта система доказательств якобы гаран­тирует осуществление подлинного правосудия, что суд капи­талистического общества, пользуясь этой системой доказа­тельств, служит якобы не классовым интересам капиталистов, а интересам всего общества, охраняя всеобщее, а не классо­вое благополучие.

    В действительности «внутреннее» убеждение буржуазных судей, о котором усердно кричат буржуазные ученые, вовсе не есть убеждение «благоразумного» или «среднего» человека; оно есть убеждение «среднего» буржуа, выражает собой взгля­ды, привычки, интересы буржуа как представителя своего клас- .са. Оно формируется в прямой зависимости от господствующих .в буржуазном обществе правовых взглядов, являющихся в свою очередь прямым результатом буржуазного характера про­изводственно -экономических отношений.

    Внутреннее «убеждение» буржуазного судьи «свободно» по­стольку, поскольку решение суда не обусловлено формальными требованиями в духе теории предустановленных (легальных) до­казательств. С отменой этой теории судья действительно ока­зался свободным от прямых велений юрадических правил, уста­новленных для оценки проходящих перед «м в процессе .су­дебного разбирательства фактов. Юридическая сила требований известной оценки этих фактов отдала, ио морально-политическая

    сила такой оценки, выражающая собой всемогущие требования, продиктован и ыо классовым интересом господствующей части общества, осталась и даже возросла «во много крат.

    Буржуазные юристы эту сторону дела усиленно скрывают, представляя дело так, что судебный приговор является дей­ствительно независимым от общественно-политических настрое­ний, взглядов и идей господствующего в данном обществе класса, является «свободным» и не связанным требованиями, предъявляемыми суду «обществом», т. е. господствующим в этом обществе классом. Они представляют дело так, что су­дебный приговор или судебное решение складываются незави­симо от интересов сооего класса, исключительно «на основании рассмотрения всех обстоятельств дела в их связи и совокуп­ности». Буржуазные юристы изображают дело таким образом, что судебный приговор является выражением не классовой правды, а якобы правды внеклассовой, общечеловеческой. Они скрывают то обстоятельство, что такой независимой от клас­совых интересов правды или справедливости не бывает, что само понятие справедливости целиком соткано из элементов, отражающих соответствующие классовые, экономические от­ношения. В действительности «справедливость» есть не что иное, как «...идеологизированное, вознесенное в небеса выра­жение существующих экономических отношений либо с их консервативной, либо с их революционной стороны»[12].

    О справедливости в ее историческом развитии Энгельс пи­сал в своей классической работе «К жилищному вопросу» сле­дующее:

    «Справедливость греков и римлян находила справедливым рабство; справедливость буржуа 1789 г. требовала устранения феодализма, ибо он несправедлив. Для прусских юнкеров даже жалкий закон об округах является нарушением вечной справед­ливости. Представление о вечной справедливости изменяется, таким образом, ие только в зависимости от времени и места: оно неодинаково даже у различных лиц и принадлежит к числу тех вещей, под которыми, как правильно замечает Мюльбер- гер2, «каждый разумеет нечто другое»3.

    «Справедливость», которой должны руководствоваться в ' своей деятельности судья, как и «справедливость» вообще4, полностью соответствует господствующим в данном обществе производственным отношениям, полностью соответствует опира­ющимся на ник классовым интересам.

    Мо что же представляла собой эта •прославленная буржуаз­ными юристами «справедливость вообще» или так называемая «имманентная справедливость», на основании которой буржуа­зия все, что противоречило ей, объявляла безнравственным и преступным, карала общественным позором и уголовным при­говором? Где корни ее добродетелей? Наконец, в чем заклю­чаются эти сомнительные добродетели?

    'Вот как на эти вопросы отвечал в свое время Лафарг в одном из своих замечательных политических памфлетов, на­правленных против капитализма и буржуазии: '

    «Буржуазные историки рассказывают, что она (иммаментияя справедливость. — А. В.) не могла сносить вооружеимых гра­бежей феодальных баронов, которые не признавали других способов округлять свои владения и наполнять свои кошель­ки, что не мешает честной имманентной справедливости по­ощрять подобные вооруженные грабежи, которые безо всяко­го риска для себя мирные буржуа заставляют совершать про­летариев, переодетых в солдат, © варварских странах Старого и Нового Света. Не то, чтобы этот вид воровства особенно тра­вился нашей добродетельной госпоже. Она торжествен про одоб­ряет и разрешает, со всевозможными юридическими санкциями, одно лишь экономическое воровство, которое буржуазия без бурного насилия совершает каждодневно у наемного трудя. Экономическое воровство столь совершенно подходит к темпе­раменту и характеру справедливости, что последняя превра­щается в сторожевую собаку буржуазного богатства, так как это богатство есть накопление покраж, столь же законных, сколь и справедливых»[13].

    Буржуазия изображает справедливость в качестве высшей цели, подчиняющей своему влиянию и самих людей, и все их отношения, тогда как в действительности она сама, эта «имма­нентная' справедливость», целиком подчинена этим отношениям.

    «Господствующий класс, — писал по этому поводу Лафарг в своей работе «Экономический детерминизм К. Маркса», — всегда считает справедливым то, что полезно для его эконо­мических и политических интересов, и несправедливым то, что для них вредно. Справедливость, как он ее понимает, реали­зуется, когда его классовые интересы удовлетворяются. Инте­ресы буржуазии определяют собою, таким образом, буржуаз­ную справедливость, подобно тому, как интересы аристократии определяли бы собою феодальную справедливость. Недаром с какой-то бессознательной иронией символизируют справед-

    Лйво'сть с повязкой на глазах, чтобы она не могла видеть те низкие и грязные интересы, которые она призвана охра­нять» >.

    Буржуазия объявила феодальный строй несправедливым, по­тому. что этот строй противоречил ее интересам. Она 'объявила справедливым иной строй — капиталистический, и с точки зре­ния этой «справедливости» стала рассматривать вае обще­ственные отношения и все действия и поступки людей.

    Справедливость, поворил Лафарг, — «плодовитая мать соци­альных несправедливостей», дающая право рабовладельцу вла­деть человеком, словно скотом; эксплоатировать детей, жен­щин и мужчин пролетариата хуже, чем вьючных животных; обрекать на моральное и физическое вырождение миллионы трудящихся.

    Вот что представляет собой эта «справедливость».

    Ценность буржуазной справедливости не больше ценности породившей ее капиталистической цивилизации, заклейменной Лафаргом как цивилизация эксплоататоров. Ценность цивили­зации буржуазии, говорит Лафарг, измеряется «...тем количе­ством мужчин, женщин и детей, которых она лишает всякого достояния, которых она обрекает на каторжную работу днем и ночью, на периодическую безработицу, которых она бросает в жертву алкоголизму, туберкулезу и рахиту; ценность ее циви­лизации и гуманности измеряется также растущим числом проступков и преступлений, увеличивающимся числом домов для умалишенных, развитием и усовершенствованием каратель­ной системы»2.

    Вот как выглядит эта прославленная буржуазными писаками «справедливость», во имя которой усердствуют жрецы капи­талистической юстиции, прис&ушиваясь к голосу своего «внут­реннего убеждения».

    Действительный процесс формирования судейского «внутрен­него убеждения» является гораздо более сложным, .чем вообра­жают буржуазные юристы, отправляющиеся в своих юриди­ческих представлениях от таких социальных «флогистонных теорий», как теория «справедливости». Ведь понимание и оценка каждого отдельного «обстоятельства дела», а тем более их «совокупности», стоят в прямой связи с укоренившимися в сознании судей представлениями, политическими и нравствен­ными воззрениями, со воем тем, что называется правосо­знанием и что оказывает глубокое влияние на каждый шаг практической юридической деятельности судей, прокуроров и следователей как членов своего «общества», членов тех или других общественных классов.

    § 17. внутреннее убеждение и правосознание

    Правосознание — это не абстрактное понятие. Правосознание— это конкретные, исторически обусловленные представления о должном, необходимом, обязательном, законном,—представления сложившиеся в условиях борьбы классов, одних — господству­ющих классов — за укрепление своего господства, других — классов угнетенных — за ниспровержение этого господства. Поэтому-то между правосознанием первых и правосознанием вторых лежит такая пропасть.

    Юридические поговорки, выражающие так 'называемое «на­родное» правосознание, в действительности выражают собой идеи господствующего класса, прививающего «народу», т. е. всему остальному обществу, подчиненному господству данного класса, такие взгляды, которые отражают интересы этого клас­са. Таковы, например, немецкие юридические «народные» по­словицы о доказательствах: «ein armer Mann kann kerne Zeuge sein» (бедный человек не может быть свидетелем); «kem Frau kann mehr bezeugen als Nothzucht und ЕЬе» (женщина может свидетельствовать только об изиасиловаиии и браке); «Briel'e sind besser als Zeugen» (документы лучше, чем) свидетели). Во всех этих и им подобных пословицах нетрудно различить вли­яние правовых взглядов имущих классов и, в частности, дво­рянства.

    Правосознание как выражение правовых взглядов и пред­ставлений господствующего в обществе класса, воплощающего в них свое общественно-политическое и нравственное мировоз­зрение, является фактором громадного значения в борьбе этого класса за соответствующий его интересам правовой строй, за укрепление его законности.

    Основами или принципами правосознания своего класса руко­водствуется в своей деятельности каждый деятель юстиции и, в ' частности, судья, призванный к решению конкретных судебных дел[14].

    Оценивая тот или другой факт, делая из этой оценки те или иные выводы по всему делу и кладя эти выводы в основу своего приговора, судья не может не считаться с голосом своей «совести», со своим пониманием «справедливости», по­ниманием того, что хорошо и что дурно, что «нравственно» и что «безнравственно».

    Судья связан определенными принципами, с точки зрения ко­торых он и подходит к конкретным фактам и дает им ту или иную оценку. Вполне понятно поэтому то громадное значение в деле отправления так называемого правосудия, которое имеют судейские кадр ы, люди, являющиеся живыми носителями взглядов, идей, принципов, всего правосознания.

    Что собой будет представлять «(внутреннее убеждение» судьи, как оно будет складываться, как конкретно оно будет находить свое выражение в судебных решениях и приговорах — это в решающей степени зависит от личного состава судей, от их классового положения, от того, какова их общая, полити­ческая и правовая идеология. Вот почему делу подбора су­дебных работников во всех государствах уделяется громадное внимание.

    Громадное значение по этой же причине приобретают и во­просы о<б условиях деятельности судей (например вопрос о ве: сменяемости судей), о месте, которое должно принадлежать суду в системе государственных органов и судье в составе должностных лиц государства, о дисциплинарной ответствен­ности судей за проступки по службе и т. д., — громадный комплекс вопросов, от того или другого решения которых зависят фактический авторитет судьи, качество и содержа­ние его работы, характер и качество его ^внутреннего убеждения».

    Влияние на «внутреннее убеждение» судьи всех этих условий, среди которых первое место принадлежит классовому поло­жению судьи, особенно отчетливо выявляется в современ­ный капиталистических странах.

                Если классическая теория «внутреннего убеждения», иесмга- тря на весь свой субъективизм, делала попытки поставить су­дебные решения под какой-либо контроль доказательственных правил, то в последнее время эти попытки все более и более решительно отвергаются.

    Старая школа процессуалистов, защищавших принципы вну­треннего судейского убеждения, чувствуя шаткость своей тео­рии, устанавливала ряд правил, направленных на смягчение

    крайнего субъективизма этой теории. «Внутреннее убеждение» объявлялось правомерным лишь при наличии определенных ус­ловий его формирования. Эти условия следующие: первое — внутреннее убеждение должно быть выводом из обстоятельств данного дела; второе — оно должно быть основано на обсуж­дении и оценке всех обстоятельств; третье —эти обстоя­тельства необходимо рассматривать и оценивать не изолиро­ванно одно от другого, а во всей их совокупности; четвертое ■— убеждение должно быть результатом Оценки каждого доказа­тельства «по его собственной природе и по связи с делом» (Фойницкий).

    Как ни отвлеченны эти условия, они не лишены определен­ного практического значения. Они придают теории внутрен­него убеждения некоторую процессуальную устойчивость, стройность и логичность, подчиняют судейское решение неко­торому контролю и, таким образом, ставят известные пределы безграничности судейского усмотрения. Кое-кто из буржуазных процессуалистов пытается в качестве ограничительного усло­вия внести в понятие внутреннего убеждения даже некоторые поправки. Так, например, Эли (НёЦе) «носит поправку, в силу которой внутреннее убеждение трактуется не как «интуиция», не как ничем не объяснимое и немотивированное «впечатле­ние» (conviction sentie), а как некое умственное восприятие (conviction raisonn6e). Однако современная капиталистическая юриспруденция с этими условиями уже не мирится, находит их стеснительными и требует полного и абсолютного развязы­вания рук своим судьям. В настоящее время ряд буржуазных процессуалистов ратует за «свободную оценку» доказательств-, «без каких-либо ограничений в виде положений закона о дока­зательствах и презумпциях». Некоторые из них высказываются, например, вообще против «юридического доказывания», разлага­ющего процесс на мелкие, незначительные вопросы, ратуют за такого судью, который, «охватывая ситуацию и вынося при­говор, мыслит нак солдат».

    Основной линией нынешней буржуазной уголовной политики, определяющей и механику формирования «внутреннего убеж- " дения» судьи, является курс на ликвидацию в этой области остатков правового либерализма и «гуманизма». Отсюда — от­каз от таких «гаредрйосудков» либерально-буржуазной юстиции, как индивидуализаций вины и наказания, как юридический, а не политико-этический подход к существу дела и т. п.

    Ряд буржуазных криминалистов свой поход против «гумани­зма» не считает нужным скрывать. «Нельзя, — говорят эта уче­ные мужи, — быть судьей, не обладая мужеством пустить в ход в случае крайней необходимости (классовую юстицию. От­сюда обязанность уметь в случаях, когда отказывается слу­жить буква и дух закона и нет единого правового убежде­ния, — разрешить дело в соответствии с воззрениями руково­дящего слоя» (Д а м),

    Доктор Эткер (Otker) прямо напоминает о необходимости считаться с политическими требованиями, диктующими то или иное решение по любому уголовному делу, независимо от су­щества доказательств. Обязанность судьи, по его мнению, со­стоит в том, чтобы наказывать всех, кто вступает в противо­речие с «господствующими интересами».

    Эткер продолжает и «углубляет» теорию Зауэра, еще в 1919 г. доказывавшего невозможность при разрешении уголов­ного дела обеспечить индивидуально-справедливое решение, хотя это, разумеется, и не радует обвиняемого.

    Масштабом своего решения судья, по Зауэру, должен из­брать объективное начало — «правопорядок», интерес коллек­тива (Gemeinschaft), государственный интерес, т. е. обществен­ный интерес, в узком смысле.

    Что это за «интерес» — Зауэр не поясняет. За него это сде­лала сама жизнь, показавшая -да тысячах примеров, что «госу- дарстпекимЛ интерес» в капиталистических стратах есть просто- напросто интерес капиталистов и их агентуры. Так 'Называемое буржуазными юристами «народное правосознание» настолько[15] же «народно», насколько «народно» буржуазное государство, нисколько «народна» буржуазная мораль, буржуазная нрав­ственность, о которой Ленин писал: «Всякую такую нрав­ственность, взятую из в нечеловеческого, внеклассового понятия, мы отрицаем. Мы говорим, что это обман, что это надуватель­ство и забивание умов (рйбочих и крестьян в интересах поме­щиков и капиталистов»1.

    В.капиталистическом обществе господствует капиталистиче­ская психология. Этой психологией пропитаны многочисленные слои этого общества, ею заражены даже некоторые слои тру­дящихся; тем более это надо сказать о служилых людях бур­жуазии, ее чиновничьем 'аппарате, а следовательно, и о ее ■судейских кадрах. Чем характеризуется психология этого об­щества?

    «Старое общество, — писал Ленин, — было основано на та­ком принципе, что либо ты грабишь другого, либо другой гра­бит тебя, либо ты работаешь на другого, либо он на тебя, ли­бо ты рабовладелец, либо ты раб. И понятно, что воспитанные в этом обществе люди, можно сказать, с молоком матери вос­принимают психологию, привычку, понятие — либо рабовладе­лец, либо раб, либо мелкий собственник, мелкий служащий, мелкий чигаовшик, интеллигент, словом — человек, который заботится только о том, чтобы иметь свое, а до другого ему дела нет.

    Если я хозяйничаю на этом участке земли, мне дела нет до другого; если другой будет голодать, тем лучше, я дороже продам свой хлеб. Если я имею свое местечко, как врач, как

    юз

    инженер, учитель, служащий, мне дела нет до другого. Мо­жет быть, потворствуя, угождая власть имущим, я сохраню свое местечко, да еще смогу и пробиться, выйти в буржуа. Такой психологии и такого настроения у коммуниста быть не может»1.

    В эту психологию всеми своими корнями уходит психология буржуазных судей. Неудивительно, что «внутреннее убежде-. ние» и правосознание этих судей питаются соком этих корней, что они полностью отражают классовые интересы буржуазии, что они полностью лишены той чистоты и идиллической безу­пречности, которую приписывают им буржуазные агенты, сла­вословящие капиталистическую юстицию на все ляды и да все голоса.

    Внутреннее убеждение и правосознание буржуазных судей — такие же классовые категории, как вся буржуазная идеология.

    В буржуазном правосознании служители буржуазного «пра­восудия» черпают духовные силы, при помощи которых фор­мируется их «внутреннее убеждение» по каждому отдельному судебному делу. Буржуазное правосознание — в буржуазном об­ществе, при господстве буржуазии — это огромная организую­щая и воздействующая на .сознание и волю людей сила.

    Правосознание судей, являющееся в конечном итоге отра­жением правосознания, господствующего в данном обществе и определяемого классовыми особенностями господствующих в этом обществе классов, решительно влияет па практическую деятельность судебных органов, определяя в основном содер-

                 жание и направление всей судебной политики.

    Буржуазия старается придать господствующему в буржуаз­ном обществе правосознанию характер всенародный, говорит о своем ■правосознании как о «народном» правосознании2.

    На деле в буржуазном суде народные взгляды, народное правосознание проявляются в извращенном, фальсифицирован­ном виде. Подлинные взгляды народа, его правовые представ­ления испорчены и извращены воздействием враждебных на­роду сил, эксплоататорскими классами, старающимися привить народу чуждые ему взгляды и понятия, но зато выгодные и угодные самим эксплоататорам.

    Подлинно народное правосознание, как и подлинно свобод­ное внутреннее судейское убеждение, возможно лишь в под­линно народной и свободной стране, где самое правосудие осу­ществляется авободш и независимо, в интересах народа и непосредственно самим народом. Такой страной является наша родина, великий Союз Советских Социалистических Республик.

    В СССР суд — в подлинном смысле этого слова народный суд. В СССР законы—это законы, созданные самим народом, управв- ляющим своей страной под руководством рабочего класса во главе с коммунистической партией большевиков.

    Законы СССР — социалистические законы, выражающие инте­ресы рабочих, крестьян, интеллигенции, составляющих подлинный советский народ.

    Вся судебная деятельность в СССР строится на основе соци­алистических законов, выражающих собой великие принципы социализма.

    Советскому суду поручена ответственнейшая обязанность — осуществление социалистического правосудия в соответствии с принципами социализма, в соответствии с законами социали­стического государства.'

    Эту почетную обязанность советский суд выполняет, свято и строго соблюдая веления социалистического правосознания и социалистической законности. Духом социализма, социали­стического правосознания и социалистической законности про­никнута поэтому вся работа советской судебной системы, как и вое советское право. Этим же великим духом социализма про­никнуто и советское процессуальное и, в частности, доказатель­ственное право, которому посвящаются следующие главы.


    СОВЕТСКОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВЕННОЕ ПРАВО

    § 18. Внутреннее убеждение и' социалистическое правосознание

    в советском процессе

    Советское процессуальное право отвергает оценку доказа­тельств по каким-либо формальным основаниям.

    Советские процессуальные законы как уголовные, так и гражданские оценку доказательств относят исключительно к компетенции суда, устанавливая единственным основанием для этого вгаутрштее судейское убеждение, опирающееся т рас­смотрение всех обстоятельств дела в их совокупности К

    По советскому праву, каждое обстоятельство, дозашоимо от его внутреннего содержания или ценности, может быть дока­зательством по делу. Не допускается в качестве доказатель­ства лйшь (присяга-, что совершенно- естественно, так как та­кого рода «доказательство» прямо -противоречит принципу вну­треннего убеждения, господствующему ib 'советском праве.

    Совершенно поэтому неправильна утверждение некоторых советских процессуалистов, что принцип! внутреннего убеж-


    дания якобы чужд советскому праву, что чужд! советскому праву даже самый этот термин[16].

           Ошибочно также утверждение тех же процессуалистов, что советскому праву чужды и такие понятия, как крайнее разуме­ние, решение дела «по совести» и т. д., что понятие «внутрен­нее убеждение» в советском праве означает лишь отказ от внешнего принуждения, характеризующего систему формаль­ных доказательств.

    Такого рода рассуждения ни на чем не основаны. Они явля­ются или плодом недостаточно 'внимательного отношения к та-, шим законодательным источникам, к истории советского права, в частности судебного права, или результатом влияния чуждых советскому праву «теорий» вроде пресловутой антропологиче­ской и других буржуазных «школ».

    Между тем достаточно было бы обратиться к таким доку­ментам, как декрет о суде № 1 от 24 ноября 1917 г., не го­воря уже о более поздней эпохе, когда деятельность суда регулировалась изданными к тому времени Уголовным, Граж­данским, Уголоиио-нроцессуальным и Гражданским процессу­альным кодексами, чтобы убедиться в полном! и абсолют- ' ном господстве в советском праве с первых же дней его рождения -принципа внутреннего судейского убеждения, опирающегося на революционное социалистическое (правосо­знание.

    Что в самых первых законодательных актах Советской рес­публики, посвященных организации суда и судопроизводства, речь вдет именно о решении судебных дел на основе убеждения, т. е. та основе принципа внутреннего судейского убеждения, не может быть никакого сомнения. Во всех случаях, где го­ворится в этих актах о «революционном правосознании» или «социалистическом правосознании», закон имеет в виду именно принцип внутреннего революционного, социалистического су­дейского убеждения.

    -Разве не о социалистическом убеждении нашего суда гово­рил Ленин в 1918 г., когда он, предупреждая о трудностях.-и коварстве врагов народа и указывая на еще сильные предрассуд­ки интеллигенции, из-за которых .рабочие великодушно отпустили Краснова, отдавшего свою шпагу, вместо того чтобы его рас­стрелять, восклицал: «А теперь я посмотрел бы народный суд, тот рабочий, крестьянский суд, который не расстрелял бы Кра­снова, который расстреливает рабочих и крестьян»8.

    Разве в этих словах великого вождя пролетарской револю­ции не выражена со всей глубиной необходимость судить вра­гов по внутреннему убеждению рабочих и крестьян, в жесто-

    кой борьбе с эксплуататорами отвоевывающих себе право на жизнь, свободу, счастье?

    Революционное иЛй социалистическое правосознание призы­вают первые законы советов на борьбу с врагами революции и народа там, где старые законы, без которых пролетарская революция не может полностью обойтись на первых шагах, недостаточны или непригодны для этой цели.

    В социалистическом сознании или убеждении судей декреты советской власти ищут и находят опору в труднейшем деле использования старых законов применительно к новым требо­ваниям и задачам. Именно в этом смысле нужно понимать ука­зания декретов о суде № 1 и № 2 и других законодательных актов первых месяцев, первого года Октябрьской революции на допустимость для революционных судов руководствоваться в своих решениях и приговорах законами свергнутых (прави­тельств. Декретно суде № 1 в § 5 гласил: «Местные суды ре­шают дела именем Российской Республики' и руководятся в своих решениях и 'приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не 'противоречат революционной . совести я революционному правосознанию»1.

    Аналогичное правило мы находим и в декрете о суде № 2 от 7 марта (22 февраля) 1918 г., принятом СНК и ВЦИ’К с nonpatB»aiMH Ленина. В четвертой части этого декрета (ст. 8), посвященной судопроизводству и подсудности, содержалось указание на осуществление судопроизводства ло правилам Судеб­ных уставов 1864 г., поскольку эти правила не отменены со­ветскими декретами и не противоречат «...правосознанию трудящихся классов, [свергающих эксплуата­торов]», причем «в этом последнем случае в решениях и при­говорах должны быть указаны мотивы [отклонения Суда от существующих законов] отмены .Судом устарелых или буржуазных узаконений»2.

    В ст. 36 декрета читаем: «По гражданским и уголовным делам суд руководствуется гражданскими и уголовными законами, действующими доныне, лишь постольку, поскольку таковые не отменены декретами Центрального Исполнительного Комитета и Сойета Народных Комиссаров и не противоречат социалистиче­скому правосознанию»3.

    0         социалистическом правосознании говорил и декрет о на­родном суде РСФСР от 30 ноября 1918 г., прямо обязывав­ший в случае отсутствия или неполноты советских законов рушводствю'ваться социалистическим правосознанием. Воопре-

    Ш,ая делать ё приговорах и решениях ссылки на законы сверг[17] нутых правительств и отвергая всякого рода формальные до­казательства, декрет от 30 ноября 1918 г. единственным осно­ванием для решения судебных дел признавал личное убежде­ние и социалистическое правосознание судьи Ч Таким образом, внутреннее судейское убеждение, опирающе­еся на социалистическое правосознание, является уже в первый год пролетарской революции господствующим принципом, оп­ределяющим собой направление советской судебной политики, определяющим основания и условия применения, толкования и восполнения советских законов.

    Однако ни в одном законодательном акте этого времени не было раскрыто содержание этого понятия. В юридической же литературе можно было встретить прямые извращения в трак­товке этого вопроса. Так, например, Стучка утверждал (1922 г.), что «революционное правосознание, провозглашенное Октябрь­ской революцией в 1917 г., не имело того определенного клас­сового содержания, какое мы вкладываем в эти слова ныне», что «мы тогда еще ие говорили: классовое правосознание», что «этого понятия тогда у нас еще не было», что «это правосо- зншио все еще остается, к сожалению, слишком буржуазным даже у коммунистов».

    Эти извращения доходили до такой степени, что самое со­ветское право Стучкой, Рейснером и некоторыми другими «уче­ными», выдававшими себя за «марксистов», объявлялось про­стой рецепцией буржуазного права. Даже в 1931 г. Стучка решался утверждать, что «...под революционным или соци­алистическим правосознанием скрывалось в значительной сте­пени то же буржуазное правосознание, ибо иного правосозна­ния ни «в природе», ни в человеческом представлении еще не существовало»2. Самое понятие правосознания Стучка рас­сматривал как чуждое нам понятие, механически якобы воспри­нятое у буржуазного профессора Петражицкого, что «...тогдаш­нее марксистское понимание права не шло дальше т. н. юриди- • ческого социализма проф; Менгера или с.-д. Реннера»3.

    Это прямая клевета на советское право, социалистическое с самого первого дня своей истории.

    Впоследствии извращения Стучки нашли своих подражателей и последователей в лице вредительской школки Пашукавдиса — Крыленко, специализировавшихся на отрицании социалистиче­ского характера советского права4.

    Ряд «марксистских» профессоров (Рейснер, Гойхбарг), упраж­няясь в клеветнических доказываниях буржуазного характера

    советского права, отрицал, разумеется, наличие у нас социали­стического правосознания.

    Рейсиер рассматривал право вообще как «кучу идеологиче­ских обрывков различных классов», как «пеструю ткань», со­зданную «на основе правовых требований и воззрений самых различных общественных классов».

    Исходя из этих абсолютно ошибочных, вредных, антимар­ксистских и лженаучных взглядов, проф. Рейснер приходил к представлению о советском праве как о «компромиссном пра­ве», ‘как о праве «умиротворения и примирения». Проф. Рейс­нер договорился до того, что изобразил советское право как право, в состав которого включено «на началах союза» право крестьянское и на основах «терпимости и компромисса» право буржуазное. ' Рассматривая советское право как с л о ж и ы й правопорядок, в состав которого входят «крупные отрезы социалистического права рабоч^г/о класса и его классовое пролетарское право», «классо­вое крестьянское право, воплощенное в земельном кодексе с его преобладанием коллективной собственности!», и, наконец, «классовое право буржуазии с ее граждан­ским кодексом в рамках торгового оборота», проф. Рейснер ви­дел в этом факте доказательство идеологической победы бур­жуазии, клеветнически расценивая советское право как буржу­азное индивидуалистическое право[18].

    Клевета "на советское право как право якобы буржуазное является основным мотивом писаний всех врагов советской власти, пытавшихся дискредитировать советское государство и подорвать доверие и уважение к советскому праву. Эти по­пытки были, однако, с самого начала обречены ш полный про­вал и кончились полным крахом, о чем со всей очевидностью свидетельствует самое убожество и несостоятельность этих «теорий».

    Только безнадежные невежды или явные враги социализма ‘ могли дописаться до абсурдных рассуждений людей, не разгля­девших в советском законодательстве новых принципов — принципов социализма, которыми проникнуты каждый декрет, каждое постановление советских законодательных органов с первого дня пролетарской революции.

      Нет особой необходимости останавливаться на подробном анализе грубых извращений в вопросе о сущности советского права Рейхсвером, Стучкой и их школкой.

    Социалистический характер советского права отчетливо вн-„ ден уже по первым декретам советской власти, направленным на подавление эксплоататоров и на обеспечение наиболее бла­гоприятных условий для дела социалистического .строительства. Советское право как право социалистическое в первый период

    существования советского государства не получило своего полного развития. Только победа общественной, социалистиче­ской собственности, являющейся основой всего советского строя, создала все необходимые условия для завершения разви­тия советского права как права социалистического. Но и в пер­вую фазу развития советского государства, в самые первые ме­сяцы и годы организации советского с.троя, возникновения со­ветского государства, ода было и оставалось социалистическим; таким оно было как по целям, которым призвано было служить, и интересам, которые оно было призвано защищать, так и по своей форме и методу своего осуществления. И в это время омо выражало собой волю победившего в! кровавом бою своих врагов рабочего класса, волю трудящихся масс. Оно представ­ляло собой, как представляет и сейчас, совокупность юридиче­ских норм, установленных государством трудящихся, осущест­вляющим толю советского народа, диктатуру пролетариата. Уже в оишу этого советское .право с самого начала было по своей природе социалистическим, тождественным самой проле­тарской диктатуре.

    Эту особенность советского права и советских декретов, с исключительной меткостью выразил Лепит в статье «О продо­вольственном налоге» в следующих словах: «У рабочих в ру­ках власть в государстве, у них полнейшая юридическая возможность взять всю тысячу, т.-е. ни копейки не отдать без социалистического назначения. Эта юридическая возмож­ность, опирающаяся на фактический переход власти к рабочим, есть элемент социализма. Но многими путями мелко­собственническая и частно-капиталистическая стихия подрыва­ют юридическое положение, протаскивают спекуля­цию, срывают выполнение советских декретов»'1 (разрядка моя. — -4. В.).

    Советские декреты — это форма выражения воли рабочего класса, форма выражения «юридической возможности, Опираю­щейся на фактический переход власти к рабочим», организовать новые общественные отношения, — это элемент социализма.

    Борьба против социализма проявляется также в форме срыва советских декретов, бьющих по спекуляции, по мелкособствен­нической и частнокапиталистической стихии.

    «Диктатура пролетариата,— учил Ленин,— есть руковод­ство политикой со стороны пролетариата». Советские декреты служат одним из могущественных средств этого руководства.

    Право государства диктатуры пролетариата — метод этого политического руководства. Характер и содержание этого ме­тода определяются задачами, которые ставит перед собой про­летариат в процессе осуществления своего руководства. Не частные, еще сохранившиеся в советском праве от старого, «буржуазного» права черты являются характерными для но­
    вого права. Характерными являются те черты нового, вытекаю­щего из основного направления политики пролетарского го­сударства, советского права, которые отличают его как средство, рычаг изменения общественных отношений в сторону социализма.

    Пример. Буржуазия узаконяет спекуляцию, что является прямым следствием господства в капиталистическом обществе частной собственности на средства производства. Отсюда Code civil, это новое издание евангелия эксплоататоров — Corpusa juris romani.

    Пролетариат .упраздняет спекуляцию, как упраздняет частную собственность на средства производства. Отсюда — Гражданский кодекс РСФСР и гражданские кодексы других союзных республик, опирающиеся на принципы советской Кон­ституции, ие на частную, а на общественную, социалистическую собственность на средства производства.

    «Свобода торговли есть капитализм, капитализм есть спекуля­ция, — закрывать глаза на это смешно», — пишет Ленин и про­должает: «Как же быть? Объявить спекуляцию безнаказан­ной?' Нет» *.

    И Ленин требует пересмотра законов[19] о спекуляции, «...объя­вив наказуемым (и преследуя фактически с тройной против прежнего строгостью) всякое хищение и всякое уклоне­ние, прямое или косвенное, открытое или прикрытое, от г о- сударственного контроля, надзора, учета»8.

    Эта ленинская постановка вопроса о спекуляции показывает всю принципиальную глубину различия между социалистиче­ским и буржуазным пониманием того, что такое преступление, что законно и что незаконно, что наказуемо и что ненака­зуемо.

    Пример с законом о спекуляции ярко выражает сущность советского права как права социалистического, преследующего задачу направления развития общественных отношений в русло социализма, облегчающего это развитие, расчищающего для него необходимую почву.

    Товарищ Сталин дал классическую характеристику роли закона в эксплоататорском обществе — в обществе .рабовладельцев, где «закон» разрешал рабовладельцам убивать рабов; в обще­стве .'крепостников, где «закон» разрешал крепостникам прода­вать рабов; в обществе капиталистов, где «закон» разрешает «...обрекать трудящихся на безработицу и обнищание, на разо­рение и голодную смерть»3. Товарищ Сталин показал, что зна­чит этот «закон», какова роль «закона» при господстве эксплоа­таторов, при эксплоататорских порядках.

    . Принципиально иная роль закона при господстве трудящихся, при социалистических порядках. Эта роль заключается в охране

    'интересов государства трудящихся, их имущественных и лич­ных прав, в борьбе против эксплоататоров, в борьбе за укреп­ление нового, социалистического строя, в облегчении его раз­вития и преуспеяния, его дальнейшего перехода к коммунизму.

    Такова роль советского права, а следовательно, и само совет­ское право. Только невежды и враги могли не видеть этих новых качеств советского права — социалистических его качеств, исключающих какое бы то ни было основание уподоблять совет­ское право даже в самые первые дни его развития праву бур- жуазному. Будучи социалистическим, советское право служит делу закрепления социалистических общественных отношений. Такова задача, в частности, советского государственного, или конституционного, права, задача основных законов государства, его Конституции.

    Социалистическое право санкционирует, освящает, закреп­ляет в экономике и обусловленной экономикой всей общест­венной системе господство принципов социализма: обществен­ной собственности не средства производства, уничтожения экс- шюатацш, права на труд, на образование, на отдых и т. д.

    Но социалистическое право есть право, т. е. регулятор обще­ственных и, следовательно, экономических отношений, способ учета и контроля производства и распределения, способ под­чинения людей и классов установленным господствующим в данном обществе классом порядкам, выгодным и угодным этому классу. В качестве регулятора- общественных отношений социалистическое право выполняет сходные с буржуазным пра­вом функции, во сходные только с внешней стороны, так как по существу задачи, направление и ’ целеустремленность социалисти­ческого права принципиально иные, чем права буржуазного.

    В «Первоначальном наброске статьи очередные задачи Совет­ской власти», ведя борьбу против меньшевиков и эсеров, при­крывавших свои саботажнические действия болтовней о несов­местимости «единоличной диктаторской власти на с демократиз­мом, ни с советским типом государства, ни с коллегиальностью управления», Ленин дал замечательную характеристику основных принципов советской государственности и той роши, которая принадлежит в деле ее организации и управлении советским за­конам, советскому праву.

    Это было время, когда молодая Советская республика прео­долевала сопротивление меньшевиков и эсеров, засевших, в частности, в кооперацш и кое-где ва железнодорожиом inpasc- цорте, социалистическим мероприятиям большевиков. Борьба шла вокруг таких декретов, как декрет о потребительской коо­перации <11 апреля 1918 г.), декрет о централазадии упра­вления, охране дорог и повышении их провозоспособности (26 марта 1918 г.) и др., против которых энергично выступили все мелкобуржуазные, анархистские, меньшевистско-эсеровские элементы, вся «мелкобуржуазная стихия».

