Юридические исследования - ПРАВОСУБЪЕКТНОСЬ ГРАЖДАН В СОВЕТСКОМ ГРАЖДАНСКОМ И СЕМЕЙНОМ ПРАВЕ. Я. Р. ВЕБЕРС (Часть 2) -

На главную >>>

Гражданское право: ПРАВОСУБЪЕКТНОСЬ ГРАЖДАН В СОВЕТСКОМ ГРАЖДАНСКОМ И СЕМЕЙНОМ ПРАВЕ. Я. Р. ВЕБЕРС (Часть 2)


    В книге на основе изучения советского законода­тельства и практики его применения органами право­судия и другими учреждениями исследованы теорети­ческие проблемы правосубъектности граждан: социально-экономическая обусловленность и назна­чение института правосубъектности. Главное внимание автор уделяет анализу сущности, возникновения, содержания и защиты правоспособности и дееспо­собности граждан в гражданском и семейном праве. Работа содержит ряд предложений по усовершенство­ванию гражданского, семейного и гражданско-процессуального законодательства и улучшению деятель­ности учреждений и организаций, применяющих правовые нормы.

    Книга рассчитана на ученых-юристов, работников юстиции, студентов и читателей, интересующихся проблемами гражданского права.


    ПРАВОСУБЪЕКТНОСЬ ГРАЖДАН В СОВЕТСКОМ ГРАЖДАНСКОМ И СЕМЕЙНОМ ПРАВЕ


    Я. Р. ВЕБЕРС

    ИЗДАТЕЛЬСТВО «ЗНАНИЕ» РИГА 1976


    3.    ВОЗНИКНОВЕНИЕ И ПРЕКРАЩЕНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ ГРАЖДАН В ГРАЖДАНСКОМ И СЕМЕЙНОМ ПРАВЕ

    ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ

    Точное установление момента возникновения пра­воспособности необходимо для защиты как правоспособности (ст. 12 ГК), так и возникших благодаря ей субъективных прав. В гражданском законодательстве данный вопрос регулируется недостатонналщЕко, а в семейном он.специально не регламенти- руется. ЗтсГприводит к разноречивым теоретическим выводам о возникновении правоспособности. Чтобы решить этот вопрос, прежде всего необходимо выяснить, что понимается под возник­новением правоспособности. Имеется ли в виду только возникно­вение способности к правообладанию вообще или также спо­собности к обладанию конкретными субъективными правами и обязанностями.

    Рассматривая правоспособность в отрыве от способности к обладанию конкретными правами и обязанностями, мы приходим к неконкретному с точки зрения правоприменительной практики выводу, что граждане в течение всей своей жизни правоспособны, несмотря на то что в области гражданского права, тем более в семейном и в других отраслях права, они в течение жизни не могут обладать всеми предусмотренными законодательством правами и обязанностями. Поскольку правоспособность означает не только способность гражданина иметь права и обязанности вообще, но и права и обязанности определенного вида, то возник­новение правоспособности можно понимать и как возникновение

    - ее вообще, и как возникновение отдельных элементов ее содер­жания.

    В литературе уже неоднократно отмечалось, что не все элементы содержания правоспособности у граждан возникают одновременно. В этой связи имела место попытка противопоста­вить «общую» правоспособность (якобы возникающую с момента рождения) «специальной» (возникающей одновременно с дееспо­собностью)[1]. Однако из действующего гражданского законода­тельства нельзя делать вывод о подразделении правоспособности на общую и специальную, так как законодательство исходит из единой правоспособности. Статья 9 ГК предусматривает лишь возникновение правоспособности вообще, хотя и в области

    гражданского права ряд элементов содержания правоспособ­ности возникает только по достижении определенного возраста, С момента рождения человек способен быть также субъектом целого ряда семейных прав. Но в семейном праве гораздо больше, чем в гражданском, отдельные элементы содержания правоспособности возникают лишь по достижении определенного возраста, а не с момента рождения.

    Неправильно предполагать, что наличие определенного воз­раста в этих случаях является только фактором, влияющим на дееспособность. От достижения определенного возраста, бес­спорно, зависит возникновение дееспособности как способности своими действиями приобретать конкретные субъективные права и обязанности и осуществлять их.                                                                                т

    Тем не менее в отношении отдельных элементов содержания правоспособности не исключается возможность одновременного возникновения как дееспособности, так и правоспособности. Поэтому взгляд, согласно которому возникновение правоспособ­ности связывается 'дольке—&-момедаем—рождения, не отражает специфику содержания правоспособности, хотя он разделяется в литературе по гражданскому праву и по другим отраслям права. Такой взгляд не лишен противоречий. Так, Г. И. Петров, полагая, что правоспособность в административном праве возникает с момента рождения, все же вынужден был признать, что правовые обязанности в сфере управления возникают у граждан по достижении определенного возраста, причем круг их постепенно расширяется106.

    В.  С. Основин сделал попытку распространить традиционное цивилистическое представление о возникновении правоспособ­ности и соотношении ее и дееспособности на государственно­правовые отношения и пришел к противоречивому выводу, будто бы правоспособность в полном объеме в государственном праве возникает у граждан с момента рождения, но поскольку они еще не обладают дееспособностью, то не могут реализовать ее и поэтому обладают «меньшей правосубъектностью»107.

    Если способность обладать отдельными правами и обязаннос­тями у гражданина может возникать лишь по достижении опре­деленного возраста, то совершенно необоснованным является предположение, что лицо, не достигшее этого возраста, способно иметь указанные права и обязанности.

    Поэтому закономерным следует считать появление в юриди­ческой литературе взгляда, что не все элементы содержания

    ;°в Петров Г. И. Советское административное право. Часть общая. Л., 1960, с. 103.

    107   Основин В. С. Советские государственно-правовые отношения. М., 1965, с. 54.

    правоспособности возникают одновременно, некоторые из них появляются лишь по достижении гражданином определенного возраста. Такая точка зрения разделяется представителями науки государственного, трудового права, а также в трудах по общей теории права. Например, С. С. Кравчук совершенно правильно полагает, что правоспособность граждан возникает с момента рождения и ее содержание изменяется в зависимости от Возраста, "дополняясь новыми элементами?8. Б. К. Бегичев 'также обоснованно cwraeTT^f^lieTc^ элементы содержания трудовой правоспособности возникают одновременно. Если в основном, по мнению Б. К. Бегичева, ее возникновение связыва­ется с достижением гражданином 15 лет, то отдельные ее элементы могут возникать и до 15 лет (последние он обозначает как «исключительную правоспособность») и даже с момента рождения, как, например, способность обладать правом на пенсию по случаю смерти кормильца, правом на возмещение вреда[2]. Поэтому в литературе по общей теории права правильно отмечается, что советское право не знает одновременного возникновения правоспособности гражданина[3]. Иногда неверно полагают, что для возникновения имущественной правоспособ­ности достаточно факта рождения[4], а другие элементы содер­жания правоспособности появляются позже. Но имущественная правоспособность в гражданском праве также не всегда возникает с момента рождения, щщример завещательная способ­ность. Поэтому вполне закономерно, что“в литературт'ПГо'граж- данскому праву неоднократно обращалось внимание на то, что возникновение отдельных элементов содержания правоспособ­ности зависит от достижения гражданином определенного возраста. Однако это считалось исключением из общего правила о возникновении правоспособности с момента рождения[5].

    Таким образом, считаясь лишь с возникновением правоспо­собности вообще, без учета возникновения отдельных элементов ее содержания в пределах каждой отрасли права, мы фактически сводим на нет юридико-техническое назначение правоспособ­ности. Поэтому необходимо различать возникновение правоспо­собности в двух_аспектах_— вообще и в отношении каждого элемента 1*е~~содержания. Такой вывод можно признать общим Яля различных отраслей права.

    Несомненно важное практическое и теоретическое значение 'имеет положение ч. I ст. 8 Основ гражданского законодательства (ч. II ст. 9 ГК) о том, что «правоспособность гражданина возникает в_момепт ето р&жаетая». Именно с этого мсШента гражданин в~~принципе обладает юридической способностью выступать субъектом подавляющего большинства гражданских имущественных прав и обязанностей: права личной собствен­ности, наследственного права и многих договорных правоотно­шений, которые не требуют обязательного личного совершеншг юридических действий. С этого момента гражданин может стать субъектом обязательств, возникающих вследствие причинения вреда, за исключением субъекта ответственности. Он может быть и субъектом личных неимущественных гражданских прав.

    Признание человека способным самостоятельно иметь права и обязанности с момента рождения не является юридической фикцией. Это — признание реальных общественных отношений, в которых человек может участвовать как самостоятельный субъект с момента своего рождения. Давно уже и совершенно справедливо была отвергнута выдвинутая в свое время сторон­никами волевой теории правосубъектности концепция, согласно которой человек, не обладающий волеспособностью, не считался субъектом своего собственного права, а являлся объектом чужой правовой власти[6].

    Признание человека с момента рождения способным обладать правами и обязанностями, являться самостоятельной личностью в области правовых отношений имеет огромное практическое значение в деле защиты прав и охраняемых законом интересов. Поэтому понятно, что в современном гражданском праве, и в частности в советском гражданском праве, человек признается правоспособным с момента рождения. Это, как правило, уста­новлено и законодательством зарубежных социалистических стран. Так, ст. 8 ГК ПНР предусматривает, что «каждый человек приобретает правоспособность с момента рождения». Часть I § 7 ГК ЧССР гласит: «... правоспособность гражданина возникает в момент рождения». Несколько своеобразным является указание в § 9 ГК ВНР на то, что «человек, если он родился живым, является правоспособным с момента зачатия».

    Речь идет о возникновении правоспособности вообще, что, разумеется, не исключает возможности возникновения отдельных ее элементов не с момента рождения. Особое значение имеет точное определение момента рождения в гражданском праве, где даже за сравнительно небольшой отрезок времени могут возни­кать и прекращаться различные имущественные отношения, участником которых может быть новорожденный гражданин.

    Точное определение момента рождения человека —■ задача не юридической, а медицинской науки, и правовое регулирование должно учитывать выводы медицинской науки, по признанию которой плод становится ребенком, когда он полностью оказы­вается вне тела матери, если пуповина даже не пересечена[7]. Согласно п. 37 Инструкции о порядке регистрации актов граж­данского состояния в Латвийской ССР рождение ребенка, кото­рый «после рождения прожил недолгое время (даже несколько минут)», регистрируется как самостоятельный акт гражданского состояния. Инструкция о порядке регистрации актов гражданского , состояния в какой-то мере расходится с указанием ч. II ст. 9 ГК,

    4        согласно которой для возникновения правоспособности учитыва­ется момент рождения и не требуется, чтобы ребенок после рождения прожил хотя бы недолгое время.

    Основы гражданского законодательства и ГК союзных рес­публик наделяют человека правоспособностью с момента его рождения, независимо от того, прожил ли он несколько минут или нет. Разумеется, что по практическим соображениям в подавляющем большинстве случаев такая неточность вполне допустима, и регистрация ребенка как мертворожденного, если он скончался вскоре после рождения, не может вызвать ощути­мых правовых последствий.