    Разоблачая предательскую работу этих господ, Ленин пока­
    зал, 4
    to Демократический йринцип организаций s своей высшей форме означает, что «...каждый представитель массы, каждый гражданин...», как выражался Ленин, имеет право и фактическую возможность «...участвовать и в обсуждении законов государ­ства, и в выборе своих представителей, и в проведении госу­дарственных законов в жизнь» [20]. «Но из этого вовсе не сле­дует,— добавлял Ленин,—чтобы допустим был малейший хаос, или малейший беспорядок насчет того, кто ответствен в каждом отдельном случае за определенные исполни­тельные функции, за проведение в жизнь определенных распоряжений, за руководство определенным про­цессом общего труда в известный промежуток времени» * (разрядка моя.— Л. В.).

    В деле выдвижения руководителей и контроля за их дей­ствиями, вплоть до их смены, права массы должны быть полно­стью обеспечены. Но это не исключает обязательности и необ­ходимости установления «... строжайшего порядка, создаваемого единством воли руководителя». Без этого немыслимо функцио­нирование народного хозяйства — ни железных дорог, ни транс­порта, ни машин, говорил! Ленин. Для их правильного функ­ционирования необходимо единство воли, связывающее «...всю наличность трудящихся в один хозяйственный орган, рабо­тающий с правильностью часового механизма».

    Роль советского закона и заключается в обеспечении вы­полнения этой задачи: установления строжайшего порядка, дисциплины трудовой и государственной, установления ответ­ственности за правильное функционирование отдельных частей хозяйственного организма и всего организма в целом, за ис­полнение распоряжений единоличных руководителей.

    Указывая на наметившийся в то время перелом в этом на­правлении— перелом от стихийного митингования к правиль­ному ходу машинного предприятия, Ленин писал: «Задача Со­ветской власти — взять на себя роль истолкователя наступаю­щего теперь лерелома и—узаконителя его необходимости»3 (разрядка моя.— А. В.).

    Это высказывание Ленина чрезвычайно. важно для понима­ния природы советской законности и советского права как со­циалистических категорий. Здесь показана активная роль совет­ского права как важнейшего средства в деле организации новых общественных отношений;

    Социалистическое право — выражение единства воли совет­ского народа, направленной на укрепление и дальнейшее раз­витие социалистического общества, на осуществление задачи перехода от социализма к коммунизму и построения комму­низма. Таковым советское право было с первых дней своего формирования, таковым яёлйе'Гсй к сейчас йраЁом соцйали^ стическим и по своей форме, и по своему существу. Именно здесь, в социалистической сущности советского права, совет­ский суд находит могучую опору в труднейшем деле осущест­вления революционного, социалистического правосудия.

    Советское материальное и процессуальное уголовное право является и по своей природе, и по своим задачам, и по методам применения правом социалистическим.

    Уголовно-правовые и процессуально-правовые категории советского права определяются теми же принципами, что и все советское право. Здесь также господствуют принципы социа­листического правосознания, определяющегося характером со­ветского общественного строя, господством пролетарской дикта­туры и социалистического демократизма. Социалистическое пра­восознание определяется принципами социализма, лежащими в основе всею советского общества.

    Социалисч ичоское правосознание в свою очередь играет важ­нейшую роль и п формировании внутреннего судейского убежде­ния по тому или иному конкретному судебному делу.

    Установление материальной истины, составляющее одну из основных задач советского судебного процесса, является итогом сложной психической деятельности, завершающейся формирова­нием уверенности судьи в правильности принятого им по дан­ному делу решения, т. е. формированием так называемого вну­треннего судейского убеждения

    Этот процесс формирования внутреннего убеждения судьи происходит на основе восприятия и оценки судом проходящих перед ним фактов (доказательств). Оценка же этих фактов (до­казательств) в решающей степени зависит, как мы говорили уже - выше от таких руководящих начал, как господствующее в дан­ном обществе правосознание, с одной стороны, и степень научно- методологической подготовленности или квалификации судьи—'с другой.

    Внутреннее убеждение судьи всегда органически связано с его мировоззрением, с его правосознанием, являющимся в дан­ном обществе господствующим.

    В обществе товаровладельцев, эксплоататоров, торговцев че­ловеческим трудом, человеческой кровью и пбтом, внутреннее убеждение судей питается почвой буржуазного правосознания, рассматривающего явления и действия людей и самих людей с точки зрения интересов частной собственности, купли-продажи, эксплоатации.

    В социалистическом обществе внутреннее судейское убежде­ние питается соками социалистической почвы, принципами со­циалистического отношения к обществу, к окружающим людям, к своему долгу по отношению к государству. Оно определяет­ся всем миросозерцанием человека, рассматривающего явления

    и действия людей и самих людей с точки зрения интересов социалистического государства и социалистического строитель­ства.

    Поэтому в советском обществе каждый сознательный гра­жданин рассматривает, например, спекуляцию как преступление не только в силу того, что так квалифицирует спекуляцию наш. закон, а в силу своих личных взглядов, своего убеждения, т. е. своего социалистического правосознания. Каждый судья, рассма­тривая то или иное дело и решая, например, вопрос о мере наказания, об ограничении подсудимого в правах и пр., должен руководствоваться и руководствуется требованиями закона, не допуская каких-либо произвольных отступлений от этих требо­ваний. Но и здесь определяющую роль «грает правосознание судьи, оценка, отношение судьи к данному преступлению, его общее и правовое мировоззрение, подсказывающее судье правильное пони­мание преступления и его общественно-политического и экономи­ческого значения, помогающее судье в вынесении приговора, и даже в .выборе меры наказания. Это последнее обстоятельство нужно особенно иметь в виду в тех случаях, когда сам закон предоставляет судье известный простор в выборе мер наказания, ограничиваясь установлением либо нижней, либо верхней гра­ницы наказания («не ниже», «не выше» такого-то наказания). В социалистическом обществе полностью обеспечивается свободное и независимое формирование внутреннего судейского убежденья в соответствии с действительными фактами, ,с действительными отношениями, в соответствии с требованиями социалистической правды и справедливости именно вследствие того, что эта тре­бования 'составляют лишь часть общего миросозерцания судей.

    Отсюда ясны роль и значение внутреннего убеждения и со­циалистического правосознания как важнейших факторов про­цесса доказывания.

    Воспринимаемые судьями факты преломляются через призму судейской идеологии, миросозерцания, частью которого являет­ся правосознание.

    В свете правосознания судьи и на почве этого правосознания происходит и сложнейший процесс оценки значения доказа­тельств,^ процесс, в котором формируется судейское внутреннее убеждение на основе всей совокупности обстоятельств дела.

    Таким образов*, социалистическое правосознание и внутреннее убеждение судьи являются важнейшими процессуальными прин­ципами, имеющими глубокое практическое значение в совет­ском доказательственном праве. Это их значение стоит в связи не с задачей установления фактов по семичленной, например, римской формуле а с задачей оценки этих фактов, особен­но там, где речь идет о социально-классовой стороне дела, об общественной опасности трактуемого действия, о допустимо-

    ста или недопустимости этого действия с точки зрения инте­ресов социализма, социалистического строительства, о степени Опасности преступления и т. д.

    Внутреннее судейское убеждение, являющееся результатом, итогом работы судьи по исследованию дела, являющееся за­вершением этой работы, определяет содержание судебного решения или судебного приговора.

    Внутреннее судейское убеждение складывается на основе рассмотренных судом фактов или обстоятельств, проверенных и взвешенных судьей наедине с собственной совестью. В этом процессе формирования судейского убеждения, охраняемом в своей независимости, защищенном самим законом от всякого постороннего вмешательства и воздействия, судья Приходит к заключению о ном, что истина и что не истина, что правда и что ие правда, опираясь ма установленные судебным след­ствием факты. Поэтому первым условием правильности приня­того судьей решения является соответствие этого решения фак­тическим обстоятельствам дела *.

    Роль доказательств в формировании судейского убеждения решающая. Доказательства, как метко определил их значение Случевский, являются устоями, на которых покоится внутрен­нее убеждение*. Этим значением доказательств определяются и те требования, которые предъявляет к ним закон как со стороны их выбора, так и со стороны способов пользовании ими.

    Важнейшей задачей процессуального права и является выра­ботка и установление правил, обеспечивающих максимальную, так сказать, чистоту, нравственную безупречность способов отбора доказательств, максимальную достоверность и безоши­бочность самих доказательств, гарантирующих объективность и безошибочность судейского решения. В силу этого обстоятель­ства судебное право уделяет особое внимание процессу собира­ния доказательств, способам проверки доказательств, установ­лению их достоверности. Широкую помощь в этом деле оказы­вает судебному процессу наука (криминалистика, судебная ме­дицина, судебная психология и др.), особенно наука судебного права.

    Помощь, оказываемая судебному процессу наукой, действи­тельно огромна. Однако было бы ошибочным всю задачу су­дебного процесса сводить к искусству применять при исследо­вании судебных доказательств научные приемы, что неминуемо свело бы самое судебное следствие к ряду технических, меха­нических, психо-физиологических, химических и тому подобных операций.

    Судейское убеждение не есть простое восприятие результа­тов этих операций. Оно вовсе не подобно, например, матема­тическому убеждению, которое целиком зависит от того, какие операции совершаются с математическими выражениями (чи­слами, формулами и пр.). Оно является результатом деятель­ности не одного только ума, как в формальной логике, имею­щей дело с силлогизмами, или как в математике, оперирующей числами, или как в любой науке, раскрывающей сущность явле­ний силой умственной деятельности человека, но результатом деятельности всего человека, всех его умственных и нравствен­ных сил, всего его характера. Судейское убеждение — это не только знание, но и признание фактов, не только зна­ние того, как и вследствие чего произошло данное событие, но и способность правильно оценить значейие этого события, пра­вильно, т. е. в соответствии с интересами своего общества и своими собственными интересами, понимаемыми в широком, общественном их смысле. Это означает, что правильное понима­ние и познание обстоятельств дела, создающее у судьи то или иное убеждение, нельзя отрывать от всей суммы его идей, взглядов, его миросозерцания, его политического и правового сознания.

    Судья, решая дело, взвешивая обстоятельства дела, оценивая поступки обвиняемого, истца или ответчика, неизбежно ищет опоры в своих нравственных, политических, идеологических принципах, во всем своем миропонимании, в основных воззре­ниях своих на мир, на отношения людей, на цели и задачи своего собственного существования.

    Система философских, политических, правовых взглядов су­дьи играет важнейшую роль в его отношении к действительно­сти, в восприятии и оценке тех или других фактов. Внутреннее убеждение и правосознание судьи, как и всякого человека, неразрывно связаны между собой; больше того, первое в извест­ном смысле обусловлено вторым, относясь к нему, как частное относится к общему.

    Убеждение судьи в правильности определенного им наказа­ния, как и самая уверенность в необходимости наказания при данных фактических обстоятельствах, стоит в прямой связи с правосознанием судьи, с его общими взглядами на задачи пра­восудия, на значение Данного преступления, на методы, борьбы с преступностью.

    Правосознание судьи корректирует применение закона, всегда, в силу своих формальных качеств, более абстрактно, алгебраично 118

    относящегося к жизненным явлениям, чем это необходимо су­дебной практике1.

    Такова же и роль социалистического правосознания, таково же соотношение между социалистическим правосознанием и вну­тренним убеждением.

    Социалистическое правосознание обеспечивает советскому судье возможность более гибко, свободно, мудро ориентиро­ваться и в сложных обстоятельствах природы гражданского спора или уголовного преступления, и в выборе необходимого в каждом конкретном случае решения.

    В известных условиях социалистическое правосознание; ока­зывается единственным средством правильного подхода к собы­тию и к закону, правильного познания того, как надо в данных конкретных условиях решить дело, чтобы оно было решено и по закону и по социалистической совести, что должно быть тождественным, что не может и не должно противостоять друг другу. Самое понимание того, что есть справедливость и спра­ведливое решение, определяется в конечном счете правосознанием судьи, в социалистическом обществе — социалистическим право­сознанием судьи, строителя социалистического общества[21].

    Социалистическое правосознание представляет собой часть общего социалистического мировоззрения, основу основ которо­го составляет исторический и диалектический материализм. По- этому-то социалистическое правосознание и пользуется методом марксистского философского материализма как основным ме­тодом оценки явлений, фактов, вопросов, подлежащих разреше­нию судьи или следователя.

    Именно метод марксистского философского материализма от­крывает путь к познанию вещей, явлений и отношений такими, какими они являются в действительности, учит пониманию и разрешению противоречий, которыми сплошь да рядом бывают чрезвычайно осложнены исследуемые судом события, обеспе­чивает в максимальной степени безошибочность принимаемых по судебным делам решений, т. е. обеспечивает установление материальной истины.

    Марксистско-ленинский диалектический метод3 лежит в основе и социалистического правосознания как общей системы правовых, философских и политических взгля­дов, и внутреннего убеждения как способа решения частных, конкретных вопросов судебного порядка.

    Применение марксистско-ленинской диалектики не только гарантирует или, по крайней мере, помогает уяснению обстоя­тельств, как бы сотканных из противоречий, но учит пониманию того, что явления общественной жизни, а также обусловлен­ные характером и особенностями господствующих в данном обществе отношений действия и поступки (проступки, преступ­ления) не являются простыми «случайностями». Марксистско- ленинская диалектика помогает раскрывать внутреннюю связь и взаимную обусловленность явлений общественной жизни, действий и поступков людей, учит пониманию господствующих в обществе закономерностей. Классовая борьба, возникающая на почве противоречий между классом эксплоататоров и клас­сами эксплоатируемых, с победой социалистической револю­ции и организацией социалистического общества не только не устраняется л не, затихает, но разгорается с еще большей си­лой, порождая новые и новые преступные махинации со сто­роны остатков разгромленных эксплоататорских классов.

    На почве классовой борьбы и еще сохраняющихся пережит­ков капитализма в экономике и сознании людей рождаются преступления, подрывающие успехи нового, социалистического строя.

    Задача социалистического правосознания заключается в уменье понять в каждом отдельном конкретном случае связь данного преступления с породившими его причинами, вскрыть особенности данного случая нарушения советских законов, дать правильное объяснение действий обвиняемого, истца или ответчика, правильно оценить эти действия с точки зрения не только формальных требований закона, но и с точки зрения интересов всего дела социалистического строительства, дела борьбы за социализм.

    Формальные требования закона могут в некоторых случаях вступить в противоречие с требованиями живой жизни, с жи­выми интересами общества и отдельного человека. Разрешение или устрашение таких противоречий является одним из важ­нейших условий правильного осуществления правосудия. Не­способность устранить противоречия подобного рода есть пока­затель неправосудного «правосудия», правосудия в кавычках.

    Социалистическое правосознание в деле устранения возмож­ных противоречий между формулой закона и жизненным требо­ванием играет решающую роль: оно поднимает мысль и волю суды» на высоту политических принципов борьбы его клас­са, ег» общества; оно позволяет судье' подойти к оценке рассматриваемого им события с. точки зрения принципов диа­лектического материализма й с этой принципиальной позиции правильн» ответить ва вопросы, ответить на которые правялыю было бы невозможно исходя из одних лишь формально-логи­ческих категорий. .         , ,

    Советское доказательственное право, в отличие от доказа­тельственного права эксплоататорских государств, имеет дело, таким образом, не только с юридическими категориями и оп­ределяемой этими категориями методикой. Оно имеет дело со всей системой идей, взглядов, убеждений, иначе говоря, со всем философским мировоззрением, господствующим в социалисти­ческом обществе, господствующим, следовательно, и в сознании •людей, по крайней мере, передовых людей этого общества, какими являются и не могут не являться судьи и следователи, носители идей и принципов самого передового правосудия — пра­восудия социалистического. Поэтому советская теория судебных доказательств строится как теория, отправляющаяся как из свое­го исходного пункта из принципа социалистического правосозна­ния. Здесь суд и следствие находят свой настоящий метод, свой ключ к раскрытию многих тайн, хранящихся в глубинах су­дебных дел, в глубинах человеческих характеров, в сложной 'житейской и личной психологии.

    Советское правосудие — это социалистическое правосудие, осуществляемое в соответствии с принципами социализма, в соот­ветствии с принципами социалистического правосознания и со­циалистического убеждения судей. Вот почему грубейшим из­вращением являются попытки некоторых «ученых» выбросить принцип внутреннего судейского убеждения из советской про­цессуальной системы и из системы советского доказательствен­ного права.

    Поход против принципа внутреннего судейского убеждения, хотя бы и замаскированный критикой буржуазных теорий, лице­мерно возвеличивающих этот принцип и Под его покровом скрывающих рабскую зависимость буржуазного суда от эксплоа­таторских классов, никого не может и не должен обманывать.

    Разоблачая буржуазный характер принципа так называемой «свободной» оценки доказательств на основе внутреннего «убеждения» судей в буржуазном суде, мы не должны и не можем с водой выплескивать из ванны и ребенка. Мы не мо­жем выплескивать самый принцип, тем более что только в условиях социализма он получает свое полное развитие, явля­ясь действительным источником настоящего, подлинного пра­восудия, правосудия в истинном смысле этого слова, прав-о- судия социалистического. Все развитие советского права доказывает, что важнейшими принципами советского до­казательственного права являются социалистическое правосоз­нание в социалистическое убеждение судей. Эти веявкие прин­ципы социалистического правосудия и обеспечивают советскому суду его подлинную независимость, его подлинную самостоятель­ность, подчиняя волю и разум суда советскому закону, выража­ющему,волю и разум советского народа.

    Развитие советского црава и особенно расцвет его великих принципов» нашедший свое наиболее яркое выражение в СталивскЬй Конституции и созданном под ее непосредственным

    121

    влиянием и на ее основе Законе о судоустройстве СССР, союз­ных и автономных республик (16 августа 1938 г.), со всей силой и очевидностью подтверждают господство в советском судебном праве изложенных выше принципов. Тем более гру­бым и опасным извращением является отрицание этих принци­пов. Такое отрицание нельзя рассматривать иначе, как следст­вие враждебных марксизму-ленинизму идеологий.

    § 19. Отрицание принципа внутреннего судейского убеждения и позитивная школа буржуазного права. Ошибки позитивистов

    в свете марксизма-ленинизма

    Встречающееся в советской процессуальной литературе[22] от­рицание некоторыми учеными принципа внутреннего судей­ского убеждения как якобы несвойственного советскому праву объясняется по преимуществу влиянием так называемой по-’ зитивной школы уголовного права, явившейся промежуточным звеном между антропологической и социологической школами. Эти школы сменили классическую школу и на ее критике под­нялись в конце прошлого столетия на высоту наиболее про­грессивных школ буржуазного уголовного права, несмотря на то, что по существу все эти школы только наиболее последо­вательно отражали интересы буржуазии. Наиболее ярким пред­ставителем позитивной школы явится Ферри (1856—1929)*

    В своей теории Ферри исходил из общих принципов антропо­логической школы, из принципов своей так называемой пози­тивной теории уголовной ответственности.

    Оспаривая, и не без основания, принципы классической школы, игнорирующей социально-экономические условия возникновения и развития преступности и сводящей проблему уголовной ответ­ственности к проблеме свободы воли в метафизической, идеали­стической ее трактовке, Ферри и его школа пришли к катего­рическому отрицанию принципа свободы воли в деле оценки преступлений. Ферри оспаривает «юридический силлогизм», про­возглашенный классической школой, о свободной воле челове­ка, о его «нравственной свободе».

    Ферри объявляет свободу воли, или нравственную свободу, просто[23] иллюзией, в силу чего она и не может служить крите­рием уголовной ответственности. Справедливо критикуя иде­алистическую трактовку классиками буржуазного права свобод­ной воли как психического явления, оторванного от материаль­ной среды и якобы независимого от нее, как самостоятельного и независимого от внешних условий особого «свойства души», Ферр я впадает в грубейшую ошибку в положительной части своей теории. Не раз подчеркивая якобы материалистический и детерминистический характер своих взглядов, Ферри, однако, обнаруживает полное непонимание действительной сЬязи между материей и сознанием, между внешними условиями и внутрен­ними ощущениями, между волей или свободой воли и обуслов­ливающей ее формирование и направление материальной средой, между свободой и необходимостью.

    Ошибочны самые методологические основы теории Ферри.

    «Действительно,— пишет Ферри1,—то, что логика допускает,— это или абсолютную свободу воли, или абсолютный детерми­низм; всякий посредствующий взгляд есть бессмыслица...».

    Или — или. Все, что не укладывается в эту формулу, — бес­смыслица, утилитаризм, эклектика. Истина —не в сочетании свободы воли, или нравственной свободы, человека с материаль­но-производственными, общественно-экономическими и полити­ческими условиями его существования, общественными классо­выми отношениями; истина—не в познании необходимости че­ловеческих поступков, не в познании «свободы воли» как сво­боды, обусловленной необходимостью, как это ирйзнает марксивм-ленинизм, а — в полном! и категорическом! исключении из числа факторов преступления воли человека2.

    Отрицание свободы воли человека является одним из крае­угольных камней всей антропологической теории, всего учения Ферри о преступлении и наказании. И это не случайно, так как проблема свободы воли действительно имеет решающее значе­ние для построения науки уголовного права и для всего на­правления уголовной политики3.

    Мы видели выше, как расправляется Ферри со свободой во­ли: он полностью и категорически отрицает ее в качестве фак­тора человеческой деятельности, объявляя это прямым выво­дом из философии детерминизма. В действительности детерми­низм не отрицает свободы воли. Такое отрицание — прямое извращение детерминистических принципов подлинно научного, марксистского материализма.

    Свободу воли ниспровергал в свое время еще Е. Дюрннг, объявивший теории о внутренней свободе человека просто «ду. рацкими фантазиями». По Дюрингу, свобода человека есть лишь равнодействующая между пониманием и инстинктом, разумом и неразумием. Энгельс разоблачил антинаучвость такого пони­мания свободы, показав, что оно представляет собой лишь «...крайнее вульгаризирование гегелевской точки зрения»[24].

    «Гегель,— читаем мы у Энгельса,— первый правильно понял отношение между свободой и необходимостью. Для него сво­бода, это — понимание необходимости». Энгельс цитирует Геге­ля: «Необходимость слепа лишь постольку, посколь­ку она не понята», а объясняет, что «...свобода воли означает не что иное, как способность принимать решения оо знанием дела», что «...свобода состоит в господстве над самим собой и над внешней природой, основанном на познании естест­венной необходимости...», что «...она является необходимым продуктом исторического развития»*.

    Историю творят люди. В истории общества, писал Энгельс в «Людвиге Фейербахе», действуют люди, одаренные сознанием, движимые умыслом или страстью, ставящие себе определенные цели. Страсти, умысеш, желания людей определяют их волю.

    «Все, что побуждает к деятельности отдельного человека, неиз­бежно проходит через его голову, воздействуя на его волю»8.

    Эта воля зависит от побуждений, которые приводят в дви­жение не только отдельных людей, но большие человеческие массы — целые народы или целые классы данного народа. Эта Побуждения в конечном счете определяются потребностями классов, производственными отношениями, развитием произво­дительных сил и условий обмена[25].

    В работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» Ленин показал действительное соотношение между детермийиэмом и нравственностью, между исторической необходимостью и звалешем личности, когда писал: ♦Идея де­терминизма, устанивлкрает необходимость человеческих поступков, отвергая вздорную побасенку о свободе воли, нимало не уничто­жает ви разума, ни совести человека, ни оценки его действий» (Ленин, т. I, стр. 77).

    Идеализм не в состоянйи вскрыть процесс, определяющий формирование воли людей, а следовательно, и определить сущность так называемой свободы воли. Это в состоянии был сделать и сделал диалектический материализм, открывший ис­точники и законы ее формирования, показавший ее сущность, роль и место в развитии общества, в. развитии общественного движения человечества.

    Идеалисты извращают действительное соотношение между свободой и необходимостью.

    Извращение в этом вопросе влечет за собой извращение и в вопросе о познаваемости «вещи в себе». Оба эти вопроса, как мы видели выше, имеют громадное значение в науке уго­ловного и уголовно-процессуального права» так как без пра­вильного понимания того и другого невозможно правильно ор­ганизовать и мероприятия по борьбе с преступлениями, нельзя правильно построить ни уголовную политику, ни теорию и си­стему доказательств. Буржуазная юриспруденция, опирающаяся на идеалистическую философию, отрицает абсолютную и объек­тивную истину. Между тем отрицание объективной, как и аб­солютной, истины угрожает превратить судебную деятельность, призванную устанавливать и с т и и у, в бессмыслицу.

    Идеалистическая философия отрицает объективный мир вне нашего сознания, отрицает и объективную истину. Это отрица­ют и поддакивающие идеалистам-философам идеалисты-юристы. Но отрицание объективной истины есть результат идеалисти­ческого понимания действительности, ненаучной, метафизиче­ской трактовки взаимоотношений человека и природы, сознания и материи, это — результат невежества, Оспаривающего воз­можность познания мира и его закономерностей. Марксистский философский материализм разоблачил это невежество, доказав, что мир и его закономерности вполне познаваемы, что вполне познаваема и объективная истина. Марксистский философский материализм доказал, что физический мир существует незави­симо от человеческого сознания и человеческого опыта. Маркс и Энгельс уже давно опровергли Юма, Канта и их эпигонов — агностиков всякого типа[26].

    «Быть материалистом, — писал Ленин против махистов в «Материализме и эмпириокритицизме»,— значит признавать объ­ективную истину, открываемую нам органами чувств»8.

    В противоположность идеализму марксистский философский материализм «...исходит из того, что материя, природа, бытие представляет объективную реальность, существующую вне и независимо от сознания...»; и что «...мир и его закономерности вполне познаваемы, что наши знания о законах природы, про­веренные опытом, практикой, являются достоверными знаниями,

    Имеющими Зйаченйё йбъейтйвНЫх истин, что йет в мире непо­знаваемых вещей, а есть только вещи, еще не познанные, которые будут раскрыты и познаны силами науки и практики»г.

    Внешний мир, «вещи в себе» познаются и открываются нам при помощи органов чувств и вызываемых их воздействием на эти органы ощущений, что, однако, не дает никаких оснований сводить этот мир к ощущениям, как делают это юмисты, кан­тианцы и махисты.

    «Ощущение есть результат воздействия объективно, вне вас существующей вещи в себе на наши органы чувств, такова теория Фейербаха. Ощущение есть субъективный образ объек­тивного мира, мира an und fur sich», — пишет Лепим о материа­листической теории Фейербаха2.

    Это необходимо помнить при обсуждении «опроса о вну­треннем убеждении, органически связанного с вопросом о соот­ношении между сознанием, чувствами судьи, с одной стороны, и внешними обстоятельствами, подлежащими его оценке,— с другой. Для лучшего уяснения этого соотношения восполь­зуемся примером из Фейербаха, на который ссылается Ленин.

    «... «Мой вкусовой нерв,—говорится здесь,—такое же произ­ведение природы, как соль, но из этого не следует, чтобы вкус соли непосредственно, как таковой, был объективным свойством ее,— чтобы тем, чем является (ist) соль лишь в качестве предмета ощущения, она была также сама по себе (an und fur sich), — чтобы ощущение соли на языке было свой­ством соли, как мы ее мыслим без ощущения (des ohne Emp- findung gedaehten Sailzes[27]. И дальше: «Горечь, как вкус, есть субъективное выражение объективного свойства соли»4.

    «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается наши­ми ощущениями, существуя независимо от них»,— говорил Ленин5.

    Таким образом, ощущения, вызываемые воздействием вещи на наши органы чувств, нельзя смешивать с самой вещью, су­ществующей независимо от наших ощущений. Но ощущения открывают нам путь к познанию вещи, дают возможность по­звать действительную суть вещи, познать истину, т. е. то, чем эта вещь является в действительности, что представляет собой в действительности явление, так или иначе воспринимаемое чело­веком. В этом смысле ощущения — это «образы ваешнего мира» (Ленин).

    «Считать наши ощущения образами ьнешнего мира —при­знавать объективную истину — стоять на точке зрения матери­алистической теории познания, — это одно и то же» г.

    Так решается вопрос о соотношении вещи и ощущения. Было бы полной бессмыслицей отрицать в деле познания внешнего мира, «вещей в себе» роль человеческого сознания, чувства, ощущения.

    Ощущения вызываются в нас вещами, доставляются нам внешним миром. Но правильно ли доставляются они, правильны ли эти ощущения? Ответ на этот вопрос дает практика.

    «Правильно то, что подтверждается нашей практикой...»,— учит Ленин8.

    «Если эти восприятия были ложны,—читаем мы у Энгельса,— то и наше суждение о возможности использовать данную вещь необходимо будет ложно, и всякая попытка такого ис­пользования неизбежно приведет к неудаче. Но если мы до­стигнем нашей цели, если мы найдем, что вещь соответствует нашему представлению о ней, что она дает тот результат, како­го мы ожидали от ее употребления, — тогда мы имеем положи­тельное доказательство, что в этих границах наши восприятия о вещи и ее свойствах совпадают с существующей вне нас дей­ствительностью» [28].

    О том, как представляет себе при этом дело материализм, можно видеть из следующего рассуждения Энгельса, в кото­ром он открыто и решительно, как говорит об этом Ленин, про- таволоставляет свой материализм агностицизму:

    «...Прежде чем люди стали аргументировать, они действова­ли. «В начале было дело». И человеческая деятельность разре­шила это затруднение задолго до того, как человеческое мудр­ствование выдумало его. The proof of the pudding is in the eating (доказательство для пуддинга или испытание, провер­ка пуддинга состоит в том, что его съедают). В тот момент, когда, сообразно воспринимаемым нами свойствам какой-либо вещи, мы употребляем ее для себя,— мы в этот самый мо­мент подвергаем безошибочному испытанию истинность или ложность наших чувственных восприятий»i.

    Комментируя это место, Ленин писал: «Итак, материалистиче­ская теория, теория отражения предметов мыслью, изложена здесь с полнейшей ясностью: вне нас существуют вещи. Наши восприятия и представления — образы их. Проверка этих обра­зов, отделение истинных от ложных дается практикой»[29].

    Марксизм-ленинизм учит, что практика, успех нашей деятель­ности дает доказательство соответствия наших восприятий с предметной природой воспринимаемых вещей.

    Такйм образом, невозможно игнорировать процесс формиро­вания взглядов, ощущений, чувств, представлений, когда идет речь о познании вещей и явлений.

    Здесь возникает второй вопрос: если существует объектив­ная истина (а она существует), то какова эта истина — относи­тельна или абсолютна? Иначе говоря, могут ли человеческие представления, выражающие эту истину, выражать ее сразу, це­ликом, безусловно, абсолютно или только приблизительно, от­носительно? [30].

    И на этот вопрос марксизм-ленинизм отвечает положитель­но, не оставляя никакого места каким-либо лженаучным толко­ваниям или сомнениям.

    Ленин учил, что признание объективной истины означает не­избежно признание и абсолютной истины.

    «Для Энгельса, — писал Ленин, — из относительных истин складывается абсолютная истина». «...Человеческое мышление,— говорил Ленин, —по природе своей способно давать и дает ним абсолютную истину, которая складывается из суммы отно­сительных истин. Каждая слупень в развитая науки прибав­ляет новые зерна в эту сумму абсолютной истины, но пределы истины каждого научного положения относительны, будучи то ■раздвигаемы, то суживаемы дальнейшим ростом знания» *.

    Ленин подчеркивал, что для диалектического материализма не существует непроходимой грани между относительной и абсо­лютной ИСТИНОЙ. i

    Наши знания в каждый данный момент представляются отно­сительными в смысле достижения пределов приближения к аб­солютной истине, но безусловно наше приближение к ней. Ленин писал, возражая элтнрихжрт'икам вроде Богданова, что истори­чески условны пределы приближения наших знаний к объек­тивной, абсолютной истине, но безусловно существование этой истины, что всякой научной идеологии соответствует объ­ективная истина, абсолютная природа*.

    Материалистическая диалектика не отрицает относительности, йю она не сводится к релятивизму.

    «Диалектика, — как разъяснял еще Гегель, — включает в себя момент релятивизма, отрицания, скептицизма, но не сводится к релятивизму. Материалистическая диалектика Маркса и Энгельса безусловно включает в себя релятивизм, во не сводится к нему, т.-е. признает относительность всех наших знаний не в смысле отрицания объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине»4.

    Переходя к вопросу о проблеме ответственности и вины, не­обходимо отвергнуть попытку найти решете- этой проблемы,

    исходя как из буржуазно-идеалистической теории «свободы воли» (путем «сваливания чего угодно на свободную волю», как писал Ленин), так и из полного и безоговорочного отрицания роли человеческой воли, сознания, совести.

    Между тем позитивисты во главе с Ферри, как мы видели выше, свободу воли отрицают начисто. «Всякое деяние, совер­шаемое человеком, — говорит Ферри, — является неизбежным следствием его индивидуальных особенностей, в чем лежит главное ядро вменяемости в ее физическом смысле: каждому человеку вменяют то деяние, которое он физически совершил» х.

    Таким утверждением фактически уничтожается принцип вме­няемости, провозглашается принцип уголовной ответственности лишь в зависимости от фактического результата, от объектив­ных последствий. Отсюда — решающее значение для вопроса об уголовной ответственности таких «факторов», как климат, густота населения, смена дня и ночи, температура, расовые осо­бенности и т. д., отсюда — решающее значение наследственно­сти, психофизиологической, патологии и т. п. Отсюда, наконец, отрицание принципа вины и наказания. Там, где решающим мо­ментом в объяснении преступления является все, что угодно, во ие поведение человека, зависящее от его воли, в свою оче­редь зависящей, разумеется, от ряда обусловливающих ее со­держание и направление обстоятельств, — там не остается ме­ста учению о вине. Место вины занимает здесь «вред», место наказания — оборонительные меры, меры социальной защиты.

    Все задачи юстиции Ферри сводит к оборонительной реакции общества, не делая здесь по существу различия между «гекке- левскими» протестами, пчелами, слонами, бизонами и людьми2. Это абсолютно неправильная, антинаучная аналогия. Нельзя ме­ханически переносить законы природы и зризни животного мира на человеческое общество, как это делают феррианцы. Оши­бочность такого рода «механизма» усугубляется еще тем, что феррианцы отрицают роль классового начала в праве, отрицают классовую природу права.

    Ферри рассматривает право в буржуазно-идеалистическом ду­хе Дюркгеймов и Гумпловичей, как инструмент охраны интере­сов не господствующих в обществе классов, а всего общества, хотя Ферри усердно замазывает это, соглашаясь идею «соци­альной обороны» дополнить идеей классовой обороны.

    Дополняя первую «идею» второй, Ферри развивает целую те­орию о двух формах преступности — атавистической преступно­сти и эволютивной преступности. Атавистическая преступность— это убийство из мести, с целью грабежа, с целью изнасилова­ния или в связи с изнасилованием и тому подобные преступле­ния, которые Ферри называет атавистическими или антигуман­ными преступлениями. Эволютивные преступления — это «рево­
    люционный политический союз, устная и печатная 'пропаганда, организация классовой партии, втачка» и тому подобные пре­ступления, нападающие на существующий общественный строй, это политико-социальные преступления, вызванные «гу­манными, альтруистическими .мотивами».

    Изложив эту странную, лишенную всякого научного основа­ния, просто бессмысленную «теорию» основных форм преступ­ности, Ферри «дополнил» «марксистскую» точку зрения на этот вопрос утверждением, что «в борьбе с атавистической преступ­ностью заинтересованы все, а в борьбе с эволютивнюй— лишь господствующее меньшинство». Чтобы окончательно запутать дело, к этому «марксистскому» якобы «дополнению» Ферри присоединил еще следующий, не менее «научный» пыиод: «Ря­дом с разграничением атавистической или прстпгочсловечсскон и эволютивной или противообщественной (в узком смысле), преступности следует различать между социальной и клас­совой обороной; последняя может выродиться и классовую ти­ранию» (!)[31].

    Едва ли .необходимо специально и детально останавливать­ся на этих феррианских подделках под марксизм, имеющих единственной своей задачей прикрыть марксистской фразеологи­ей враждебную интересам трудящихся буржуазно-идеалистиче­скую идеологию. Достаточно указать на абсолютно ненаучное и, следовательно, в корне неправильное деление преступлении на антигуманные и альтруистические, на антиобщественные и общественные. Абсолютно неправильно «атавистические преступ­ления» лишать их классовых корней, отрицать, что корни этих преступлений, как и других посягательств на общественный и государственный строй, именуемых Ферри также преступле­ниями (все свалено в одну кучу!), уходят в классовое строе­ние общества, в классовые отношения, в классовую борьбу, в борьбу классовых противоречий.