    Возникновение правоспособности не зависит от жизнеспособ­ности родившегося ребенка. Таким образом, в области граждан­ского права правоспособность гражданина в принципе возникает в момент рождения, но это не означает, что одновременно возни­кают все элементы содержания правоспособности. Природа и социальное назначение отдельных гражданских и семейных прав и обязанностей таковы, что иметь и осуществлять их способен лишь гражданин, который достиг определенного возраста и сам может совершать юридические действия. Установить наличие таких элементов содержания правоспособности, поскольку в законодательстве на это нет прямого указания, можно исходя из природы и назначения конкретных прав и обязанностей.

    Какие конкретно гражданские и семейные права и обязан­ности гражданин способен иметь лишь по достижении определен­ного возраста?

    Из норм о представительстве в гражданском законодатель­стве (ст. 63, 390 ГК ЛССР, ст. 62, 396 ГК РСФСР) следует, что иметь права и обязанности представителя может лишь гражда- -■ нин, у которого возникла в полном объеме дееспособность. Нет смысла иметь эти права и обязанности, если их нельзя осущест­вить.

    Таким же образом в семейном законодательстве разрешен вопрос о способности иметь права и обязанности опекуна, т. е. законного представителя. Не могут быть назначены опекунами и попечителями лица, не достигшие 18 лет (ст. 138 КоБС ЛССР, ст. 126 КоБС РСФСР). По тем же причинам несовершеннолетнее лицо, не будучи в полном, объеме дееспособным, не может быть поверенным по договору поручения.

    В зависимости от своей дееспособности несовершеннолетний может быть дарителем по договору дарения. Несовершеннолет­ний, не достигший 15 лет, не может быть дарителем, за исклю­чением договора дарения, являющегося мелкой бытовой сделкой, а его родители и опекун в силу ч. II ст. 149 КоБС ЛССР (ч. II ст. 133 КоБС РСФСР) не вправе совершать дарение имущества подопечного. Следовательно, неспособность несовершеннолетнего лично совершать дарение имущества исключает вообще возмож­ность дарения принадлежащего ему имущества.

    Способность иметь право на составление завещания («заве­щательная способность») как элемент содержания правоспособно­сти возникает одновременно с соответствующей дееспособностью гражданина и поэтому ею нельзя обладать с момента рождения. Как правило, по достижении определенного возраста у граждан возникает способность обладать правом членства, т. е. стать участником конкретной кооперативной или общественной органи­зации. Она предопределяется задачами и целями каждой органи­зации. Поскольку основной смысл членства — личное участие гражданина в реализации задач, поставленных перед организа­цией, то способность стать членом кооперативных и обществен­ных организаций не может возникать в момент рождения. Для нее характерно одновременное возникновение правоспособности и дееспособности. Так, способность стать членом колхоза согласно п. 3 Примерного устава колхоза возникает по дости­жении 16 лет. В таком же возрасте гражданин становится обладателем права на членство в потребительской кооперации (п. 8 Примерного устава сельского потребительского общества).

    Специфические задачи жилищно-строительной кооперации (ЖСК) предопределяют особенности возникновения членства в этой организации. Членство в ЖСК в большей мере, чем в других организациях, носит гражданско-правовой характер. Поэтому способность обладать правом на членство обычно возникает по достижении 18 лет (п. 7 Примерного устава ЖСК Латвий­ской ССР)[8]. Однако поскольку целью создания ЖСК является обеспечение жильем не только самого члена кооператива, но и членов его семьи, в юридической литературе справедливо
    отмечалось несовершенство законодательства, регулирующего деятельность ЖСК, и вносились предложения о возможности принимать в ЖСК несовершеннолетних лиц[9]. Такая необходи­мость в виде исключения может возникнуть в случае смерти члена ЖСК, если в кооперативной квартире остались проживать только несовершеннолетние
    члены его семьи (дети, братья, сестры), которые наследовали пай умершего члена ЖСК. В настоящее время это несовершенство законодательства устра­нено: в п. 7 Примерного устава ЖСК Латвийской ССР предусмо­трено, что в члены ЖСК может быть принято также лицо, не достигшее 18 лет, если оно является наследником умершего члена ЖСК.

    Уставы общественных организаций в зависимости от их задач устанавливают весьма различные возрастные границы для возникновения права стать членом указанных организаций. Например, членом ДОСААФ может быть любой гражданин, достигший 14-летнего возраста (п. 5 Устава ДОСААФ). Членом организации Красного Креста Латвийской ССР могут быть все граждане СССР, достигшие 16-летнего возраста (п. 6 Устава). Исключение предусмотрено для учеников, которые могут стать членами этой организации уже по достижении 10-летнего воз­раста. Устав добровольного пожарного общества Латвийской ССР предусматривает, что членами общества могут быть граждане СССР, достигшие 18 лет (п. 10 Устава). Однако лица в возрасте от 10 до 18 лет могут объединяться в юношеские добровольные пожарные дружины.

    С момента рождения не возникает способность нести ответ- ственноть за гражданское внедоговорное правонарушение — деликт[10]. Для деликтной ответственности характерно одновре­менное возникновение как правоспособности, так и дееспособ­ности. Поскольку согласно ст. 472 ГК ЛССР (ст. 450 ГК РСФСР) несовершеннолетние, не достигшие 15 лет, неспособны быть субъектами деликтной ответственности, данный элемент содер­жания правоспособности возникает лишь по достижении 15-лет­него возраста.

    Способность граждан иметь семейные права возникааа-уже с момента рождения, 1ютя~ об этом нет прямого указания в законо­дательстве. Такой вывод юридической науки соответствует действительности, так как уже с момента рождения ребенок в силу закона способен обладать некоторыми семейными правами, например на воспитание, содержание и др. Однако с момента рож­дения гражданин не способен обладать всеми семейными пра­вами и тем более обязанностями.,Поэтому бесспорным следует считать вывод В. А. Рясепцева о том, что семейная правоспособ­ность. возникая с мо~мента~рождения, с достижением определен­ного возраста'"расширяется, в ее. составе появляются новые эле­менты1 18. Расшйрение^рЕъоспособности означает, что отдельные элементы ее содержания возникают неодновременно. Подобный взгляд фактически разделяет также Е. М. Ворожейкин[11].

    Возникновение способности иметь отдельные семейные права и обязанности лишь по достижении определенного возраста обусловлено тем, что эти права и обязанности должны осущест­вляться лично действиями их носителя. Следовательно, способ­ность обладания такими семейными правами и обязанностями, которые не могут быть приобретены и осуществлены действиями других лиц — законных представителей, характеризуется одно­временным возникновением соответствующих элементов содер­жания правоспособности и дееспособности.

    ОХРАНА ПРАВ И ИНТЕРЕСОВ ЗАЧАТОГО,

    НО ЕЩЕ НЕ РОДИВШЕГОСЯ РЕБЕНКА В ГРАЖДАНСКОМ И СЕМЕЙНОМ ПРАВЕ

    Появление человека как субъекта гражданского и семейного права и, соответственно, его правоспособности в прин­ципе с момента рождения не делает юридически иррелевантным факт его эмбрионального развития с момента зачатия до рожде­ния. Поэтому не исключается необходимость установления пра­вовой охраны прав и интересов зачатого ребенка как будущего субъекта права.

    Не существует ни социально-экономических, ни моральных, ни иных оснований для различного наделения правами, например на наследство, пенсию, возмещение вреда по случаю смерти кормильца в зависимости от того, родился ли ребенок при жизни своего отца или всего несколько месяцев, недель, дней, а то и часов после его смерти. Игнорирование факта рождения после смерти родителей было бы непонятным и неестественным. Учет же этого обстоятельства порождает необходимость правильно его обосновать в теории права, а также установить наиболее оптимальное законодательное регулирование охраны прав и интересов зачатого ребенка.

    Проблема охраны интересов зачатого ребенка до сих пор не получила единого решения в теории гражданского права, что повлияло и на законодательное регулирование этого вопроса в праве различных стран. Еще в римском праве, несмотря на то что зачатый ребенок не рассматривался как существующий чело­век, способный приобретать права и обязанности, возникла идея о приравнивании его к субъекту гражданского права при условии, если, он родился живым. По мнению римских юристов, зачатый ребенок признавался условно правоспособным в тех случаях, когда это соответствовало его интересам. Известная формула: Infans conceptus pro nato habetur, quoties commodis ejus agitur (зачатый ребенок рассматривается как родившийся, поскольку дело касается его выгод) — была воспринята в дальнейшем и теорией гражданского права, и законодательством различных стран. Буржуазное законодательство по-разному регламентиро­вало охрану прав зачатого ребенка. Как французское (ГК 1804 г.), так и германское (ГК 1896 г.) гражданское законода­тельство не содержало общей нормы на этот счет. В § 1 герман­ского ГК даже подчеркивалось, что правоспособность возникает только с окончанием рождения.

    Однако указанными кодексами предусмотрена охрана прав зачатого ребенка в отношении конкретных правоотношений. Французский ГК применяет это положение в нормах о наследо­вании и дарении (ст. 725, 906), а также об установлении отцов­ства в отношении ребенка, зачатого во время брака (ст. 312). Судебная практика допускает признание отцовства внебрачного ребенка еще до его рождения[12]. Германский ГК в § 1923, регла­ментирующем способность наследования, также исходит из фикции, что зачатый ребенок рассматривается как уже родив­шийся: тот, кто еще не жил, но был уже зачат ко времени открытия наследства, считается рожденным до открытия этого наследства. Параграф 1912 этого же кодекса предусматривает назначение попечителя зачатому, но еще не родившемуся ребенку, поскольку это необходимо для охраны его будущих прав.

    В других буржуазных гражданских кодексах, наоборот, в виде общей нормы предусмотрена охрана прав с момента зачатия ребенка при условии, если он родится живым, или прямо указы­вается в законе фикция, что ребенок условно может считаться рожденным с момента зачатия (например, § 22 ГК Австрии 1811 г., ст. 31 ГК Швейцарии, ст. 36 ГК Греции, ст. 4 ГК Бразилии).

    Буржуазная юриспруденция под влиянием различных право­вых школ по-разному объясняла охрану прав и интересов зача­того ребенка. При этом не упускались из виду социальное назна­чение и классовый характер соответствующих норм гражданского права. Так под влиянием школы естественного права в свое время развивалась концепция, согласно которой зачатый ребенок является правоспособным. Сторонники этой концепции полагали, что жизнь человека начинается с момента его зачатия. Следова­тельно, с этого момента возникает и правоспособность, которая существует независимо от того, родится ребенок потом живым или нет. Подобные взгляды разделяются и в современной циви- листической литературе в связи с тенденцией возрождения концепции естественного права. С такой концепцией в юридичес­кой литературе ФРГ выступает, например, Э. Вольф, рассматри­вающий эмбрион в качестве человеческого существа, которое имеет самостоятельную жизнь, и считающий, что нет существен­ной разницы между зачатым ребенком и новорожденным[13].

    Одни авторы, разделяющие подобные взгляды, пытаются оха­рактеризовать права зачатого ребенка как предварительные, или условные, другие считают предварительной, или условной, правоспособность[14]. Но поскольку, по их мнению, зачатый ребе­нок способен обладать далеко не всеми правами и вообще не способен обладать обязанностями, то его правоспособность трактуется как ограниченная[15], частичная[16] или условная[17].