    Ферри — типичный эклектик, идеалист, неспособный углу­биться в сущность явлений, понять общественные явления в их диалектическом развитии. Вместе с тем Ферри — наиболее яр­кий и последовательный глашатай новых «вечных истин» бур­жуазии эпохи империализма. В эту эпоху буржуазия, поставлен­ная перед угрожающими ее господству опасностями, пролетар­ского, революционного и в первую очередь коммунистического движения, ищет наиболее эффективного оружия для защиты своих интересов, для поражения своего противника. В этих ус­ловиях буржуазии опасны всякого рода «нравственные» теории, теории о нравственной свободе человека, как и о свободе вооб­ще. Борьба с так называемыми преступлениями в этих условиях должна быть облегчена. Одним из способов к этому является отказ от индивидуализации вины, от принципов вменения в за­висимости от умысла, намерения и т. п., от принципа индиви-

    дуализацим наказания. Санкция должна зависеть не от «воли» и «нравственной» виновности «действующего индивида», а от интересов «обороны общества», т. е. интересов обороны господствующего в этом обществе класса эксллоататоров. Не случайно в этой «теории» Ферри изложенные выше вопросы сочетаются с вопросом общественного, как выражается Фер­ри, подбора, играющего якобы значительную роль в эволюции человечества. Но что такое этот пресловутый «общественный подбор», как не истребительная война класса капиталистов про­тив трудящихся, как не система мероприятий, направленных на истребление передовых людей — рабочих и крестьян, борющих­ся против капиталистов и помещиков, как не система разложе­ния, растления, подкупа лейтенантов капитала, соблазненных и развра ним шы х ка пита листа м»?

    Не случайно Ферри, полемизируя против классической шко­лы, на воображаемые возражения преступников, объясняющих свои действия необходимостью, отвечает от имени государства: «Но ведь, и я шказываю потому, что иначе поступить не могу; и я то же говорю: для необходимости'законы не писаны»[32].

    Именно на основе этого принципа и осуществляется в капи­талистическом обществе «общественный отбор», о котором го­ворит и мечтает школа позитивной теории.

    Позитивисты, отрицая свободу воли, оставляют некоторое место в деле уголовной ответственности разуму, но и то лишь в смысле «учета» степени понимания человеком отношений и явлений.

    «Но эти интеллектуальные условия не имеют ничего общего с самым основанием уголовной ответственности; ибо, как бы они ни были нормальны или ненормальны, человек всегда ответственен перед обществом за учиненные им преступные деяния»2.

    Здесь смешано понятие уголовной ответственности и вины с понятиями мер общественной охраны, не связанных с уголов­ной ответственностью. Сумасшедший не может нести уголов­ной ответственности за езое преступление, но в отношении су­масшедшего должны быть приняты меры медицинского харак­тера, связанные с его изоляцией и принудительным лечением. Ферри не видит здесь различия. Поэтому он отвергает вслед за свободой воли и свободу .разума, и понятие умысла, и поня­тие неосторожности, умышленного и неумышленного преступле­ния. В итоге вся система взглядов Ферри проникнута духом так называемой объективизации, не оставляющей места человеку, его идеям, его разуму, его сознательной деятельности.

    Для Ферри важен результат действия. «Не волей и не разу-

                     мом» виновника должна определяться наказуемость за преступ­ление, а только результатом совершенного. Такова основная идея учения Ферри об уголовной ответственности.

    Мы так подробно остановились на этом вопросе потому, что с ник органически связан и волрос о -научном построения теб[33] рии доказательств.

    Важнейшей проблемой этой теории является проблема созна­ния, воли. Ликвидируя элементы сознания, вол», разума, нрав­ственной ответственности, вины, вменяемости, позитивисты фер- рианского типа весь вопрос о судебном процессе, о методах правосудия и, следовательно, о доказательственном праве пере­несли в совершенно новую плоскость. Весь процесс осущест­вления правосудия они подчинили задаче не анализа вины и ви­новности совершившего преступление, не установлению степени его индивидуальной ответственности и не определению мер на­казания за совершенное преступление как кары и метода вос­питания, а выяснению психофизиологических и наследственных качеств обвиняемого с целью отнесения его к той или иной антропологической категории.

    Позитивисты против «дозировки» наказания. «В настоящее время, — пишет Ферри, — подсудимый является просто живым манекеном, на которого судья наклеивает номер определенной статьи уголовного уложения, заботясь притом только о дози­ровке наказания, долженствующего быть пропорциональ­ным нравственной вине обвиняемого» *.

    Не без сарказма Ферри вскрывает порочность механизма бур­жуазного правосудия, не занимающегося и не интересующегося личностью обвиняемого, чуждого принципу индивидуализации наказания, превращающего «преступника» в «занумерованного автомата». Ферри, в то время, когда он был еще социалистом, правильно критиковал буржуазное правосудие, извратившее сущность «внутреннего убеждения» судей, штемпелюющих об­винительные приговоры под влиянием классовой политики своих капиталистических хозяев. Однако Ферри делал неправильные выводы из этой критики, выплескивая вместе с водой и ребен­ка. Извращения буржуазной юстиции в вопросе о нравственной, индивидуальной уголовной ответственности не дают никаких оснований отбрасывать самый принцип индивидуализации вины и 'наказания. В условиях переходного периода от капитализма к социализму, как и в условиях социалистического общества, этот принцип имеет большое значение. Пренебрегать им в этих условиях особенно вредно и недопустимой Как известно, вре­дительство в 'области уголовного права дало себя знать пре­имущественно в этом' вопросе, именно — в попытке право-троц­кистских вредителей отказаться от понятия «вины» и ответ­ственности, в попытке состряпать, например, Уголовный кодекс без Особенной части, без так называемой «дозировки» наказа­ния, без понятия об умысле и неосторожности и т. д.

    При таких установках задачи судопроизводства не только чрезвычайно упрощаются, но и полностью извращаются. Ко­ренным образом извращается вместе с тем и сама система до­
    казательств и, следо-вателько, все доказательственное право. Вся задача «правосудия» сводится теперь к установлению той «ан­тропологической категории», к которой якобы обязательно дол­жен принадлежать каждый обвиняемый, и вместе с тем к уста­новлению степени его опасности и неспособности приспособле­ния к общественной жизни. Никакого анализа судебных дока­зательств, никаких процессуальных гарантий, никаких «смехо­творных поединков» в суде—ничего этого уже не требуется.

    «Вместо всего этого, — читаем мы у Ферри, — суд займется исключительно научным обсуждением симптомов, обнаруживае­мых подсудимым, рассмотрением обстоятельств, предшествовав­ших, сопровождавших и последовавших за совершением пре­ступного деяния, и оценкой их антр апологи чесш-социальнюго значения, после чего останется только решить вопрос: какое из средств обороны... более всего подходит к данному преступни­ку, будучи вместе с тем и наиболее справедливым»[34].

    Суд превращается в антрополого-осихофизиологическую ла­бораторию, в клинику психофтиопатологиж Дело решается психи­ческими) и физиопато логическими показателями, степенью их отклонения от нормы. Обвиняемого не судят, а исследуют при помощи антропометрии, дактилоскопии, сфигмографии, гипноза, психиатрии и пр. Подобного рода исследованиям подвергаются ие только подсудимые/но в свидетели.

    В зависимости от методов «расследования» — собирания «до­казательств» — должна стоять и система оценки доказательств. Ясно, что здесь нет места ни принципу «внутреннего убежде­ния», который зло высмеивают позитивисты, ни методам суда присяжных, как и самому суду присяжных, против которого Фер­ри решительно возражает. Судьями могут и должны быть только ученые антропологи, судами — специальные биопсихологическо- го типа клиники, судебным процессом — процесс медико-психиа­трического ■ или медико-психологического исследования и обви­няемого и свидетелей.

    Главное в изложенной выше «процессуальной» «теории»— это отказ от {процессуально-юридических норм, замена судейско­го суждения на основе внутреннего убеждения медицинским анализом, своего рода судебным анамнезом, историей болезни.

    Решительно выступая против принципа внутреннего судейско­го убеждения, господство которого в истории развития судеб­ных доказательств Ферри относит к так называемому «сантимен­тальному» фазису этой истории, Ферри противопоставляет ему новый принцип и новый фазис. Этот фазис он называет ‘Н а у ч- н ы м, так как здесь господствуют якобы научные принципы и научный метод, господствуют «научные» «доказательства» физи­ческого, психического, каллиграфического, токсикологического и всякого иного рода.

    Позитивисты весь судебный процесс сводят к экспертизе. Фер-


    ри придает экспертизе столь решающее значение, что в господ­стве экспертизы как метода доказательств видит всю суть си­стемы доказательств своего пресловутого’ «научного фазиса».

    О                                                                                                                                                     том, насколько «научна» эта система, можно судить по тезису Ферри о сфигмографической экспертизе, которая, обнаруживая, путем установления изменений в кровообращении обвиняемого, «внутреннее волнение, несмотря на внешнее спокойствие», может якобы служить «чрезвычайно важным орудием для судебных изысканий»1. В доказательство Ферри ссылается на опыты Вуа- зена (Voisin) и др., установивших при помощи сфигмографии си­муляцию эпилептических припадков. Но это не дает никаких ос­нований для обобщений, к которым ошибочно приходит Ферри, переоценивая значение подобного рода .приемов/ Ошибочны так­же взгляды Ферри на значение применения в расследовании пре­ступлений гипнотизма. Особенно это надо сказать о теории пси­хологических симптомов Ферри, с его классификацией преступ­ников, например убийц, да прирожденных, сумасшедших, убийц по страсти и т. п.                                    .

    Выдавая свою систему так называемых «доказательств» за единственно научную, Ферри требует от судьи знания 'не граж­данского права, истории права и т. д., а биологии, психологии и других '«социальных и естественных наук» и той «новой» от­расли знания, которую Ферри назвал «уголовной социологией». В замене одних наук другими, с одной стороны, в замене судей- юристов судьями — врачами, психологами и статистиками — и са­мого суда «уголовной клиникой» — с другой, Ферри и его школа •видят все содержание проповедуемой ими реформы. Позити­висты закрывают глаза на главное — на капиталистический строй, при существовании которого невозможна никакая действительная реформа правосудия и судопроизводства в целях повышения их научного характера и общечеловеческого значения. Судебное преобразование, как и (Преобразование системы судебных дока­зательств, на подлинно научных основах возможно лишь в усло­виях социалистического общества. Лишь в этик условиях может быть ликвидирована современная капиталистическая пенитенциар­ная система, растлевающая, калечащая и истребляющая тысячи трудящихся людей в угоду интересам экшлоататоров. Но этой стороны дела «теория» Ферри и не касается.

    Уголовно-процессуальная теория позитивизма не дает, таким образом, никаких научных оснований для критики теории внут­реннего судейского убеждения и тех принципов, на которые опи­рается эта теория.

    Что представляют собой эти принципы? Как мы говорили об этом выше (стр. 80—1G5), в буржуазном праве эти принципы означают возможность для судьи решать дела так, как этого требуют его классовое правосознание, его классовые взгляды, мировоззрение, его классовая идеология.

    г Ферри, Уголовная социология, ОПБ, ч, II, стр, §79.

    т

    В буржуазном прав© внутреннее судейское убеждение характе­ризуется классово-эксплоататорским содержанием. Внутреннее убеждение буржуазных судей складывается, формируется на основе господствующих в буржуазном обществе понятий, идей. Общественные идеи, теория, политические взгляды играют в об­ществе громадную роль. Исторический материализм подчеркива­ет их серьезную роль и значение в жизни и истории общества[35].

    В судебной оценке Тех или иных фактов и явлений жизни буржуазный судья не может не исходить из своих понятий, взглядов, «идей», из “своего классового миропонимания, через призму которого он рассматривает Bice проходящие перед №0 глазами события. Самые понятия «справедливого» и «несправедливого» у буржуазного судьи иные, чем у людей, принадлежащих к другим классам.

    Выступая против меньшевиков и эсеров, поднявших крик о на­рушении большевиками принципа равенства, о том, что совет­ская Конституция якобы «несправедлива», Ленин писал: «Я знаю, откуда вы берете ваши понятия о справедливости. Они у вас из вчерашней капиталистической эпохи. Товаровладелец, его равенство, его свобода,— вот ваши понятия о справедливости. Это мелко-буржуазные остатки мелко-буржуазных предрассуд­ков, — вот что такое ваша справедливость, ваше равенство, ваша трудовая демократия. А для нас справедливость подчинена ин­тересам свержения капитала»2.

    Классовый характер буржуазной теории внутреннего убежде­ния, как мы показали выше, не подлежит никакому сомнению. Разоблачение этого характера составляет одну из важнейших задач советской процессуальной науки. Однако эта задача не ис­ключает обязанности: 1) не нарушать исторических перспектив в анализе этой теории, 2) не смешивать в одну кучу положитель­ные и отрицательные стороны этой теории, 3) уметь отделить в ней то, что верно и что может быть использовано в советском доказательственном праве, от того, что ложно, ошибочно, клас­сово-враждебно социалистическому правосудию и что в силу это­го должно быть решительно отвергнуто. Попытки изгнать «внутреннее убеждение» из советского процесса и заменить си­стему доказательств, опирающуюся на этот принцип, «научной» системой доказательств типа позитивной школы, представляют собой негодное средство реорганизации советского доказатель­ственного права. Эти попытки связаны, несомненно, с непонима­нием задач социалистического процессуального права и социали­стической уголовной политики.

    Эти задачи требуют глубокого и дейст'виггельно тучного по­нимания возникновения преступлений и мер борьбы с ними, уменья научно понять и научно оценить каждое отдельное пре­ступление, сделать из этой оценки все выводы, необходимые с

    з- * ■■ ■ " 1 "

    1 См. тл. IV «Краткого курса истории ВКЩб)», стр. 106—111 и сл.

    ? Л с н и н, т, XXIV, стр. 30?,
    точки зрения задач и интересов социалистического строитель­ства, борьбы за интересы социалистического общества. Среди этих требований важнейшее место занимает требование правильной оценки личности обвиняемого, степени его виновности и личной ответственности за совершенное. «Теории» антропологической и позитивной школ и подобные им теории других буржуазных школ не соответствуют и не могут соответствовать этим тре­бованиям, не разрешают ни одной из проблем 'процессуального и материального уголовного права, не дают ответа на важнейшие вопросы этого права и поэтому должны быть решительно от­вергнуты. Решительно должна быть отвергнута также попытка построить советскую систему доказательств без «внутреннего убеждения». Эта попытка в процессуальном праве совершенно аналогична попытке построить Уголовный кодекс «без вины и наказания».

    Отрицание принципа внутреннего судейского убеждения — во­все не новейшее открытие позитивистов и их поклонников в на­ше время. Поход против «внутреннего убеждения» начал еще в 1869.г. профессор Гейдельбергского университета Миттермайер. В своей работе «Европейские и американские суды присяжных» проф. Миттермайер писал по этому поводу, что ссылка на вну­треннее убеждение лишает суд «всякой прочной основы», что «внутреннее убеждение»—это «темное выражение», располага­ющее судей относиться к доказательствам «слегка и поверхност­но, по впечатлениям смутного чувства». Самая ст. 342, формули­рующая во французском Уголовном цроцессуальном кодексе из­вестные требования, обращенные к присяжным, приспособлена как нельзя лучше к тому, чтобы действовать «впотьмах и ощупью» *.

    Можно утверждать, что отрицательное отношение к принципу внутреннего убеждения диктуется реакционными взглядами, от­рицательным отношением к суду присяжных и к демократизации суда вообще, опасением, что судья, предоставленный собствен­ной совести, перестанет слепо служить интересам эксплоататор- ских классов. Не случайно, что один из сторонников теории внутреннего убеждения, защищая этот принцип, не смог скрыть обуревавшей его тем не менее тревоги, когда писал, что «...свобода убеждения иногда грозит перейти в свободу увле­чения какими-нибудь новыми теориями...»2. '

    Совершенно неправильно поэтому видеть в отказе от принци­па внутреннего убеждения какой-то шаг вперед, какое-то новое научное открытие, предпочитая «субъективизму» судьи «объек­тивизм» доказательств.

    Противопоставление субъективизма судей объективизму дока­зательств неправильно также и по той причине, что объективные свойства доказательств не могут быть познаны иначе, как при
    помощи субъективного восприятия судьи. Доказательства, т. е. предметы и действия людей, характеризующие исследуемые в процессе следствия явления, существуют независимо от созна­ния или восприятия следователя и судьи. Они объективны, как объективен мир явлений и вещей, в котором живет человек.

    Задача следствия заключается в .правильном понимании и оценке фактов, являющихся доказательствами, но это составляет уже субъективную .сторону дела. Теория так называемой объекти­визации доказательств допускает смешение этих двух вопро­сов — вопроса об объективности доказательств и вопроса об оценке и, что не менее важно, о методе оценки доказательств.

    Задача науки заключается в том, чтобы облегчить судье и следователю наиболее безошибочное, а следовательно, и объек­тивное познание тех фактов, явлений, вещей, с которыми им приходится иметь дело как с доказательствами. Научно-техниче­ская, медицинская и всякая иная экспертиза призвана решить эту задачу. От степени развития науки и техники и степени овладения ими судьей и следователем будет зависеть успех этого дела. Несомненно, научная экспертиза, как и ряд других науч­ных приемов познания явлений и вещей, не может не оказать громадного и самого положительного влияния на успехи процес­суального доказательственного права. Успехи естествознания и технической науки (физики, механики, биологии, химии и пр.), бе­зусловно, могут оказать и оказывают значительную помощь судье в анализе различного рода обстоятельств, подлежащих судебному рассмотрению. Но .при всем том перед судьей остает­ся задача оценить все эти обстоятельства, постигнутые и понятые при помощи науки и научных приемов.

    Наука может установить вменяемость или невменяемость об­виняемого; наука может дать указания, как надо понимать, ка­кое значение, какой характер имеет тот или другой факт, может помочь восстановить тот или иной документ, ту или иную связь между фактами и т. д. Но при всем том остается еще громадный простор для оценки установленных фактов, для принятия на их основе решения, которое должно быть результатом разумно­го и свободного, т. е. не .связанного какими-либо предвзятостя­ми, анализа этих фактов.

    Вот этот анализ и принятое на 'его основе решение и составля­ют область так называемого внутреннего убеждения.

    Мы живем не только в природе, но и в обществе, «...которое, подобно природе, имеет свою историю развития и свою науку» К

    Природа, внешний мир, отражается в человеке в виде чувств, мыслей, побуждений, волевых движений, в виде так называемых идеальных стремлений, являющихся, таким образом, «идеальны­ми силами»2.

    Судья, как каждый человек, воспринимающий окружающее,
    внешний мир, -судит о кем в зависимости от своих переживаний, которые действуют на его волю, определяют принимаемые им ре­шения, определяют содержание его убеждения («внутреннего убеждения»).

    Это положение имеет чрезвычайно важное значение и для правильного понимания задач науки о судебных доказательствах.

    Из «впечатлений», «ощущений», «чувств», возбуждаемых в судье различного рода явлениями (доказательствами), склады­вается его взгляд на то или иное явление, исследуемое в судеб­ном процессе, на связь этого явления с другими явлениями. Из этих «впечатлений» или «ощущений» судья создает себе пред­ставления, откладывающиеся в его сознании в качестве опреде­ленного взгляда на «вещи», в качестве его «убеждении», назы­ваемого обычно «внутренним убеждением».

    Правильность или ошибочность этого убеждения зависит от правильности или ошибочности нашего восприятии свойств той или иной вещи, того или иного явления. Больше того. В каждом человеке его представления и понятия о частных явлениях обыч­но складываются в общую сумму взглядов, представляющих со­бой обобщение личного опыта, опирающихся на нравственные и идейные принципы своего общества, своего класса.

    Процесс формирования «внутреннего убеждения» чрезвычайно сложеи. В основе всякого индивидуального судейского убежде­ния лежат идеология и психология всего класса, к которому судья принадлежит и в интересах которого он дей­ствует. Здесь важнейшую роль играет основной принцип органи­зации общественных отношений и всего общества. В капитали­стическом обществе таким принципом является частная собст­венность, воспитывающая грабительские, хищнические навыки, привычки, хищническую психологию[36].

    Каждое общество и каждый класс общества имеют свою осо­бую мораль, свои особые взгляды на то, что справедливо и что несправедливо, свои особые представления о добре и зле. Каж­дая система нравственности имеет свои особенности, в зависимо­сти от особенностей соответствующего экономического положе­ния общественного класса.

    Вот почему является бесспорным утверждение марксистского материализма, что «...люди, сознательно или бессознательно, чер­пают свои этические взгляды, в последнем счете, из .практиче­ских условий своего классового (положения, из экономических отношений производства и обмена» 2.

    Но, сложившись под влиянием этих отношений, эти взгляды, нравственные понятия и принципы в свою очередь влияют на

    1 «И понятно, что воспитанные в этом обществе люди, можно 'сказать, с молоком матери воспринимают психологию, привычку, понятие — либо рабо­владелец, либо раб, либо мелкий собственник, мелкий служащий, мелкий чиновник, интеллигент, словом — человек, который заботится только о том, чтобы иметь свое, а до другого ему дела нет» (Левин, т. XXX, стр. 412). “ Маркс и Энгельс, Ооя., т. XJV, 93,

    т
    деятельность человека, а общественные идеи и теории, возник­нув на базе назревших задач развития материальной жизни об­щества, сами воздействуют потом на общественное бытие

    Можно ли недооценивать роль идей в развитии общества, роль идеологии в развитии человеческой деятельности? Ясно, нельзя.

    Общественные идеи оказывают решительное влияние на дея­тельность людей. Такому влиянию одинаково .со всеми людьми подвергаются и судьи, отражающие это влияние © своих судеб­ных решениях. Не случайно, например, то обстоятельство, что суды присяжных осуждают или оправдывают обвиняемых в за­висимости не только, а часто даже и не столько от фактических обстоятельств дела, сколько от довлеющих над нажми взглядов, нравственных принципов, порой даже предрассудков того круга людей, к которому они принадлежат. Суды присяжных более строго и сурово относятся к таким преступлениям, как кража, грабеж, посягательство на семейный очаг, так как эти преступ­ления им кажутся более опасными и безнравственными, чем ка­кие-либо иные[37]. Не случайно и то, что больше всего оправда­тельных приговоров © 'судах присяжных приходится да долю та­ких преступлений, как банкротство, аборт, преступления против половой йравственности.

    Роль господствующих в данном обществ^ нравственных прин­ципов, общественных идей в данном случае очевидна. Это об­стоятельство отмечают и некоторые буржуазные ученые, от взгляда которых не ускользает зависимость судебных органов и их деятельности от господствующих в данном обществе классо­вых интересов, идей, представлений, понятий[38].

    Классовый характер носит не только право всякого общества, чо и правосознание, не только совокупность правил, при помощи которых государственная власть регулирует общественные отно­шения, но и те правовые принципы, на которые опираются эти правила и которыми эти правила определяются.

    Такой же классовый характер носит и внутреннее судейское убеждение, складывающееся у судьи по каждому отдельному судебному делу не в отрыве от его положения в обществе, его классовых связей и интересов, не безотносительно к 'его классо­вому положению, к его принципам и идеологии, к его взглядам и убеждениям, а в теснейшей с ними связи и на их основе.

    Наша задача в области права, в частности судебного права, за­ключается тае в том, чтобы, искусственно исключив 'судейское убеждение, являющееся главнейшим, решающим фактором в оценке доказательств, на его место пытаться поставить какую- либо механическую силу вроде бентамовского градусника досто­верности или феррианской сфигмографии, а в том, чтобы понять подлинное содержание, действительный процесс формирования судейского убеждения, облегчить это формирование, обеспечить ему наиболёе благоприятные условия.

    Эта задача может быть правильно и успешно решена лишь на основе подлинно научной методологии подлинной науки. Такой подлинно научной методологией является диалектический мате­риализм, такой подлинной наукой является марксизм-ленинизм, великое учение Маркса—Энгельса—Ленина—Сталина. Только на этой основе учение о доказательствах может подняться на вы­соту подлинно научной теории, способной решить все стоящие перед наукой судебного права и судебной практикой задачи.

    Советское доказательственное право опирается на марксистско- ленинско-сталинскую методологию. В этом его сила в борьбе против всех и всяческих антимарксистских, лженаучных «тео­рий» и теориек, против всех и всяческих извращений и ошибок.

    Учение о судебных доказательствах особенно нуждается в правильном и подлинно научном методе.

    Судебные дела — и в стадии предварительного следствия, и в стадии судебного их рассмотрения — являются сплошь да рядом настолько сложными и запутанными, наполненными таким мно­жеством противоречий, обрывков фактов и человеческих дей­ствий, что разобраться в этом невероятном лабиринте фактиче­ских, психологических, логических и тому подобных обстоятельств можно, только твердо опираясь на гранитный фундамент науки, толькр владея -в достаточной мере надежным и испытанным на­учным методом исследования. Таким методом и является мар-ч ксистский диалектический метод.

    Описав основные черты марксистского диалектического мето­да, товарищ Сталин в своей работе «О диалектическом и исто­рическом материализме» подчеркнул особо, какое громадное значение имеет этот метод в изучении общественной жизни, ис­тории общества, какое громадное значение имеет его применение к практической деятельности рабочего класса.

    Одной из областей «практической деятельности рабочего клас­са» в сфере государственного строительства является обдаст^ судебной и следственной работу,

    Здесь' открывается широкое поле для применения Марксист- ского диалектического метода, являющегося замечательнейшим средством познания подлинного 'существа явлений и фактов, да-

    1               ющего в руки исследователя, — а судья и следователь и суть ис­следователи, — тончайшее и вернейшее оружие в борьбе за ис­тину, установление которой в сложнейших уголовных и граждан­ских делах и составляет задачу социалистического правосудия.

    § 20. Марксистский диалектический метод в (советском

    доказательственном праве

    Рассмотрение и разрешение -судебного дела — уголовного или гражданского-, безразлично, — представляет собой весьма слож­ный процесс, развивающийся в соответствии с господствующими в процессуальном праве принципами и правилами.

    В судебном процессе, а именно в процессе доказывания, от­крывается широкая область применения правил марксистского диалектического метода. Расследование и разрешение уголовно­го или гражданского дела связаны органически со всесторонним изучением и познанием явлений, их взаимосвязи, причин их воз­никновения, всей суммы тех жизненных отношений, которые не укладываются в прокрустово ложе формальной логики, замкну­той в круге суждений: да—да, нет—нет. В судебном процессе особенно важнзо для правильного разрешения дела всестороннее исследование предмета. Поэтому и раньше всего здесь так ценно применение подлинно научного метода, каковым >и является марксистская диалектика. Разоблачая оппортунистов и их софи­стические выверты, Ленин писал о марксистской диалектике, что она «...запрещает именно изолированное, то-есть однобокое и уродливо искаженное, рассмотрение предмета» К

    Диалектика — это изучение «...всей конкретной обстановки со- бытия и его развития...»[39].

    Разоблачая оппортунизм Плеханова, Ленин в 1915 г. писал: «Диалектика требует всестороннего исследования данного обще­ственного явления в его развитии и сведения внешнего, кажу­щегося к коренным движущим силам, к развитию производи­тельных сил и к классовой борьбе» [40].

    Истинная диалектика сосредоточивает свое внимание на кон­кретном, исходя из правила: «абстрактной истины нет, истина всегда конкретна». Она требует отчетливого понимания всех или по крайней мере важнейших связей, переходов, взаимозависимо­стей в их конкретности и причинности, без чего невозможна правильная оценка человеческих действий и самого человека. Формальная логика здесь недостаточна, бессильна. Формальная

    логика не в состоянии установить материальную истину, т. е. то, что действительно существует, что представляет собой действи­тельное содержание вещей и явлений и что составляет одну из важнейших задач правосудия. Формальная логика ограничивается поэтому тем, что юристы называют юридической исти­ной, т. е. тем, как определенные явления или вещи характери­зуются фактами, представленными суду сторонами, безотноси­тельно к тому, насколько эти факты отражают действительные жизненные отношения.

    Такой формально-юридический метод оценки фактов в судеб­ных делах стоит в прямой связи с формальным пониманием за­кона. Формальное понимание закона выражается в неспособности выйти за пределы его буквы, углубиться в распознавание тех действительных, жизненных отношений, которые скрываются за внешней стороной дела. С таким формальным отношением к за­кону в эксп лоатато рек ом обществе превосходно уживаются са­мый разнузданный произвол и беззаконие по отношению к одним, особенно к трудящемуся люду, и раболепское пресмыкание пе­ред другими, перед власть имущими, господствующим классом. Еще в 90-х годах прошлого столетия Ленин писал об этих осо­бенностях дореволюционных законов в России и о формально- юридическом, чиновничьем отношении к ним, говоря о правилах по взысканию с рабочих штрафов. Ленин писал, что эти правила направлены на то, чтобы сплести паутину бессмысленной казен­ной формалистики, что эти правила устанавливали такое отноше­ние к рабочим, как ко всяким мошенникам, ворам и т. п.1.

    Господство формального начала в буржуазном судебном праве и в теории доказательственного права выражается в стремлении все дело правосудия свести к одной форме, представить дело так, что уже одним точным соблюдением установленных процес­суальными законами форм достигается полнота и безошибоч­ность судебного решения. Юстиция, говорят французы, — не что иное, как формальность («jtistice nest proprement autre chose que formalitd», H ё 1 i e, op. cit., v. I, p. 203).

    Формальное начало и установление юридической истины как основная цель процесса органически связаны между собой, хо­тя буржуазные гористы нередко отказываются от термина «юри­дическая истина», предпочитая говорить именно о «материальной истине». Оставаясь, однако, на почве формально-логических суж­дений, они самое материальную истину представляют себе в ви­де результата простых формально-логических силлогизмов 2.

    Такой метод в судебных делах приводит к формальному при­менению закона, ориентируя суд в направлении узко-догматиче­ского понимания законодательных норм. При господстве такого метода судебного исследования решение, например, суда по так называемым гражданским делам не может выражать собой что- либо большее, чем простой арифметический итог, сумму слагае­мых — данных, представленных в распоряжение суда, причем са­ми эти данные не гарантируют судебному решению его соответ­ствия действительно сложившимся в жизни обстоятельствам. Са­мое требование закона не идет, как правило, дальше установле­ния формальных обстоятельств, дальше оценки этих обстоятельств с точки зрения формального применения закона.

    Какое-либо гражданское правоотношение, связанное, например, с долговым обязательством, рассматривается при таком методе исследования не с точки зрения тех жизненных условий, на поч­ве которых возникло это правоотношение и которые его обусло­вили, а с точки зрения юридических требований, выраженных по поводу подобных правоотношений в законе. С этой точки , зрения обязательство есть обязательство, дом есть дом, сделка есть сделка, и каждый из этих юридических актов влечет за собой известные последствия, предусмотренные законом и защищаемые законом при всех условиях. Если допускается какое-либо изъя­тие из этого правила по тем или другим исключительным обстоя­тельствам, то обязанность установить, доказать наличие этих об­стоятельств целиком, возлагается на заинтересованную в этом сторону — на истца, ответчика или обвиняемого.

    Действительные отношения, скрывающиеся за внешней юрвди- ческой стороной данного правоотношения, интересуют суд по­стольку, поскольку участвующая в процессе сторона в состоянии обосновать свой собственный интерес в деле.

    Это вытекает из буржуазного понимания принципа состяза­тельности и равенства сторон в процессе, в силу которого суд якобы не в праве в ходе исследования становиться на ту шга другую сторону, облегчать своим вмешательством положение одной стороны и отягощать положение другой.

    Такое поведение суда в процессе в действительности лишь ос­вящает и закрепляет неравенство сторон, особенно в случаях, когда одна сторона больше другой вооружена различными сред­ствами защиты своих интересов (лучшее знание законов, большая опытность, возможность воспользоваться помощью адвоката при

    Но попытки уложить сложную функцию правосудия в увкие -рамки фор­мальных силлогизмов заранее обречены на неудачу. Это, однако, ие мешало дореволюционным русским процессуалистам (Случевский, Коки и др.) требо­вать ограничения судебного исследования пределами «логическо-юридической связи» и высказываться против расширения рамок судебного исследования в сторону вопросов «по поводу преступления». Это та же формально-юриди­ческая точка зрения, явно противоречащая задаче установления материаль­ной истины (см[41]-, сенатское решение (1895 г.) по делу Палем, по заключе­нию Кони, Розин, Уголовное судопроизводство, 1916, стр. 392).

    Отсутствии этой возможности у другой стороны, более .сильная консультация защитника и т. д.).

    При господстве в буржуазном государстве формальной демо­кратии, скрывающей под покровом правового равенства фактическое неравенство людей, судебное исследова­ние не может не отличаться такими же качествами и осо­бенностями. Буржуазный процесс, опирающийся на принципы формального равенства и формальной законности, удовлетво­ряется, таким образом, установлением- юридической истины — установлением голого соответствия исследованных судом фактов формальным требованиям за,кона,- Но при таком положении не только не исключены, но совершенно неизбежны случаи, когда решение суда оказывается правильным лишь формально, по су­ществу же является неправильным, т. е. когда налицо положе­ние, о котором говорил'Ленин: формально правильно, а по су­ществу издевательство *.

    Этого не отрицают и буржуазные юристы, придерживающиеся старого правила — пусть погибнет мир, лишь бы торжествовала юстиция — их юстиция2.

    Понимание недостаточности формально-логического отношения к так называемым обстоятельствам дела при судебном разбира­тельстве, даже неудовлетворенность такого рода отношением к закону проникалои издавна в народное сознание, выразившее это недовольство в таких древних юридических пословицах и афо­ризмах, как, например, римский афоризм, гласящий: «summum ius, summa iniuria» (высшее право—высшая несправедливость).

    Советскому праву как праву социалистическому чужды подоб­ного рода «принципы», приносящие в жертву формально-догма­тическим требованиям юриспруденции требования жизни.

    По поводу понятий вины и ответственности в буржуазном уго­ловном праве Ленин писал, что эти понятия извращены буржу­азными юристами.

    «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли — говорят дипломаты. Закон дан для того, чтобы извращать поня­тие вины и ответственности — могут сказать наши юристы» 3, —

    писал Леши в 1901 г. о буржуазных судьях, .следовательно, и о прокурорах, проявлявших виртуозное искусство в деле чинов- ничье-юридической казуистики в целях оправдания полицейско­го произвола.

    Эта характеристика дореволюционных судей-чиновников заме­чательно правильно оценивает характер дореволюционного су­дебного процесса, пропитанного буквоедством, казуистикой, по­зволявшими прикрывать ссылками на заходы самые грубые извра­щения закона.

    Этим извращениям законов при помощи самих законов и ссы­лок на законы в угоду классовым вожделениям эксплоататоров немало помогает господствующий в буржуазном процессуальном праве формально-юридический метод.

    В советском праве нет места такого рода «методу» как вслед­ствие порочности самого этого метода, лишенного какой бы то ни были научности, так и вследствие его ненадобности, бессмыс­ленности его использования в советском процессе, не только не отрицающем классового характера своей уголовной и вообще су­дебной политики, но и неизменно его подчеркивающем.

    Формально-юридический метод действует там и постольку, где и поскольку необходимо его использование в целях маскировки классовой направленности судебной политики. Он не нужен, вре­де» там, где нет нужды в такой маскировке, где, следовательно, отпадает политическая необходимость его использования. Но и независимо от этого он неприменим в советском процессе вследствие своей непригодности для решения процессуальных задач, опирающихся на принципы внутреннего судейского убеж­дения и социалистического правосознания.

    Советский суд стремится к установлению материальной истины или, иначе говоря, настоящей правды. Поэтому здесь господ­ствует метод диалектический. В силу этого метода советский суд при разрешении, например, гражданских дел обязан входить в рассмотрение всех обстоятельств дела не только на основании данных, представляемых сторонами, и не только с точки зрения внешнего соответствия их требованиям закона, но обязательно вникая в подлиннее» существо тех или иных правоотношений.

    Этот принцип со всей отчетливостью и полнотой выражен в ст. 5 ГПК РСФСР (и в соответствующих статьях гражданских процессуальных кодексов других союзных республик).

    Статья 5 ГПК РСФСР обязывает суды «...всемерно стремиться к уяснению действительных прав и взаимоотношений тяжущих­ся...». Не ограничиваясь предъявленными -сторонами материалами, суд обязан активно содействовать выяснению действительных отношений между сторонами, требуя дополнительные' материа­лы, объяснения, документы, вызывая свидетелей, назначая экс­пертизы, принимая все меры к ограждению прав и законных ин­тересов сторон, заботясь о том, чтобы юридическая неосведом- ленность, малограмотность и подобные тому обстоятельства не могли быть использованы им во вред.