    Однако подобные концепции о правоспособности зачатого ребенка неоднократно отрицались многими представителями буржуазной юриспруденции[18].

    В гражданском законодательстве отдельных социалистичес­ких стран охрана прав и интересов зачатого ребенка предусмо­трена в общей форме в нормах, регулирующих правоспособность граждан. Так, согласно § 9 ГК ВНР, «человек, если он родился
    живым, является правоспособным с момента зачатия». В § 7 ГК ЧССР также указано, что «правоспособностью обладает и зачатый ребенок, если он родится живым». В связи с этим в литературе по гражданскому и семейному праву разделяется концепция условной правоспособности зачатого ребенка в отли­чие от безусловной правоспособности человека[19].

    Хотя по законодательству ВНР и ЧССР имеется в виду право­способность зачатого ребенка, фактически возникновение право­способности связывается с фактом рождения («если он родится живым»). Поэтому своеобразная юридическая конструкция не меняет существа дела. Практическая возможность осуществить право, охраняемое до рождения гражданина, возникает лишь после его рождения.

    Несмотря на то что зачатый ребенок является возможным будущим субъектом права, в связи с чем и возникает необходи­мость сохранить ему отдельные права на случай его рождения, все же было бы нереальным рассматривать его в качестве обла­дающего правоспособностью и субъективными правами еще до рождения.

    Правоспособность и конкретные субъективные права могут возникнуть лишь у реально самостоятельно существующего субъекта. Поэтому в юридической теории решение данной проб­лемы следовало бы искать не в направлении создания конструк­ции правоспособности зачатого ребенка. В этой, стадии еще нельзя говорить о возникновении субъективного права. Даже по смыслу законодательства тех стран, где в ГК установлены правила о правоспособности зачатого ребенка, правильнее пола­гать, что охраняемые для будущего субъекта права до его рождения еще не возникли как субъективные права. Законода­тельством лишь гарантируются права будущему субъекту в случае его рождения живым, в связи с имевшим место до его рождения юридическим фактом (открытием наследства, причи­нением вреда и др.).

    Предусмотренная законом охрана прав и интересов будущего субъекта права (независимо от того, в какой форме это в законе выражено — в общей форме, как, например, регулирование возникновения правоспособности по законодательству ВНР, ЧССР, или в виде положений об охране конкретных прав, как, например, в советском гражданском праве) фактически является особым юридико-техническим методом фиксации или сохранения возможных субъективных прав на случай, если зачатый ребенок
    родится живым.
    При этом метод, избранный законодательством ВНР и ЧССР, обладает известным преимуществом, поскольку позволяет в общей форме охранять всевозможные права и инте­ресы зачатого ребенка и делает излишней регламентацию этого вопроса применительно к отдельным институтам права.

    Охрана прав и интересов зачатого ребенка в советском гражданском и семейном праве сводится к следующему.

    В отличие от гражданского кодекса РСФСР 1922 г., который учитывал интересы зачатого ребенка только в наследственном праве (примечание к ст. 418 ГК РСФСР 1922 г.), в действующем законодательстве значительно расширена гражданско-правовая охрана его интересов.

    В наследственном праве ст. 118 Основ гражданского законо­дательства фактически сохранила положение, содержавшееся в примечании к ст. 418 ГК РСФСР 1922 г., выразив его в более четкой редакции: «.. .к числу наследников первой очереди отно­сится также ребенок умершего, родившийся после его смерти». До вступления в силу Основ законодательства о браке и семье (до 1 октября 1968 г.) охранялись наследственные права лишь того зачатого ребенка, мать которого состояла в браке с насле­додателем. Так как Основы законодательства о браке и семье значительно расширили возможность установления отцовства в отношении ребенка, родители которого не состоят в браке, была расширена также охрана интересов зачатого ребенка в области наследственного права. В тех случаях, когда отцовство установ­лено в судебном порядке (имеется в виду установление отцовства в порядке особого производства, ибо отец ребенка скончался до его рождения), ребенок может стать наследником по закону.

    Нормы ГК, регулирующие охрану интересов зачатого ребенка в наследственном праве (ст. 553, 555 ГК ЛССР, ст. 530, 532 ГК РСФСР), нуждаются в некотором усовершенствовании, поскольку в них упоминаются только дети наследодателя. Без основания этой охраны лишаются зачатые, но еще не родившиеся внуки и правнуки наследодателя.

    Расширение правовой охраны интересов зачатого ребенка относится также к наследованию по завещанию. В ст. 553 ГК ЛССР (ст. 530 ГК РСФСР) установлено, что наследниками по завещанию могут быть граждане, зачатые при жизни наследода­теля и родившиеся после его смерти. Упомянутая норма ГК предоставляет возможность составлять завещание в пользу любого зачатого к моменту открытия наследства лица, например внука, и других лиц. Таким образом, расширение охраны инте­ресов зачатого ребенка сочетается с расширением свободы завещания.

    В обязательствах, возникающих вследствие причинения вреда, охрана интересов зачатого ребенка была установлена Основами
    гражданского законодательства (ст. 91, 92 Основ), положения которых без изменений воспроизведены в гражданских кодексах союзных республик (ст. 479 ГК ЛССР, ст. 460 ГК РСФСР). Однако еще до этого судебной практикой была подтверждена целесообразность такой охраны[20].

    Взгляд о целесообразности такой охраны интересов зачатого ребенка разделялся в то время в правовой науке[21].

    Согласно ст. 479 ГК ЛССР (ст. 460 ГК РСФСР) охрана интересов зачатого ребенка выражается в том, что в случае причинения смерти гражданину дети, родившиеся после его смерти, имеют право на возмещение вреда. В случае смерти отца это право возникает лишь при установлении отцовства.

    Советское гражданское законодательство непосредственно предусматривает правовую охрану интересов зачатого ребенка только в указанных двух институтах. На практике охраняются также его жилищные права.

    Охрана интересов зачатого ребенка в семейном праве регла­ментируется институтом установления отцовства, что имеет значение также для других отраслей права. От возможности уста­новления отцовства зависит охрана интересов зачатого ребенка в гражданском праве, а также в области пенсионного законода­тельства.

    Действующее законодательство о браке и семье предусматри­вает всевозможные случаи, когда возникает необходимость охра­нять интересы зачатого ребенка путем установления отцовства. Так, согласно п. 27 Инструкции о порядке регистрации актов гражданского состояния в Латвийской ССР, при регистрации рождения ребенка, зачатого в браке, но родившегося после смерти отца, в качестве отца ребенка указывается лицо, состо­явшее в браке с матерью ребенка, если с момента смерти отца прошло не более десяти месяцев.

    Охрана интересов зачатого ребенка путем установления отцовства предусмотрена также в случаях рождения ребенка от родителей, не состоящих между собой в браке. Однако конкрет­ные формы этой охраны зависят от вида установления отцовства, который возможен либо по совместному заявлению родителей ребенка, либо в судебном порядке.

    Установление отцовства по совместному заявлению родителей ребенка по смыслу законодательства подавляющего большинства союзных республик может иметь место лишь после рождения
    ребенка. Поскольку возможна подача заявления после смерти предполагаемого отца то, следовательно, в данном случае законо­дательством непосредственно не предусмотрена охрана интересов зачатого ребенка.

    Исключение составляет ч. IV ст. 54 Кодекса Эстонской ССР о браке и семье, в которой предусмотрена возможность оформления совместного заявления родителями будущего ребенка еще во время беременности матери. Эта возможность предусмотрена на случай, если наступят обстоятельства, дающие основания пола­гать, что подача совместного заявления после рождения ребенка может оказаться невозможной или затруднительной. Поэтому было бы целесообразно такую возможность предусмотреть также в законодательстве других союзных республик, на что уже указы­валось в литературе[22].

    Установление отцовства в судебном порядке (предусмотрено только в отношении детей, родившихся после введения в действие Основ законодательства о браке и семье, т. е. с 1 октября 1968 г.) не исключается в тех случаях, когда ребенок родился после смерти предполагаемого отца. Такое установление отцовства совершается в порядке особого производства, поскольку нет в живых предполагаемого отца, и оно возможно при наличии обстоятельств, предусмотренных в ч. II ст. 55 КоБС ЛССР (ст. 48 КоБС РСФСР).

    Вопрос об охране интересов зачатого ребенка при установле­нии факта признания отцовства (в отношении детей, родившихся до введения в действие Основ законодательства о браке и семье) зависит от толкования ст. 3 Закона об утверждении Основ законодательства о браке и семье. Упомянутая статья предусма­тривает, что в случае смерти лица, на иждивении которого нахо­дился ребенок и которое признавало себя отцом ребенка, факт признания им отцовства может быть установлен в судебном порядке. Из буквального толкования данной нормы следует, что исключается возможность установления факта признания отцов­ства, если ребенок родился после смерти предполагаемого отца, поскольку в таком случае ребенок не мог находиться на его иждивении, хотя во время беременности матери ребенка предпо­лагаемый отец содержал ее и признавал будущего ребенка своим.

    Нельзя не обратить внимания на совершенно различный характер упомянутых фактов: признания себя отцом и нахож­дения ребенка на иждивении. Поскольку речь идет о признании отцовства, то первый из этих двух фактов имеет основное значе­ние, так как суд должен установить именно этот факт. Нахождение
    ребенка на иждивении лишь подтверждает, что между ребен­ком и предполагаемым отцом фактически возникли семей­ные отношения на основе признанного отцовства, что помогает судам правильно решать дела этой категории. Следует иметь в виду, что в исключительных случаях судебное установление факта признания отцовства возможно на основании других доказательств, с достоверностью подтверждающих признание отцовства. К такому правильному выводу пришла судебная практика[23].

    ПРЕКРАЩЕНИЕ ПРАВОСПОСОБНОСТИ ГРАЖДАНИНА

    Правоспособность гражданина прекращается смертью (ч. I ст. 8 Основ гражданского законодательства, ч. II ст. 9 ГК). Такое правило фактически действует и в области се­мейного права. Гражданин до момента смерти способен иметь предусмотренные в гражданском и семейном законодательстве права и обязанности.ГЁсли возникновение отдельных элементов содержания гражданской и семейной правоспособности зависит от достижения определенного возраста, то прекращение право­способности от этого обстоятельства не зависит^Исключение со­ставляет, например, прекращение способности стать усыновлен­ным по достижении совершеннолетия. Способность обладать от­дельными правами и обязанностями может прекращаться вре­менно или полностью до наступления смерти гражданина ввиду признания его в судебном порядке недееспособным, если воз­можность обладания данным конкретным правом или обязан­ностью зависит от наличия дееспособности, как, например, спо­собность являться субъектом деликтной ответственности (ст. 474 ГК ЛССР, ст. 452 ГК РСФСР), способность к совершению се- мейно-правовых актов.

    Поскольку смерть прекращает правоспособность гражданина, она является весьма важным юридическим фактом. Смерть пре­кращает участие гражданина во всех правоотношениях, в кото­рых он состоял к этому моменту. Она влечет за собой прекра­щение тех правоотношений, которые связаны с личностью гражданина. Таким образом, факт смерти характеризует граж­данское состояние человека и поэтому должен быть зафиксирован в книгах регистрации актов гражданского состояния. Однако правоспособность прекращается в момент смерти независимо от регистрации ее как акта гражданского состояния.

    Согласно действующему законодательству при регистрации смерти указывается определенная дата, которая считается днем


    смерти. Для практических целей в подавляющем большинстве случаев такая точность вполне достаточна, хотя это полностью не согласуется с указанным в ч. II ст. 9 ГК, а также не отражает фактического положения132.

    Поскольку правоспособность гражданина прекращается в мо­мент смерти, было бы желательно точно отразить это обстоятель­ство в актовой записи о смерти. Практическая необходимость такого уточнения, хотя и в весьма редких случаях, может воз­никать в области наследственного права, когда в течение одного дня наступает смерть нескольких лиц, обладающих правом насле­дования друг после друга, например, супругов, близких родст­венников.

    Независимо от того, как часто на практике могут иметь место такие случаи, значение имеет принципиальное решение этого вопроса в законодательстве. Поскольку гражданин как субъект права прекращает свое существование в момент смерти, этот момент влечет за собою открытие наследства. При этом возник­новение права наследовать связано не только с фактом наступ­ления смерти наследодателя, т. е. прекращением его правоспо­собности, но и с фактом пребывания в живых возможного наследника к моменту смерти наследодателя.

    Во время действия ГК РСФСР 1922 г., не раскрывавшего содержания понятия времени открытия наследства, в литературе вполне правомерно подчеркивалась возможность считать временем открытия наследства не только определенную кален­дарную дату — день смерти, но и более точный момент133. Действующее законодательство (ст. 551 ГК ЛССР, ст. 528 ГК РСФСР) предусматривает, что временем открытия наследства признается день смерти наследодателя. В связи с этим в юриди­ческой литературе и в нотариальной практике утвердился взгляд, что лица, которые умерли хотя бы в разное время, но в пределах одного и того же дня, считаются коммориентами, т. е. лицами, умершими одновременно, и наследственное правоотношение между ними не возникает134.

    132  Медицинская наука и практика признает возможность фиксации именно момента наступления смерти, совпадающего, как правило, с моментом наступ­ления клинической смерти. Подробнее об этом см. Струков А. И. Патологичес­кая анатомия. М., 1971, с. 17—21.

    133 Антимонов Б. С., Герзон С., Шлифер Б. Наследование и нотариат. М., 1946, с. 45; Антимонов Б. С., Граве К. А. Советское наследственное право. М., 1955, с. 94.

    134   Из практики выдачи свидетельства о праве на наследство по закону и завещанию. — «Сов. юстиция», 1967, № 12, с. 10; Бондарев Н., Эйдинова Э. Вопросы наследственного права в нотариальной практике. — «Сов. юстиция», 1971, № 7, с. 9.

    Совершенно правильно О. С. Иоффе подчеркивает, что в законе целесообразно предусмотреть определенный час и даже минуту смерти гражданина в качестве времени открытия наслед­ства, отмечая, однако, что в законе время открытия наследства приурочено ко дню, а не к минуте или к часу, исходя лишь из практических соображений. Тем не менее он делает малоубеди­тельный вывод о якобы одновременном открытии наследства после лиц, скончавшихся в разное время в пределах одного и того же дня[24].

    Следует иметь в виду, что законодательство, учитывая нор­мальные жизненные явления, с точки зрения практической целе­сообразности фиксирует в качестве времени открытия наследства определенную календарную дату. В то же время законодатель­ством оставлен без прямого ответа другой вопрос — о возмож­ности возникновения наследственных прав в тех случаях, когда наследователь и наследник скончались в один и тот же день, но в разное время.

    Небезынтересно отметить, что решение этого вопроса в извест­ной мере предусмотрено в ч. II ст. 569 ГК ЛитССР и может быть расценено как специальное правило по отношению к ч. I той же статьи ГК ЛитССР. В ней указано, что при невозможности установить, кто из двух или нескольких лиц умер раньше, все они считаются умершими одновременно. Следовательно, если можно установить с определенной точностью, что два или несколько лиц скончались в разное время в течение одного дня, то, очевидно, их нельзя считать умершими одновременно. Такое уточнение в законодательстве ЛитССР полностью отвечает ч. I ст. 8 Основ гражданского законодательства, определяющей прекращение правоспособности граждан.

    Таким образом, представляется неправильным руководство­ваться только той нормой ГК, в которой установлено время открытия наследства. В данном случае гораздо правильнее основываться на норме ГК, регламентирующей способность граждан стать наследниками, т. е. ст. 553 ГК ЛССР (ст. 530 ГК РСФСР). Согласно этой статье наследниками могут быть граждане, находящиеся в живых к моменту смерти наследода­теля. Именно ст. 553 ГК ЛССР (ст. 530 ГК РСФСР) определяет правоспдсобность наследника. Концепция об одновременной смерти лиц, скончавшихся в течение одного дня, не учитывает это требование закона.

    Таким образом, указание в законе о времени открытия наследства не исключает возможности признать наследником лицо, скончавшееся в один день с наследодателем. Совершенно
    правильным и вытекающим из действующего законодательства следует считать указание Пленума Верховного Суда Латвий­ской ССР, что в случае наступления в один день смерти двух или Нескольких лиц (наследодателя и наследника) необходимо уста­новить, кто из них умер раньше; при невозможности установить, кто из них пережил другого, все они считаются умершими одновременно и никто из них не может рассматриваться в качестве наследника другого136.

    136          Пункт 1 постановления Пленума Верховного Суда ЛатвССР № 2 от

    10  апреля 1972 г. «О выполнении судами Латвийской ССР постановления Пле­нума Верховного Суда СССР от 1 июля 1966 г. «О судебной практике по делам

    о наследовании».


    Глава

    третья

    ДЕЕСПОСОБНОСТЬ ГРАЖДАН В ГРАЖДАНСКОМ И СЕМЕЙНОМ ПРАВЕ

    1.    НАЗНАЧЕНИЕ,

    СУЩНОСТЬ И СТРУКТУРА ДЕЕСПОСОБНОСТИ

    Социальная ценность и смысл правосубъектности состоят не в формальной и пассивной возможности обладать правами и обязанностями. В социалистическом обществе, в от­личие от капиталистического, не только провозглашаются более широкие права и свободы граждан, но и максимально обеспечи­вается их реальное осуществление. Как указывал В. И. Ленин, при социализме «центр тяжести передвигается от формального признания свобод (как было при буржуазном парламента­ризме) к фактическому обеспечению пользования свобо­дами со стороны трудящихся»[25].

    Осуществление прав и свобод в значительной степени зависит от возможности граждан как субъектов права проявлять актив­ность, от их способности принимать решения со знанием дела, производить сознательный выбор разумного варианта поведения в рамках объективно необходимого. Известно указание Ф. Эн­гельса, что «невозможно рассуждать о морали и праве, не касаясь вопроса о так называемой свободе воли, о вменяемости человека, об отношении между необходимостью и свободой»[26].

    Поскольку воля человека обладает известной свободой, он может проявлять активность в процессе приобретения и осущест­вления прав и обязанностей. Свобода воли обусловливает как возможность правового регулирования действий людей, так и возложение на них юридической ответственности. Полноценность субъекта права немыслима без его активности; обладание кон­кретными субъективными правами и обязанностями невозможно без их приобретения, что в области гражданского и семейного
    права в большинстве случаев требует совершения определенных юридических действий. Смысл обладания субъективными пра­вами и обязанностями состоит в их осуществлении, что весьма часто требует активного поведения со стороны субъекта прав и обязанностей. Способность к совершению таких действий, направленных на приобретение прав и обязанностей, на их осу­ществление, прекращение и защиту прав, не менее важна для субъекта права, чем его правоспособность. Поэтому правоспо­собность сама по себе еще не создает полного представления

    о возможности человека быть субъектом различных гражданских и семейных правоотношений.

    Благодаря именно способности совершать юридические дей­ствия становится возможным осуществление правоспособности, конкретных субъективных прав и обязанностей граждан. Со­циальное назначение способности к юридическим действиям ничуть не умаляется тем обстоятельством, что в области граж­данского и семейного права во многих случаях приобретение, осуществление и прекращение прав и обязанностей, как и защита прав и интересов, могут совершаться без личного активного участия субъекта этих прав и обязанностей, т. е. с помощью действий других лиц. Таким образом, способность гражданина к совершению юридических действий — весьма важная основа его правосубъектности. И как бы тесно в отдельных случаях ни были связаны правоспособность и способность к юридическим действиям, мысленное их разъединение возможно всегда, поскольку каждая из них имеет свое социальное назначение, содержание, свою структуру. Каждая из этих способностей играет свою роль в механизме правового регулирования.

    СУЩНОСТЬ ДЕЕСПОСОБНОСТИ КАК ПРАВОВОЙ КАТЕГОРИИ

    Вопрос о сущности дееспособности как правовой категории до сих пор продолжает оставаться спорным в законо­дательной практике и в правовой теории.

    Поскольку дееспособность регулируется гражданским зако­нодательством, то для анализа ее сущности прежде всего обра­тимся к нормативному определению дееспособности.

    Действующее законодательство (ст. 8 Основ, ст. 11 ГК) определяет дееспособность как «способность гражданина своими действиями приобретать гражданские права и создавать для себя гражданские обязанности». (Законодательство зарубежных стран, как правило, не дает легального определения дееспособ-

    V

    ности. В § 8 ГК ЧССР дееспособность определяется так же, как и в советском праве.)

    ) Согласно такому определению дееспособности сфера ее прояв- / ления не охватывает все действия, имеющие значение в праве. / Поэтому в теории гражданского права наметилась тенденция к Ч более широкому пониманию дееспособности по сравнению с ее законодательным определением. Она, как правило, рассматри­вается не только как способность своими действиями приобре­тать права и обязанности, но "вдкже и осуществлять свои права и обязанности и нести ответственность за совершение недозволен­ных действий[27]. Особенно широко дееспособность понимается , Л. Г. Кузнецовой, по мнению которой дееспособность охватывает : четыре способности: 1) правоприобретательную, 2) правоосу-

    I    ществительную и правоисполнительную, 3) правораспорядитель- ] ную и 4) деликтоспособность[28].

    Следует обратить внимание на то, что вопрос о сущности дееспособности неоднократно был предметом обсуждения в юридической литературе и что произошла известная эволюция во взглядах на дееспособность.

    Наиболее узкой была трактовка дееспособности как способ­ности своими действиями совершать сделки («сделкоспособ- ность»). В этой связи обращают на себя внимание терми­нологические особенности законодательства и юридической литературы отдельных зарубежных стран. Так, германский гражданский кодекс 1896 г. пользуется понятием «сделкоспособ- ность» (Geschaftsfahigkeit) и регламентирует эту способность в нормах о сделках (§ 104, 105 ГК), подчеркивая таким образом значение дееспособности лишь для совершения сделок. В поль­ской юридической литературе дееспособность («zdolnosc do czyn- nosci prawnych») также понимается как способность к совер­шению сделок, как способность при помощи сделок приобретать права и обязанности[29] В югославской литературе как самостоя­тельные понятия рассматриваются «сделкоспособность» (деловна способност») и «деликтная способность»[30]. Дееспособность как способность лично совершать только правомерные юридические

    действия — сделки — в болгарской юридической литературе трактует JT. Василев[31].