    Так советский закон обеспечивает не фЬрмальйое только, йд действительное равенство стороа в -процессе, действительную всесторонность и полноту процессуального исследования, облег- чающие установление материальной истины.

    § 21. Понятие судебных доказательств

    Переходя непосредственно к советскому доказательственному праву и к советской системе доказательств, необходимо остано­виться прежде всего на некоторых основных вопросах теории и системы доказательств,

    В формирование судейского убеждения главную, основную в решающую роль играют судебные доказательства.

    Принцип внутреннего убеждения, лежащий в основе советско­го процесса, не только не освобождает от необходимости приве­дения судебных доказательств в известную систему, но, наобо­рот, еще более подчеркивает значение такой системы, обеспечива­ющей правильное и целесообразное применение тех или других видов доказательств в соответствующих случаях. Построение системы доказательств возможно лишь на прочной научной ос­нове, «а основе научно обоснованных принципов доказатель­ственного права, что и составляет главное содержание теории доказательственного права.

    Теория доказательственного права, дающая научное обоснова­ние системы доказательств, принятых в данном, положительном процессуальном законодательстве, сосредоточивает свое внима­ние не только на принципах системы доказательств, но и на таких вопросах, как вопросы о природе доказательств, о допусти­мости тех или иных фактов в качестве судебных доказательств,

    о   бремени доказывания (onus probandi), о классификации дока­зательств, о значении и особенностях отдельных видов доказа­тельств.

    Определяя судебные доказательства, наука доказательственно­го' права подчеркивает их тождество с точки зрения самого про­цесса доказывания с обычными доказательствами, какими могут быть любые факты, события, явления, вещи[42]. Действительно, судебные доказательства — это обычные факты, те же соверша­ющиеся в жизни явления, те же вещи, те же люди, те же дей-
    £
    1вия людей. СудёбйУМй дбкйзательстйамй онй являются лишь постольку, поскольку они вступают в орбиту судебного про­цесса, становятся средством для установления интересующих суд и следствие обстоятельств, для решения интересующих суд и следствие вопросов.

    Судебные доказательства различаются как: а) факты или об­стоятельства, подлежащие доказыванию (установлению), т. е. факты, которые нужно доказать, — facta, или acta, или res рго- bandae, и б) факты, являющиеся способом, средством доказыва­ния, т. е. факты, которые используются для того, чтобы что-ли­бо доказать, — facta, или acta, или res probantes.

    Доказательства как средства доказывания и составляют пред­мет теории доказательственного права, изучающей: а) виды до­казательств (классификация), б) .принципы собирания и предъяв­ления доказательств, в) методы пользования доказательствами и г) методы оценки доказательств.

    Доказательственным правом является совокупность норм или правил, регулирующих порядок собирания, предъявления, поль­зования и оценки доказательств.

    Как теория доказательственного права, так и самое доказа­тельственное право, как это будет показано более подробно даль­ше, имеют делю не только и не столько с логическими категори­ями, логическими понятиями, совершенно необходимыми в про­цессе судебного расследования, сколько с живыми фактами, с 'Са­мой жизнью, чрезвычайно сложной и многообразной, не допу­скающей отвлеченного, чисто «логического» с собой обращения. Было бы ошибочным поэтому процесс судебного доказывания сводить к обычному процессу логического мышления, как это делает подавляющее большинство буржуазных юристов, начиная с Бентама (1827 г.), Уильза (1838 г.), Стифена (1876 г.) и кончая более поздними и современными теоретиками судебного права1.

    Надо, однако, отметить, что и в старой науке процессуального права высказывались решительные возражения против такой точ­ки зрения. Серьезные возражения против отождествления судеб­ной логики с формальной логикой выдвигал, например, еще проф. Жиряев, один из виднейших старых русских процессуали­стов, писавший в своей «Теории улик» (1855 г.) по поводу вы­сказываний Росогирта2 следующее: «Влияние теории познания на теорию улик так велико и очевидно, что некоторые кримина­листы, например, Россгирт, даже ие находят в учении о послед­них ничего юридического, и внесение главы об уликах в уголов­ный кодекс, или систему уголовного судопроизводства считают неправильным присвоением со стороны уголовной юриспруден­ции того, что собственно и исключительно должно- принадле­жать логике».

    Проф. Жиряев правильно возражал против этого мнения, ука­зывая на то, что «...условия применяемости улик не должны быть основываемы на одних лишь законах логического мышления, но зависят в от обстоятельств места, времени и т. п.» [43].

    Однако в этих выступлениях, как правило, вместо логических категорий выдвигаются на первый план психологические катего­рии, понятия «правового, чувства», судебной интуиции и т. п., что, разумеется, ни в малейшей степени не содействует правиль­ному решению проблемы.

    Указание проф. Жиряева на значение «обстоятельств места и времени» глубоко правильно, как не менее правильно его преду­преждение против опасности измерять ценность уголовных до­казательств лишь законами логики

    В судебном исследовании действуют, разумеется, и правила формальной логики. Здесь мы также имеем дело с наблюдением фактов, с методами индукции и дедукции как средствами умоза­ключения, оценки фактов, выводов из рассмотренных фактов. Тем hiе менее судебное исследование не исчерпывается применени­ем правил формальной логики, которые сами по себе оказываются недостаточными' и. голое применение которых способно увести суд и следствие на ложный путь. Особенно это надо иметь в ви­ду при анализе так называемых улик или косвен и ы х дока­зательств (preuves des preuves, indices, Indizien), оценка которых лежит преимущественно в плоскости логического анализа и умо­заключений[44].

    Не подлежит никакому оспариванию тождество процесса до­казывания обычному процессу мышления.

    Проф. Владимиров по этому поводу кстати приводит слова Гэксли о том, что величайшие научные открытия получены не какой-нибудь таинственной способностью, а обыкновенным ум­ственным процессом, применяемым каждым из нас в самых скром­ных ежедневных делах.

    «Полицейский, — писал Гэксли, — открывает преступника по следам его шагов таким же точно умственным процессом, каким Кювье восстановил образ исчезнувших животных Монмартра на основании одних только остатков их костей»[45].

    По Гэксли, процесс анализа происхождения на платье, напри­мер, чернильного пятна ничем не отличается от процесса дедук­ции и индукции, при помощи которых Адамс и Леверрье откры­ли новую планету. Процесс мышления, применяемый в судебном разбирательстве, разумеется, есть умственный процесс. Но по­добно тому, как научное мышление при всем своем сходстве с обычным мышлением с точки зрения законов про-цесса мыш­ления отличается весьма существенно от последнего, так и су­дебно-процессуальное мышление отличается и от научного и от обывательского мышления. Обычное (обывательское) мышление отличается поверхностностью, примитивностью, недостаточной' методичностью. Научное мышление пользуется строго квалифи­цированными приемами или методами оперирования с различными понятиями или явлениями, отличается определенной системой. Судебно-процессуальное мышление должно быть так же квали­фицированно, как и всякое научное мышление. Здесь еще опас­нее пользование всякого рода примитивами, приемами, лишенны­ми научного характера. Здесь чрезвычайно опасна обывательщи­на, так как суд имеет дело с такими величайшими ценностями, как свобода, честь и самая жизнь человека.

    Поэтому в уголовно-процессуальном доказывании особенно необходима строгая научность применяемых методов суждения и умозаключения, хотя и стесненная в своей полноте и глубине рамками судебного процесса, ограниченного более строгими пре­делами времени, чем исследовательская, научная работа.

    Конечно, старые юристы правы, утверждая, что осуществляе­мый при этом процесс мышления подчиняется общим законам мышления и должен регулироваться правилами логики. Здесь вполне применимы приемы доказывания, свойственные логике,— приемы индукции и дедукции Но весь процесс судебного дока­зывания, как мы говорили уже об этом выше, только к правилам дедукции и индукции сводить нельзя. Ошибочность такого поло­жения можно показать на том же примере, который приводит сам проф. Владимиров. Большая посылка: «честные люди дают правдивые свидетельские показания» и малая посылка: «Петро­ва — честный человек» не во всех случаях влекут вывод: «пока­зания Петровой правдивы». Здесь надо принять во внимание ус­ловия «места, времени и другие обстоятельства», как справедли­во укаеывал проф. Жиряев.

    Впрочем, проф. Владимиров, признавая различие мещду науч­ным и судебным исследованием и вместе с тем одобрительно ци­тируя Стэрки, непоследователен в этом вопросе: Стэрки видит

    единственного надежного путеводителя в анализе таинственных и запутанных происшествий в разуме, подкрепленном опытом, т. е. знанием людей, их быта, обычаев. Опыт жизни и корректи­рует ошибки разума, оперирующего только логическими поняти­ями.

    В уголовном процессе возможно применение дедукции — при­менение общего начала к частному случаю, суждение от общего к частному.

    Основной принцип дедукции (аксиома силлогизма) состоит в том, что правильное или истинное для целого класса явлений 'правильно или истинно для каждого из этих явлений, правиль­но или истинно для каждого случая, относящегося к этому классу. Другое правило дедукции гласит: вещи, сосуществую­щие с какой-либо вещью, сосуществуют и между собой, в мате­матике— две величины, порознь равные третьей, равны между собой.

    «Сила дедуктивного вывода, —• читаем мы у проф. Владимиро­ва, — зависит от достоверности общего положения, составляю­щего большую посылку в силлогизме. Этой большой посылкой может быть и закон природы, и эмпирический закон, и какое- либо приблизительное обобщение» Ч

    Дедукция — чрезвычайно распространенный метод суждения, с успехом применяемый в любой исследовательской работе. Надо, однако, иметь в виду, что положительные результаты примене­ния дедукция дает лишь при условии правильного отнесения различных явлений к одному и тому же классу.

    Другим методом логики является индукция, которая также вполне допустима в судебном исследовании, как и в научном ис­следовании. Индукция представляет собой заключение от извест­ных фактов к неизвестному, от частного к общему как выводу из известного и частного. Индукция спирается на презумпцию единообразия в природе, на предположение о действии в отно­шении известного ряда явлений общей причины. Самая причина определяется методом согласия и методом различия.

    Как дедукция, так и индукция вполне применимы и действи­тельно применяются 8 судебяо-атроцессуальном доказывании[46].

    В качестве примера применения индукции в практике совет­ского процесса можно привести следующую страницу ив дела по обвинению следователя Сенина во взяточничестве. Пользуясь этим методом, обвинитель так строил цепь доказательств против Сенина:                                                                                                                      ,

    «Вот Сенин взял с Левензон, Блюмы Израилевны. Сении при­знался. А вот Левензон Петр не признался. И возникает вопрос: виновен он или невиновен? Вспомним, как он защищался, дока­зывая свою невиновность таким образом: «Взятка была дана тогда, когда я сидел в тюрьме». Вот что он говорил. Верно. Как же он мог дать взятку, когда сидел в тюрьме? Но, во-первых, установлено, что в 20-х числах мая, по его собственному пока­занию, по документам дела, он, будучи препровождаем в народ­ный суд, вместе с конвоиром зашел к себе на квартиру.

    Правда, когда он был в этом уличен на суде, он сказал, что он на квартире никого не застал, или, вернее, что он на кварти­ре жену не застал, а застал только маленькую девочку, и, сле­довательно, говорить о деле никак не мог. Но Левензон затем призвался, что, уходя, он встретил свою жену, с которой успел перекинуться несколькими словами. Но для того, чтобы сгово­риться, что надо заплатить, достаточно нескольких слов, не­скольких секунд;. ведь каждому известно, что и тюремные нра­вы и тюремная почта дают широкие возможности сговора. В этом отношении очень характерен эпизод с Боннелъ, получив­шей в тюрьму капот. В капоте был карман, в кармав вшивается письмо. Письмо получается и идет обратно такой же почтой в другом капоте, который изображает почтовый баул, и переписка осуществляется самым энергичным образом. Очевидно, у Левен - зона тоже был «капот», был там карман, в который было вшито письмо. При этих условиях подготовка могла итти путем пере­писки. Он приходит домой в 20-х числах мая и здесь на секунду встречается со своей женой. И странная вещь — 29 мая он ос­вобождается, а 1 июня Левензон появляется на квартире у Сени- ва и вручает ему 5 ООО рублей. Вот фактическое положение ве­щей. Но встаньте на житейскую почву, прислушайтесь к голосу жизни и спросите, как тут обстояло дело? Так ли, как рассказы­вал Левензон, что все сделала жена, а он ничего не знает? Это­го не может быть. Как бы он ни уверял, что у нее собственные деньги, — это неправда. Не может быть, чтобы он не знал, не может быть, чтобы жена ему не говорила. Он говорит очень красноречиво, но очень неубедительно. А главное, его объясне­ния совершенно расходятся с правдой: 29 мая он был на свобо­де, а 1 июня его жена передала деньги Сенину. В таком случае, все данные говорят за то, что он в этом принимал непосред­ственное и активное участие в своих собственных личных целях.

    не принимающая .во внимание всех иных возможных данных (с, d, е, f...), способных резко влиять (и иередко в обратном направлении) на конечные ттны,                                                                                             ,         : .

    Вот почему я .думаю, что версия Лавензона несостоятельна, про­тив нее говорит правда жизни, и жизнь в вашем приговоре дол­жна будет сказать о нем свою правду.

    Посмотрите, как это дело Левензона быстро и скоропалитель­но проходит. Оно .поступает 26-го числа в губернскую прокуратуру, 29-го поступает в следственный отдел, а 30 мая Левензон на свободе. Произведен допрос Левензона? Нет. Есть какие-нибудь следственные действия, произведенные следователем? Нет. Что же случилось? Дана взятка в 5 ООО руб., и Левензон на свободе. Если Шаховнин, выпуская Левензо­на, не произвел никаких следственных действий, то это не значит, что он вообще никаких действий не произвел. Все же он некоторые действия произвел, и эти действия заключались в том, что он получил от Сенита 2 ООО руб. и незаконно освободил арестанта из-под стражи. Об этом он говорит сам в своих пока­заниях» Ч

    Сенив (следователь), Левензон (обвиняемый в том, что дал Сенину взятку через свою жену, Левензон Блюму Израилевну), Шаховнин (судья, незаконно прекративший дело Левензона) здесь изобличаются рядом фактов, из которых каждый, будучи установлен в .ставши таким образом известным (частным), ведет к новому факту (до того неизвестному), устанавливает этот факт и дает основания для утверждения виновности обвиняв-. моого.

    Здесь методом индукции — от факта установленной нелегаль­ной переписки Левензона с женой и обвиняемой Боннель, от факта появления Левензона дома, от факта прекращения о нем следственного дела, от факта получения следователем от жены Левензона 5 ООО руб. — прокурор приходит к заключению об участии в этом преступлении не только сознавшейся в нем жены Левензона, но и несознавшегося самого Левензона.

    Однако, говоря о процессе доказывания (судебного) как об обычном мыслительном процессе, не следует забывать, что каж­дое судебное дело представляет собой, как правило, эпизод классовой борьбы, где действует своя логика, не всегда и не во всем совпадающая с книжной логикой, имеющей дело с аб­страктными величинами.

    В уголовных делах не все складывается так логично, как это можно было бы ожидать. Нередко поэтому суду приходится от­вергать выводы, которые кажутся прямо вытекающими из толь­ко что установленных посылок. Можно указать случаи, когда строго логичные выводы могут оказаться ошибочными и, наобо­рот, когда истина лежит там, где, согласно правилам формаль­ной логшси, ожидать ее очень трудно.

    Вот почему правила дедукции и индукции необходимо приме­нять под контролем основного научного метода доказывания, каким является диалектический метод суждения, утверждающий единство противоположностей, обязывающий рассматривать явле­ния не изолированно одно от другого, но в совокупности всех их сторон и особенностей, во всех их «переходах» и противоречияхг.

    § 22. Вопрос об относимости доказательств в советском праве

    Важнейшим вопросом в учении о доказательствах является вопрос о том, -все ли факты, явления могут быть допущены в качестве судебных доказательств, я если- не все, то что должно являться основанием к их допущению или недопущению в этом качестве. Этот вопрос был уже частично освещен в. главе IV об английском доказательственном праве.

    Основное правило в этой области заключается в том, что в качестве доказательств допускаются обстоятельства, имеющие значение для дела, имеющие отношение к фактам, подлежащим установлению на суде.

    Исторически! Hie все факты признавались .(и признаются в зна­чительной степени в буржуазном процессуальном праве и сейчас) способными быть доказательствами. Понятие «факта» здесь су­живается, так как объем фактических обстоятельств, фактиче­ский состав преступления или * гражданского правонарушения устанавливается нормой закона, лричем эти фактические составы устанавливаются законодательством 'нередко произвольно2.

    Суд и следствие обязаны иметь дело» не с фактами вообще, а с теми фактами, которые соответствуют установленным для них в праве признакам, требованиям, круг которых определяется предметом, задачей следственного или, судебного исследования*. Это надо понимать в том смысле, что в уголовном, например, процессе должны фигурировать факты, входящие в понятие corpus

    delicti или имеющие вообще отноше-ние к преступлению «и обвиня­емому в его совершении лицу, т. е. факты, содержащие [47]в себе признаки данного преступления, а не только данного события.

    Задача уголовного или гражданского процесса в этом случае заключается в том, чтобы отобрать именно те факты, которые имеют непосредственное отношение к исследуемому вопросу, не загромождая и не осложняя процесс обстоятельствами или фак­тами, не имеющими) отношения к предмету процесса.

    Процессуальные правила и направлены на облегчение наибо­лее успешного решения этой задачи. Именно этой задаче должны служить вырабатываемые законом и судебно-следствен­ной практикой правила, приемы, методы. Мы уже видели выше, насколько несостоятельны метод доказывания и правила так называемой теории формальных доказательств, какими крупней­шими пороками страдают и правила системы доказательств, сме­нившей основанную на этой теории систему доказательств со­временного буржуазного процесса.

    Советский судебный процесс и советское процессуальное пра­во, не отвергая необходимости пользования формально-логиче­скими категориями, расширяют аналитические возможности сво­его исследования путем применения диалектического метода по­знания, являющегося строго научным, корректирующим узко­юридические методы процессуального исследования1.

    Однако • до настоящей высоты подлинной «логики фактов», по­лучающей свое истинное развитие и выражение в, диалектико- материалистической логике, даже суд присяжных, который, по замечанию Ленина, вносил живую струю в дух канцелярского формализма и схоластики, подняться не мог[48]. До этой высоты смог подняться к поднялся в действительности' только советский суд, суд социалистического государства рабочих и крестьян.

    Советское процессуальное право, не расширяя безгранично 'круг вопросов, подлежащих судебному исследованию, не. ста­вит, однако, здесь никаких формальных, условных границ, допу­ская к предъявлению на суде и следствии любых фактов. До­пустить те или иные доказательства — дело суда, обязанного при решении этого вопроса руководствоваться только одним —- стремлением к установлению истины, той материальной, или объ­ективной, истины, задачам которой подчинен весь процесс.

    Вопрос о допущении к предъявлению на суде и следствии л ю- бых фактов в качестве доказательств не следует смешивать с

    вопросом о том, какие факты должны и могут быть доказывае­мы. Этот последний вопрос в юридической литературе формули­руется как вопрос о пределах судебного исследования, как уче­ние о так называемом thesis probanda, т. е. о том, какие именно обстоятельства или положения подлежат доказыванию.

    Согласно господствующим в буржуазной теории взглядам, не все обстоятельства подлежат доказыванию. Имеется ряд таких обстоятельств, которые не подлежат доказыванию по своей оче­видности и бесспорности, или таких, доказывание которых про­тиворечит общепризнанным или установленным наукой фактам, или таких, доказывание которых противоречит господствующим в данном обществе нравственным или политическим понятиям и убеждениям. Правило о недопустимости доказывания некоторых категорий фактов вполне целесообразно.

    Нет никакой необходимости доказывать то, что по общепри­нятым понятиям не Требует доказательства (например различные научные положения, формулирующие действие законов природы, законов физики, механики и пр.). С другой сторо«ы, недопустимо пытаться доказывать на суде или следствии положения, заклю­чающие в себе утверждения, считающиеся безнравственными, политически вредными, преступными (например оспаривать антиобщественный характер, безнравственность эксплоатации че­ловека человеком, доказывать разумность капиталистической си­стемы и ее преимущества перед системой социалистической). Не может явиться предметом доказывания в суде или на следствии несогласие с теми, или другими положениями закона, нормами действующего права. Не может служить предметом судебного доказывания наличие или отсутствие того или иного закона. Это предполагается известным суду ex officio. Здесь действует пра­вило jura novit curia.

    Все эти ограничения вполне понятны в оправданы природой вещей, характером стоящих перед следствием и судом задач. Но за пределами этих ограничений, продиктованных самой логикой, разумом процесса — auctoritate rationis, суд и следствие свобод­ны в выборе доказательств, в использовании в качестве доказа­тельств тех или других фактов. Единственное ограничение ста­вится суду в этом отношении требованием не отвлекаться от своей прямой задачи, не увлекаться задачами, посторонними су­ду, не имеющими непосредственного .отношения к данному делу.

    Это требование еще римляне выразили в формуле, сохраняю­щей свою обязательность и до сего дня: «in jure non remota causa, sed proxima spectator» (суд рассматривает не отдаленную, а ближайшую причину).

    Нет сомнения, что самое установление того, что есть causa remota и что — causa proxima, представляет самостоятельную и далеко не второстепенную задачу суда 1.

    Определение или установление связи, сближение одних фак­тов, непосредственно относящихся к главному предмету судеб­ного рассмотрения, с другими фактами, не имеющими к нему прямого отношения, представляется достаточно сложной задачей. Решение этой задачи, как правило, стоит в прямой зависимости от взглядов на вещи судьи, от его точки зрения на те или иные конкретные факты и обстоятельства.

    Решая данный вопрос, суд должен исходить из своего опыта. Он должен также помнить, что суд — не исследовательская ла­боратория, имеющая право до бесконечности продолжать цепь связанных между собой звеньев, пока не будут найдены все возможные решения вопроса. Суд обязан ограничить свою иссле­довательскую работу теми обстоятельствами и теми фактами, наличие которых достаточно для того, чтобы убедиться в истин­ности и правильности принимаемого решения по данному кон­кретному делу.

    Этим самым определяются пределы исследования на предвари­тельном следствии и на суде, пределы привлечения доказатель­ственного материала.

    Действующие в советском процессе правила, относящиеся к этому вопросу, не дают оснований ограничивать свободу следо­вателя или судьи в бблыпей степени, чем это диктуется той ло­гикой процесса, о которой мы говорили выше.

    Уголовные и уголовно-процессуальные кодексы союзных респуб­лик в ряде статей дают исчерпывающий материал для определения границ следствия (предварительного или судебного', безразлично).

    Статьи 45, 47 и 48 УК РСФСР1 и ст.<ст. 112, 113, 166, 206, и 257 УПК РСФСР и др. говорят об обстоятельствах, имеющих значение для дела, раскрывая полностью это понятие и не ос­тавляя, таким образом, никаких сомнений в том, что относится и что не относится к задачам суда и следствия.

    Так, ст. 113 УПК РСФСР считает имеющими для дела значе­ние обстоятельства, выяснение которых может иметь влияние на правильное расследование дела; ст. 166 гласит: «Свидетель может быть опрашиваем исключительно о фактах, подлежащих установлению в данном деле, и о характеристике личности обви­няемого»; ст. 206 УПК говорит об обязанности следственных ор­ганов дополнить расследование в случае указания подследствен­ным обстоятельств, «...имеющих значение для дела и ранее не расследованных...».

    Такое же значение в данном вопросе имеет и ст. 257 УПК, обязывающая председательствующего в судебном заседании устранять «...из судебного следствия и прений сторон все, не име­ющее отношения к рассматриваемому делу...» (раз­рядка моя. — А. В.). Это требование, само по себе достаточно категорическое, подкрепляется указанием на обязанность предсе­дательствующего в судебном присутствии направлять следствие в сторону, наиболее благоприятствующую раскрытию истины.

    Аналогично решается вопрос о допустимости тех или иных об­стоятельств в качестве доказательств нашим Гражданским про­цессуальным кодексом[49].

    Самая ответственная и трудная задача заключается, разумеет­ся, в определении, какое же именно обстоятельство является су­щественным для дела, какое обстоятельство является имеющим для дела значение.

    Ответа ва этот вопрос в правилах советского судопроизвод­ства, как и в правилах современного судопроизводства других стран, со времени их отказа от теории формальных доказательств, найти нельзя. Это и вполне естественно, ибо таких правил на все случаи жизни нет и быть не может. А случаи эти исклю­чительно разнообразны и нередко неповторимы, о чем свидетель­ствуют многочисленные факты из судебной практики любого го­сударства.

    Общее руководящее начало здесь можно сформулировать лишь как требование исходить: а) из состава данного преступления и б) из причинной связи исследуемого обстоятельства с предметом судебного дела и его юридическими элементами.

    Таким образом, следствие и суд, разбираясь, например, в деле об убийстве, должны интересоваться фактами, относящимися к данному преступлению и ко воем тем обстоятельствам, которые, будучи так или иначе связаны с этими фактами, могут способст­вовать выяснению всего дела.

    Насколько в этом отношении опасно пытаться заранее опреде­лить возможные категории или ряды фактов, имеющих значение для дела, можно проиллюстрировать приводимыми проф. Рози­ным в курсе уголовного судопроизводства (1916 г.) примерам».

    Объясняя значение понятая относимости обстоятельств, проф. Розин пишет: «Все, что стоит за пределами намеченной ло­гическо-юридической связи или стоит лишь в отдаленной связи с делом, не может и не должно быть предметом исследования, TiaK как повело бы только к ненужному загромождению процес­са доказывания»[50].            '

    В этом рассуждении все неправильно. Неправильна преэкде всего ссылка на пределы «намеченной логическо-юридической связи», так как заранее наметить в уголовном ил» гражданском процессе пределы такой связи, как правило, совершенно невоз­можно. Эти пределы определяются не предположениями следо­вателя, а фактическими обстоятельствами дела, условиями, об­становкой совершения преступления. Нередко эти «пределы» далеко выходят за рамки самого преступления, уводя следова­теля в стадию приготовления к совершению преступления, к фактам, предшествовавшим осуществлению преступного намере­ния или плана.

    Вопрос подготовки к преступлению, приобретения орудий пре­ступления, преследования своей жертвы, подготовки на случай «провала» своего alibi, подготовки возможности скрыться от преследования, скрыть следы совершенного преступления — вот широчайшие «пределы» «логическо-юридической связи», замы­каться в которых в силу заранее принятой «наметки» совершению невозможно и вредно для дела расследования преступления.

       Ошибочны также указания на «отдаленную связь», якобы ис­ключающую необходимость для следствия интересоваться фак­тами и этого рода.

    Следствие и суд сами должны, в зависимости от конкрет­ных условий и обстоятельств, определить пределы расследова­ния, сами должны решать в каждом конкретном случае, что важно, что полезно, что необходимо .включить в поле своего внимания, сделать предметом исследования.

    Все попытки заранее определить, какие обстоятельства могут иметь значение для дела и какие не могут, обречены на неудачу, особенно в уголовных делах, где сложность и запутанность по­ложений встречаются чрезвычайно часто.

    Бошее просто в этом отношении, но все же достаточно слож­но, а в ряде случаев даже чрезвычайно запутанно и сложно, дело обстоит и в гражданских делах. Здесь предмет спора, как прави­ло, определяет ве только род доказательств, но и пределы до­казывания. Так, по исковому делу об имуществе круг доказа­тельств заранее определяется характером спорных отношений, возникших по поводу этого имущества. Поэтому если одна из сторон попытается расширить круг доказательств, включая в спорную область факты, действия, отношения, не касающиеся спорных вопросов, суд без труда может ограничить эти пополз­новения, может установить «пределы» доказывания. В споре об имуществе нет места обстоятельствам, относящимся к личным характеристикам тяжущихся, к вопросу об отношении, например, ответчика к своим соседям, к своей семье и т. д. Но и в так называемых исковых делах не всегда заранее можно установить пределы судебного исследования спорног'о вопроса, заранее опре­делить, что надлежит допустить в качестве доказательства по данному делу и что не надлежит.

    В , гражданском процессуальном праве эта достаточно 158
    сложная задача облегчается тем, что по ряду дел закоа устанавливает возможность доказывать те или другие обстоя­тельства лишь способами, указанными в законе. Это ограни­чение, естественно', еще более сокращает круг обстоятельств, способных фигурировать в деле в качестве доказательств.

    Так, по русскому дореволюционному гражданскому процессу­альному праву действовало правило о так называемых преду­становленных доказательствах. Под этим наимено­ванием разумелись. такие способы доказывания фактов, которые были установлены самим законом.

    Русское дореволюционное законодательство (Устав граждан­ского судопроизводства) устанавливало, например, что содержа­ние актов, совершенных формальным порядком илй засвидетель­ствованных, не может быть опровергаемо свидетельскими пока­заниями, за исключением случаев спора о подлоге самого акта.

    В советском гражданском процессуальном праве общее прави­ло о предустановленных доказательствах содержится в ст. 128 ГПК РСФСР, устанавливающей допустимость свидетельских по­казаний во всех случаях, кроме тех, когда закон предусматрива­ет для определенных действий и отношений письменную форму. Таков случай договора займа свыше 50 руб.; при заключении его не в письменной форме стороны не могут ссылаться на свиде­телей (ст. 211 и примечание к ст. 136 ГК РСФСР).

    Таково же требование ст. 138 ГК РСФСР о договоре о без­возмездной уступке имущества на сумму более 1 ООО руб.; здесь обязательно нотариальное удостоверение договора под страхом его недействительности. Доказывание свидетельскими показани­ями исключается.

    По ст. 217 ГК РСФСР, заемщик вправе оспаривать действи­тельность договора займа по его безденежности, доказывая, что деньги или имущественный эквивалент в действительности не были им получены от заимодавца или получены в меньшем ко­личестве, чем это показано в договоре. Но если договор дол­жен быть совершен по закону в письменной форме, оспаривание его путем свидетельских показаний не допускается, кроме слу­чаев уголовных преступлений. По такого рода делам допрос свидетелей возможен, по разъяснению Пленума Верховного су­да РСФСР от 16 ноября 1925 г., лишь в исключительных слу­чаях, но не в доказательство уплаты по векселю Ч

    Все эти случаи и составляют так называемые предустанов­ленные доказательства, исключающие какой-либо иной способ доказывания, кроме способа, установленного в законе, а следова­тельно, ограничивающие выбор доказательств[51]. .

    Наличие предустановленных доказательств в гражданском про­цессуальном праве определяется интересами прочности граждан­ского оборота, не допускающего необоснованной ломки, даже сколько-нибудь значительного колебания основания, на котором этот оборот зиждется. Здесь большая щоль принадлежит пись­менным актам и особенно актам, удостоверенным установлен­ным в законе порядком (например нотариальным). Было бы опас­но для прочности гражданских правоотношений, оформляемых ввиду их важности письменными актами, допущение их оспари­вания при помощи свидетелей. Запрещение оспаривать некото­рые факты иным способом, чем это предусмотрено законом, имеет в виду побудить граждан своевременно! принимать в за­щиту своих прав на случай возможного их нарушения меры, указанные государством в качестве гарантии охраны этих прав.

    Этот принцип логичен и целесообразен, в силу чего он удер­жался и в советском праве, хотя в измененных и значительно ограниченных рамках действия. Чт'о касается уголовного про­цесса, то здесь он неприменим и не, применяется в силу самой природы фактов, с которыми имеет'делю уголовный процесс, и в силу тех задач, которые стоят перед уголовным судом в де­ле защиты государства, общества и граждан от всяких преступ­ных посягательств на их блага и интересы.

    Таким образом, за некоторыми исключениями, установленны­ми в гражданском процессуальном законодательстве, выбор до­казательств по делу предоставлен суду, следствию, сторонам.

    Особо стоит вопрос о доказывании так называемых отри­цательных фактов.

    В классической литературе правило об отрицательных доказа­тельствах формулируется в связи с так называемым onus proban- di — обязанностью доказать выставленное положение Ч

    Старое римское процессуальное правило по этому поводу гла­сит: «ei incumbit probatio qui dicit, non qui negat» (обязанность доказывать лежит на то.м, кто утверждает, а не на том, кто отрицает).

    Бонье (Bonnier, 1843), защищая это положение, называет его принципом разума и общественной безопасности (un principe de raison et de 8ёсип1ё sociale), приложением разума и доброго чув­ства к процессу. Французский Code civil отразил это правило в ст. 1315, гласящей: «Тот, кто требует исполнения обязательства, должен доказать его. Наоборот, кто претендует на освобожде­ние от этой обязанности, должен доказать, что произвел уплату или совершил должное действие в погашение обязательства»[52].

    Здесь и возникает вопрос о возможности доказывания отри­цательного факта {fait negative).

    Мы видели выше, что английское право отрицает возмож­ность доказывания отрицательных фактов, например ссылки об­виняемого на то, что он никогда не был в таком-то месте, что он никогда не носил такого платья, не имел таких-то предме­тов, не видел такого-то человека и т. д. Повидимому, это пра­вило имеет под собой известную почву. Доказывать такого ро­да обстоятельства крайне трудно, иногда вовсе невозможно.

    Тем не менее это правило неприемлемо, так как всякое отри­цание может быть заменено положительным заявлением, отри­цательный факт может быть заменен положительным фактом. Заявляя: «Я там никогда не был», говорящий ие только отри­цает, но и утверждает, что он был в других местах, кроме дан­ного места, и в подтверждение этого он может представить различные доказательства. Кокцей (юрист XVII века) дал остро­умное разрешение этого противоречия, показа©, что отрица­тельные обстоятельства не должны приниматься как доказа­тельства не в силу своей отрицательной формы, а в силу своей неопределенности, что возможно и в отношении утвердительных фактов [53].

    Не подлежит сомнению, что предметом доказывания могут являться в равной мере как положительные, так и отрицатель­ные факты. Отрицание возможности доказывать отрицательные факты в ряде случаев может означать запрещение вообще что- либо доказывать в опровержение того или иного обвинительно­го тезиса. В ряде случаев это должно означать для обвиняемо­го невозможность защищаться против выдвинутых обвинений. Важно также иметь в виду, что доказывание отрицательного факта, иначе говоря, доказывание, что известного факта не бы­ло, не есть простое отрицание этого факта. Простое отрицание какого-либо факта, разумеется, лишено всякой доказательствен­ной силы. Но отрицательный факт можно доказывать, и доказы­вание этого факта может быть не менее убедительным, чем доказывание факта положительного [54].

    Советское доказательственное право не делает различия меж­ду положительными и отрицательными фактами и не устанавли­вает для последних никаких ограничений по сравнению с пер­выми.

    § 23. Onus probandi в советском праве

    Onus probandi — обязанность (бремя) доказывания. Об обязан­ности или бремени доказывания мы говорили уже выше (гл. IV). Эта .обязанность стоит в прямой связи с характером и принци- •пами организации самого процесса, с его историческими формами и особенностями.

    Обвинительная форма процесса возлагала эту обязанность на обвинителя по принципу: nemo judex sine actore. В древнем ма­ре наиболее полно принципы обвинительного процесса нашли свое выражение в римском судопроизводстве классической эпо­хи, когда действовали questiones perpetuae — .прототип буду­щих судов присяжных, когда право обвинения принадлежало не только специально учрежденным органам (praefectus vigilum), но и каждому римскому гражданину.

    Обвинитель собирал доказательства, для чего получал от пре­тора особый срок, а затем формулировал перед претором обвинение (nominis vel criminis delatio). Судебное производство (in judicium) происходило также путем борьбы сторон, причем и здесь обязанность обвинения и представления доказательств полностью падала на сторону, на обвинители.

    В императорскую эпоху (с 30 г. до нашей эры по 476 г. на­шей эры) частные обвинители сменяются должностными лица­ми. Инквизиционный процесс создал новый обвинительный ор­ган— promotor inquisitionis (доноситель), который обязав был представлять суду имевшиеся у него доказательства, поддер­живая обвинение.

    В Западной Европе в эпоху господства обвинительного про­цесса мы наблюдаем картину судопроизводства, аналогичную только что описанной. Доказательства и здесь представлял об­винитель, обязанности которого были весьма примитивны: испы­тание судом божиим.— водой или железом, поединок между обвинителем и обвиняемым или. их соприсяжниками.