    При таком узком представлении о дееспособности способность к несению ответственности за правонарушения («деликтоспособ- ность») не охватывается указанным понятием.

    Что же представляет собой дееспособность как способность совершать сделки?

    В этой связи следует отметить, что нет необходимого соответ­ствия между определением понятия дееспособности в ст. 11 ГК и определением понятия сделки в ст. 41 ГК. Сделка, согласно ст. 41 ГК, является совершением волевых действий не только для приобретения гражданских прав и обязанностей, но также и для их изменения и прекращения. Сфера сделок по смыслу ст. 41 ГК гораздо шире, чем только «правоприобретение». Она, по существу, включает в себя «правораспоряжение» и в известной степени также «правоосуществление».

    Поэтому дееспособность как способность к совершению сде­лок относится также и к правоприобретательной и правоосущест- вительной функциям. Таким образом, определение понятия сделки в ст. 41 ГК гораздо полнее учитывает и отражает непре­рывный поток правовых связей в обществе, чем определение понятия дееспособности в ст. 11 ГК.

    Для того чтобы приобретать права и обязанности в области гражданского права, часто приходится прекращать уже имею­щиеся у гражданина субъективные права, т. е. распоряжаться наличными субъективными правами, как правило, имуществен­ными. Поскольку приобретение новых прав и обязанностей выражается как распоряжение другими субъективными правами, дееспособность следует рассматривать не только как способность к правоприобретению, но и как способность к правораспоря- жению.                             * <L

    Таким образом, стремление рассматривать дееспособность как правораспорядительную способность логически вытекает из понятия сделки. Представляя дееспособность как способность своими действиями совершать сделки, мы обычно выделяем какое-то определенное звено в потоке правовых связей и рассма­триваем его изолированно, часто обращая внимание лишь на одну сторону этого процесса, в частности на правоприобретение. Поэтому сделка трактуется обычно как юридический факт, с которым закон связывает возникновение прав и обязанностей. Гораздо меньше внимания обращается на то, что сделка также изменяет и прекращает права и обязанности. В связи с этим упускается из виду, что новые субъективные права, в частности

    имущественные, нередко возникают как результат прекращения уже имеющихся субъективных прав.

    Понимание дееспособности лишь как способности к приобре­тению прав и обязанностей приводит нас к несостоятельному с точки зрения теории и практики выводу, что дееспособность не является обязательной предпосылкой для совершения тех сделок, которые не направлены на приобретение прав и создание для себя обязанностей (например, отказ от наследства, заключение договора дарения, прекращение обязательства соглашением сторон и др.). Однако для совершения таких юридических действий необходимо обладать дееспособностью. Поэтому бук­вальное понимание ст. 11 ГК с точки зрения теории и правопри­менительной практики себя не оправдывает. Для этой цели ст. 11 ГК подлежит распространительному толкованию. Поскольку эта статья ГК содержит легальное определение дееспособности, представляется, что она не отражает полностью сущности данной правовой категории.

    Учитывая связь между категориями «сделка» и «дееспособ­ность», в ст. 11 ГК следовало бы акцентировать внимание не только на способности к приобретению прав и созданию обязан­ностей, но и к прекращению и изменению прав и обязанностей. В порядке усовершенствования гражданского законодательства следовало бы устранить несогласованность между ст. 11 и 41 ГК. Дееспособность как способность к совершению гражданско-пра- / вовых сделок должна выражаться как способность самостоя­тельно совершать действия, направленные на установление, изменение и прекращение прав и обязанностей, а не только на их приобретение. Во всех случаях способность к распоряжению правами, которая предполагает наличие у гражданина способ- ности выражать юридически значимую волю, представляется как проявление дееспособности.      

    Сложнее вопрос о дееспособности как правоосуществитель- ной способности. В советской юридической литературе взгляд на дееспособность как на способность к осуществлению прав получил широкое распространение среди советских цивилистов. Он разделяется также отдельными авторами в общей теории права, а также в других отраслях права[32].

    В теории гражданского права О. С. Иоффе даже подчерки­вает, что дееспособность — прежде всего способность осущест­влять свои права и обязанности[33]. В. П. Грибанов совершенно правильно полагает, что традиционное определение дееспособ­ности в законодательстве нуждается в уточнении, и подчерки­
    вает, что дееспособность — возможность осуществлять права собственными действиями[34].

    Правоосуществительная способность, как правильно отмечает Л. Г. Кузнецова, не всегда совпадает с правораспорядительной способностью, поскольку осуществление субъективных прав и обязанностей шире, чем распоряжение субъективными правами[35]. Когда осуществление прав и обязанностей может быть совершено благодаря только юридическим действиям (а не волевыми действиями субъектов правоотношений вообще), предпринятым с целью преобразования правоотношений, создания новых прав и обязанностей для себя и других лиц, а также прекращения прав и обязанностей вообще, т. е. когда фактически сливается осуществление прав с распоряжением ими, тогда субъекты прав и обязанностей должны обладать дееспособностью. Поэтому, например, когда ст. 129 ГК ЛССР (ст. 127 ГК РСФСР) устанав­ливает, что владение и пользование имуществом колхозного двора осуществляется с общего согласия всех членов двора, такое осуществление прав обязательно предполагает обладание дееспособностью. Что же касается совершения фактических действий по владению указанным имуществом, то они возможны без обладания дееспособностью. Равным образом фактические действия по владению и пользованию возможны в отношении имущества, полученного по договору имущественного найма (проката), при осуществлении прав нанимателя и членов его семьи по договору жилищного найма. Для совершения таких фактических действий обладание дееспособностью необяза­тельно[36].

    Неправильно любое действие по правоосуществлению рассма­тривать как юридическое действие в юридико-техническом смысле и, следовательно, способность к его совершению как дееспособность. В противном случае игнорировалась бы сама идея дееспособности как способности к совершению юридических действий в особом юридико-техническом смысле. Поэтому нам представляется неверной попытка Л. Г. Кузнецовой распростра­нить понятие дееспособности на всевозможные осуществления правомочий по владению и пользованию предметами домашнего обихода со стороны малолетних. Она пытается доказать, что
    малолетние для осуществления этих действий должны иметь хотя бы частичную дееспособность[37].

    Нельзя, разумеется, отрицать юридического характера осу­ществляемых таким образом прав уже по той причине, что это осуществление своего права происходит со стороны правоспособ­ного лица и осуществляется в правоотношениях. Однако этого еще недостаточно, чтобы подобные действия рассматривались в особом юридико-техническом смысле, — они скорее представля­ются фактическими, для совершения которых нет необходимости обладать дееспособностью. Расценивая такую правоосуществи- тельную способность как дееспособность, нам пришлось бы сделать по существу неверный вывод о том, что даже лица, приз­нанные судом недееспособными, все же остаются в какой-то мере дееспособными в отношении владения и пользования своим личным имуществом, в отношении осуществления прав пользова­ния по договору жилищного найма и т. п.

    Считая правильной тенденцию широкого понимания дееспо­собности, нельзя в то же время игнорировать пределы подобного понимания, так как в противном случае категория дееспособности может оказаться лишенной смысла и назначения.

    Иное дело, когда малолетний, в виде исключения из своего общего статуса недееспособности, вправе совершать мелкие бытовые сделки, дозволенные ему ст. 14 ГК, или вносить вклад в кредитные учреждения и распоряжаться этим вкладом. Такие действия являются юридическими в их юридико-техническом смысле, поэтому обязательной предпосылкой их является дееспо­собность.

    Осуществление авторских и изобретательских прав, что предусмотрено в ст. 13 ГК, по смыслу закона также означает совершение правомерных юридических действий; поэтому такое правоосуществление связано с наделением несовершеннолетних. дееспособностью. Поскольку правоосуществительными являются также действия, направленные на исполнение сделок, — осущест­вление прав и обязанностей, возникающих из сделки, — теорети­ческое и практическое значение приобретает вопрос о квалифика­ции юридической природы этих действий[38]. Когда исполнение
    сделки представляет собой совершение юридических действий, оно возможно только со стороны дееспособного лица.

    Таким образом, с дееспособностью в области совершения сделок связано не только установление прав и обязанностей, но и их осуществление. Когда лицо признается способным к прио­бретению прав и обязанностей своими действиями, оно должно обладать дееспособностью для осуществления приобретенных прав и обязанностей. Если же к моменту исполнения договорных обязательств гражданин лишен дееспособности или ограничен в дееспособности, это отражается на его способности своими юридическими действиями осуществлять приобретенные права и обязанности, которые в таком случае могут быть осуществлены лишь другим лицом (опекуном) или с согласия другого лица (попечителя). В тех случаях, когда осуществление возникших из сделки прав и обязанностей возможно исключительно личными действиями, они вообще не могут быть осуществлены и соответ­ствующее правоотношение должно прекращаться. Так, например, прекращается договор поручения, если гражданин, участвующий в договоре, признан недееспособным или ограничен в дееспособ­ности (ст. 401 ГК РСФСР).

    Итак, правоосуществительные действия разнообразны. В одних случаях они представляют юридические действия и поэтому предпосылкой их совершения является дееспособность; в других они являются так называемыми фактическими действиями и способность к ним не может быть отнесена к области дееспособ­ности. Кроме того, правоосуществление может иметь место и без совершения каких-либо действий, и тогда, разумеется, вообще не возникает вопрос о дееспособности как предпосылке осущест­вления прав и обязанностей. Следовательно, правоосуществи- тельная способность не может всегда рассматриваться как вид дееспособности. В тех случаях, когда способность к правоосу- ществлению может быть сведена к дееспособности, она в граж­данском праве представляется как способность к совершению сделок. Поэтому теоретическое и практическое значение имело бы улучшение редакции ст. 11 ГК, приведение ее в соответствие со ст. 41 ГК, вследствие чего она полнее и точнее отразила бы сущность дееспособности.

    гражданско-правового регулирования. — В кн.: «Сб. учен, трудов Свердловск, юрид. ин-та», 1970, вып. 13, с. 46—63). Значительный шаг вперед сделан и в изучении односторонних сделок. В. С. Толстой признает, что предложение исполнения или исполнение со стороны должника и принятие исполнения со стороны кредитора, направленные на прекращение соответствующих прав и обязанностей участников обязательства, может быть признано односторонней сделкой.

    ДЕЕСПОСОБНОСТЬ

    КАК СОБИРАТЕЛЬНОЕ ПОНЯТИЕ

    В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ

    Широкое понимание дееспособности выражается также в том, что она рассматривается как собирательная кате­гория, включающая в себя и способность к совершению право­мерных юридических действий (сделкоспособность), и способ­ность к ответственности за правонарушение (деликтоспособ- ность), т. е. указанные две способности расцениваются как струк­турные подразделения единого понятия гражданской дееспособ­ности. Такое понимание дееспособности имело место в советской гражданско-правовой теории.

    Такое объединение указанных двух видов дееспособности в едином понятии гражданской дееспособности возможно, хотя известные затруднения заключаются уже в том, что оно ограни­чено пределами гражданского права и не может иметь общепра­вового значения.

    В отличие от способности к совершению правомерных дейст­вий деликтоспособность представляет собою способность к несе­нию ответственности за совершение правонарушений. Так делик­тоспособность, как правило, понимают советские цивилисты — Е. А. Флейшиц, О. С. Иоффе, Б. Б. Черепахин, С. М. Корнеев и др. Иногда деликтоспособность трактуется как способность к совершению правонарушений[39]. Однако правонарушение в об­ласти гражданского права представляется не только как нару­шение возложенных законом на правонарушителя обязанностей, но и как нарушение субъективных прав потерпевшего, вследствие чего правонарушение может быть совершено действиями такого лица, которое не способно к несению юридической ответствен­ности.

    Нормативное определение дееспособности в ст. 11 ГК не исключает возможности рассматривать деликтоспособность как вид дееспособности. Слова «способность создавать для себя гражданские обязанности» относятся не только к созданию обя­занностей путем совершения правомерных юридических действий, но и к созданию обязанностей и ответственности в случаях право­нарушения.

    Объединение способности к совершению правомерных дейст­вий и способности к несению ответственности в общее понятие дееспособности возможно благодаря одинаковым психологичес­ким предпосылкам — наличием у граждан необходимых умствен­ных способностей, способности понимать значение своих действий
    и руководить ими, поскольку каждая из указанных способностей зиждется на волевой способности гражданина.

    Однако между указанными способностями имеется сущест­венное различие, которое определяется направленностью волевых действий, на что в нашей юридической литературе уже обраща­лось внимание[40]. При совершении правомерных действий воля действующего лица всегда направлена на достижение правомер­ного результата, как правило, желательного с его точки зрения. При совершении правонарушения ответственность наступает в силу закона и воля действующего лица не направлена на возник­новение ответственности, так как нельзя полагать, что желаемой целью совершения правонарушения является создание для себя ответственности.

    Кроме волевого фактора значение имеет также интеллекту­альный. При совершении правомерных действий решающее значение, несомненно, принадлежит волевому фактору, хотя этим вовсе не умаляется роль интеллекта, по той причине, что волеобразование зависит от уровня умственного развития, от знаний, опыта и потому что юридически значимая воля зависит от способности человека осознавать значение совершаемых им действий и отдавать себе отчет в последствиях таких действий. Это, в частности, учитывается при признании гражданина недееспособным (ст. 15 ГК).

    И все же в сфере совершения правомерных действий основное значение имеет волевой фактор. Наоборот, в сфере деликтной ответственности, несмотря на определенное значение в ней волевого фактора, гораздо большую роль играет интелектуаль- ный фактор.

    Хотя влияние воли и интеллекта не одинаково при совершении правомерных действий и правонарушений, эти психологические предпосылки все же позволяют объединить упомянутые две спо­собности в единое общее понятие дееспособности.

    В зависимости от волевой зрелости и способности граждан понимать значение своих действий и руководить ими законода­тельство определяет различную по структуре и содержанию юридическую способность совершать правомерные юридические акты и создавать для себя обязанности в виде деликтной ответ­ственности за правонарушения. Первая из них в полном объеме возникает по достижении 18 лет, вторая — уже по достижении 15 лет.

    Если способность к правомерным действиям, как установлено в ст. 13, 14, 16 ГК, может быть не только полной, но и ограничен­ной, то способность к деликтной ответственности может быть
    только полной. Если отсутствие способности к совершению право­мерных действий в области гражданских имущественных отно­шений, как правило, не исключает правосубъектности гражда­нина благодаря возможности «восполнить» или «заменить» дееспособность юридическими действиями других лиц, то отсут­ствие способности к деликтной ответственности полностью исключает правосубъектность самого правонарушителя.

    Существенно отличаются функции опеки и попечительства в области совершения правомерных действий и в области деликт­ной ответственности. Если в первой из них функция опеки и попе­чительства заключается в защите прав и интересов подопечных правосубъектных лиц, и родители (опекуны, попечители) не становятся субъектами в возникшем правоотношении ни вместо подопечного, ни наряду с ним, то во второй, с точки зрения материального права, не происходит защиты прав и интересов несовершеннолетних лиц или лиц, признанных судом недееспо­собными, и родители (опекуны, попечители) становятся самостоя­тельными субъектами ответственности в предусмотренных зако­ном случаях либо вместо подопечных, либо субсидиарно, наряду с ними. Здесь родители или опекуны не выполняют задачи пред­ставительства подопечных, поскольку способность к ответствен­ности не может быть ни заменена, ни восполнена.

    Из сказанного видно, что назначение, структура и юридичес­кое содержание способности к правомерным действиям и к гражданско-правовой ответственности в значительной мере отли­чаются. Поэтому конструирование единого, обобщающего, соби­рательного понятия дееспособности сталкивается с определен­ными трудностями и для законодательства, и для правовой теории.

    Неслучайно поэтому, что ст. 11—16 ГК, регулирующие «дееспособность», будучи включены в раздел «Общие положения гражданского кодекса» и, следовательно, по смыслу законода­тельства имея значение для всего гражданского права, на самом деле охватывают лишь способность к совершению правомерных действий — сделок. Из ч. III ст. 13 ГК УССР следует, что способ­ность несовершеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет к несению деликтной ответственности предусмотрена в нормах, регламенти­рующих обязательства, возникающие вследствие причинения вреда, что по существу ничего не меняет по сравнению с законо­дательством других союзных республик. Способность к несению деликтной ответственности регулируется в ст. 472—474 ГК ЛССР (ст. 450—452 ГК РСФСР).

    Небезынтересно отметить, что в цивилистической литературе зарубежных социалистических стран многие авторы отрицательно относятся к объединению сделкоспособности и деликтоспособ-
    ности. В юридической литературе ГДР в связи с разработкой проекта гражданского кодекса высказывалось мнение о нецелесо­образности создания собирательного понятия дееспособности, объединяющего способность к совершению сделок и способность к деликтной ответственности. При этом подчеркивалось, что создание такого общего понятия не имеет большого практичес­кого значения для законодательства, в связи с чем предлагалось в законе раздельно регламентировать дееспособность и деликто- способность[41].

    ДЕЕСПОСОБНОСТЬ КАК ЮРИДИЧЕСКАЯ СПОСОБНОСТЬ И ПРАВО ГРАЖДАНИНА.

    ЮРИДИКО-ТЕХНИЧЕСКОЕ НАЗНАЧЕНИЕ ДЕЕСПОСОБНОСТИ

    В юридической литературе делались попытки под­менить трактовку дееспособности как юридического понятия трактовкой ее как понятия психологического.

    Попытка рассматривать дееспособность в «неюридическом» смысле, как психическую или естественную способность человека к нормальному волеобразованию, а также делать различие между «естественной» и «юридической» дееспособностью, неоднократно имели место в буржуазной юриспруденции[42]. Иногда взгляд на дееспособность как на неюридическую способность встречается и в советской литературе[43].

    Понимание дееспособности как неюридической, естественной, психической способности является результатом смешения дееспо­собности и ее психологических предпосылок. Поэтому оно несо­стоятельно с точки зрения законодательства, правовой теории и практики.

    Дееспособность установлена и предоставляется гражданам и другим субъектам права законодательством. Если бы дееспо­собность не была юридической способностью, то законода­тельство не могло бы ни предоставлять ее субъектам права, ни

    признавать ее за ними. Как естественная, психическая способ­ность она существовала бы независимо от воли законодателя.

    Сущность дееспособности сформулирована в законе как способность своими действиями приобретать права и создавать для себя обязанности, а не как способность понимать значение своих действий или руководить ими, с которой закон связывает лишь наделение граждан дееспособностью, а также ограничение и лишение дееспособности. По смыслу закона дееспособность или недееспособность —■ не естественное, психическое состояние человека, а именно юридическое состояние гражданина.

    Далее, дееспособность по смыслу закона может даже и не соответствовать своим психологическим предпосылкам. Это имеет место, например, в случае признания граждан недееспособ­ными. Когда . гражданин признается недееспособным, то он всегда уже до этого не способен понимать значения своих дейст­вий, руководить ими. Однако несмотря на это он еще дееспо­собен.

    Если бы дееспособность была естественной, психической способностью, то она не поддавалась бы ни лишению, ни ограни- /чению в судебном порядке. Человек ограничивается или лиша- ’ется дееспособности только как юридической способности. При I/восполнении дееспособности недееспособных или ограниченных V в дееспособности лиц речь идет о восполнении именно юриди- /уческой, а не психической способности.

    Дееспособность как категория права применяется не только к гражданам, но и к социальным образованиям — юридическим лицам. Следовательно, дееспособность — всегда категория юри­дическая, устанавливаемая законом. Дееспособностью наделя­ются граждане как субъекты права, как правило, с учетом их психического состояния, умственной зрелости и волевой способ­ности.

    Дееспособность может быть определена как установленная' законом юридическая способность лица самостоятельно совер­шать правомерные юридические действия и нести юридическую ответственность за правонарушения. Такое определение дееспо­собности гораздо шире и точнее по сравнению с легальным опре­делением дееспособности в ст. 11 ГК. Поэтому оно полнее отра-/ жает ее действительный смысл и сущность. Было бы целесо$ бразно внести изменение в редакцию ст. 11 ГК.

    Дееспособность, представляя собой определенное юридичес- ^кое .состояние гражданина как субъекта права и определяя его правовые способности •—• самостоятельно приобретать права, распоряжаться ими, осуществлять их, быть субъектом ответственности, так же как и правоспособность, является не чем иным, как определенным правом гражданина. Поэтому совер- N. шенно прав В. П. Грибанов, рассматривая дееспособность как

    «право, принадлежащее определенному лицу»20, а также С. Н. Братусь, который считает дееспособность «своеобразным субъективным правом»21.

    Как право, принадлежащее гражданину, дееспособность является мерой возможного и дозволенного поведения, которая предоставлена гражданину государством. Именно как право дееспособность может быть ограничена в случаях и в порядке, предусмотренных законом (ст. 12 ГК), и только как право она может быть нарушена.

    Дееспособность, как и правоспособность, является правом, которым гражданин обладает постоянно, как определенным юридическим состоянием, с тем, однако, отличием, что дееспособ­ностью могут обладать не все граждане и не в одинаковом объеме. Такому «праву» соответствует обязанность всякого и каждого воздерживаться от его нарушения.

    Каково соотношение дееспособности и правоспособности? В советской юридической литературе дееспособность рассматри­вается как критерий, мера, определяющая способность лица к совершению действий по осуществлению правоспособности22, как необходимое условие осуществления правоспособности23, как. личное осуществление правоспособности24. Дееспособность озна- чает способность к осуществлению правоспособности собствен-/ ными действиями в широком смысле слова, т. е. не только как способность к приобретению конкретных субъективных прав и обязанностей, но и к их осуществлению. Поскольку право на защиту является одним из правомочий материального права, дееспособность охватывает также способность к защите прав.