    В эпоху инквизиционного процесса появляются прокуроры., В XIV веке во Франции мы встречаем уже этих gens du roi, призванных стоять на страже королевских интересов, вести следствие и выполнять функции обвинителей. В XVI веке ин­квизиционный процесс проник в Германию; обязанности сообщать и представлять доказательства суду в процессе обвинения и здесь полностью легли на органы государственного расследова­ния, из которых к середине XIX века выросла современная про­куратура (Staatsanwaltschaft).

    В Англии судопроизводство издревле осуществляется в со­стязательном порядке, возлагающем обязанность собирания до­казательств и их представления суду на обвинителя.

    Древнерусский процесс также носил исковой характер. Но уже в княжеский период возник экстраординарный процесс — сыск, где доказательствами были пытка, язычные молки (сви- 162

    детели), повальный обьгск, оговор и признание. Здесь обязанность доказывания не была диференцирована, она выполнялась самим «судом».

    Петр I в 1721 г. учредил должность фискалов, а в 1722 г.— прокуратуру во главе с «генерал-прокурором» — «оком госуда­ря» и «стряпчим о делах государственных»[55].

    В дореформенное время (до Судебных уставов 1864 г.) и в дореволюционную эпоху (до октября 1917 г.) прокуратура пол­ностью осуществляла функции обвинительного органа, поэтому и бремя доказывания (onus probandi) правильности предъявлен­ного обвинения целикам лежало на ней, исключая лишь незна­чительный' круг дел так называемого частного обвинения. В этом последнем случае обязанность обосновать обвинение лежали на частном обвинителе.

    В СССР возбуждение уголовного преследования перед судеб­ными и следственными органами возлагается на прокуратуру (ст. 9 УПК РСФСР). На прокуратуру же возлагается и обязан­ность поддержания обвинения на суде. Потерпевшим и другим лицам это право предоставляется лишь в случаях, установлен­ных законом (ст. ст. 8 и 50 УПК РСФСР).

    Эти правила дают, таким образом, ответ на вопрос о том, на ком в советском уголовном процессе лежит. обязанность дока­зывать правильность предъявленного обвинения. Но этим вопрос не исчерпывается. Если обязанность доказывать правильность предъявленного обвинения лежит на обвинителе, то и обвиняемый или подсудимый не свободны от аналогичной обя­занности в отношении положений, выдвигаемых ими в свою за­
    щиту. Здесь действует общий принцип: «
    actori incumbit onus probandi» или «actori incumbit probation — доказывать должен тот, кто является автором положения, требующего доказатель­ства.

    Прокурор обязан доказать свой обвинительный тезис. Проку­рор обвиняет А. в грабеже. Так как А., как и всякий гражда­нин, предполагается невиновным, пока не будет доказана его вина, т. е. так как praesumptio juris идет в его пользу, то обя­занность обосновать обвинение, доказать вину А. целиком ле­жит на прокуроре.

    В этом случае обвиняемый может ограничиться простым тре­бованием: «Докажите, что я грабитель; дайте ваши доказа­тельства». Прокурор представляет доказательства; они бесспор­ны — грабеж совершил именно А. Обвиняемый признает, что он действительно отнял у потерпевшего вещи, но утверждает, что все это была заранее условленная инсценировка, шутка. Теперь положение меняется: praesumptio juris переходит на сторону прокурора, так как факты установлены, факты говорят о гра­беже. Прокурору больше в этой части доказывать нечего. Те­перь дело обвиняемого (А.) доказать, что это был не грабеж, а шутка. Произошло перемещение onus probandi. Такое переме­щение возможно многократно по мере развертывания судебного следствия, по мере развития процесса.

    Но можно представить такое стечение обстоятельств, когда обвиняемый лишен возможности представить доказательства правильности своего утверждения. Свидетели, которые могли бы подтвердить его объяснение, ему в точности не известны, но их можно установить, так как прокуратуре они известны. Обвиняе­мый вправе просить суд обязать прокуратуру разыскать этих свидетелей, допросить их, доставить их в суд. В английской процессуальной практике встречается мнение, что такой пово­рот onus probandi на обвинителя невозможен, так как здесь действует принцип, гласящий, что большая доступность данно­го доказательства для стороны не влечет за собой возложения на нее обязанности представить это доказательство, т. е. не переносит ш эту сторону onus probandi К

    Следовательно, если данное доказательство идет в пользу обвиняемого и его можно было бы получить легче через об­винителя, обязывать обвинителя представить это доказательство нельзя. Правило о большей доступности доказательства против­ной стороне здесь не действует.

    В советском суде оно должно действовать и действует, так как советский суд не связан никакими формальными условиями и требованиями как в оценке доказательств, так и в их истре­бовании.

    В приведенном выше примере прокуратура может отклонить

    от себя обязанность onus probandi в отношении этого нового факта лишь в том случае, если докажет, что следствие исчер­пало все возможности найти указанных свидетелей, но не наш­ло их, и что, следовательно, требование обвиняемого лишено всякого основания. Но это прокурору надо доказать, т. е. при­нять на себя, хотя и в порядке предварительного оспаривания доводов обвиняемого, тяжесть доказательства.

    Но этот и подобные ему случаи не исключают правила о пе­ремещении в известных процессуальных условиях обязанности доказывания.

    У обвиняемого найдены орудия взлома, похищенные ■ вещи, деньги и пр.; обязанность доказать их легальное происхожде­ние, отсутствие какой-либо связи между обладанием ими и со­вершенным преступлением лежит при известны^ обстоятель­ствах на обвиняемом. Такими обстоятельствами могут, например, явиться другие факты, устанавливающие непричастность обви­няемого к данному преступлению.

    Однако в иных условиях доказывать преступное происхожде­ние данных вещей, их связь, а через них и связь обвиняемого с инкриминируемым ему преступлением—обязанность обвинителя.

    Было бы праздным занятием пытаться дать хотя бы приблизи­тельный . рецептарий случаев перехода onus probandi с одной стороны на другую.

    Summa summarum правило перемещения onus «probandi мож­но сформулировать лишь в том смысле, что: а) доказывание об­стоятельств, подтверждающих обвинение, входит в обязанность обвинителя; б) доказывание обстоятельств, опровергающих об­винение, входит в обязанность обвиняемого[56].

    В советском гражданском процессуальном праве вопрос о тя­жести доказывания решается в основном аналогично правилам уголовного судопроизводства. Между теми и другими правила­ми принципиальной разницы нет.

    Принцип «actori incumbit probatio» здесь действует полно­стью, хотя и с некоторыми оговорками, вытекающими из прин­ципиальной особенности' советского права — ив отрицания со­ветским правом формально-юридического подхода к процессу­альным отношениям.

    Сущность решения проблемы доказывания в советском граж­данском процессуальном праве видна из анализа ряда статей ГПК РСФСР и гражданских процессуальных кодексов других союзных республик.

    Так, в главе, посвященной исковому производству, указыва- готся обязательные элементы искового заявления и среди них доказательства, подтверждающие иск Кроме того, ст. 80 ГПК РСФСР, обязывающая суд произвести некоторые действия по предварительной подготовке дела, требует выяснения у истца в момент подачи им искового заявления того, какие могут после­довать со стороны ответчика возражения по данному иску, и представления необходимых доказательств для .подтвержде­ния иска.          i

    Уже эти статьи /указывают с достаточной определенностью, кто и в каком порядке должен представить по делу доказа­тельства и на ком, следовательно, лежит обязанность доказы­вания.

    Но ГПК РСФСР специально оговаривает эту обязанность в особой статье — ст. 118, которая устанавливает, что «каждая сторона должна доказать те обстоятельства, на которые она ссылается как на основание своих требований и возражений»[57].

    Особенностью советского принципа доказывания является то обстоятельство, что не только стороны — истец, ответчик, всту­пивший в дело прокурор или привлеченное к участию в деле так называемое третье лицо — обязаны представлять суду в подтверждение своих требований доказательств.?, но в извест­ных случаях эта обязанность лежит также и на самом.суде.

    Статья 118 ГПК РСФСР говорит: «Доказательства представ­ляются сторонами, а также могут быть собираемы по инициати­ве суда».

    Статья 5 ГПК РСФСР возлагает та суд обязанность всемерно стремиться к уяснению действительных прав и взаимоотношений трудящихся, не ограничиваясь объяснениями и материалами, представленными сторонами.

    Суд обязан оказывать обращающимся к нему трудящимся ак­тивное содействие по ограждению их прав и законных интере­сов. Нет сомнения, что суд, действуя в соответствии с этим требованием, обязан не только проявлять инициативу в собира­нии доказательств, как об этом говорит ст. 118 ГПК РСФСР, ео в случае необходимости обязан и сам обеспечить получение этих доказательств в свое распоряжение.

    Эта активная роль суда и гарантирует ему возможность вый­ти за пределы узко-юридического, формально-догматического отношения к интересам сторон, как это имеет место в буржу­азном суде. Осуществляя эту свою обязанность, советский суд получает реальную возможность решать дело не только на ос­новании того, что представляют суду стороны в качестве дока­зательств, а на основании всей совокупности обстоятельств де­ла, привлекая к своему рассмотрению и материалы, нередко остающиеся заинтересованной стороне неизвестными или недо­ступными.

    Это-то и -создает возможность установить в результате су­дебного рассмотрения истину материальную, а не юри­дическую. Такая обязанность суда превращает суд и, в частно­сти, председательствующего в активную и творческую силу, ищущую правильного решения, инициативно, творчески дей- ствующую в процессе.

    Гражданский процессуальный кодекс обеспечивает суду пол­ную и широкую инициативу в ведении, судебного разбиратель­ства, в допросе свидетелей, экспертов, в рассмотрении письмен­ных доказательств. В советском суде не действует правило гражданского буржуазного суда, отражающее строго состяза­тельный характер буржуазного судопроизводства: ne procedat judex ex officio (судья не выступает (не действует) в силу сво­его официального положения). В. советском суде, наоборот, судья выступает ex officio — действует в силу своего офи­циального положения.

    В русском дореволюционном гражданском процессе инициа­тива суда была связана! и, можно сказать, парализована, под­чинена инициативе сторон. Вся «активность» суда сводилась к таким процессуальным действиям, как назначение сроков для предварительных письменных объяснений, назначение осмотров, объявление тяжущимся о разъяснении ими некоторых обстоя­тельств и — не больше [58].          .

    Прямую противоположность буржуазному гражданскому про­цессу представляет советский гражданский процесс. Здесь нет речи о том, вправе ли председатель задавать сторонам во­просы и в каком объеме, как это имеет место в буржуазной судебной практике и в буржуазной юридической литературе. В СССР суд не связан, не ограничен, не стеснен ни объемом вопросов, ни их характером, он ограничен только одним: во­просы должны быть направлены на выяснение или, как говорит наш Гражданский процессуальный кодекс, на уяснение действи­тельных прав и взаимоотношений тяжущихся.

    В свете изложенного понятно, что советское доказатель­ственное право, провозглашая правило о бремени доказывания (onus probandi), и в гражданском процессе отводит суду доста­точно видное место, по-новому, по-иному, чем это практикуется в буржуазном процессе, понимая обязанности сторон по пред­ставлению доказательств.

    Принцип «чистого» состязательного начала в советском про­цессе неприменим [59].

    Советский принцип состязательности — это состязательность сторон плюс активное участие в судебном процессе самого суда на основе гласности и равенства сторон, на основе социалисти­ческого демократизма, являющегося важнейшей гарантией пра­вильного, справедливого осуществления социалистического пра­восудия [60].

    В советском процессе onus probandi является, таким образом, правилом, опирающимся на новые правовые принципы — ш принципы социалистического демократизма, на основе которых организуется и осуществляется в СССР дело социалистического правосудия.

    Решительно противоречат советскому принципу о бремени до­казывания попытки подменить обязанность обвинителя доказать вину обвиняемого обязаеноетью последнего доказывать свою невиновность. Такие попытки явно извращают природу советского процессуального права, исходящего из принципа презумпции не­виновности (praesumptio boni viri) обвиняемого, доколе его ви­на не доказана.

    Перенесение onus probandi с обвинителя на обвиняемого встречалось у нас в судебной практике прошлых лет, хотя и крайне редко. В таких случаях имело место всегда вмешатель­ство кассационной инстанции, которая неизменно исправляла по­добного рода грубые ошибки судов[61].

    Уголовно-кассационная коллегия совершенно правильно кас­сировала такие приговоры, прямо противоречащие основным принципам советского доказательственного права, требующего от обвинителя представления доказательств, исключающих со­мнение в правильности предъявленного обвинения и в невинов­ности обвиняемого [62].

    Отрицая обязательность для суда истолкования сомнений в пользу обвиняемого, мы рисковали бы поставить под сомнение самый судебный приговор или судебное решение. Требование советской процессуальной политики таково, чтобы все возмож­ные сомнения по данному делу были устранены, чтобы судом при вынесении приговора ‘или решения руководила не приблизи­тельная уверенность в своей правоте, а безусловная, т. е. пол­ностью соответствующая установленным по делу обстоятель­ствам. Всякое иное отношение к этому вопросу должно быть ре­шительно отвергнуто как не -имеющее ничего общего с зада­чами советской уголовной политики и социалистического право­судия.

    § 24, Классификация доказательств в советском праве

    В буржуазной теории доказательственного права по вопросу о классификации нет единства мнений. Нет здесь также един­ства) и в вопросе о принципах систематизации доказательств. Больше того, по этим вопросам имеются прямо противополож­ные, исключающие друг друга точки зрения. Это нужно сказать прежде всего о коренном делении доказательств на прямые и косвенные, — делении, столь же энергично отстаиваемом одними процессуалистами, сколь энергично отвергаемом дру­гими К

    Противники деления доказательств на прямые и косвенные ссылаются обычно на то, что и те и другие доказательства тре­буют участия логической деятельности судьи, что это деление является пережитком эпохи господства теории формальных до­казательств и не имеет никакого смысла при действии принципа внутреннего убеждения

    «В современном процессе оценка доказательств, — писал проф. Фойницкий, — стала умственным процессом судьи, и по­тому всякое доказательство предполагает участие или посред­ство мыслительной человеческой деятельности, т. е. всякое дока­зательство стало обстоятельственным или посредствующим, рациональным. Доверие личное или авторитет, как самостоя­тельные факторы доказательственного . права, более и более утрачивают значение, и оценка доказательств, став деятельно­стью мыслительной, во всех своих частях требует участия кри­тической мысли на почве реальных фактов»[63].

    Но способ оценки этих доказательств не имеет прямого от­ношения к вопросу о делении доказательств. Сколько в -этот вопрос внесено различными учеными путаницы, можно судить, например, по высказываниям такого крупного буржуазного про­цессуалиста, как Kleinschrod, который, возражая против косвен­ных' доказательств, писал: «Доказательство посредством умо­заключений— самое опасное и обманчивое», будто при прямых доказательствах нет места для судейского умозаключения [64].

    Вопреки всем доводам против разделения доказательств на прямые и косвенные, такое деление неизбежно, потому что та­кие доказательства имеются в жизни, в действительности, ибо имеются доказательства, прямо, непосредственно удостоверяю­щие искомый факт (factum probandum), и доказательства, удо­стоверяющие этот факт посредством других доказательств, лишь косвенно относящихся к искомому факту (главному фак­ту). Первые — это прямые доказательства, вторые — косвен­ные Ч

    Таким образом, деление доказательств на прямые и косвенные вполне естественно и жизненно, так как соответствует тому, что имеет место в жизни, в действительных жизненных отноше­ниях. Однако, признавая законность такого деления доказа­тельств, мы решительно отвергаем противопоставление одних другим, как более достоверных менее достоверным.

    Об     этом более подробно будет сказано ниже. Сейчас мы огра­ничиваемся сказанным лишь для того, чтобы показать тщет­ность и несостоятельность как попыток отрицать деление дока­зательств на прямые и косвенные, ибо такое деление вполне жизненно и естественно, так и попыток запутать этот простей­ший вопрос всякого рода искусственными домыслами, на кото­рых так специализировались буржуазная юриспруденция и под­ражающие ей кое-какие советские юристы.

    Доказательства классифицируются также по предмету и по источнику. По предмету — доказательства делятся на обвинительные и оправдательные. По источнику — они делятся ва непосредственные и посредствемньте.

    Классификация доказательств по предмету нам представляет­ся неправильной, чисто схоластической, искусственной. Деление доказательств на обвинительные и оправдательные крайне ус­ловно и говорит скорее о направлении использования или оцен­ки того или иного доказательства, чем о его природе. Нередки в судебной практике случаи, когда обстоятельство, фигуриро­вавшее на предварительном следствии в качестве обвинительно­го, в процессе судебного анализа теряет это свое значение, так сказать, нейтрализуется и даже при определенных условиях пре­вращается в оправдательное. В качестве примера можно со­слаться ва такой' имевший место в судебной практике случай. Гр. А. был привлечен к ответственности за соучастие в произ­водстве аборта его жене. Основанием послужило то обстоя­тельство, что гр. А. был уличен в посещении совместно с же­ной квартиры врача Б., & также в том, что из квартиры врача гр. А. вызвал по телефону карету скорой помощи, которая и доставила потерпевшую в городскую больницу, где потерпев­шая вскоре и умерла. Гр. А. изложенные факты не признал, но в оправдание свое утверждал, что на квартире врача он оказал­ся, будучи вызван туда врачом, известившим его об опасном положении его жены, что карету скорой помощи он вызвал для спасения погибавшей жены, что он всячески противодействовал намерению жены произвести аборт и накануне отказал ей в деньгах для операции, что он по собственной инициативе явился в прокуратуру и сообщил о преступлении врача, назвав его фа­милию и адрес, которых до события оа совершенно не звал. Вот обстоятельства, являющиеся доказательствами по данному делу. Но каковы они — обвинительные или оправдательные? Этот вопрос может быть решен лишь в зависимости от того, соответствует ли версия гр. А. действительности. Это должеи проверить суд. В случае неподтверждения этой версии все из­ложенные факты всей своей тяжестью лягут на чашу судейских весов против гр. А., в случае подтверждения — за него, против обвинения. В первом случае доказательства эти сыграют обви­нительную роль, во втором — оправдательную.

    Следовательно, квалифицировать те или другие доказательства как обвинительные или оправдательные заранее, исходя из их так называемой природы, нельзя. Доказательства — это факты, факты же есть факты. Их оценка, их значение зависят не толь­ко от них самих, от того, как они выглядят или воспринима­ются сами по себе, но в немалой степени еще и от сочетания этих: фактов с другими фактами, с другими обстоятельствами дела, вне связи с которыми, изолированно нельзя правильно ни воспринять, ни понять, ни оценить ни одню обстоятельство дела.

    Поэтому деление доказательств на обвинительные и оправда­тельные нельзя призвать правильным и целесообразным, не го­воря уже о том, что в отнесении доказательств к одной или другой категории играет важнейшую роль субъективная точка зрения следователя, прокурора, адвоката или судьи. То, что од­ному кажется доказательством, изобличающим в преступлении, другому таковым не кажется и им отрицается, например aHai- комство данного лица с лицом, совершившим преступление, их частые встречи до и особенно после совершения преступления, может быть даже более тесные отношения, дружба. В одних случаях такие факты могут служить в некоторой степени обви­нительным материалом, в других — нет. В одних случаях они могут уличать в соучастии, в других — доказывать отсутствие не только соучастия, но даже осведомленности о готовящемся преступлении. Это последнее особенно правильно тогда, когда преступник афиширует свои связи с людьми, пользующимися хорошей репутацией, чтобы отвести от себя всякое подозрение в преступных замыслах и подготовке преступления, чтобы та­ким способом лучше и надежнее замаскироваться.

    т

    Можно было бы говорить об обвинительных и оправдатель­ных доказательствах лишь после того, как эти доказательства были испытаны в своем' качестве в огне судебного следствия, после того, как их обвинительное или оправдательное значение определилось в самом исходе процесса. Но классификация до­казательств имеет смысл не после того, как доказательства бы­ли применены на практике, а до этого применения, для того, чтобы, пользуясь пониманием их особенностей, лучше применить их на практике. Иначе всякого рода теоретические анализы те­ряют всякое практическое значение

    Деление доказательств на непосредственные (или первона­чальные) и посредственные (или производные) вполне целесооб­разно и полностью оправдывается интересами правильного по­строения процесса. Однако и здесь необходимо предостеречь от попыток это разделение доказательств свести к противопо­ставлению одних доказательств (и именно непосредственных), как лучших (ср. a best evidence английского права), другим (и именно посредственным) как худшим. Неправильно также мнение, что при оценке посредственных доказательств суду илт следствию приходится более критически относиться к осущест­вляемому при этом умственному процессу[65]. Умственный про­цесс и в том и в другом случае остается аналогичным. Более правильно указание теории, что при оценке посредственных до­казательств, т. е. тех, которые суд получает, как иногда выра­жаются, хотя и не совсем точно, из вторых рук, необходимо больше внимания, осторожности и вдумчивости. Здесь дей­ствует правило, которое мы обязаны применять и применяем и при косвенных доказательствах, а именно — что степень досто­верности и убедительности этих доказательств обратно пропорци­ональна их удаленности от главного предмета доказывания (factum probandum): чем больше это расстояние, тем мень- ш е эта достоверность.

    Десятая копия (копия с копии) менее достоверна, чем вто­рая копия и тем более чем сам подлинник. Свидетель, осведом­ленный о каком-либо событии третьими и десятыми лицами, предполагается менее достоверным, чем очевидец.

    По поводу этого вида доказательств в английском праве имеется ряд интересных, безусловно практически ценных указа­ний. Хотя английское право и рассматривает, вообще говоря, доказательство из вторых рук (second hand evidence или hear­say evidence—свидетельство по слуху) как недостоверное дока­зательство, но оно допускает это доказательство в некоторых исключительных случаяхг. С тем категорическим отрицанием достоверности производных, или посредственных, доказательств, которое характерно для английского права, конечно, нельзя со­гласиться, так как и показания свидетелей «из вторых рук», и неподлинные письменные документы могут быть достаточно вескими судебными доказательствами. Тем не менее основное значение правила, устанавливающего обратную зависимость между убедительностью и достоверностью доказательства и его удаленностью от главного предмета доказывания, несомненно. Сформулированное в этом правиле требование обращаться в первую очередь к первоисточникам вполне разумно и законо­мерно.' Во всяком случае надо помнить, что так называемое производное доказательство, исходящее из недостаточно твер­дого и точно установленного «сточайка, не может иметь ника­кого судебного, процессуального значения и должно быть от­вергнуто. Это — глубоко принципиальный воирос, нашедший свое исчерпывающее разрешение в нашем праве в ст. 285 УПК РСФСР (и в соответствующих ей статьях уголовно-процессу­альных кодексов других союзных республик), гласящей: «До­прос начинается предложением свидетелю рассказать все, что ему лично известно по делу, избегая изложения сведений, ис­точник которых им не может быть указан». Сам закон, таким образом, предостерегает против доказательств из вторых рук, как недостаточно обоснованных и лишающих суд возможности базировать на таких доказательствах свое решение.

    Таким образом, классифицировать доказательства возмож­но по двум основаниям: 1). по их источнику и 2) по их отно­шению к искомому .факту (factum probandum). Как мы видели выше, деление доказательств по этим основаниям имеет большое практическое значение как в следственной, так и в судебной работе.

    Наконец, следует особо остановиться на вопросе о системе доказательств. Теория процессуального права обычно этого во­проса не затрагивает. Между тем, изучая доказательственное право той или другой страны и эпохи, мы вступаем именно в область системы доказательств, представляющей собой не про­стую совокупность отдельных видов доказательств, а такую совокупность, в которой виды доказательств находятся в их внутренней связи, опираются на общие для них принципы, на общую методологию их собирания, пользования и оценки. Нель­зя представлять дело таким образом, что каждый вид доказа­тельств замкнут в самом себе, не имеет связи с другими видами доказательств и что пользование данными доказательствами и оценка этих доказательств не подчинены .общим, обязательным

    для каждого вида доказательств законам процессуальной мето­дологии.

    Рассматривая различные теории доказательств — теорию фор­мальных доказательств, английскую теорию, теорию внутреннего убеждения, мы имели возможность проследить и установить в каждом из доказательств особые, характерные для всех дока­зательств данной эпохи черты, установить общие для всех них принципы, определяющие их процессуальную роль и значение.

    Так, в теории формальных доказательств таким общим прин­ципом явилось начало легальности, своими качествами формаль­но-логического порядка характеризовавшее и каждое доказа­тельство в отдельности, и все эти доказательства в их совокуп­ности. Это и обусловило возможность и право говорить о си­стеме формальных доказательств.

    Английское доказательственное право характеризуется новыми принципами, созданными длительным опытом англий­ских судов на основе так называемого law of evidence. Здесь . мы имеем в качестве руководящего начала принцип внутреннего убеждения судей, пользующихся выработанными судебной практикой правилами о достоверности и допустимости доказа­тельств, а также о способах доказывания. Это начало придает английскому доказательственному праву известное своеобразие. Это начало объединяет и превращает правила, относящиеся к данному предмету, в законченную доказательственную систему.

    Аналогичное положение мы имеем и с современными доказа­тельственными правилами других капиталистических страд. Здесь господствует начало так называемой свободной оценки доказательств, придающее правилам и принципам, на которые они опираются, особые отличия, позволяющие объединить этй правила также в особую систему доказательств -г систему так называемой свободной оценки по внутреннему убеждению и со­вести судей.

    Таким образом, каждая эпоха и каждый общественно-полити­ческий строй лиевой страны, создавшей свою судебную и про­цессуальную систему, имеет и,свою систему доказательств. Со­ветское процессуальное право, принципиально отличное от про­цессуального права капиталистических стран, создало также свою систему доказательств. Выше мы говорили уже о принципах советского доказательственного права. Все лучшее, оправданное наукой, ч;то создало процессуальное право других народов, усвоено советским процессуальным правом и перера­ботано в соответствии с новыми историческими требованиями социалистического государства рабочих и крестьян.

    Советская система доказательств опирается на принцип вну­треннего убеждения, именно социалистического убеждения судьи, вооруженного социалистическим правосознанием и под­линно научной, марксистско-ленинской методологией.

    . Каждый вид доказательств и каждое доказательство в от­дельности в этих принципах социалистического судебного пра-

    ва получили общую для них всех почву и общий руководящий источник для своего практического применения.

    Система доказательств в советском праве характеризуется глубиной, последовательностью и единством лежащих в ее ос­нове принципов. Эти принципы являются путеводной нитью для судебных и следственных работников в их сложной работе по собиранию, использованию и оценке доказательств.

    С точки зрения этих принципов необходимо изучение и каж­дого отдельного вида судебных доказательств, назначение ко­торых состоит в установлении судебной истины, в обеспечении правильного и справедливого решения уголовных и граждан­ских дел.

    § 25. Отдельные виды доказательств в советском праве

    Советский уголовный процесс знает пять видов доказа­тельств: показания свидетелей, заключения экспертов, веще­ственные доказательства, протоколы осмотров и иные письмен­ные документы и личные объяснения обвиняемого (ст. 58 УПК РСФСР и соответствующие ей 'статьи уголовно-процессуальных кодексов других союзных республик). 'Советские гражданские процессуальные кодексы указывают три вида доказательств: свидетельские показания, письменные документы, заключения экспертов (ст. ст. 128, 140, 152 ГПК РСФСР и соответствующие статьи гражданских процессуальных кодексов других союзных республик). Обратимся к краткому рассмотрению наиболее важ­ных вопросов, связанных с каждым из этих видов доказательств в отдельности.

    А.     Объяснения обвиняемого и ответчика

    Буржуазный уголовный процесс нового времени допускает в качестве доказательства объяснения подсудимого, причем в од­них странах (Франция, Германия, Россия — дореволюционное право) эти объяснения ничем не ограничиваются, в других стра­нах (Англия до 1898 г., когда обвиняемый получил право да­вать суду объяснения по любому делу) они ограничиваются от­ветом на вопрос суда, признает ли подсудимый себя виновным (guilty) или невиновным (non guilty). Такое ограничение, ко­нечно, лишено всякого разумного основания. Оно мотивируется совершенно неправильным взглядом английского права на по­ложение обвиняемого в процессе, якобы не допускающее до­проса обвиняемого в качестве свидетеля по своему делу. Но та­кой мотив является чисто формальным, сугубо искусственным и потому должен быть отвергнут; это и было сделано изданием закона 1898 г.

    Положение обвиняемого в уголовном процессе, как и ответ­чика в гражданском процессе, отличается от положения других 176

    лид, характеризуется известным своеобразием. Было бы -непра­вильно поэтому не делать никакого различия между их положе­нием на суде и положением свидетелей или экспертов. Доста­точно напомнить, что обвиняемый и ответчик — лица, заинтере­сованные в деле больше, чем кто-либо другой. Это наклады­вает известный отпечаток и на отношение к ним со стороны суда, обязанного более критически относиться к их объясне­ниям. Тем не менее обвиняемый (подсудимый) и ответчик не должны и не могут рассматриваться в качестве неполноценных участников процесса, тем более в качестве неполноправных субъектов процесса.

    С другой стороны, было бы ошибочным придавать обвиняе­мому или подсудимому, вернее, их объяснениям, большее значе­ние, чем они заслуживают этого как ординарные участники про­цесса. В достаточно уже отдаленные времена, в эпоху господ­ства в процессе теории так называемых законных (формальных) доказательств, переоценка значения признаний подсудимого или обвиняемого доходила до такой степени, что признание обвиня­емым себя виновным считалось за непреложную, не подлежа­щую сомнению истину, хотя бы это признание было вырвано у него пыткой, являвшейся в те времена чуть ли не единственным процессуальным доказательством, во всяком случае, считавшейся наиболее серьезным доказательством, «царицей доказательств» (regina probationum).

    К этому в корне ошибочному принципу средневекового про­цессуального права либеральные профессора буржуазного права ввели существенное ограничение: «царицей доказательств» соб­ственное признание обвиняемого становится в том случае, когда , оно получено правильно, добровольно и является вполне соглас­ным с другими установленными по делу обстоятельствамих.

    Но если другие обстоятельства, установленные по делу, д о- казывают виновность привлеченного к ответственности ли­ца, то сознание этого лица теряет значение доказательства и в этом отношены! становится излишним. Его значение в таком случае может свестись лишь к тому, чтобы явиться основанием для оценки тех или других нравственных качеств подсудимого, для понижения или усиления наказания, определяемого судом.

    Вопрос, однако, приобретает совершенно другое значение, ес­ли сознание обвиняемого или подсудимого' является един­ственным доказательством по делу.

    Каково в таком случае должно быть к нему отношение след­ствия или суда? Ответ на этот вопрос возможен лйшь на ос­нове строго критического отношения суда или следователя к объяснениям обвиняемого. Одной из гарантий правильности реше­ния этого вопроса является безусловно объективное отношение к делу следственных и судебных органов. Наоборот, главное

    препятствие к правильному решению этого вопроса — это некри­тическое, предвзятое отношение к обвиняемому и неуменье в должной степени использовать все обстоятельства, сопровожда­ющие исследуемое событие, какими бы отдаленными от пред­мета следственного исследования они ни казались.

    Практика следственной работы говорит, что там, где совер­шено преступление, кроме жертвы преступления и преступника, неизменно имеются многочисленные «свидетели» — следы, раз­личные вещественные доказательства, способные при достаточ­ном уменьи и внимании следователя внести в самое запутанное дело известную ясность.

    Преступление всегда сопровождают либо видимые, либо не­видимые «свидетели». От искусства следователя зависит неред­ко выявить, сохранить и представить в суд этих «свидетелей». До какой степени преступления, даже окруженные таинствен­ностью и представляющиеся загадочными, разгадываются с по­мощью неизменно сопутствующих каждому такому событию об- • стоятельств, показывает дело об убийстве на о. Врангеля док-, тора Вульфсона.

    Это убийство совершено было на далекой полярной зимовке, в пути, в полярную ночь, когда свидетелями этого преступле­ния были застопоренные ыарты и несколько ездовых собак. Отсутствие свидетелей и запирательство обвиняемых — Старце­ва и Семенчука — ие помешали, однако, раскрытию преступле­ния и 'установлению истины [66].

    "Объяснения, даваемые на суде любым участником процесса, должны быть тщательно проверены путем сопоставления их друг с другом (если таких объяснений несколько и разного ха­рактера: обвиняемого, свидетелей), с заключением экспертизы . (если таковая участвовала в деле), с вещественными доказатель­ствами и т. д. Объяснения же обвиняемого или ответчика долж­ны проверяться с особенной тщательностью в силу их заинте­ресованности в исходе дела и в силу их особого положения в процессе именно как обвиняемого или ответчика. Это важно иметь в виду как вследствие опасности при некритическом отно­шении к объяснениям этих лиц совершения судом серьезных, иногда непоправимых ошибок по отношению к самим обвиняе­мым, так и вследствие опасности оставить подлинных виновни­ков преступления нераскрытыми, (неизолированными и ненака­занными.

    История судебных процессов знает немало случаев так назы­ваемых самооговоров, совершаемых обвиняемым под влиянием самых разнообразных' мотивов. В одних случаях обвиняемый признает себя виновным в более легком преступлении, чтобы скрыть свое участие в более тяжелом преступлении, в других

    случаях он это делает в интересах сокрытия своих сообщников, в третьих — из какого-либо иного расчета. Известны случаи, когда и вовсе невиновные в приписываемом им преступлении признаются в том, чего они не совершали, уступая увещеваниям следователя, а иногда и более грубым 'нарушениям следственны­ми органами требований закона, обязывающего к объективности и добросовестности в расследовании дела. Известны случаи, когда признавшие свою вину «преступники» упорно настаивают на своих признаниях даже при отсутствии самого факта совер­шения преступления *.

    Не случайно поэтому правила уголовного судопроизводства особо тщательно стремятся определить положение обвиняемого как на предварительном следствии, так и «а суде.

    Советское право, определяя общие условия производства предварительного следствия, обеспечивает обвиняемому полную возможность всестороннего выяснения всех обстоятельств дела, Наш закон требует от следствия выяснения не только уличаю­щих, но и оправдывающих обстоятельств, обстоятельств, не только усиливающих, но и смягчающих степень и характер от­ветственности обвиняемого (ст. 111 УПК РСФСР). Закон тре­бует полного и всестороннего расследования дела, запрещая следователю отказывать обвиняемому (или потерпевшему) в допросе свидетелей, экспертов, в собирании других доказа­тельств, если только обстоятельства, об устазговлешш которых они ходатайствуют, могут иметь-значение для дела (ст. 112 УПК РСФСР).

    Статья. 136 УПК РСФСР специально оговаривает недопусти­мость для следствия домогаться показаний или сознания обви­няемого путем насилия, угроз и других подобных мер. Статья 137 УПК РСФСР требует производства допроса обвиняемых при стечении нескольких обвиняемых по одиому делу порознь, чтобы предупредить таким образом возможность сговора между ними.

    Оберегая каявество предварительного следствия, УПК РСФСР и уголовно-процессуальные кодексы других союзных республик устанавливают требование объявлять обвиняемому об оконча­нии следствия с предъявлением ему всего следственного произ­водства, чтобы обвиняемый мог дополнить следствие теми или другими материалами (ст. 206 УПК РСФСР).

    Все эти требования нашего Уголовно-процессуального кодекса направлены к одной цели — обеспечить возможную полноту следствия, не 'ставить следствие и суд в какую-либо зависи­мость от образа действий обвиняемого. Обвиняемый может со­знаться или не созшться, давать правдивые или лживые объяс-

    нения, участвовать в следствии или ие участвовать, — от этого ни в какой мере не должны зависеть ни ход следствия, ни его результаты.

    С другой стороны, активное участие в следствии обвиняемо­го, нередко проявляющего свою активность для того, чтобы сбить следствие с правильного пути, запутать и замести, следы своего преступления, тоже не должно ни в какой степени влиять на расследование дела и следствия, обязанного действовать в соответствии с собственным планом следственных мероприятий, с собственными интересами, определяемыми исключительно за­дачей всестороннего освещения дела, установления судебной истины.

    Поэтому обвиняемый в уголовном процессе не должен) рас­сматриваться как единственный и самый достоверный источник этой истины.    .           '

    Нельзя поэтому призвать правильными такую организацию и такое направление следствия, которые основную задачу видят в том, чтобы получить обязательно «признательные» объяснения обвиняемого. Такая организация следствия, при которой показа­ния обвиняемого оказываются главными и—еще хуже — един­ственными устоями всего следствия, способна поставить под удар все дело в случае изменения обвиняемым своих показаний или отказа от них.

    Несомненно, следствие может только выиграть, если ему удастся свести объяснения обвиняемого “ на уровень обычного, рядового доказательства, устранение которого из дела неспо­собно оказать сколько-нибудь решающего влияния на положе­ние и устойчивость основных установленных следствием фактов и обстоятельств.