    Б. В. Пхаладзе предлагал рассматривать дееспособность как условие возникновения правоспособности25. Однако непри­емлемость подобного взгляда очевидна, так как невозможно строить обобщающие теоретические выводы, находящиеся в про­тиворечии с гражданским и семейным правом, а в известной мере также с другими отраслями права, в соответствии с которыми

    20  Грибанов В. П. Основные проблемы осуществления и защиты граждан­ских прав, с. 5—6.

    21   Научно-практический комментарий к Основам гражданского законода­тельства Союза ССР и союзных республик. М., 1962, с. 63; Комментарий к ГК РСФСР, с. 36.

    22   Красавчиков О. А. Юридические факты в советском гражданском пра­ве, с. 38.

    23   Юркевич Н. Г. Правоспособность граждан СССР по советскому граж­данскому праву, с. 13.

    24  Потюков А. Г. Правоспособность и дееспособность граждан по совет­скому гражданскому праву, с. 12.

    25   Пхаладзе Б. В. Юридические формы положения личности в советском обществе, с. 22.

    9 — Я. Р. Веберо
    граждане могут обладать правами и обязанностями, не будучи дееспособными, и правоспособность недееспособных лиц может быть осуществлена юридическими действиями других лиц. Согласно упомянутой конструкции следовало бы, например, недееспособных граждан, а также несовершеннолетних, не обла­дающих дееспособностью в полном объеме, рассматривать и как правоспособных, так как дееспособность — условие правоспо­собности[44].

    Попытка конструировать подобное соотношение между правоспособностью и дееспособностью и рассматривать дееспо­собность как условие возникновения правоспособности не может быть принята в советской правовой науке. То обстоятельство, что в отдельных отраслях права правоспособность и дееспособность возникают одновременно (в области гражданского и семейного права также имеет место неразрывная связь между отдельными элементами содержания правоспособности и дееспособности), еще не дает основания для вывода, будто бы дееспособность является условием возникновения правоспособности. В тех слу­чаях, когда для возникновения конкретных прав и обязанностей дееспособность является обязательной, гражданин иногда спо­собен быть субъектом приобретенных прав и обязанностей также после ограничения или утраты им дееспособности. Даже в тру­довом праве, где правоспособность и дееспособность теснее связаны между собой, чем в гражданском праве, и возникают,


    как правило, одновременно, дееспособность не может рассматри­ваться как предпосылка возникновения правоспособности[45].

    Как способность к приобретению и осуществлению конкрет­ных субъективных прав и обязанностей дееспособность может возникнуть и имеет смысл лишь в том случае, когда гражданин способен иметь данное право или обязанность вообще, т. е. когда он обладает соответствующим элементом содержания правоспособности. Однако и в тех случаях, когда дееспособность может быть осуществлена только лично субъектом прав и обязанностей, когда она не может быть восполнена другими лицами и соответствующие элементы правоспособности и дееспо­собности возникают одновременно, нельзя считать, что возникно­вение правоспособности зависит от дееспособности гражданина.

    Таким образом, дееспособность — не условие возникновения правоспособности, поскольку существует наряду с ней как условие осуществления отдельных ее элементов. В этом заключа­ется юридико-технический смысл и назначение дееспособности. Однако в буржуазном обществе она, кроме того, приобрела также определенный классовый, социальный смысл. Не случайно возникновение категории дееспособности в начале XIX в. связано с распространением доктрины естественного права и «волевой теории» правосубъектности, с выдвижением на передний план изолированного индивида как «свободной личности» в буржуазно-демократическом понятии этого слова, распростра­нением идеи «свободы договора» и так называемой частной авто­номии.

    Принцип «свободы договора», «частной автономии» и «част­ного предпринимательства» буржуазные авторы и в настоящее время подчеркивают как наиболее важный принцип, считая дееспособность выражением «частной автономии»[46].

    Связь этой «свободы» с частной собственностью подчеркивал

    В.  И. Ленин, указывая: «Вы мелочь забыли, господа цивилизо­ванные. Забыли, что ваша свобода написана в конституции, которая узаконяет частную собственность»[47]. Дееспособность становилась, таким образом, как бы средством выражения, инс­трументом этой «свободы договора», «свободы частного предпри­нимательства», «свободы частной собственности», олицетворе­нием свободной буржуазной личности. Вот почему, по мнению отдельных буржуазных цивилистов, дееспособность —- обяза­
    тельное качество правовой личности, без которой, оказывается, нет даже и субъекта частного права вообще.

    Поэтому не удивительно, что под влиянием развития эконо­мического оборота, когда гражданско-правовые сделки стали выражением «частной автономии», в законодательстве, например в германском, способность к совершению сделок («сделкоспособ- ность») стала олицетворением дееспособности вообще. Связь частной автономии и дееспособности продолжает акцентиро­ваться в буржуазной юриспруденции до последнего времени.

    Относительная автономия участников гражданских правоот­ношений в советской юридической литературе обоснованно рассматривается как существенная черта гражданского право­отношения в социалистическом обществе, как существенная составная часть гражданско-правового регулирования общест­венных отношений. Однако между «частной автономией» в буржуазном обществе и понятием относительной автономии участников гражданского правоотношения в советском обществе имеется существенная разница. И если категория дееспособности в буржуазной цивилистической доктрине как понятие, нераз­дельно связанное с частной автономией, приобрела определенный социально-экономический смысл, то в социалистическом праве, в частности в советском гражданском праве, категория дееспособ­ности предстает исключительно как категория юридико-техни­ческая. Поэтому нельзя согласиться с предложением Г. Ханая, высказанным в юридической литературе ГДР, отказаться от понятия дееспособности в социалистическом праве[48]. Оно вызвано очевидным стремлением автора отказаться от той классовой социально-экономической трактовки дееспособности, которая свойственна буржуазной юриспруденции. Однако вместе с тем такое предложение свидетельствует о явной недооценке юридико- технического назначения дееспособности как необходимой основы правосубъектности.

    ОБЩЕПРАВОВОЕ ЗНАЧЕНИЕ КАТЕГОРИИ ДЕЕСПОСОБНОСТИ

    Указанная социально-экономическая трактовка дееспособности, попытка связать ее с «частной автономией» фак­тически имела своим последствием возникновение представления о дееспособности как категории исключительно гражданского права. В результате долгое время недооценивалось общеправо­вое назначение категории дееспособности. Лишь сравнительно недавно в правовой науке дееспособность стала признаваться как
    категория, имеющая значение не только в гражданском праве, но и в других отраслях права. Эта тенденция четко и последова­тельно утвердилась в советской юридической литературе, особенно в трудовом праве31 и в гражданском процессуальном праве32, где достигнуты значительные успехи в исследовании проблемы.дееспособности. Она проявляется также в администра­тивном33, семейном,34 а также в земельном и колхозном праве35, в уголовном процессуальном праве36. Такая же тенденция имеет место и в зарубежной юридической литературе.

    31   Александров Н. Г. Трудовое правоотношение. М., 1948; Александров Н. Г., Пашерстник А. Е. Советское трудовое право. М., 1952, с. 123—125; Карпу- шин М. П. Социалистическое трудовое правоотношение, с. 78; Александров Н. Г. Право и законность в период развернутого строительства коммунизма, с. 236— 237; Советское трудовое право. Под ред. В. С. Андреева. М., 1965, с. 57—58; Бегичев Б. К. Об ограничении трудовой дееспособности граждан. — «Сов. гос. и право», 1966, № 8, с. 124—127; Сыроватская Л. А. Трудовая дееспособность и материальная ответственность. — «Сов. гос. и право», 1970, № 1, с. 1.14—118; Бегичев Б. К■ Трудовая правоспособность советских граждан, с. 70—71,171—180.

    32   Гражданский процесс. Под ред. А. Ф. Клейнмана. М., 1940, с. 61; Гур- вич М. А. Лекции по советскому гражданскому процессу. М., 1950, с. 49; Чечот Д. М. Участники гражданского процесса. М., 1960, с. 23—26; Советское процессуальное право. М., 1964, с. 77; Советский гражданский процесс. Под. ред. А. Ф. Клейнмана. М., 1964, с. 43; Зейдер Н. Б. Гражданские процессуальные правоотношения. Саратов, 1965, с. 45; Советское гражданское процессуальное право. Под. ред. К. С. Юдельсона. М., 1965, с. 66—69; Щеглов В. Н. Граждан­ское процессуальное правоотношение. М., 1966, с. 106—109; Советский граж­данский процесс. Под ред. М. А. Гурвича. М., 1967, с. 64—65; Викут М. А. Сто­роны — основные лица искового производства. Саратов, 1968, с. 28—30; Мель­ников Л. Л. Правовое положение личности в советском гражданском процессе. М., 1969, с. 42—48; Авдеенко Н. И. Механизм и пределы регулирующего воздей­ствия гражданско-процессуального права. Л., 1969, с. 60.

    33   Ямпольская Ц. А. О субъективных правах советских граждан и их гарантиях. — В кн.: Вопросы советского государственного права. М., 1959, с. 157—J58; Петров Г. И. Советское административное право. Часть общая. Л., 1960, с. 97 и след.; Лунев А. Е. Административная ответственность за пра­вонарушение. М., 1961, с. 50—51; Салищева Н. Г. Административный процесс, в СССР. М., 1964, с. 58—59; Административное право. Под. ред. А. Е. Лунева. М., 1967, с. 36—37; Манохин В. М. Советское административное право. Курс лекций, вып. 1, часть общая. Саратов, 1968, с. 150; Бахрах Д. Н. Субъект5 административной ответственности. — «Учен. зап. Пермского ун-та», 1968, № 173. Сер. юрид. наук, с. 145; Административное право. Под. ред. Ю. М. Коз­лова. М., 1968, с. 143—144; Галаган И. А. Административная ответственность в СССР. Воронеж, 1970, с. 206.

    34  Рясенцев В. А. Семейное право; Ворожейкин Е. М. Семейные правоот­ношения в СССР; Белякова А. М., Ворозкейкин Е. М. Советское семейное пра­во. М., 1974.

    35  Аксененок Г. А. Земельные правоотношения в СССР. М., 1958, с. 121— 123; Колхозное право. М., 1962, с. 106.

    36   Мазалов А. Г. Гражданский иск в уголовном процессе. М., 1967, с. 55— 56; Пономарев И. Б. Правоспособность и дееспособность как предпосылки уго­ловно-процессуальных отношений. — «Сов. гос. и право», 1971, № 6, с. 110— 112; Зусь Л. Б. Об уголовно-процессуальной правосубъектности. — «Право­ведение», 1974, № 5, с. 49—54.

    Отказ от категории дееспособности как явления исключи­тельно гражданского права и признание за ней общеправового значения следует считать правильным, целесообразным и перс­пективным. Необходимость использования категории дееспособ­ности в различных отраслях права предопределяется тем обстоя­тельством, что приобретение прав и обязанностей, осуществление и защита их, возложение ответственности так же, как и в граж­данском праве, и даже больше, чем в гражданском праве, требует наличия у субъекта прав и обязанностей определенного объема умственных способностей, способности понимать значение своих действий, руководить ими. Несколько иное положение в уголовном праве, где аналогичную дееспособности функцию выполняет категория вменяемости.