    Это положение, как нам кажется, является одним из важней­ших методологических правил, строгое применение которого чрезвычайно облегчает задачи следствия, ускоряет развитие следственных действий и гарантирует следствию значительно больший успех, чем это может быть при отказе от руководства этим правилом.           |

    Однако не следует это правило понимать абстрактно', отвле­каясь от конкретных особенностей того или другого уголовно­го дела, особенно же такого, в котором участвует несколько обвиняемых, связанных к тому же друг с другом в качестве со­общников. В таких делах вопрос об отношении к объяснениям обвиняемых, в частности к таким их объяснениям, которыми они изобличают своих сообщников, соучастников общего преступле­ния, должен решаться с учетом всего своеобразия таких дел — дел о заговорах, о преступных сообществах, в частности, дел . об антисоветских, контрреволюционных организациях и группах.

    В таких процессах также обязательна возможно более тща­тельная поверка всех обстоятельств дела, — поверка, контроли­рующая самые объяснения обвиняемых. Но объяснения обвиня­емых в такого рода делах неизбежно приобретают характер и 180

    значение основных доказательств, важнейших, решающих дока­зательств. Это объясняется самими особенностями этих обстоя­тельств, особенностями их юридической природы.

    В своей обвинительной речи по делу антисоветского троц­кистского центра, рассматривая доказательства, собранные следствием против обвинявшихся по этому делу троцкистских заговорщиков, обвинитель указывал по этому вопросу, что ха­рактер этих доказательств предопределяется характером самого дела. Как известно, доказательства создаются преступлением, а это обязывает следствие исходить из того материала, который имеется в действительности, учитывая все отличительные ка­чества этого материала.

    Какие требования в делах о заговорах следует предъявить к доказательствам вообще, к объяснениям обвиняемых как до­казательству в частности?

    В процессе по делу антисоветского троцкистского центра об­винитель говорил: «Нельзя требовать, чтобы в делах о загово­ре, о государственном перевороте мы подходили с точки зрения того—дайте нам протоколы, постановления, дайте членские книж­ки, дайте номера ваших членских билетов; нельзя требовать, что­бы заговорщики совершали заговор по удостоверению их преступ­ной деятельности в нотариальном порядке. Ни один здравомы­слящий человек не может так ставить вопрос в делах о госу­дарственном заговоре. Да, у нас на этот счет имеется ряд до­кументов. Но если бы их и не было, мы все равно считали бы себя вправе предъявлять обвинение на основе показаний и объ­яснений обвиняемых и свидетелей и, если хотите, косвенных улик...». И дальше: «Мы имеем в виду далее показания обвиня­емых, которые и сами по себе представляют громаднейшее до­казательственное значение. В процессе, когда одним из доказа­тельств являлись показания самих обвиняемых, мы не ограничи­вались тем, что суд выслушивал только объяснения обвиняемых? всеми возможными и доступными нам средствами мы проверяли эти объяснения. Я должен сказать, что это мы здесь делали со всей объективной добросовестностью и со всей возможной тща^ тельностью» К

    Таким образом, в делах о заговорах и других подобных де­лах вопрос об отношении к показаниям обвиняемого должен быть поставлен с особой осторожностью как в смысле их при­знания в качестве доказательства, так и в смысле отрицания за ними этого качества. При всей осторожности постановки этого вопроса/ нельзя не признать в такого рода делах самостоятель» ноого значения этого вида' доказательств.

    Конечно, в подобного рода делах, как и вообще в делах с несколькими обвиняемыми, может иметь место так называемый оговор, ложное показание, являющиеся следствием либо ошибг ки, либо умысла.

    Оговор — это опаснейшее средство в руках обвиняемого, .опаснейшее орудие против правосудия. Это, как определил его проф. Владимиров, «...мутный источник — черпать из него сле­дует осторожно, и оценка достоверности его сложна»[67].

    Но в руках следствия, внимательно и умело пользующегося средствами исследования, оговор теряет свою остроту и опас­ность. Позволяю себе вновь обратиться по этому вопросу к материалам судебного процесса по делу антисоветского троц­кистского центра,

    «Для того чтобы отличить правду от лжи на суде, — говорил в своей обвинительной речи обвинитель, — достаточно, конечно, судейского опыта, и каждый судья, каждый прокурор и защит­ник, которые провели не одни десяток процессов, знают, когда Обвиняемый говорит правду и когда он уходит от этой правды в каких бы то ни было целях. Но допустим, что показания об­виняемых не могут служить убедительными доказательствами. Тогда надо ответить на несколько вопросов, как требует от нас наука уголовного процесса. Бели эти объяснения не соответ­ствуют- действительности, тогда это есть то, что называется в науке оговором. А если это оговор, то надо объяснить причины этого оговора. Эти причины могут быть различны. Надо пока­зать, имеются ли налицо эти причины. Это может быть личная .выгода, личный расчет, это желание кому-нибудь отомстить И т. д. Вот если' с этой точки зрения подойти к делу, которое разрешается здесь, то вы в своей совещательной комнате долж­ны будете также проанализировать эти показания, дать себе от­чет в том, насколько убедительны личные признания обвиняе­мых, вы обязаны будете веред собою поставить вопрос % о мо­тивах тех или иных показаний подсудимых или свидетелей. Об­стоятельства данного дела, проверенные здесь со всей возмож­ной тщательностью, убедительно подтверждают то, что говори­ли здесь обвиняемые. Нет никаких оснований допускать, что Пятаков не член центра, что Радек не -был на дипломатических дриемах и не говорит с господином К- или с господином X., или .с каким-нибудь другим господином, — как его там звать,— что он с Бухариным не кормил «яичницей с колбасой».каких-то при­давших неофициально к нему лиц, что Сокольников не разгова­ривал с каким-то представителем, «визируя мандат Троцкому», Все то, что говорили они об их деятельности, проверено эксперт тизой,-предварительным допросом, признаниями и показаниями и все это не может подлежать какому бы то ни было сомнению. . Я считаю, что все эти обстоятельства позволяют утверждать, что в нашем настоящем судебном процессе если есть недоста­ток, то недостаток не в том, что обвиняемые сказали здесь Все, что они сделали, а что обвиняемые все-таки до конца ие раюскаг зали всего того, что они сделали, что они совершили против Советского государства.

    1 Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, стр. 291. • •          1

    Но мы 'имеем, товарищи судья, такой пример и в прошедших процессах, — и я прошу вас иметь это в виду и при окончатель­ной оценке тех последних слов, которые пройдут перед вами через несколько часов. Я напомню вам о том, как, скажем, по делу объединенного троцкистско-эиновьевского центра некото­рые обвиняемые клялись вот здесь, на этих же самых скамьях в своих последних словах, — одни прося, другие не прося по­щады, — что они говорят всю правду, что они сказали все, что у них за душой ничего не осталось против рабочего класса, про­тив нашего народа, против нашей страны. А потом, когда стали распутывать все дальше и дальше эти отвратительные клубки чудовищных, совершенных ими преступлений, мы на каждом шагу обнаруживали ложь и обман этих людей, уже одной но­гой, стоявших в могиле.

    Если можно сказать о недостатках данного процесса, то этот недостаток я вижу только в одном: я убежден, что об­виняемые не сказали и поло-вины всей той правды, которая со­ставляет кошмарную повесть их страшных злодеяний против нашей страны, против нашей великой родины!»г.

    Так должен ставиться, по моему мнению, вопрос об оценке показаний обвиняемого как одного из видов судебных дока­зательств.

    Следствие и суд должны считаться с такими фактами, как притворство, хитрость, прямой обман, используемыми обвиняе­мыми в целях самозащиты. В противоположность английскому праву, угрожающему обвиняемому, подобно свидетелю, за лож­ные показания перед судом ответственностью как за клятво­преступление (Evidence Act, 1898), советское право не прирав­нивает'обвиняемого к свидетелю и не угрожает ему уголовной карой за ложь на суде и следствии. Но советское право рас­сматривает показания обвиняемого как особый вид доказа­тельств, как это прямо следует из ст. 58 УПК РСФСР и ана­логичных ей статей уголовно-процессуальных кодексов других союзных республик.

    Своеобразие этого «вида доказательств» объясняется еще и тем, что обвиняемый не только представляет суду и следствию доказательства, но и корректирует, допо-лняет или опровергает другие доказательства. Отсюда — ряд прав$вых условий, ряд процессуальных правил,' регулирующих положение обвиняемого в процессе (право, например, на принесение жалоб но поводу следственных действий, нарушающих закон и интересы обвиня­емого, право на ознакомление со следственным производством, право дополнения* следствия, предъявления доказательств и т. д.)2.

    Наделение обвиняемого процессуальными правами является чрезвычайно важным с точки зрения интересов ве только обви­няемого, но и самого государства, с точки зрения интересов правосудия.

    Положение обвиняемого в процессе не только в качестве его объекта, но и в качестве субъекта процессуальных прав —. одно из важнейших условий, обеспечивающих показаниям об­виняемого значение судебного доказательства.

    Аналогичное значение принадлежит объяснениям на суде от­ветчика или истца. В этом отношении советское право не уста­навливает для суда никаких обязательных правил оценки этих объяснений в качестве доказательств. Сделанные в суде сто­ронами признания оцениваются -нашим судом по внутреннему убеждению и никакой предустановленной законом силы не име­ют. В случае, например, признания ответчиком предъявленного к нему иска суд не обязан вынести решение, соответствующее этому признанию. Исходя из обязанности выяснения действи­тельных отношений между тяжущимися, как это установлено ст. 5 ГПК РСФСР и соответствующими статьями гражданских процессуальных кодексов других союзных- республик, суд мо­жет отвергнуть признание ответчика в качестве основания свое­го решения и постановить иное решение, чем это вытекало бы из сделанного ответчиком признания.

    Гражданские процессуальные кодексы союзных республик не знают правила, аналогичного предусмотренному ст. 282 УПК РСФСР и соответствующими ей статьями уголовно-процессуаль­ных кодексов других союзных республик, позволяющего суду при признании подсудимым правильным предъявленного ему обвинения не производить судебного следствия и непосредст­венно перейти к прениям сторон. Тем не менее при наличии признания иска ответчиком гражданский суд также вправе пе­рейти прямо к прениям сторон.

    Ясно также, что суд может принять или отвергнуть призна­ние ответчика либо полностью, либо в какой-либо части, соот[68] ветственно ограничив или расширив рамки судебного следствия. Советское гражданско-процессуальное право стоит, таким об­разом, на позициях, противоположных, например, французскому гражданскому праву, опирающемуся на теорию так называемой неделимости признания, в силу которой признание либо полностью принимается за основу решения, либо пол-? ностью отвергается.

    ли правильна предложение вовсе исключить из процессуального права эго понятие, как это защищает проф. Строгович (см. «Уголовный процессу 1938, стр. 136). Подозреваемый — тот, на кого падает (подозрение' при усло­виях, указанных в ст. 100 УПК РСФСР и в соответствующих -статьях уго­ловно-процессуальных кодексов друг,их союзных республик. Замена слова «подозреваемый» словом «свидетель» ничего, разумеется, ие изменит в суще­стве дела, как ошибочно думает проф. Строгович. Другой вопрос — о недо­пустимости! зачислять в «подозреваемые» граждан без достаточных к тому оснований. Но это дело унсе не закона и права, а такта и практики,

    Б. Свидетельские показания,

    Свидетельские показания — один из наиболее древних и рас­пространенных видов судебных доказательств. Нет ни одной системы доказательств, которая ве отводила бы свидетельским показаниям более или менее прочного места среди всех других видов доказательств. И это вполне понятно, так как живое слово непосредственного очевидца события, спокойно и объ­ективно повествующего следствию и суду об обстоятельствах этого события, о преступнике, об обстановке преступления и т. д., Hie может не иметь громадного значения для судебного решения.

    Свидетельские показания—это важнейшее средство раскрытия тайны совершившегося преступления, свидетель — это важней­ший источник формирования внутреннего судейского убежде­ния, основы всего современного судопроизводства.

    Свидетельствование на следствии и перед судом — это важ­нейшая государственная обязанность и общественный долг че­ловека и гражданина, нередко сопряженные со значительными трудностями и опасностями.

    Так смотрит на свидетельскую обязанность закон, преследу­ющий не только тех, кто недобросовестно относится к выпол­нению этой своей обязанности (лжесвидетельство), но и тех, кто по тем или иным мотивам уклоняется от явки к следствию и суду, от дачи показаний у органов расследования или в су­де1.

    Такое отношение к свидетельским показаниям современного законодательства и судебной практики до последнего времени (до конца XIX века — начала XX века) объяснялось, уверенно­стью как в безошибочности показаний свидетелей, в наиболь­шей объективности и достоверности их впечатлений, с одной стороны, так и в правильности передачи свидетелями этих впе­чатлений следствию и суду, с другой.

    Поэтому-то старое право противопоставляло свидетеля, даю­щего показания ва основании личных восприятий, свидетелю, дающему показания со слов других, — правило, доведенное до своего логического предела английской доказательственной си­стемой, решительно отвергающей так называемое hearsay2.

    Русское дореволюционное право избегло этой крайности, допустив в известных пределах свидетельство по слуху. Этими пределами является возможность проверки источника по-казаяий по слухам3.

    Действующее -советские ораво держится аналогичного прави­ла: в основу свидетельского показания должно быть положено то, что лично известно свидетелю. Сообщение сведений, не лично ему известных, однако, не исключено; в этом случае должен быть указан источник этих сведений 1.

    Авторитетность свидетельских показаний презюмируется до* бросовестностью и способностью свидетелей правильно воспри­нимать и передавать воспринимаемые впечатления. Свидетель предполагается обладающим всеми необходимыми для этого физическими и психическими) свойствами: нормально развитыми органами чувств, нормальной психикой и нормальным умствен­ным развитием.

    Люди, не обладающие этими качествами, не могут быть сви­детелями. УПК РСФСР по этому поводу прямо говорит: «Не могут быть вызываемы и допрашиваемы в качестве свидетелей: ...2)* лица, которые ввиду своих физических и психических не­достатков не способны правильно воспринимать имеющие зна­чение по делу явления и давать о них правильные показания» (ст. 61)2.

    Несмотря на различного рода ограничения круга лиц, призна­ваемых способными к свидетельству (кроме указанных выше, исключаются в разных странах: священники — по поводу фак­тов, ставших им известными на исповеди; поверенные — по фактам, доверенным им их клиентами; различные должностные лица и пр.), свидетельские показания являются наиболее часто встречающимся видом доказательств*

    Естественно, что проблема свидетельских показаний зани­мает первостепенное место и в теории доказательственного права.

    Основным вопросом, привлекающим здесь всеобщее внима­ние, является вопрос о степени достоверности показаний сви­детелей и мерах устранения возможных судебных ошибок, об­условленных ошибочностью свидетельского восприятия и пере­дачи суду свидетелями своих впечатлений.

    Ряд наблюдений над 'свидетельскими показаниями, проведен­ных различными криминалистами (Вильям, Штерн, Гросс, Лист, Борет, Липман, Бине, в России — Елистратов, Завадский и др.), дал основание оспаривать безусловную и безоговорочную до­стоверность свидетельских показаний даже добросовестных и нормально развитых людей.

    Свидетельские показания, как показали опыт и эксперимен­тальные исследования, сплошь и рядом страдают глубокими разноречиями, проистекающими от чрезвычайно различного ка­чества восприятия свидетелями тех или других явлений. Спо­собность правильного и точного восприятия явлений, с одной стороны, длительность сохранения в памяти и сознании воспри­нятого, с другой стороны, наконец, объективность изложения или передачи своих впечатлений — вот обстоятельства, опреде­ляющие содержание, характер и степень правдивости показаний свидетеля. Личная добросовестность, правдивость, чувство от­ветственности свидетеля за сказанное на следствии и суде •играют в этом деле не исключительную и далеко не решающую роль. Самые правдивые и добросовестные свидетели нередко впадают в противоречие с действительностью и грубо ошиба­ются вследствие плохого или даже просто неправильного воспри­ятия фактов, свидетелями которых они явились. Громадную роль здесь играют «наблюдательность и память.

    «Качество наших восприятий и ощущений, — читаем мы у Штерна,—зависит от целого ряда моментов, влияние которых на правильность, точность и достоверность апперцепции может учесть только наука. Исследуя остроту и силу зрения или слу­ха, впечатлительность обоняния, вкуса и осязания, способность различать цвета, локализировать звук, определять простран* сто и время, наконец, выясняя, какова сфера воспринимаемого •одновременно, наука во воем этом’ устанавливает границы, указывает нормы и отмечает индивидуальные особенности; она .регистрирует обманы чувств и ошибки суждений, которые гос­подствуют в различных областях ,нашей психики и переплета­ются с восприятиями, точно соответствующими действительно­сти. Наряду с этим наука должна выяснить, насколько способ­ны мы сохранять, воспроизводить и признавать вновь впечатления, полученные от предметов известной груп­пы; она может показать, что память о некоторых явлениях; вообще, .не заслуживает доверия, если только мы не .восприни­маем их с сознательным намерением запомнить, и что, напротив,

                          '   1.87

    известным «впечатлениям свойственна те'ндейщия — автоматиче­ски воскресать в вашей памяти» *.

    Работы Штерна, Листа и др. создали целое новое направле­ние в психологии — психологию свидетельских показаний, в ко­торой наряду с правильными и естественными положениями о природе и зависимости свидетельски* показаний от разного рода материальных факторов с течением времени нагромоздилась куча всякого quasi-научного хлама, дискредитирующего эту отрасль знания[69].

    Крупнейшим недостатком этого 'направления явились тенден­ции дезавуировать значение свидетельских показаний, как не заслуживающих доверия, заменить живых свидетелей в судеб­ном процессе «не лгущими» свидетелями, в виде вещественных доказательств, якобы являющихся единственно достоверными доказательствами.

    Такого рода тенденции оказываются весьма удобными для буржуазного классового суда, особенно в периоды обострения сопротивления пролетариата и усиления попыток эксплоататоров подавить, не останавливаясь ни перед какой жестокостью, освободительное движение * пролетариата.

    В такие периоды живые свидетели — люди, трудящиеся — представляют для буржуазии значительные «неудобства по срав­нению с вегвдми-свидетелями, с вещественными доказатель­ствами, допускающими какие угодно-фальсификации и подделки. Примером такого рода беззастенчивой подделки этих «не лгу­щих» свидетелей является недавний процесс 44 депутатов-коммуч нистов в Париже. На этом процессе в качестве главного «сви­детеля» обвинения фигурировало искаженное, фальсифициро-* ванное письмо депутатов к зкс-премьер-министру Даладье.

    Буржуазной юстиции такие «свидетели» вместо живых сви** детелей, могущих явиться грозными разоблачителями бессудзд эксплоататаров, гораздо приемлемее, сподручше. Ссылки же на

    «научные» методы оценки доказательств — только неудачная, хотя и неизменно практикующаяся в подобных случаях маски­ровка подлинных целей и стремлений этик господ. Свидетель — живой человек, высоко развитый 'Интеллектуально, хорошо по­нимающий свою роль и свой долг перед своим обществом и государством,—вот единственно надежная опора подлинно объ­ективного и научно организованного следствия. *

    Судья в живом общении со свидетелями, честными патриота­ми своего отечества, более надежно и правильно, чем при ка­ких-либо других условиях, в состоянии применить к расследо- 4 ванию подлинно научные методы,, найти в запутанны» обстоя­тельствах уголовного дела истину и принять решение, соответ­ствующее этой истине.

    Судья должен, разумеется, критически оценивать свидетель­ские показания, как и всякое другое доказательство. Для такой критической оценки судья должен быть вооружен современны­ми знаниями и психологии, и физиологии, и философии, и права, и криминалистики. Владея современной юридической, судеб­ной наукой и марксистским диалектическим методо-м, судья в состоянии правильно оценить свидетельские показания и избе­жать ошибок, против которых психологи и судебные педологи рекомендуют заведомо негодные средства.

    Решая вопрос о значении свидетельского показания, судья определяет степень объективной достоверности свидетельских показаний, что в свою очередь связано с вопросом о правди­вости или лживости показаний свидетеля и самого свидетеля.

    Ответ на эти вопросы возможен путем сравнения того, что показал свидетель, с тем, что установлено по делу при помо­щи других, доказательств, и путем учета таких объективных показателей, как время, истекшее с момента события, даль­ность расстояния, на котором находился свидетель, пережива­ния свидетеля, личные физические свойства свидетеля (глухота, плохое зрение или, наоборот, острота зрения и слуха и т. п.).

    Советское процессуальное право предусматривает случаи, когда эти качества свидетелей вызывают сомнение. В таких случаях закон разрешает подвергнуть свидетеля соответствую­щей экспертизе (примечание к ст. 61 УПК РСФСР). Вопрос о назначении экспертизы может быть возбужден по инициативе как суда, так и сторон.

    Особенностью советского процессуального права является отсутствие в нем каких-либо ограничений для вызова и допроса свидетелей: кроме лиц, неспособных быть свидетелями ввиду своих физических или психических недостатков, советский Уго­ловно-процессуальный кодекс не допускает вызова в качестве свидетеля лишь защитника по данному делу.

    Близки к правилам, регулирующим положение свидетеля в уголовном процессе, правила гражданского процесса.

    Своеобразие этих правил по сравнению с правилами уголов­ного процесса заключается в том, что ими предусматривается

    возможность от-вада от сви д етель стз о в ания лица, указанного- стороной, в случае заявления противной стороны о заинтересо­ванности свидетеля в исходе дела или в случае особых отно­шений между свидетелями и стороной Ч

    Кроме того, в отличие от уголовно-'Процессуальных порядков, возможен допрос свидетеля по гражданскому делу не судом, разбирающим дело, а судом по месту жительства свидетеля (если последний проживает вне города, где происходит разби­рательство дела)[70].

    Как первое, так и второе правило вызывают серьезные воз­ражения. чОсобенно это касается первого правила. Было бы, нам кажется, более правильным не освобождать свидетеля от обязанности давать перед судом свои показания, хотя бы и при наличии возражений противной стороны, но допросить его, оценку же его показаний предоставить, как и во всех других случаях, суду. При (наличии правила, предусмотренного ст. 130 ГПК РСФСР, не исключена опасность судебных ошибок, кото­рые могли бы быть устранены при проверке данного обстоя­тельства допросом «спорного» свидетеля.

    Спорно и второе правило, узаконяющее, в сущности говоря, отвергнутый вашим процессом принцип письменного про­изводства. Этим правилом. нарушаются принципы у с т н о с т и. и непосредственности производства, являющиеся одной из важнейших гарантий правильного осуществления право­судия.

    При пересмотре наших процессуальных кодексов было бы, по нашему мнению, необходимо пересмотреть и главу Граждан­ского процессуального кодекса о свидетельских показаниях, устранив из нее правила, противоречащие основным принципам советского процессуального права.

    В.     Заключение экспертизы

    Вопрос о природе экспертизы как вида доказательств в бур­жуазной литературе представляется опорным. Спор в ней идет главным образом по следующим линиям.

    1.       Отличие эксперта от судьи — эксперт — «научный судья»; решение эксперта есть приговор по специальному вопросу8; противоположное положение — мнение эксперта лишь proposi- tio major; «специально судейская функция — вывод окончатель­ного заключения, принадлежит одному лишь судье»[71].

    В этой части спор должен быть решен в пользу мнения о том, что эксперт не тесть судья и что он не имеет с последним в юридическом отношении никакой аналогии.

    Против признания эксперта судьей говорит целый ряд сооб­ражений, главные из которых сводятся к тому, что такое при­знание противоречит основному процессуальному принципу — свободе внутреннего судейского убеждения. Если эксперт — судья, хотя бы в данном, подлежащем его компетенции как специалиста, вопросе, то судья утрачивает свою самостоятель­ность. В таком случае не может быть речи и о решении по внутреннему убеждению; решение диктуется уже иным нача­лом — формальным признаком.

    Такое положение, кроме того, означало бы разрыв между - решением по одному вопросу, хотя бы важнейшему, и решением по всему делу. Как можно было бы в таком случае говорить о решении дела судом «по всей совокупности обстоятельств»? Наоборот, отвергая положение об «эксперте-судье», мы укреп­ляем положение суда как domini litis, не связываем его формальными доказательствами, предоставляем ему свобод­ную оцеаку миания экспертов, как и любого доказательства по делу[72].

    Шаткость позиции сторонников первого положения прояв­ляется не только1 в его необоснованности по самому существу, но еще и в том, что сторонники этого положения отличают экспертов, основывающих свое заключение н?а данных науки, которых они и приравнивают к судьям, от экспертов, основы­вающих свое заключение на опытности в каком-либо ремесле и искусстве, которых они к судьям не приравнивают и назы­вают «справочными свидетелями» (Владимиров).

    Такое деление совершению искусственно и неправильно. Экс­перты — это сведущие лица, обладающие специальными дозна­ниями в науке, искусстве или ремесле.

    Советское процессуальное право безусловно правильно объ­единяет этих лиц в одну категорию, не делая между ними раз­личия по характеру их специализации [73].

    2.        Отличие эксперта от свидетеля—эксперт есть тот же сви­детель, но более достоверный (Стифен, в русской литературе — Б1авров, Баршев). Противоположное мнение — и единственно правильное — эксперт не есть свидетель, так как он не сообщает о том, что лично видел или слышал, т. е. не свидетельствует о , фактах, как делает свидетель, а дает анализ фактов, объясняет

    факты с точки зрения данных своей науки или своего специ­ального опыта. Свидетель не должен излагать свои мнения о событии или об обвиняемых; он должен говорить о фактах, устанавливая их существование или несуществование. Эксперт, наоборот, должен не описывать факты, как они происходили, а объяснять эти факты, объяснять происхождение фактов, излагать свое мнение об этих фактах. Если эксперт был очевидцем фак­тов, оценку которых он должен дать, то он перестает быть экспертом, он становится свидетелем.

    Свидетели создаются обстоятельствами, в силу чего и пригла­шение их в суд или на следствие не зависит от выбора, от свободной воли -суда, следствия, сторон. Эксперт, наоборот, приглашается по выбору, независимо от «го отношения к рас­сматриваемому судебному делу. Больше того, эксперт предпо­лагается не имеющим к этому делу никакого отношения; сви­детелем же может быть лишь лицо, имеющее какое-либо отно­шение к обстоятельствам», связанным) с данным делом!.

    Эксперт заменим, свидетель незаменим. Поэтому при совпа­дении в одром лице эксперта и свидетеля обязанности свидете­ля берут верх; такое лицо выступает в качестве свидетеля, а не эксперта, а экспертом вызывается другое лицо К

    Таким образом, спорный вопрос о природе экспертизы как вида доказательств должен быть разрешен в пользу недопусти­мости смешения экспертов со свидетелями. Экспертиза — осо­бый, самостоятельный вид доказательств.

    Это обстоятельство имеет чрезвычайно большое значение в отношении правового положения эксперта и на суде и на пред­варительном следствии.

    Выполнение обязанности эксперта — государственный долг. Поэтому лицо, вызванное к следствию или в суд в качестве эксперта, обязано явиться и участвовать в процессе, давая в соответствующих случаях заключения по предъявленным экс­пертизе «вопросам[74].

    Эксперт обязан ответить в письменном виде, основываясь на своих специальных познаниях, на поставленные ему вопросы в соответствии со всеми (имеющимися у него научными сред­ствами, в полном соответствии с требованиями и данными каукя или своего опытах.

    Эксперт вправе знакомиться со всеми материалами дела, озна­комление с которыми необходимо для дачи заключения. Пре­делы такого ознакомления эксперта с материалами дела уста­навливаются на предварительном следствии прокурором[75].

    Эксперт присутствует в зале суда во все время процесса и может в ходе судебного следствия задавать подсудимому или свидетелям вопросы, ответы «а которые необходимы для дачи заключения. Это утверждение, хотя и ие может быть подкреп­лено прямой ссылкой на статью УПК РСФСР, представляется совершенно бесспорным, если исходить из лежащих в основе экспертизы как вида доказательств принципов.

    Нередки случаи, коогда разъяснение того или иного обстоя­тельства, имеющего сущестоеганое значение для заключения экс­пертов, возможно путем предъявления обвиняемому или сви­детелям вопросов. Особен» это относится к судебно-медицин­ским, техническим и тому подобным экспертизам, где немало­важное значение имеют действия людей и объяснения послед­ними своих действий.

    Так, © известном процессе Метро-Вюскерс (о вредительстве, организованном английской разведкой на некоторых электро­станциях в СССР) техническая экспертиза для ответа на по­ставленные ей вопросы должна была предварительно опросить подсудимых по интересующим ее обстоятельствам, осведом­ленность о которых являлась необходимой для ориентировки экспертизы [76].

    Эксперт, таким образом, пользуется в процессе правами стороны, хотя сам допрашивается судом и сторонами, причем допрос производится по правилам, установленным для допроса свидетелей..

    Заключение экспертизы для суда не обязательно, однако не­согласие суда с экспертизой должно быть им мотивировано в приговоре или особом определении[77].

    Назначение экспертизы, как правило, не обязательно. По со­ветскому праву, обязательна лишь медицинская экспертиза для установления причин смерти и характера телесных поврежде­ний, а также для определения психического состояния обвиня­емого или свидетеля в случаях, когда у суда или следователя по этому поводу возникают сомнения. Наличие в составе суда сведущих лиц не освобождает суд от необходимости в соот­ветствующих случаях назначать экспертизу. Исключение со­ставляют гражданские дела; здесь наличие в составе суда ком­петентных в данной специальности лиц дает суду право решить специальный вопрос и без назначения экспертизы Ч

    Г. Веществе нные доказательств а

    Наш Уголовно-процессуальный кодекс различает веществен­ные доказательства и письменные документы, относя те и дру­гие как бы к отдельным видам доказательств. Между тем пись­менные документы представляют собой лишь вид вещественных доказательств и трактуются обычно как вещественные дока- зательства.

    Что такое вещественные доказательства? Это, как говорит ст. 66 УПК РСФСР, предметы, которые служили орудиями со­вершения преступления, сохранили на себе следы преступления или были объектами преступления, а. также предметы и доку­менты, которые могут служить средствами к обнаружению пре­ступления и открытию виновных[78][79]

    Вещественные доказательства—это предметы, служащие ули­ками совершенного преступления, уликами, изобличающими лицо, совершившее преступление, или служащими для его оправ­дания, , для установления, например, его alibi. Поэтому веще­ственные доказательства называются также косвенными доказа­тельствами или1 косвенными уликами, вещественными уликами

    Это шолне соответствует природе и характеру этого вида доказательств. Орудие преступления, следы борьбы с жертвой преступника, овещи, добытые преступлением, пятна крови на одежде и т. д. — все это доказательства, способные шаг за ша­гом привести следствие с -места совершения преступления к преступнику, от подозреваемого к обвиняемому, от подозре­ния к убеждению.

    Изучение этих явлений, вещей, предметов, следов и т. д. да^ ет в руки следственных органов средства раскрытая преступ­лений и изобличения преступников. В руках следователя, воору­женного научным методом исследования этих явлений и вещей, обрывки события восстанавливаются в своем единстве, мертвые факты, часто клочки фактов оживают и обретают силу изобли­чения, перед которой не всегда способны устоять самые опытные и искусные в заметании следов своих преступлений преступники.

    Отсюда — исключительное процессуальное значение веще­ственных доказательств, этих «немых свидетелей», умеющих в определенных условиях говорить и обличать сильнее многих «говорящих» свидетелей.

    Значение вещественных доказательств как особого вида до­казательств возросло особенно со времени возникновения и раз­вития особой отрасли науки судебного права — уголовной тех­ники, или криминалистики, опирающейся в своем современном виде на новейшие достижения химии, физики, электротехники и других отраслей науки Ч Фотография, рентген, спектральный анализ, графическая экспертиза,' дактилоскопия — все эти науч­ные средства поставлены в настоящее время на службу кри­миналистике, развившейся в серьезнейшую силу по борьбе с преступлениями. В этом отношении заслуживают внимания та­кие разделы криминалистики, как судебная фотография и фо­тохимия, обеспечившие за последние годы значительные успехи в развитии дактилоскопии, трасологии и пр.2

    0         том, каких исключительных результатов способно добиться следствие применением научных приемов уголовной техники, можно судить по многочисленным случаям раскрытия так назы­ваемых загадочных преступлений. Известен классический слу­чай раскрытия Бертилъоном и Бальтазаром убийства гр. Гуэн (Guin), найденного на полотне железной дороги с перерезан­ными ногами и проломленной головой[80]. Известны многочислен­ные случаи установления при помощи спектрального анализа кровяных пятен на замытом убийцами белье, раскрытия пре­ступлений по следам орудий взлома (фомки, долота, топора и т. д.). Особые услуги оказывает следствию фотохимия при расследовании дел о подлогах, о фальшивомонетчиках и т. п.

    Роль криминалистики не менее высока и ответственна и в работе следственных и розыскных органов в СССР.

    Классовое сопротивление врагов социализма успехам социа­листического строительства проявляется в самых разнообразных формах.

    Остатки ликвидированных Великой социалистической револю­цией классов и их троцкистско-бухаринская, меньшевистско- эсеровская и т. п. агентура, действующая по приказам иностран­ных разведок, изощряются в изобретении новых и новых методов борьбы с советским строем и советской властью, ста­раясь всячески вредить и пакостить новому, социалистическому обществу.

    Вышибленные из колеи последние остатки умирающих клас­сов проникли в разные советские учреждения и организации, замаскировались под «советских служащих», под «рабочих» и «крестьян» и стараются, обманывая бдительность честных лю­дей и используя любую обстановку, благоприятствующую пре­ступлениям и злоупотреблениям, вести жестокую и коварную борьбу против советского народного хозяйства, против совет- ското 'Государства и интересов трудящихся народных ма'ос.

    Еще в 1933 г., подводя итош первой пятилетки, товарищ Сталин обратил 'внимание на эту особенность условий и обста­новки, в которых шла борьба за успешное осуществление пер­вой пятилетки.

    Несмотря ва бешеное сопротивление враждебных делу со­циализма элементов, первая пятилетка была осуществлена бле­стящим образом в четыре года. Блестяще была выполнена и вторая пятилетка. Выполнение двух сталинских пятилеток обес­печило завершение построения в СССР социализма, прочно и победоносно вошедшего в нашу жизнь, в -наш быт под вели­ким знаменем Сталинской Конституции.

    Жизнь показала все бессилие врагов СССР, все ничтожество их борьбы против дела Ленина—Сталина.

    Товарищ Сталин еще в 1933 г. говорил ю том, что вредитель­ские и воровские махинации «бывших людей» не в состоянии что-либо изменить в положении СССР, потому что «они слишком слабы и немощны для того, чтобы противостоять мероприя­тиям Советской власти» [81].

    Но'товарищ Сталин в то же время предупреждал против успокоения на достигнутых успехах, против благодушия, демо­билизующего в борьбе с врагами, против оппортунистической недооценки опасностей, вытекающих из самого факта продол­жающейся классовой борьбы в условиях капиталистического окружения.

    Товарищ Сталин говорил: «Надо иметь в виду, что рост мо­щи советского государства будет усиливать сопротивление последних остатков умирающих классов. Именно потому, что они умирают и доживают последние дни, они будут переходить ,от одних форм наскоков к другим, бояае резким формам наско­ков, апеллируя к отсталым слоям населения и мобилизуя их против Советской власти. Нет такой пакости и клеветы, кото­рую бы эти бывшие люди «е возвели на Советскую власть и вокруг которых не попытались бы мобилизовать отсталые эле­менты. На этой почве могут ожить и зашевелиться разбитые группы старых контр-революционных партий эс-эров, меныневи-
    ков, буржуазных националистов центра и окраин, могут ожить и зашевелиться осколки контр-революцишных оппозиционных элементов из троцкистов и правых уклонистов. Это, конечно, не страшно. Но все это надо иметь в виду, если мы хотим покончить с этими - элементами быстро и без особых жертв.

    Вот почему революционная бдительность является тем самым качеством, которое особенно ,необходимо теперь большевикам»[82].

    Было бы грубой ошибкой представлять себе дело так, что вое эти господа, начиная от троцкистов и бухаринцев и кончая меньшевиками и белогвардейцами, ведут борьбу с советской властью и советским народом лишь при помощи преступлений, квалифицируемых как преступления контрреволюционные.

    Нет сомнения, что вредительство, диверсии, террор, органи­зация шпионажа) и сети шпионских гнезд; формирование по­встанческих групп и опорных пунктов в наших тылах и тому подобные преступления, составляют главное содержание пре­ступной деятельности переброшенной из-за кордона иностран­ными разведками агентуры.

    Но эти господа не ограничивают своей преступной «работы» только этого рода преступлениями. Как свидетельствует опыт нашей разведки и органов прокуратуры по разоблачению и раз­грому этих преступников, они не -брезгают и всеми другими видами преступлений. Подлог документов, мошеннические ма­хинации, воровство и расхищение государственных ценностей, расхищение ‘Колхозного и вообще кооперативного имущества, всевозможные фальсификации, уничтожение и разрушение госу­дарственного и общественного достояния, клевета, инсинуации, провокация — словом, любое уголовное преступление в руках троцкистско-бухаринских выродков играет роль острого оружия борьбы против советского правопорядка, интересов трудящихся и социалистического государства,

    Вот почему такое огромное значение принадлежит правильно организованной и поставленной на должную высоту в полити­ческом и научно-техническом отношении методике борьбы с различными видами уголовных преступлений. Чем более изощ­ряется враг в средствах и способах борьбы с советским строем, тем более меткими, подвижными и совершенными должны быть средства борьбы советского государства с преступниками.

    При общем падении преступности в СССР, особенно за счет резкого уменьшения так называемых имущественных преступ­лений (и, в частности, преступлений против общественной, со­циалистической собственности и против личности), задача энер­гичной борьбы с различными видами преступлений в СССР не снимается.

    В этой борьбе первостепенное значение принадлежит искус­ству, уменью раскрывать преступления и разоблачать преступ­ников.

    Левин писал: «Решительности у нас довольно. А нет уменья поймать достаточно быстро достаточное количество спеку­лянтов, мародеров, капиталистов — нарушителей советских ме­роприятий» В письме к рабочим и крестьянам по поводу по­беды над Колчаком Ленин писал: «А чтобы уметь ловить их (т. е. врагов советской власти. — А. В.), надо быть искусным, осторожным, сознательным...» [83].

    С тех пор как. Лениным были высказаны эти мысли, совет­ская процессуальная наука сильно двинулась вперед. Сильно двинулась вперед и советская криминалистика, разрабатываю­щая вопросы тактики и методики борьбы 'с преступлениями, опираясь на последние, новейшие достижения современной нау­ки и техники.

    Советская криминалистика—еще очень молодая отрасль науки советского судебного права. Несмотря на это, она достигла зна­чительного развития. Дальнейшие успехи ее стоят в прямой связи с овладением нашими криминалистами технической (вши- роком смысле этого слоаа) наукой, с одной стороны, и нау­кой судебного права — с другой. Только в этой связи и возмож­но ее дальнейшее успешное развитие. С другой стороны, разви­тие доказательственного права и доказательственной системы также тесно связано* с развитием криминалистики. Без этой связи невозможны ни правильное понимание, ни практическая разра­ботка' и применение той части системы доказательств, которая имеет дело с так называемыми косвенными доказательствами.

    Возвращаясь к процессуальным вопросам, связанным с уче­нием о вещественных доказательствах, необходимо указать на всю важность правил о собирании, хранении и использовании вещественных доказательств.

    Вещественные доказательства, как этого требует наш Уголов- но-процессуальный кодекс, должны быть подробно описаны, приобщены к делу особым постановлением следователя или оп­ределением суда и храниться там, где находится производство по делу шш дело. Вещественные доказательства, -не могущие храниться в камере следователя или суда, фотографируются. Скоропортящиеся предметы, фигурирующие в качестве веще­ственных доказательств, также должны фотографироваться и сдаваться соответствующим организациям для использования[84].

    В случае прекращения дела постановлением следователя или определением суда судьба вещественных доказательств опреде­ляется согласно ст. 223 УПК РСФСР и соответствующим статьям уголавяо-процеосуалыных кодексов других союзных республик.

    Что каоается' гражданского процесса, то здесь вещественные доказательства фигурируют главным образом в виде писъмен- яых доказательств (письменные акты, документы, переписка), перечисленных в ст. 140 ш сл. ГПК РСФСР.

    Письменные доказательства, как и всякие доказательства, •могут в процессе. суда оспариваться, вплоть до заявления об -их подложности.

    При заявлении о подложности документа сторона, предста­вившая документ, может просить суд рассмотреть спорный во­прос на основании других доказательств. Независимо от этого суд должен произвести проверку подлинности документов име­ющимися в его распоряжении способами (осмотр документа, допрос свидетелей, сличение подписи на •заподозренном доку­менте с подписями на других документах, экспертиза). При признании документа подложным он устраняется из числа дока­зательств и передается следственным органам для дальнейшего расследования и привлечения виновных к ответственности

    Выше мы уже говорили о письменных документах как особом ввде вещественных доказательств. В буржуазной теории отли­чают письменные документы как вещественные доказательства от письменных документов в собственном смысле слова. Счи­тают, что письменный документ, например письмо, записка, книжка, паспорт, расчетная книжка, может играть роль веще­ственного доказательства, если он служит уликой, независимо от своего содержания. Письменный документ считают письмен­ным доказательством, если он своим содержанием устанавли­вает какой-либо факт, имеющий отношение к- исследуемому судом событию.

    «Различие этих двух видов, — говорит проф. Люблинский, — покоится на методах исследования данного доказательства. До­кумент, составляющий вещественное доказательство, иссле­дуется методом умозаключения по цепи фактической причин­ности, как и прочие вещественные доказательства. Документ, составляющий письменное доказательство, подлежит исследо­ванию с точки зрения достоверности содержащихся в нем фактических сообщений» [85].

    Спорить против различия этих -видов доказательств дей­ствительно нет основания. Но из этого различия, как и из раз­личия между методами исследования этих доказательств, ;не -следует делать вывод, что письменное доказательство не от­носится к категории вещественных доказательств. Письмо, ад­ресованное гр. А. и найденное на месте преступления, может служить уликой против гр. А., может явиться, следовательно, вещественным доказательством в собственном смысле слова. В эпго'м случае содержание письма безразлично^, письмо уста­навливает только то, что на месте преступления был гр. А. и что, следовательно, он может иметь какое-то отношение к это­му преступлению. Письмо как улика дает иить для дальней­шего расследования, оно оказывается вещественным доказа­тельством.

    То ж© письмо, содержащее в себе план совершения преступ­ления, служит тоже уликой; но в отличие от первого случая оно играет эту роль своим содержанием, в силу чего требует от следствия и суда исследования иного порядка — исследова­ния изложенных в нем! фактов. И в этом! случае письмо — до­казательство; .но оно является таковым не как обычная вещь, имеющая значение лишь своим внешним! отношением) к со­бытию, а как документ, т. е. вещь, имеющая это значение по своему, внутреннему содержанию. Следовательно, будучи ве­щественным доказательством в широком» смысле слова, пись­менные документы являются доказательствами sui generis, осо­бого рода, как бы свидетельским! показанием, данным в пись­менной форме.

    Вполне понятно, что из различия этих доказательств выте­кает необходимость и различных методов их исследования: до­кумент как вещественное доказательство исследуется по сво­им внешним признакам!, устанавливающим) отношение подозре­ваемого лица к событию, иногда здесь необходима экспертиза; документ как письменное доказательство исследуется с точки зрения соответствия изложенных в аем фактов действитель­ности, с точки зрения достоверности этих фактов.

    § 26. Теория улик (косвенных доказательств)

    Вопрос об уликах, или косвенных доказательствах, представ­ляется одним из самых интересных и важных как ® теории до­казательственного права, так и в практике его применения.

    В теории с вопросом о косвенных доказательствах связывает­ся ряд важнейших проблем учения о доказательствах: проблема достоверности того, что составляет улику; проблема соотно­шения большой и малой посылок; проблема стечения или гармо­нии улик; проблема отношения между косвенными доказатель­ствами и так называемыми презумпциями; проблема качества и значения улик как судебных доказательств; классификация кос­венных. доказательств.

    В практике значение косвенных доказательств определяется тем), что нередко они являются единственными по делу дока­зательствами[86], что пользование ими оказывается часто един­ственным способом раскрытия преступлений и изобличения пре­ступников. Не случайно поэтому теория улик вызвала к себе

    со стороны процессуалистов громадный интерес, нашедший свое отражение в чрезвычайно обильной и многосторонней ли­тературе, посвященной этой теории, имеющей немало своих представителей в лице крупнейших процессуалистов и вообще юристов различных стран и народов Ч

    Теория косвенных улик является одной из наиболее разра­ботанных процессуальных теорий. Тем не менее в ней имеется немало явно ошибочных положений, притом» касающихся наи­более важных/, основных вопросов этой теории. Достаточно указать на совершенно неправильное, хотя и господствующее в буржуазной теории косвенных доказательств положение; «че-м слабее улики, тем число их должно быть больше, и, на­оборот, чем они сильнее, тем число их может быть меньше»[87]*

    Несмотря на то, что количество улик, несомненно, играет известную роль в» деле формирования судейского убеждения, указанное выше положение неправильно: слабые улики, како­во бы ни было их число, не в состоянии создать сильного доказательства8.

    Между тем даже в позднейших работаос буржуазных уче­ных (например в цитированной работе Глазера) роль количе­ственных показателей в деле, оценки качества улик как дока­зательств подчеркивается особо. Но в еще большей степени в этих работах дает себя знать господство принципов формаль­ной логики, безраздельно царящей ©о всей методологии по­строения системы косвенных доказательств. Это—основной по­рок буржуазных теорий о косвенных доказательствах.

    Здесь вое существо доказывания сводится к логическим опе­рациям!, к голому умозаключению, от большой посылки к ма­лой, и это несмотря (на то, что порочность такой методологии чувствовали) некоторые, наиболее выдающиеся буржуазные уче­ные (Глазер, Жиряев), предупреждавшие против превращения теории косвенных улик в теорию арифметического счета улик,

    при помощи которого из суммы оснований вероятности должна получиться достоверность.

    Выше,‘объясняя различие между прямыми и косвенными до­казательствами, моы говорили уже об отличительных призна­ках последних.

    Косвенные доказательства — это, действительно, обстоятель­ства, косвенно относящиеся к предмету доказывания, обстоя­тельства, прямо и непосредственно не свидетельствующие про­тив или 3ta обвиняемого, как это можно сказать относительно показаний свидетелей, как это также в ряде случаев можно оказать о заключениях экспертизы, но приводящие по связи с другими обстоятельствами к тем же выводам, что и прямые доказательства.

    «Всякое решение, основанное на доказательстве, выходит поэтому, — пишет Бентам, — из следующего заключения: так как известный факт существует, то я отсюда заключаю о су­ществовании другого такого-то факта»[88].

    По этому правилу можно построить следующую формулу: А выстрелил в Б. Б упал замертво. По факту выстрела, произ­веденного А в Б, и по факту смерти Б мы определяем, что А убил Б.

    Этот вывод можно сделать на основании показания В, видев­шего, как А выстрелил в Б, и медицинского заключения о смерти Б, происшедшей от произведенного в. него выстрела.

    Показание В — это прямое доказательство.

    Но этот же вывод можно сделать и на основании иных до­казательств вины А. Свидетель Г видел, как А заряжал ружье, грозясь убить Б. Через час после этого Б был найден убитым. На месте преступления был найден носовой платок с меткой А, признанный им за принадлежащий действительно ему, А. Свидетели Д, Е, Ж подтвердили, что между А и Б на почве денежных расчетов часто происходили ссоры, в-резуль­тате которых А не раз угрожал Б убийством. Это подтвердили другие свидетели — 3, И, К.

    Все приведенные факты — доказательства, но яи одно из 'них не является прямым!, все они косвенные.

    Путь прямых доказательств короче пути косвенных доказа­тельств. При оперировании косвенным!» доказательствами необ­ходимо проделать более сложный путь умозаключений. Слож­ность эта заключается не только в том), что от одного част­ного факта приходится шти к другому, от другого частного — |с третьему и т. д., пока дойдешь до основного факта, требу­ющего .установления. Сложность эта заключается еще и в том, что при косвенных доказательствах нередко приходится пользоваться несколькими рядами косвенных доказательств, причем эти ряды могут совпадать не во всех случаях, а в неко­торых случаях могут даже вступать друг с другом! в противо­
    речие. В приведенном выше случае мы имеем два ряда дока­зательств: один ряд — свидетели Д, Е, Ж, показавшие о ча­стых ссорах между А и Б; другой ряд — свидетели 3, И, К, подтвердившие, что А часто угрожал Б. Эти два ряда мюгут совпасть, могут и не совпасть и даже оказаться по отноше­нию друг к другу в противоречии. Ясно, что оценка несколь-. ких рядов доказательств сложнее, чем оценка одного ряда; анализ этих рядов и соотношения их друг с другом» при про­тиворечивости содержания тех и других показаний еще более увеличивает трудности. Поэтому совершенно неправильно пред­ставление о косвенных доказательствах как о более простых доказательствах, чем! прямые доказательства[89]. Такой взгляд на косвенные доказательства отражает предвзятое отношение к прямым доказательствам!, т. е., как правило, к свидетелям, вы­зывающим сомнение в достоверности сообщаемых ими све­дений.

    Б действительности применение косвенных доказательств —, дело более сложное и трудное, чем применение прямых.

    Косвенное доказательство само по себе может иметь совер­шенно нейтральный характер; в соединении с другими обстоя­тельствами оно может приобрести, наоборот, роковое значение для обвиняемого. Например, некто приобретает мышьяк. Сам по себе этот факт ни о чем преступном не говорит: мышьяк может быть нужен для истребления крыс. Но купивший мышьяк намереи отомстить гр. Н. Гр. Н. действительно через некоторое время погибает от отравления мышьяком. В соединении с дан­ными, свидетельствующими о том), что купивший мышьяк дей­ствительно намеревался лишить гр. Н. жизни, факт покупки мышьяка приобретает значение косвенной улики.

    Косвенное доказательство' характерно тем, что оно не само по себе, а в сочетании с другими обстоятельствами приобре­тает доказательственное значение. Следовательно, в деле при­менения косвенных доказательств важнейшую роль играет уста­новление связи одних фактов с другими. Процесс установле­ния такой связи между фактами различной достоверности и нередко лежащими в разных плоскостях восприятия — дело достаточно сложное и трудное, требующее значительной под­готовки и уменья и чреватое при их отсутствии опасностью совершения серьезных ошибок.

    Нужно также иметь в виду, что как в деле установления такой связи, так и в деле оценки косвенных доказательств значительно больший простор предоставляется судейскому ус­мотрению. В области косвенных доказательств нет м)еста шаб­лону, позволяющему решать «аналогичные» дела по хорошо ус­военному из других дел рецепту. Здесь слишком много инди­видуальности, своеобразия, не поддающихся учету и классифи­
    кации согласно заранее установленным правилам. Этим и объясняется то отрицательное отношение к косвенным! доказа­тельствам!, которое едва ли не наиболее типично для против­ников косвенных доказательств выразил Карминьяни в следую­щих словах: «Если должно сомневаться в достоверности, доставляемой собственным признанием преступника и свиде­тельством! посторонних людей, то от доказательства уликами уже надлежит отступить с ужасом), как от самого ненадежного, как от такого, в юоем к обманчивости всех прочих присоеди­няется еще обманчивость, свойственная ©му одному исключи­тельно» [90]. Карминьяни совершенно неосновательно преувеличи­вает опасности, вытекающие из пользования косвенными дока­зательствами. 'В действительности пользование ими не представ­ляет непреодолимых трудностей для тех, кто в достаточной мере владеет иаучнрм методом анализа явлений — методом ма­териалистической диалектики.

    Преувеличение этих опасностей, заставляющих «отступать» от пользования косвенными доказательствами, да* еще «с ужа­сом», означает непонимание, кроме всего остального, того обстоятельства, что выбор доказательств не зависит ни от следо­вателя, ни от суда, ни. от обвинителя и что, следовательно, бессмысленно рекомендоваггь отказ от доказательств, ока­завшихся в руках следствия или суда в силу сложившихся обстоятельств.

    Рассуждение Карминьяни и других процессуалистов, разделяв­ших его точку зрения на косвенные доказательства, несостоя­тельно еще и потому, что элементы недостоверности и обман­чивости имеются также и у так называемых прямых доказа­тельств. Свидетели могут давать ложные показания; свидетеле могут быть подставными, подкупленными, терроризированными; они, наконец, могут сговориться и сознательно вести следствие и суд гаа ложный путь. Задача суда <и следствия заключается в том!, чтобы уметь отделить правду от лжи, добросовестное свидетельство от лживого, действительное от мнимого. Оши­бочно представлять дело таким) образом), что при прямых пока­заниях суду и следователю остается только зарегистрировать их и произвести механическую операцию подсчета обстоя­тельств, говорящих против или за обвиняемого.

    Оценка показаний свидетелей, особенно противоречивых и тем! не менее одинаково заслуживающих доверия, — задача не менее ответственная, чем оценка косвенных доказательств. Возможность ошибки здесь также не исключена, как и во всех других случаях.

    Большая сложность в трудность анализа фактов, относя­щихся к области косвенных доказательств, хотя и имеет место, однако не дает и не может давать оснований к отрицанию значе­ния этих доказательств именно как доказательств, к отказу от
    пользования этим .видом[91] доказательств, как это делают Кдр- миньяни, Лянгфельдг, Роосгирт и др.[92].

    Более правильным было бы, характеризуя особенности поль­зования косвенными доказательствами, указать на связанные с этими особенностями достоинства и недостатки этого вида доказательств.

    К ’несомненным достоинствам этого вида доказательств отко­сится их безусловен объективность: вещь есть вещь, факт есть факт, а факты, как известно, упрямы. Следы преступления, следы борьбы ш подозреваемом, кровь на его платье, волосы, зажатые в руке убитого, — все это, безусловно, объективные доказательства, способные оказать решающее влияние на исход процесса; именно в этой объективности вещей заключается их громадная сила как доказательства, как источника судейского убеждения.

    Второе, тоже значительное их достоинство — это их есте­ственность, безыскусственность и, следовательно, достовер­ность.

    Факты или, вернее, вещи, конечно, могут быть фальсифици­рованы, подделаны, могут, следовательно, лгать. Но заставить лгать факты несравненно труднее и опаснее, чем людей, — это, с одной стороны; с другой стороны, их можно разоблачить столь же легко, а порой даже легче, чем? людей. Ультрафио­летовые или инфракрасные лучи сравнительно легко могут по­мочь установить фальшивость документа. Но нет таких лучей, которые могли бы столь же точно и просто вскрыть фальши­вое показание свидетеля![93]

    Эти неоспоримые достоинства косвенных доказательств не
    следует, однако, преувеличивать, как гае следует не замечать и тех недостатков, которые, несомненно, им также присущи.

    Главный из этих недостатков — это, если можно так выра­зиться, условность или относительность их значения. Под «ус­ловностью» или «относительностью» мы понимаем) в данном случае такое положение, при котором одно и то же обстоя­тельство может менять свое значение в зависимости от других обстоятельств. Как мы уже указывали, обстоятельство, прини­маемое при известных условиях за доказательство, само по себе нередко является нейтральным!, безразличным) и характер доказательства принимает лишь по связи с другими относящи­мися к делу обстоятельствами. Это особенно нужно иметь в виду в отношении обстоятельств, связанных с действиями, предшествующими совершению преступления, в частности с такими, как приобретение Орудий или каких-либо вещей (на­пример топор, яд), при помощи которых могло быть совершено преступление, как подготовка обстановки, способной благо­приятствовать совершению преступления, и т. п. Уильз напоми­нает об обязанности особой осторожности в выводах при та­кого рода обстоятельствах, рекомендуя обращать внимание на то, не связаны ли эти обстоятельства с родом занятий и профес­сией подозреваемого. «Так, например, — пишет Уильз, — медик по самому свойству своих занятий имеет законные причины для того, чтобы держать у себя разные яды, также как сле­сарь — отмычки»1. Яд и отмычки, таким образом, при известных условиях могут и не быть уликами; но при других условиях и у тех же людей по связи с другими обстоятельствами они мо­гут приобрести характер улик.

    Говоря о различном! значении различных видов косвенных доказательств, нельзя специально не остановиться на так назы­ваемом! поличном. Это одно из древнейших доказательств и притом!, как кажется, ' обладавшее наибольшей убедительно­стью2.

    Обладание вещью, похищенной или добытой при помощи преступления,- рассматривается как улика, как доказательство совершения этого преступления. В ряде случаев это правило вполне оправдывается, но в ряде случаев не оправдывается. Английская судебная практика в подобных случаях учитывает:

    а)   время, протекшее с момента совершения преступления; сила улики считается большей или меньшей в зависимости от проме­жутка времени между преступлением и обнаружением, напри­мер, похищенных или награбленных вещей;

    б)   количество вещей, являющихся плодами' преступлений; чем больше таких вещей, тем сильнее улики;

    в)     ценность этих вещей и несоответствие их ценности иму­щественному положению обвиняемого.

    Нельзя отказать каждому из. перечисленных выше обстоя­тельств в известном значении, именно как улики, как косвен­ного доказательства. Поличное — это серьезная улика, но не безусловная, не бесспорная. Это улика относительная, обус­ловленная другими обстоятельствами, о которых мы также уже говорили.

    Такую же оговорку надлежит сделать и относительно таких доказательств, как, например, неожиданная резкая перемена образа жизни подозреваемого: человек, бедотвовавший по не­достатку средств, вдруг начинает широко жить, сорить день­гами. Это подозрительно; при известных условиях такой образ жизни может явиться уликой. Но_ только при известных усло­виях; без них это — нейтральное обстоятельство. Важно, следо­вательно, при подозрении в грабеже установить, что един­ственным (не возможным^ не одним из возможных, а имен­но. единственным) источником обогащения могло явиться совер­шенное преступление.

    Значение косвенного доказательства, таким образом, опреде­ляется не только и даже, вообще говоря, не столько качеством самого этого доказательства, сколько его положением в ряду других доказательств, его связью и соотношением с последними.

    Из этого правила вытекают следующие заключения.

    Первое — косвенное доказательство приобретает процес­суальный вес и значение по связи с другими доказательствами.

    Второе—связь косвенных 'доказательств между собой должна быть такой, чтобы все они являлись звеньями одной цепи; при выпадении одного звена распадается вся цепь, те­ряют значение улики и каждое отдельное доказательство. Сле­довательно, шали до должна быть система улик, а не куча улик, разрозненных, не имеющих друг с другом внутренней связи.

    Третье — косвенные доказательства должны гармонировать (Ж и р я е в) как между собой, так и с главным доказываемым фактом.

    Четвертое — косвенные доказательства должны быть •столь обоснованы, чтобы из общей их цепи ни одно нельзя было устранить, выбить доказательством противного (противо- уликой); в связи с этим последним заключением стоит и следующее.

    Пятое—совокупность косвенных доказательств, положен­ных в основу данной версии (обвинительной или оправдатель­ной — безразлично), должна исключать всякую иную версию (reductio a contrario). Поэтому основной задачей при примене­нии косвенных доказательств необходимо признать не только обоснование данной версии, ио и исключение всякой противоре­
    чащей ей версии. Отсюда — следователь, обвинитель, защитник подсудимый, пользуясь косвенными доказательствами, обязан противопоставить своей версии все возможные по обстоятель­ствам! дела версии и доказать реальность и обоснованность только той, на которой он считает необходимым! настаивать.

    В качестве примера такого метода пользования косвенными доказательствами позволю себе сослаться на личный опыт по проведению дела об убийстве доктора Вульфсона на о. Врангеля.

    В этом деле обвинялись в убийстве доктора Вульфсона началь­ник ЗИМ0В1КИ Семшчук, организатор убийства и ж,'итель острова Врангеля, и бывший колчаковец каюр Старцев, непосредствен­ный исполнитель.

    На суде были установлены многочисленные злоупотребления со стороны Оемешука, 4вводившего ужас ига шемиюгочислен- ное население острова своими беззакониям-» и преступлениями. Семспчук — совершенно разложившийся человек типа дореволю­ционного урядника. Обвинитель квалифицировал . преступную деятельность Семепчука как бандитизм (ст. 55)* УК РСФСР), что было подтверждено судебным приговором.

    Семенчук, однако, был йю один. Он «действовал» при участии Старцева, преданнейшего ему «оруженосца»,« спившегося «спе­циалиста», помощника биолога Вакуленко, покончившего жизнь самоубийством! после того, как ва острове разыгралась траге­дия. Единственные люди и а острове, поднявшие голос протеста против «семеичужовщины», были доктор Вульфсон и его жена, доктор Фельдман. В результате мератаной борьбы доктор Вульф­сон был убит.

    Убийство произошло при крайне загадочных обстоятельствах.

    26 декабря 1934 г. Вульфсон по приказанию Семенчука вые­хал в сопровождении каюра Старцева на двух нартах с мыса Роджерс к больным туземцам в бухту Предательскую и на мыс Блассон. 31 декабря Старцев возвратился на мыс Роджерс один и сообщил, что 27 декабря, выехав с доктором Вульфсоном из бухты Сомнительной в бухту Предательскую, во время пути он потерял доктора, что ое пытался из бухты Сомнительной вме­сте с туземцем Кмо искать его, но не нашел!, и поэтому при­ехал на полярную станцию сообщить о потере доктора.

    По настоянию нескольких зимовщиков в ночь с 31 декабря 1934 г. на 1 января 1935 г. с полярной станции выехало в бух­ту Сомнительную несколько нарт с зимовщиками и охотниками для розысков. В первый день поисков, 1 января, зимовщик. Куцевалов нашел нарту доктора к северу от бухты Сомнитель­ной на расстоянии примерно шести километров. Нарта оказа­лась крепко застопоренной, из восьми собак семь были живые, а одна мертвая. На нарте — овчинный тулуп и оленья постель.

    •Труп Вульфсона был найден зимовщиком Вакуленко и охот­ником Тагью примерно в двух километрах от места, где была найдена нарта, только 5 января 1935 г. По показаниям! Ваку­ленко, доставившего труп в бухту Сомнительную, труп был 208

    найден лежащим на снегу вверх лицом, со сбившейся с головы шапкой; около него на расстоянии пят® метров лежали рукавицы и недалеко — поломанный винчестер с одной стрелян­ной гильзой. Согласно акту первого осмотра, произведенного в бухте Сомнительной, лицо доктора было обезображено, по­крыто ссадинами, лицо и шарф вокруг шеи в крови, кос при­плюснут и носовой хрящ оторван, на руках, в запястьях, коль­цевые ссадины, одна пола кухлянки оторвана.

    7         января труп доктора был привезен на мыс Роджерс и там) без вскрытия 11 января похоронен.

    Несмотря гаа то, что рад обстоятельств давал исе основания предполагать насильственную смерть доктора, и несмотря на то, что разговоры о Старцеве как виновнике смерти доктора возникли в первые же дни после нахождения трупа, Семен- чук сам проводил следствие. Без вскрытия трупа, без всякого анализа всех обстоятельств гибели доктора, основываясь ис­ключительно на показаниях одного Старцева, Семеняук составил заключение о том, что доктор, потеряв Старцева, заблудился, бросил нарты и, будучи пьян, замерз.

    Когда доктор Фельдман, сразу заподозрившая насильствен­ную смерть Вульфсона, потребовала направления в Москву хо­датайства о присылке посторониего лица для расследования ги­бели Вульфсона, Семенчук начал своими привычными методами преследовать ее. Он задерживал ее телеграммы и письма и не сгпправлял их на Большую землю. Он сиял ее с довольствия, мотивируя это тем), что она якобы отказывается лечить боль­ных, тогда как в действительности Фельдман в оказании меди­цинской помощи никому не отказывала. Он запрещал зимов­щикам и туземцам! посещать ее квартиру. Больную, с маточ­ным) кровотечением; и с температурой 40°, он хотел заставить ее поехать по острову якобы для лечения больных. И когда она отказалась, мотивируя этот отказ своим болезненным со­стоянием, он отдал приказ 23 февраля о немедленном) ее высе­лении «из пределов зимовки в другой район острова, малона­селенный пункт». Только вмешательство некоторых зимовщи­ков заставило его отказаться от этого выселения Фельдшя.

    Акт медицинского вскрытая трупа Вульфсона от 19 апреля, произведенного доктором Крашенинниковым, исключал смерть Вульфсона от замерзания или от какого-нибудь несчастного

    i    случая (падение о нарт, удар о лед, о камень и т. п.). Доктор Крашенинников по всем1 внешним и вяуггрениим признакам трупа Вульфсона пришел к выводу, что смерть Вульфсона могла по­следовать только от удара, нанесенного в лицо убитому и вы­звавшего сотрясение мозга.

    Материалами дела установлено, что Старцев всегда был послушным» и абсолютно преданным исполнителем приказаний Семевчука. У Старцева и Вульфсона не было никаких столк­новений. Убить Вульфсона Старцев мог только по указанию другого лица и в интересах этого лица. Семенчук был заин-
    пересован в устранении Вульфсона — единственного человека на зимовке, выступавшего против него и опасного для него как возможного разоблачителя его преступных действий.

    По показаниям свидетелей, до убийства Вульфсона Семен­чук угрожал ему расправой. Предвидя, поводимому, такую рас­праву, Вульфеон перед -отъездом 25 декабря оставил дома запи­ску, в которой писал, что в случае своей гибели он просит ви­нить только Оеменчука. Семенчук, приказывая доктору Вульф- сону ехать в бухту Предательскую и на мыс Блассон, выдумал, что туда вызывался врач; между тем такого1 вызова не было. Семенчук назначил Вульфеону проводником Старцева, ранее ни­когда проводником не ездившего, в то время как иа мысе Род­жерс находились два охотника с запада (Таграк и Итуй), которые могли поехать -с доктором!; Семенчук, однако, их отправил на север за кероси«ом1, в то время как на мысе Роджерс керосин был. Семенчук 31 декабря, получив известие о потере Стар­цевым! доктора, пытался отложить выезд на розыски до сле­дующего дня.

    По приезде в бухту Сомнительную Семенчук направил Стар­цева на восток,— в направлении, обратном тому, где, по словам Старцева, он потерял доктора. При нахождении трупа он вместе с Вакуленко пытался сбросить труп в лунку, что сде­лало бы невозможным раскрытие причины гибели доктора. Без всякого основания, более того, вопреки всем! обстоятель­ствам, сопутствовавшим нахождению трупа, вопреки его внеш­нему виду, он сразу создал версию о том, что доктор', будучи пьян, погиб заблудившись.

    Таковы обстоятельства этого дела, приведшие Семенчука и Старцева на скамью подсудимых.

    Семенчук, игравший в этом деле главную роль (организатор убийства), и Старцев, непосредственно осуществивший убий­ство', отвергая предъявленные им обвинения, ограничились го­лым отрицанием) своей вины,' утверждая, как мы видели выше, что Вульфеон не был убит, а заблудился в пургу и замерз.

    Перед обвинением; стояла сложная задача: гибель доктора произошла в такой обстановке, когда свидетелей не было, когда даже картину события приходилось восстанавливать на основании обрывков события, незначительных, на первый взгляд, фактов, мало что говорящих сами по себе.

    Единственным методом в этой работе мог быть метод ис­ключения. Нужно было построить несколько возможных вер­сий, предположить (презюмировать) несколько возможных ре­шений загадки и на основе тщательного анализа каждой из этих версий найти истинное решение.

    Основная версия, выдвинутая обвиняемыми, сводилась к ут­верждению, что Вульфоон, ехавший с каюром^ Старцевым, обо­гнал его, затерялся в пурге и замерз. Эта версия была, однако, полностью опровергнута. Истребованными метеорологическими сводками было доказано, что пурги не было, а был легкий по- 210
    земок, при котором сохранялась видимость на 10—12 километ­ров. Это — первое опровержение версии о затерявшемся в пурге и замерзшем докторе»

    Второе обстоятельство касалось вопроса о то mi, каким обра­зом Вульфсоеу удалось обогнать Старцева, ехавшего на своих собаках впереди. Сомнительность этого объяснения Старцева заключалось в том, что у Старцева собаки были лучше, чем у Вульфсона, а Вульфсон был значительно менее опытным в езде на нартах, чем Старцев. Допросом эксперта была уста­новлена несостоятельность и этого довода Старцева.

    Тогда выплыло новое обстоятельство: собаки (передовики) у Вульфсона оказались старцевскими, так как Старцев по каким-то, так и не нашедшим) своего объяснения, обстоятель­ствам! вьшряг своих передовых собак и поменял их с собаками Вульфсона. Тогда эксперту был 'поставлен такой вопрос: «Мог ли Вульфсон, человек совершенно неопытный в езде на соба­ках, обогнать Старцева да его, старцевских, собаках?». Эксперт отвечал категорически1: «Да, это могло случиться в полутора километрах от Сомнительной, в первое время после выезда, когда собаки еще были в азарте, когда они быстро бегут, ког­да они стараются обогнать. А во время метели, с чужими пе­редовиками, с передовиками хозяина, который ехал впереди, этого я не допускаю».

    Далее был поставлен! следующий вопрос: «Если обгон имел место в 10 километрах от Сомнительной, то не является ли этот обгон сомнительным?». И эксперт твердо ответил: «Такой обгон, безусловно, места иметь не мог».

    Таким образом, версия Старцева о том, что Вульфсон, не умевший ездить на собаках, в метель, в пургу мог обогнать Старцева да еще на старцевских же собаках, оказалась битой, не выдержавшей никакой критики.

    Однако, несмотря на несостоятельность этой версии, в инте­ресах расследования было важно допустить, что эта версия действительно подтвердилась, что обгон доктором Вульфеohjoim каюра Старцева имел место, что этот обгон—факт. Такое допущение важно с точки зрения проверки самой этой версии, так как все последующее должно быть известным образом свя­зано с этим фактом. И действительно, Старцев продолжил свою версию рассказом о том», как он, Старцев*, бросился в догонку за доктором), кричал, стрелял, искал его. Надлежало, следовательно, проверить эту часть показаний Старцева. Было ли так, как говорил Старцев?

    Следствие шаг за шагом прошло по этому /пути, но ничего похожего на правду в объяснениях Старцева ие установило. Сам Старцев /признал, что все четыре дня после того, как пропал Вульфсон, он отсиживался у эскимоса Кмо, с которым случайно встретился в первый же день происшествия. Это под­твердил и эскимос Кмо. Таким образом, басня о поисках Стар­цевым пропавшего доктора оказалась тоже разоблаченной.

    То же 6 ёййрлах — Старцей й тут аапу*аясй, показывая то о шести выстрелах, то о семи, то вовсе умалчивая о вы­стрелах. Особенно характерно здесь то, что в первых показа­ниях Старцева ничего о выстрелах не говорилось. Эти «вы­стрелы» появились значительно позже — обстоятельство, в из­вестной мере подрывающее доверие к этому объяснению. Ссылка на розыски доктора падает. Падает, следовательно, еще одна «противоулика», тем самым усиливается значение улик.                 i

    Но, толкуя всякое сомнение в пользу обвиняемого и допу­ская сомнительность этого доказательства как с точки зрения обвииеиия, так и с точки зрения оправдания обвиняемого, след­ствие должно продолжить свою работу* отложир пока что это 'обстоятельство в сторону, так сказать, нейтрализуя его. Что же дальше? Дальше все же — труп Вульфсона, притом обезображенный настолько — об этом) можно судить по фото­графическим снимкам, — что его нельзя было узнать. След­ствию и обвиняемому надо было объяснить это чрезвычайно серьезное обстоятельство. Здесь существенную роль должна была; сыграть судебно-медицинская экспертиза, блестяще про­веденная судебно-медицинским экспертом доктором Семеновским.

    У. Вульфсона был перебит нос, на теле бьши и другие .зна­чительные повреждения и, что особенно важно, было установ­лено, что смерть наступила мгновенно.

    Надо было прежде всего исследовать вопрос о возможности падения Вульфсона с нарты, о возможности смерти от ушиба, полученного во время этого падения.

    Здесь возможно несколько вариантов: первый — упал с нарты, ушибся, умер; второй — пошел пешком, упал, ударил­ся о л!ед, умер; третий — пошел, ударился о ребро тороса, ушибся, умер; четвертый — пошел, ударился случайно о ка­мень, умер. Все эта варианты должны были быть про­верены. Они были проверены и оказались опровергнутыми раньше всего характером имевшихся в действительности по­вреждений. Характер этих повреждений убедительно доказы­вал, что здесь имело место убийство. Важное значение здесь имела одна деталь: труп Вульфсона был найден лежавшим навзничь, на спине, между тем как разбиты у него были лоб и нос. Если бы он упал и разбился, то лежать он должен был лицом! вниз; наоборот, на спине он мог оказаться лишь в том случае, если он был опрокинут навзничь ударом» спереди — ведь смерть, как было установлено судебно-медицинской экспертизой, наступила мгновенно. Важной уликой явился и обнаруженный у Вульфсона иа затылке кровоподтек, получен­ный при падении от чьего-то удара спереди. Весь этот анализ решительно исключает, таким образом, версию о смерти Вульф­сона от удара1 о лед, о ребро тороса и т. п.

    Оказалась также несостоятельной версия о том, что Вульф- сон замерз, будучи в нетрезвом состоянии.

    Экспертиза установила, что пятна, имевшиеся на трупе ВульфсЮна, которые давали бы_ основание считать смерть Вульфсона наступившей от замерзания, — не так называемые пятна Вишневского. Экспертиза доказала это со всем научным авторитетом; кроме того, бесспорно, что если бы Вульфсон по­гиб от замерзания, у него были бы следы обмораживания дру­гих частей тела: щек, рук, лба и т. д. В действительности ни» каких признаков замерзания на трупе не было.

    Пытались построить еще такую версию, что доктор был пьян, шел и упал, разбившись насмерть. Говорили также, что гнилостный' запах трупа может отбить запах алкоголя и что поэтому! при вскрытии могли, не обнаружить присутствия в желудке трупа алкоголя. Экспертиза и здесь со всей ясно­стью доказала, что алкоголя в желудке погибшего не было, что гнилостного запаха не могло быть, так как желудок пре­красно сохранился, и что, следовательно, Вульфсон не был пьян. Это давало полное оойовайойе утверждать, что 'ВульфсЮн не был пьян, не упал и не замерз. Значит, он был убит.

    Оставалось исследовать последнюю область улик — это во­просы, связанные с орудием убийства и обстоятельствами, при которых произошло убийство.

    Первый вопрос — чем) был нанесен жертве удар? На этот вопрос, в соответствии с характером повреждений, можно ответить так.

    Удар доктору Вулыфсону был нане'сен сравнительно неболь­шим предметом с твердой поверхностью, что соответствует характеру ребра винчестера. Установлено также, что это был резкий, сильный, решительный удар, который не может полу­читься при падении, если не упасть с высокой горы, а этого, к яесчаЬтью для Семдачука и Старцева, в данном случае не было.

    .Второй вопрос — происхождение и характер ссадин на руках у Вульфсона.

    Высказывалось предположение, что у д-октора Вульфсона была завязана- кухлянка, отчего образовались ссадины, или что, мю- жет быть, они образовались от привязывания трупа к нарте и т. п. Все это было тщательно исследовано и проверено, и оказалось', что Bide ос’адины—прижизненного происхождения, расположены чрезвычайно симметрично и могли образоваться либо в результате схватывания руками рук убитого или от за-вязывания рук убитого веревкой. Можно 'допустить, что- убий­ца связал свою жертву, убил, развязал и ушел. Но это толь­ко допущение, не исключающее и иных предположений.

    Не», опираясь на заключение экспертизы, следствие безусловно доказало, что ссадины были прижизненными и эти ссадины та­кого характера, который говорит о том, что они являлись ре­зультатом каких-то насильственных действий. Эти ссадины с кровоподтеком; это указывает на 'большую силу, приложенную к тому месту, где образовались осадииы. Ссадины образуются

    213

    в результате скользящего действия и когда соединены с кро­воподтеком, то это говорит, что была применена большая сила. Поэтому от завязываиия рукавов кухлянки эти ссади­ны получиться не могли. А от привязывания мертвого к нарте? Это также исключается, потому что, как доказала экс­пертиза, ссадины у доктора Вульфсона были прижизненные, на­несенные посторонней рукой. Это свидетельствует о том — и это подтверждает анализ актов судебно-медицинской эксперти­зы,— что их образованию предшествовала борьба, что насиль­ственной смерти предшествовала какая-то борьба.

    Экспертиза установила, что ссадины не могли произойти от связывания. Перчатки не были завязаны, а рукавицы держа­лись на тесьме, перекинутой через плечо, причем часть тесь­мы — это тоже не случайное обстоятельство — оказалась ш ба­ранке варты, а часть кухлянки оказалась надорванной; надор­ванная одежда также* говорит о том, что тут происходила (юрьба.

    Ссадины на руках, надрыв одежды... А расположение на месте происшествия перчаток, винчестера и шапщ? Все это оказалось разбросанным здесь и там, не оставляя никакого сомнения в на­личии борьбы, в наличии, вероятно, серьезного сопротивления со стороны погибшего.

    Наконец, последнее соображение. Не исключалась при всех данных, достаточно убедительно подтвердивших версию обви­нения, еще одна версия. Допустим, что Вульфеон действитель­но в пурге заблудился, ушел от нарты, не мог найти выхода, что его охватил какой-то безотчетный страх смерти, какое-то паническое состояние. Кто бывал в тяжелых жизненных пе­редрягах, тот знает, что возможны такие минуты, когда! чело­век готов от ужаса кричать на весь мир. Предположим!, что Вульфеон, имея в руках винчестер, в котором, как потом выяс­нялось,' один патрон оказался выстреленным, стал стрелять >в воздух, чтобы обратить внимание на свое тяжелое положение, чгго от винчестера получилась отдача, причинившая доктору смертельное ранение. Допустим!, что произошло именно так, что, следовательно, смерть явилась следствием несчастного случая ®f что виновата в этом 'неопытность Вульфсона. Надо, следовательно, проверить1 и этот вариант. Проверка была про­изведена, и вариант этот оказался отпавшим), так как Вульф- сон вовсе не был неопытным в стрельбе — он был ворошилов­ским стрелком. А какой опытный стрелок стал бы стрелять, прикладывая ложе й носу?

    Таким образом, детальный разбор всех доказательств, каж­дое из которых являлось косвенным, убеждал, что в данном случае имело место убийство.

    Кто же убийца? Вопрос переходит? уже в новую плоскость. Ответ на- этот вопрос должны дать новые доказательства. Вновь необходимо построить ряд возможных версий, разобрать их и получить решение.

    Подозрение в убийстве Вульфсона могло пасть, как выяснено было по этому делу, либо на Семенчука. либо на Старцева, либо на Вакуленко, не раз грозившего Вульфсону расправой. Старцев и (пытался направить следствие против Вакуленко. Анализ обстановки убийства, однако, исключал эту. версию, хотя наличие угроз од стороны Вакуленко и было установлено.

    Главная «противоулика» состояла здесь в том, что Вульфеон и Старцев не разъединялись, что Старцев не «терял» Вульф­сона, что Вульфеон не обгонял Старцева и никуда от него не уезжал. Если Старцев не терял Вульфсона, значит, Стар­цев был вместе с ним. Если Старцев был ;вместе с Вульфсоном в момент его смерти и если смерть Вульфсону причинил) Ваку­ленко, то, спрашивается, какова же при этом была роль Стар­цева? Если Старцев «допускает», что Вульфсона убил Вакулен­ко, и если Старцев не терял Вульфсона,— а это было твердо установлено, — то, спрашивается, где же был Старцев? Почему Старцев не защитил доктора? Почему, наконец, не сообщил о преступлении, совершенном Вакуленко, властям? На все эти вопросы дать ответ Старцев не мог, и это вполне понятно, так как ссылка на Вакуленко — выдуманная. Подозрения против Вакуленко как фактического убийцы Вульфсона тем: более не­основательны, что при этом предположении нужно еще допу­стить, что Вакуленко должен был заранее знать то место, где Вульфеон был убит 27 декабря; надо допустить, что Вакуленко, не выехав вместе с Вульфсоном и Старцевым из бухты Роджер­са и из бухты Сомнительной, а выехав, очевидно, следом за ними и незаметно для них или, по крайней мере, для Вульфсона, вдруг оказался в том месте, где был кайден труп Вульфсона через 4—5 дней после того, как Вульфеон выехал из бухты Роджерса. Надо предположить какую-то сложную комбинацию обстоятельств для того, чтобы доказать, что именно Вакуленко принимал непосредственное участие в убийстве доктора или даже сам убил его. Это можно было бы допустить только в одном случае: если Старцев заранее сговорился с Вакуленко, где он будет находиться, чтобы в подходящий момент вместе со Старцевым убить доктора.

    Точно так же всеми обстоятельствами дела исключалось предположение, что Вульфсона убил Семенчук, в действитель­ности явившийся организатором! этого убийства. Оставался один Старцев.

    По делу было установлено, что Вульфеон выехал с зимовки вместе со Старцевым, ехавшим впереди в качестве каюра, что Вульфеон Старцева не обгонял, что пурги не было, что Вульф- сон не отбивался от Старцева. Исходя из этого и анализируя сгруппировавшиеся против Старцева улики, следствие и обви­нение рассуждали так: если действительно исключается воз­можность обгона Вульфсоном нарты Старцева, то исключается потеря Старцевым доктора; если исключается потеря Старце­вым доктора, то, следовательно, они не были разъединены;

    если сини ие[94] были разъединены, то, значит, Старцев был с Вульфсоном) в момент его смерти; если Вульфсон умер насиль­ственной смертью, то, следовательно, единственный, кто мог эту 'насильственную (смерть причинить, был Старцев, ибо ни­кого, кроме Старцева, там не было.

    Все собранные по делу доказательства последовательно при­водили именно к такому выводу. Ни одна из «противоулик», выдвинутых в целях защиты и опровержения обвинения, не достигла сс&оей цели, не будучи в состоянии опровергнуть какое-либо доказательство, представленное обвинением!. Обви­нительную версию убедительно подкрепляли в этом деле и установленные следствием и судом мотивы преступления: м)есть за разоблачение, попытка устранить опасного разоблачителя.

    ч                                                                                                                                     I

    Мы дали подробный анализ улик и всего процесса их при­менения в деле об убийстве на о. Врангеля, имея в виду на этом) чрезвычайно ярком» примере показать силу косвенных до­казательств, с одной стороны, и методику их сочетания, ана­лиза и синтеза, с другой. Разобранное выше дело полностью подтверждает высказанные Уильз ом мысли О значении и осо­бенностях применения косвенных улик и, в частности, мысль о том, что «нет никакой возможности исчислить бесконечное множество обстоятельств, которые могут служить уликами, потому что они так же разнообразны, как видоизменения и комбинации событий в действительной жизни». Но Уильз прав и в другом. Он прав и в определении тех чрезвычайно широ­ких пределов, которыми характеризуется система косвенных доказательств. Уилыз говорит: «Вое поступки подсудимого, в'ое, что броса'ет йакой-шибудь св£т на его поведение, все Дей­ствия других, лиц, прикосновенных к делу, все, что доходило до сведения подсудимого и могло иметь влияние на него; его дружеские и враждебные отношения, его обещания, угрозы, прав­дивость его речей, лживость его оправданий, притязаний и объ­яснений; 'его наружность, тон речи, молчание на вопросы; в1се, что может объяснить связь между этими частностями, и, нако­нец, каждое обстоятельство, как предшествовавшее и современ­ное преступлению, так и последовавшее за ним,— все это пред­ставляет обстоятельственные или косвенные улики»1.

    Вот как широк круг обстоятельств, которые могут и должны быть исследованы в качестве улик по каждому делу.

    Однако широта круга улик не означает произвольного рас­ширения этого круга путем) включения в него обстоятельств, имеющих слишком! отдаленную связь о исследуемым! предме-

    том. Это особенно ка!сается поведения обвиняемого, каждый шаг, каждое действие которого расценивается не в меру рети­выми обвинителями как обязательное доказательство вины обви­няемого. Это — тот тип обвинителей, которых Кони метко назвал обвинителями quand тёте et malgre tout ((при всех условиях и несмотря ни на что)[95].

    Самая большая опасность при пользовании косвенными до­казательствами — это тенденциозность, предвзятость.

    Косвенные улики — громадная сила. Но ими нужно пользо­ваться добросовестно, объективно, без натяжки, без искус­ственного сцепления их друг с другом по методу обвинителей malgrd tout.

    Косвенные улики — это отдельные черточки, обрывки фак­тов, куски поступков, мыслей. Все эти кусочки и обрывки нужно собрать воедино, сопоставить друг с другом и с дру­гими фактами, особенно с теми фактами, которые противоре­чат данному уликовому материалу, дать их анализ и синтез, привести в одну систему, в одно гармоническое целое. Будучи гармонически сведены в систему, косвенные улики вырастают в страшную, неотвратимую силу, превращаются в цепь дока­зательств, окружающих обвиняемого глухой стеной, через ко­торую нельзя прорваться, нельзя никуда уйти. Но для этого улики должны быть сами по себе гармоничны и безупречны, как безупречен должен быть и источник их происхождения. Они должны быть логически между собой связаны, должны быть связаны между собой всеми своими звеньями®.

    Говоря об уликах, необходимо предостеречь от ошибочного представления, что улики могут быть только обвинительного характера[96]. С точки зрения словообразования такое представ­ление правильно. Оно неправильно с точки зрения внутреннего содержания. Деление косвенных доказательств на обвинитель­ные (улики) и оправдательные (остальные) лишено основания по самой природе косвенных доказательств.

    Одно и то же доказательство может быть по связи с дру­гими обстоятельствами или обвинительным или оправдательным. Например, след моги, 'Оставленный преступником, может быть

    обвинителЫной уликой против А. (если след соответствует его ноге) и оправдательной уликой против В. (если след нош не соответствует его ноге)[97].

    Деление косвенных доказательств ш обвииительные и оправ­дательные так же условно и в силу этого совершенно лишено практического значения, как и аналогичное деление доказа­тельств вообще.

    Теория косвенных доказательств не нуждается в таких ус­ловных hi чисто формальных категориях.

    Теория судебных доказательств должна быть построена на твердых, носящих подлинно научный характер основаниях. Одна из важнейших задач новейшей теории судебных дока­зательств заключается в решительном' освобождении ее от традиций, утративших уже свое значение, от пережитков фор­мального абстрактно-логического суждения, от категорий, не выдерживающих проверки с точки зрения единственно туч­ного метода — метода диалектического материализма. Эта за­дача обусловливает необходимость отбросить в сторону все исторические шелоенмя, обременяющие еще сегодня теорию доказательственного права, вроде таких правил, как правило

    о   лучшем доказательстве, как правило' о зависимости убеди­тельности доказательств от их количества, как правило о пре­имуществах прямых доказательств перед косвенными, и на­оборот, как правила классификации доказательств, принятые буржуазной наукой и некритически воспроизводимые и неко­торыми советскими процессуалистами.

    По этому пути преобразования теории доказательственного права идет в. настоящее время советская наука, открывающая величественные перспективы еще большего развития и рас­цвета советского процессуального права.

    Советская система доказательств и советское социалистиче­ское доказательственное право, 'Проверенные на опыте почти четвертьвековой практической работы следственных, прокурор­ских и судебных органов советского государства, являются прочной основой социалистического правосудия — единственно­го в мире правосудия в самом лучшем и высоком значении этого великого слова.


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    Глава L Введение.......................................................................................        3

    § 1. О значении доказательств в расследовании и разрешении

    судебных дел....................................................................................................................................            3

    § 2. Задачи советского процессуального права.........................................................................           11

    § 3. Демократизм советского процессуального права и судебного

    процесса..............................................................................................................................................          14

    § 4. Задачи советского суда...................................................................................................................          16

    § 5. Наука судебного права и доказательства..............................................................................         19

    § 6. Связь доказательственного права с уголовным правом . . .                                                25

    Глава IL Теория формальных доказательств.............................................       36

    § 7. Общее понятие.....................................................................................................................................        36

    § 8. Положительная и отрицательная теории формальных: дока­зательств ............. .                   39

    § 9. Историческое значение теории формальных доказательств •                                        52

    Глава III. Английское доказательственное право.......................................... 64

    § 10. Особенности английской системы доказательств                                                                 64

    § 11. Формализм английской системы доказательств .......                                  70

    § 12. Основные правила английской системы доказательств ...                                              72 § 13. Английская система доказательств—классическая юридиче­ская система                                                76

    Глава IV. Теория так называемой свободной оценки доказательств               80

    § 14. Исторические причины возникновения теории так называ­емой свободной оценки доказательств, основанной на внут­реннем судейском убеждении .............. 80

    § 15. Внутреннее убеждение и материальная истина...................................................................... 89

    § 16. Теория «благоразумного человека» и проблема справедли­вости ...............  *       94

    § 17. Внутреннее убеждение и правосознание ...............................                                                   100

    Глава V‘ Советское доказательственное право ............................................ 106

    лЧ ....

    § 18. Внутреннее убеждение и социалистическое правосознание

    в советском процессе ................................................................................................................. 106

    § 19. Отрицание принципа внутреннего судейского убеждения и позитивная школа буржуазного права. Ошибки позитиви­стов в свете марксизма-ленинизма 122

    § *20. Марксистский диалектический метод в советском доказа­тельственном праве                          -.................................................... 141

    § 21. Понятие судебных доказательств..................................................................................................... 146

    § 22. Вопрос об относимости доказательств в советском праве .                                             153

    § 23. Onus probandi в советском праве..........................................................................                              162

    § 24. Классификация доказательств в советском праве.................................................................. 169

    § 25. Отдельные виды доказательств в советском праве.............................................................. 176

    A.     Объяснения обвиняемого и ответчика.............................................................................. 176

    Б. Свидетельские показания................................................................................................................ 185

    B.    Заключение экспертизы..................................................    *     190

    Г. Вещественные доказательства.................................................................................................... 194

    § 26. Теория улик (косвенных доказательств)...................................................................................... 200

    :'Л

    Ihyn

    tSSVf'r*'

    Цена б р. 25 к. В переплете 7 р. 50 к.

    Редактор В. И- Алешин. Подп. к печати 10/1 1941 г. А35179- Изд. 143/7. Уч.-изд. лист. 15,73. Печ. листов 13,75- В печ. л. 4650Э зя. Тираж 8000 экз. Зак. № 2826.

    17-я фабрика нац. кнагя Огиза РСФСР треста „Полиграфкнига*, Москва, Шлюзовая набп id.


    4

    1 Демченко. Судебный прецедент, Варшава, 1903, стр. 78—79, 80.

    1 С т и ф е я, Уголовное право Англии в кратком очертании, пер. В. Спа- совича, СПБ, 1865, стр. 268.

    1 Стифен, Уголовное право Англии в кратком очертании, пер. В. Она- совича, СПБ, 1865, стр. 268.

    1 Ста фен. Уголовное право Англии и кратком очертании, пер. В. Спа- совича. СПБ, 1865, стр. 270.

    *    Ленин, т. XXIV, стр. 144.

    г Т а м же, стр. 412.

    3  Там же, стр. 419.

    1 Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, стр. 52.

    * Бентам в своем трактате «О судебных доказательствах» (Киев, 1876) говорит о «судебной логике», не делая различия между нею и формальной логикой.

    1 Ленин, т. II, стр. 561.

    1 Ленин, т. И, стр. 560.

    %

    *    Б е н т а ы, О судебных доказательствах, Киев, 1876, стр. 2.

    *            Ферри, Уголовная социология, пер. с 4-го итальянок.' изд.. СПБ, ч. II, стр. 274.

    Гродзинский. Учение о 1юказательствах и его эволюция, Юри д. изд.’Во НКЮ УССР, Харьков, 1925, стр. 15,

    1 Марк с и Энгельс, Соч., т. IV, стр. 53—54.

    1 Маркс я Энгельс, Соч., т. I, ctp. 258.

    1 «Повальный обыск,—пишет ло этому вопросу Спасович,— есть свиде­тельство целой общины, мира... Оно является и в Англия под названием jurata. Из него в этой стране и выросло знаменитое учреждение присяж­ных. Между большим или обвинительным жюри и нашим повальным обыс­ком есть поразительные черты сходства, которые заслуживали бы самого тщательною изучения и раэбора» (Спасович, О теории судебно-уголов­ных доказательств, СПБ, 1861, стр. 22).

    1 См. фойницкий, Курс уголовного судопроизводства, СПБ, 1899, т. II, стр. 209.

    s См. НёМе, Traits de linstruction criminelle, 1845. v. I, p. 167; Спасо­вич, О теории судебно-уголовных доказательств, СПБ, 1861, стр. 57; Ду- • ховской, Русский уголовный процесс, М., 1910, стр. 200; Кон», За по­следние годы, СПБ, 1896, стр. 264; Фойницкий, Курс уголовного судо­производства, 1899, т. II, стр. 208 и сд.        .

    1 Спасович, О теории судебно-уголовных доказательств, СПБ, 1861, стр. 30.

    1 Одним из законодательных памятников господства в уголовном процессе теории формальных доказательств являются российские дореформенные «Законы о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках» (Свод 38KW09 Ро<?сийской тдаерищ, 1857, т- XV, jejf. II).

    1 См. Я. Б а р ш е в, Основания уголовного судопроизводства с примене­нием к российскому уголовному судопроизводству, СПБ, 1841.

    1 «Правда Русская», I, изд. Академии наук СССР, М. — JL, 1940, стр. 107.

    *     Проф. Владимирский-Буданов поясняет, что освидетельствование резуль­татов ожогов, очевидно, происходило спустя некоторое время после испы­тания и что испытанный признавался виновным в том случае, если раны и страдания сохранялись в течение длительного времени (см. «Обзор русского права», стр. 626).

    4 См. Беляев, Очерки права и процесса в эпоху «Русской Правды», Сб. правоведения и общ. знаний, СПБ, 1895, т. V, стр. 8—9. Анализируя со­ответствующие статьи «Русской Правды», Беляев квалифицирует их как формализм и материализм права, имея в виду то обстоятельство, что «Рус­ская Правда» в качестве доказательств пользуется .по преимуществу внеш­ними, видимыми фактами («.кровав муж», «росечена земля», «знамение» и пр.). Contra см. Дювернуа, Источники права и суд в древней России, 1869, где (гл. III, стр. 191) делается попытка доказать, что «наш (т. е. «Русской Правды». — А. В.) способ доцазыванъя не знает заранее поставленных пра­вил или, вернее, знает немногие правила. Судке в значительной степени предоставляется свобода суждения». Это М’нение проф. Дювернуа, как видно из изложенного выше, не находит себе подтверждения в исторических фак­тах, убедительно говорящих о противоположном.

    1  См. Ланге, Историческое изображение древнего судопроизводства в России, СПБ, 1843, стр. 102.

    3 Там же, стр. 78.          -

    1 Gm. Дмитриев, История судебных инстанций, М., 1859, стр. 241.

    1 Беккариа, О преступлениях и наказаниях, 1889, стр. 46.

    3 В средневековом уголовном процессе (германском, французском) пытка была «центром всего здания». Разными законодательными актами (например Каролиной, — Constitutiiio CriminaLis Carolina, Уставом уголовного суда Кар­ла V) применение пытки детально регламентировалось. Но вся эта регламен­тация, ставившая перед собой задачу упорядочить применение этого страшно’ го орудия, не достигала цели, так как пытка была лишь неизбежным след* ствием господствовавших в то время судебно-процессуальных принципов. В этих принципах нашел свое выражение «дух» древнегерманского права, средства доказательства которого, по авторитетному признанию Глазера («Руководство по уголовному цроцессу», т. I, 1884), «вовсе не связаны с предметом до­казательства и могут быть употреблены для утверждения любого факта, если только тому лицу, которое должно предъявить доказательства, почему- либо выгодно обратиться к ним за подтверждением своих слов». Чтобы по достоинству оценить «качество этих доказательств, достаточно напомнить, что пытке, пока она существовала, была подчинена вся система доказательств.

    «Каролина» — па-мятник беспредельного и беспощадного господства'- поме- щиков-феодалов, вопиющей беззащитности крестьянства. В «Крестьянской войне в Германии», говоря о Каролине, Энгельс подчеркивал с особенной силой эту сторону дела. Энгельс писал: «И кто мог бы оказать крестьяни­ну защиту? В судах сидели бароны, попы, патриции или юристы, которые хорошо знали, за что они получают деньги» (Маркс и Энгельс, Соч.. т. VIII, стр. 126).

    'Спасович, О теории судебно-уголовных доказательств, СПБ, 1861, стр. 26.

    * Свод законов, т. XV, кв. II, ст. 317.

    1 См. Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, стр. 60.

    1 Баршев, Основания уголовного судопроизводства, СПБ, 1841, стр. 205 а 206.

    1 Баршев, Основания уголовного судопроизводства, СПБ, 1841, стр. 210.

    1 В теории формальных доказательств господствовал принцип «testis unus testis nullus» (один свидетель — не свидетель), или «unus testis non est audiendus» (одного свидетеля не следует и слушать).

    1  Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, стр. 54—55.

    й Уильз, Опыт теории косвенных улик, М., 1864, стр. 23.

    1  Т а л ь б е р г, Несменяемость судей во Франции, «Юридический вест­ник», 1883, январь, стр. 8.

    1 Бекхариа, О преступлениях и наказаниях, 1889, стр. 18, 19.

    *    Там же, стр. 20, 21.

    1 См. Маркс, Капитал, Партиздат, 1937, т. I, стр. 687.

    е Там же, стр. 675.

    *    Там же, стр. 686.

    1 Б е к о, Организация уголовной юстиции в главнейшие исторические эпо­хи, 1867, стр. 241.

    1    См., например, Розин, Уголовное судопроизводство, 1916, изд. 3-е, стр. 383; Фойницкий, Курс уголовного судопроизводства, 1899, т. И.

    *  Фойницкий, Курс уголовного судопроизводства, 1899, т. II, стр. 209-.

    Баршев, Основания уголовного судопроизводства, СПБ, 1841, стр. 148—149.

    * Беккаряа, О преступлениях н наказаниях, 1889, стр. 21—22.

    1  Случевский, Учебник русского уголовного процесса, ч. II — Судо­производство» СПБ, 1892, стр. 134.

    Классовое объяснение истории прорывается иногда даже -со страниц тру­дов буржуазных' историков. Так, например, Ключевский, говоря в «Курсе русской истории» о «Русской Правде», вынужден был констатировать, что «Русская Правда есть по* преимуществу уложение о каяитале. Капитал служит предметом особенно напряженного внимания для законодателя; самый пруд, т. е. личность человека, рассматривается как орудие капитала: можно ска­зать, что капитал— это самая привилегированная особа в Русской Правде». И дальше: «Впереди всего, по крайней мере в древнейших отделах кодекса, поставлены интересы и отношения состоятельных городских классов, т. е. отношения холоповладельчеокого и торгово-промышленного мира. Так, изучая по Русской Правде гражданский порядок, частные, юридические отноше­ния людей, мы и здесь встречаемся с той же силой, которая так могуще­ственно действовала на установление политического порядка во все про­должение изучаемого нами первого периода: там, в политической жизни, такою силой был торговый город со своим вечем; и здесь, в частном гражданском общежитии, является тот же город с тем, чем он работал, — с торгово-промышленным капиталом» (Ключевский, Курс русской исто­рии, Соцзкгиз, 1937, ч. I, стр. 263, 264).

    2     Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, изд. 3-е, стр. 80.

    4 См. Stephen, A digest of the law of evidence, 1877, IX.

    1 Стифен, Очерк доказательственного права, пер. Люблинского, СПБ, 1910, стр. За—34.                                                                                           ,

    *   Stephen, Digest, art. 122, 134.                                          .                      i

    *  См. предисловие Люблинского к книге Стифена «Очерк доказательствен'’ наго права», СПБ, 1910, стр. XCIII. О «лучших доказательствах* см. также Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, сир. 150 а сл.

    1 Даже такой горячий поклонник best evidence, как проф. Владимиров, должен признать, что «присяжные могут даже отдать второстепенному до­казательству предпочтение перед» первостепенным: таковы права свободной Ьцеики доказательств» (Владимиров, Учение об уголовных доказатель- - стаад, СПБ, 1910, стр. 154).

    К чему же тогда сводится это прашло, как не к пустой формальности?! Критикуя американских юристов (G г е a n 1 е a f, Law of evidence), допускаю- щрх разделение второстепенных доказательств на степени по силе их до­стоверности, сам проф. Владимиров подчеркивает, что это означает «зама­скированное признание, что достоверность более присуща одним видам до­казательств, чем другим». Но в этом-то и заключается теория формальных доказательств!.. Проф. Владимиров правильно обличает ошибочность такой точхи зрешя, подчеркивая, что достоверность не зависит от вида дока­зательства.

    1 Это не могут скрыть от себя даже такие хвалители английского дока-

    •• своему усмотрению)» (вступительная статья шроф. Люблинского к книге

      Стяфена «Очерк доказательственного права», £ЛБ, 1910, стр. LXXXVTO).

    ■ * См. Стифен, Уголовное гараво Англии, СПБ, 1865, стр. 409 и сл. Сознание -считается добровольным, если оно дано под влиянием священника,

        по религиозным убеждениям. Считается также добровольным сознание, дан­ное обвиняемым в результате обещания тюремного начальства разрешить

         свидалие с женой, если обвиняемый скажет, где-находится, например, укра-

    денная вещь (см. S t-eph en, Digest,■ art. .22, p.- 31).

    * Цит. по вступительной статье проф. Люблинского к переводу книги Стифена «Очерк доказательственного права», СПБ, 1910, стр. LJCVII.

    1 Стифен, Очерк доказательственного права, СПБ, 1910, стр. 108.- -

    1 Владимиров, Учение об уголовшяс доказательствах, 19Г0, стр. 137. 1 Там же, стр. 132.

    *    Маркс й Энгельй, Соч., 'г. XVT, 4 I, Ьф. 295.

    ‘Там же, стр. 296.

    1 Такая угроза нередко осуществлялась на практике. См. Фойницкий, Курс уголовного судопроизводства, 1899, т. II, стр. 212, примечание.

    4 Там же, стр. 383, 384.

    1 Маркс и Энгельс, Соч., т. II, стр. 384.

    *    Маркс и Энгельс, Соч., т. И, стр. 385.

    *    Там же, стр. 387.

    лянский Н. Н., Уголовное право и уголовный суд в Англии, 1937,

    стр. 162.

    1 Сталин, Вопросы ленинизма, изд. 11-е, стр. 545.

    *Там же, стр. 5S1.

    . 1 Беккариа, О преступлениях и наказамаяк, *1889, огр. 29.

    * Там же, стр. 2£—30.

    1 Н ё П е, Traitё de l’instruction crimmelle, 1845,' v. II, р. 315.

    *    T а м ж e.

    1  «Во время великой французской революции начала уголовного процесса были изменены и принцип внутреннего убеждения (linfcime conviction) был провозглашен, после того как формальная теория доказательств признана не только нелепою, но и прямо вредною, обессиливающею правосудие а опас­ною для (невинного» (Владимиров, Учение об уголовных доказатель­ствах, СПБ, 1910, стр. 85).

    г См., например, § 260 германского StPO 1877 г. или § 261 StPO 1924 г.: «Суд определяет результат исследования доказательств по своему свобод­ному убеждению, вынесенному из всего судебного разбирательства».

    В Уставе уголовного судопроизводства царской России (изд. 1892 г.) в ст. 119 говорилось: «Мировой судья решает вопрос о вине или невинности подоудамого по внутреннему своему убеждению, основанному на совокупно­сти обстоятельств, обнаруженных при судебном разбирательстве». Аналогич­ны ст. ст. 766 и 804 УУС.

    .1 Глазер, Руководство по уголовному процессу, СПБ, 1884, т. I, стр. 14.

    *                                               Принцип свободного судейского убеждения в Германии впервые был провозглашен в общегерманском уставе уголовного судопроизводства 1877 г., ст. 260 которого гласила: «О результатах судебного следствия суд решает на основания своего свободного убеждения, почерпнутого из всей совокуп­ности разбирательства».  ,                                                    ,              , . , . .

    88

    Glaser, Handbueh des Strafprozesses, 1886. Есть русский перевод А. Лихачева — «Руководство по уголовному процессу» (СПБ, 1886). Против принципа материальной истины см., например, Эли (НёНе), в русской литера­туре— Михайловский, см. ниже.

    *  Глазер, Руководство по уголовному процессу, 1886, т. I, вып. И, стр. 4.

    1     Владимиров, Учение об уголовных доказательствах, СПБ, 1910, стр. 14.

    1 С л у ч е в с к и й, Учебник русского уголовного процесса, ч. II— Судопроизводство, 1892, стр. 138—139.

    1 Синайский, Русское гражданское право, Киев, 1914, вып.' I, стр. 21—22.

    * Т а м же, стр. 26.

    •Маркс и Энгельс, Соч., т. VIII, стр. 376.

    1 Энгельс, К жилищному вопросу, Маркс и Энгельс, Соч., т. XV, стр. 71.

    нравственного закона иод тем зтредлогом, что и нравственный мир имеет свои непреходящие принципы, стоящие выше истории и национальных раз­личий. Мы, .наоборот, утверждаем, что все существовавшие до сих пор си­стемы морали являлись продуктом, в последнем счете, соответствующего экономического положения общества» {Энкгелыс, <Антя-Дюринг, Маркс и Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 94).

    1 Лафарг, Соч., Соцэкгиз, 1931, г. III, стр. 12.

    *Там же, стр. 14.

    1     Ленин, т. XXX, стр. 412.

    2    См. ст. 67 УПК РСФСР и) соответствующие статьи 'утоловнопроц&ссу- алыных кодексов других союзных ресаублщ,

    1 Статья 23 «Основ уголовного судопроизводства Союза OOP ц союзных республик» говорит: «Оценка имеющихся в деле доказательств производится судьями по их внутреннему убеждению.„». (Разрядка моя.—А. В.).

    *  Л§НИВ, т. XXIII. стр. 124,

    1    СУ РСФСР 1917 г. № 4, ст. 50. О «революционном правосознании» гово­рила и инструкция НКЮ от 23 июля 1918 г. «Об организации и действии местных народных судов» (СУ РСФСР 1918 г. № 53, ст. 597).

    *    См. против вредительства в области права моя работы: «На правовом фроагс», <<^жуусгтф$сгп80* я др.

    1 Ленин, т. XXVI, стр. 344.

    1 Ленин, т. XXII, стр. 420. 8 Т а м ж е.

    1 Эта формула гласит: «qttis, Qtad, ubi, quebus auxilMs, cor, quo modo, quando?» (кто, что, где, какими средствами (каким способом), почему, как, сколько?).                  ч

    1 В теории процессуального права, как мы говорили уже выше (стр. 92), внутреннее убеждение определяется как та степень вероятности, при кото­рой складывается решимость действовать (см. Владимиров, Учешё об уголовных доказательствах, СПБ, 1910), уверенность в соответотте дашых факто® истине (см. Случевский, Учебник русского узчыюеаоф процесса, ч. И — Судтроизеодство, 1892; Bonnier, Traitё th6or£que et pra­tique des preuves en drodt civil et en drodt crtoinel, Paras, Жиряев» Теория улик, Дерпт, 1855; Глазер, д. с.).

    Правосознание, т. е. гостюдстаующйе в данном общеокве одеология, си­стема взглядов, мировоззрение в области вопросов, регулируемых правом, и является одним из тех важнейших условий этой «решимости», кото­рая определяет отношение судьи ила следователя к томМ или другому факту.  "

    ■< OI, Слу^евсквй* Учебник русского угШовтяо (йрацесса, ч. II— Судопроизводство* 1892,. стр. 139.

    1      Не лишены интереса относящиеся к вопросу о «народном правосозна­нии» страницы работы А. М. Бобрищева-Пушкина «Эмпирические законы деятельности русского суда присяжных» (1896, стр. 564—582), в которой при­водятся факты, свидетельствующие о том, как в этом суде «формальная мерса закона» заменялась «индивидуализированием случая», т. е. такими решениями суда присяжных, которые определялись господствовавшими в тогдашнем обществе взглядами, теориями, обычаями, предрассудками.

    2   Крупнейшая (работа Ферри — «Уголовная социология» (2 тома). В 1920 г. Ферри был итальянским министром юстиции. Долгое время он был одним из лидеров социалистической партии; в 1927 г. примкнул к фашистской партии.                                                                              

    1 Ферри, Уголовная социология, СПБ, ч. И, стр. 19.

    •Там же, стр. 113—114.

    *            Энгельс, Людвиг Фейербах, Mapx-d я Энгельс, Соч., г. XIV, стр. 671.

    1 Сталин, О диалектическом и историческом материализме, «Вопросы ленинизма», изд. 11-е, стр. 542, 543.

    *    Ленин, т. XIII, стр. 97.

    ’Там же.

    1 Ленин, т. XIII, стр. 106.

    *                                                                                                                                                                                                                                    Там же, стр. 92.  ;

    ‘Там же.                                                                     ;I

    1 См. Ленин, т. XIII, стр. 100.

    'Там же, стр. 109, 110.

    1 Ферри, Уголовная социология, СПБ, ч. II, стр. 102. ‘Там же, стр. 130.

    1 Ом. Сталин, О диалектическом и истори