    Признавая правильной и объективно обусловленной тенден­цию рассматривать дееспособность как общеправовую категорию, нельзя в то же время не отметить, что опыт советской и зарубеж­ной правовой теории свидетельствует о значительных трудностях, с которыми сталкивается использование категории дееспособ­ности в отдельных отраслях права. Наиболее трудным, оказыва­ется, является преодоление представления о дееспособности как некоторой «общегражданской дееспособности» и вытекающее из этого стремление перенести в готовом виде категорию граж­данско-правовой дееспособности на другие отрасли права. В известной мере такое стремление предопределяется тем, что дееспособность, как правило, регламентирована только граждан­ским законодательством.

    Однако такую тенденцию нельзя признать правильной уже потому, что дееспособность в гражданском праве имеет свою собственную структуру и содержание, соответствующие задачам гражданско-правового регулирования общественных отношений, главным образом имущественных. В частности, не может быть применена ни в трудовом, ни в семейном или в административном праве такая категория, как частичная дееспособность несовер­шеннолетних в гражданском праве. Неправильно также тракто­вать гражданскую дееспособность как общую или общеграждан­скую, противопоставляя ее дееспособности в трудовом и семей­ном праве как дееспособности специальной. Дело в том, что специфика прав и обязанностей в каждой отрасли права предо­пределяет специфику их приобретения, осуществления и защиты собственными действиями субъекта прав и обязанностей. Возник­новение, структура и содержание дееспособности в каждой отрасли права должны соответствовать этой специфике. Иными словами, категория дееспособности, если она применяется в различных отраслях права, должна быть признана самостоятель­ным видом дееспособности в каждой из них. Поэтому представля­ется совершенно правильной точка зрения тех авторов, которые в


    разных отраслях права подчеркивают самостоятельность дееспо­собности и специфичность ее для каждой отрасли права[49]. Нельзя согласиться с некритическим использованием категории граждан­ской дееспособности в других отраслях права, что иногда имеет место.

    В любой отрасли права, так же как и в гражданском праве, дееспособность является юридической способностью гражданина своими действиями создавать права и обязанности и осущест­влять их. Но дееспособность граждан в каждой отрасли права имеет свою специфику возникновения, приобретает свою конкрет­ную структуру, наполняется своим собственным , конкретным содержанием.

    Исследованию специфики структуры и содержания дееспособ­ности должно быть уделено внимание в правовой теории отдельных отраслей права, что должно привести и к законода­тельному урегулированию этого понятия в тех отраслях права, в которых дееспособность до сих пор не регламентируется.

    2.    ДЕЕСПОСОБНОСТЬ В ОБЛАСТИ СОВЕРШЕНИЯ ПРАВОМЕРНЫХ ЮРИДИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ В ГРАЖДАНСКОМ ПРАВЕ

    ДЕЕСПОСОБНОСТЬ — ПРЕДПОСЫЛКА СОВЕРШЕНИЯ СДЕЛКИ И ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ЕЕ НАРУШЕНИЕ

    Способность своими действиями совершать сдел­ки— наиболее обширная сфера проявления категории граждан­ской дееспособности, которая является также субъективной предпосылкой действительности сделок.

    Дееспособность равным образом относится ко всем сделкам: как к направленным на установление прав и обязанностей, так и к направленным на их изменение и прекращение; как к односто­ронним, так и к двусторонним и многосторонним сделкам.

    Дееспособность является субъективной предпосылкой осу­ществления прав и обязанностей, вытекающих из сделки, испол­нения сделки в тех случаях, когда для этого необходимо совер­шение юридических действий. Поэтому признание гражданина недееспособным после заключения сделки является основанием * для ее прекращения. Так, согласно ст. 396 ГК договор поручения прекращается, если лицо, участвующее в договоре, признается недееспособным (по ст. 401 ГК РСФСР, ст. 392 ГК УССР,

    ст. 399 ГК ЛитССР — когда участник договора признается недееспособным или ограниченно дееспособным).

    Дееспособность в области совершения правомерных юриди­ческих действий проявляется также как предпосылка договорной ответственности[50] в случаях нарушения договорного правоотно­шения.

    Нарушение обязанностей, вытекающих из сделки, будучи противоправным поведением, не охватывается понятием сделки. Следовательно, способность своими действиями совершать сделку не охватывает способности к созданию для себя ответственности на случай нарушения договорных обязательств.

    Однако, признавая граждан способными своими действиями создавать права и обязанности, закон не мог в то же время признать их неспособными к несению ответственности за нару­шение принятых на себя обязательств. Поэтому, хотя законода­тельство специально и не регулирует способность к созданию договорной ответственности, она по смыслу закона существует как проявление и развитие способности к совершению право­мерных юридических действий.

    В связи с этим нет необходимости специально в законода­тельстве указывать на способность к несению ответственности за нарушение прав и обязанностей, вытекающей из сделки. Иное дело в области деликтных обязательств, где до момента право­нарушения еще нет самого обязательственного правоотношения и обязанность по возмещению вреда выражается как деликтная ответственность.

    Так как дееспособность участника сделки уже была предме­том проверки в момент возникновения правоотношения, пред­полагается, что он обладает способностью и к договорной ответ­ственности, если только после заключения сделки он не ограничен в дееспособности или не признан недееспособным. Например, если несовершеннолетний обладает дееспособностью для заклю­чения определенной сделки, то он предполагается способным к несению ответственности в случае ее нарушения. Очевидно, руководствуясь подобными соображениями, В. А. Рясенцев совер­шенно обоснованно признал целесообразным рассматривать
    несовершеннолетнего как субъекта договорной ответственности не только в отношении тех сделок, которые он вправе заключать без согласия родителей или попечителей, но также и в тех слу­чаях, когда он заключает сделки с согласия законных представи­телей, поскольку и тогда несовершеннолетний действует от своего имени и рассматривается законом как самостоятельный участник сделки. Он должен сделку выполнять, и только он может нести ответственность[51].

    Было бы неправильно, если бы законодательство наделяло гражданина способностью самостоятельно, от своего имени совершать сделки и в то же время не признавало его способным самостоятельно отвечать за нарушение прав и обязанностей из этой сделки.

    Таким образом, следует полагать, что в области совершения правомерных юридических действий дееспособность проявля­ется и как предпосылка договорной ответственности. Однако при этом необходимо учитывать, что способность совершать сделки может быть ограничена в предусмотренном законом порядке, а способность к ответственности не может быть ограничена (речь идет об ограничениях, предусмотренных в ч. III ст. 13 ГК и ст. 16 ГК). Способность к ответственности прекращается лишь в слу­чае признания гражданина недееспособным.

    РЕГЛАМЕНТАЦИЯ СОДЕРЖАНИЯ ДЕЕСПОСОБНОСТИ В ОБЛАСТИ СОВЕРШЕНИЯ ПРАВОМЕРНЫХ ЮРИДИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ

    Содержание дееспособности как способности са­мостоятельно совершать правомерные юридические действия установлено законодательством либо в виде дееспособности в полном объеме, либо в виде ограниченной дееспособности. При­чем, если в отношении полной дееспособности в законе установ­лен лишь круг лиц, обладающих ею, то в отношении ограничен­ной дееспособности четко установлен как круг лиц, так и кон­кретное содержание их дееспособности.

    В законодательстве содержание дееспособности в основном регулируется общими положениями гражданского кодекса и прежде всего в ст. 11 ГК, в которой определяется понятие дееспо­собности граждан, а также в ст. 13—16 ГК. При этом последние из них не предусматривают все проявления дееспособности, а охватывают главным образом способность совершать сделки, но не иные виды дееспособности, например деликтоспособность.

    Дееспособность как предпосылка совершения и действитель­ности сделок связана с регламентацией гражданско-правовых сделок. Последствия нарушения правил о содержании дееспособ­ности, предусмотренных в ст. 13—16 ГК, регулируются в граж­данском кодексе как основания для признания сделок недейст­вительными.

    Недействительность сделки в случае нарушения требований ст. 13—16 ГК регулируется ст. 51—54 ГК JICCP (ст. 51, 52, 54, 55 ГК РСФСР). Кроме того, в главе о сделках имеется норма, непосредственно относящаяся к сделкоспособности, — ст. 55 ГК ЛССР (ст. 56 ГК РСФСР), согласно которой могут быть приз­наны недействительными сделки, совершенные дееспособными лицами, находящимися в момент совершения сделки в таком состоянии, когда они не могли понимать значения своих действий или руководить ими.

    Содержание дееспособности регламентируется также в нор­мах, размещенных в других институтах гражданского законода­тельства, например в ст. 129, 133 ГК ЛССР (ст. 127, 130 ГК РСФСР), в нормах, регулирующих членство в кооперативных и общественных организациях.

    Каково содержание предусмотренной законом способности совершать правомерные юридические действия?

    Полная дееспособность, которой в равной мере обладают все достигшие совершеннолетия граждане, а также несовершен­нолетние, вступившие в предусмотренном законом порядке в брак, за исключением граждан, признанных недееспособными и ограниченных в дееспособности, означает, что граждане вправе самостоятельно совершать любые правомерные действия, сделки, допускаемые гражданским законодательством. Указание закона (ч. II ст. 8 Основ, ст. 11 ГК) на возникновение дееспособности в «полном объеме» с наступлением совершеннолетия основано на предположении, что в таком возрасте психически нормально развитый человек, как правило, обладает необходимыми умствен­ными способностями, социальным опытом, самостоятельностью, что он способен самостоятельно совершать все юридические действия без ущерба для своих собственных, а также обществен­ных интересов.

    Содержание дееспособности несовершеннолетних. Вопрос о содержании дееспособности несовершеннолетних всегда пред­ставлял определенные трудности для законодательства, правовой теории и практики применения права. Особое положение несовер­шеннолетних с точки зрения содержания их дееспособности предопределяется различными факторами психологического, социального, морального и экономического характера. Поэтому
    правильное разрешение законодателем и правовой теорией вопроса о гражданской дееспособности несовершеннолетних имеет огромное социальное и воспитательное значение.

    Регламентация дееспособности несовершеннолетних пресле­дует правоохранительные цели. Предоставление дееспособности несовершеннолетним означает, что они сами вправе решать вопросы осуществления и защиты своих прав. Развитие самосто­ятельности и инициативы у несовершеннолетних ни в коем случае не должно обращаться против их интересов.

    Одновременно надлежащим образом должны охраняться интересы тех лиц, с которыми несовершеннолетние совершают сделки.

    Регламентация дееспособности несовершеннолетних пресле­дует также воспитательную цель — соразмерно степени умствен­ного развития и материальной самостоятельности несовершен­нолетних постепенно развивать у них опыт для самостоятельного участия в гражданских правоотношениях. Волевая зрелость сама по себе, без развития собственного опыта, автоматически по достижении определенного возраста не возникает. Но постепен­ное развитие такого опыта у несовершеннолетних, разрешение им самостоятельно участвовать в имущественных отношениях, которые в обществе регламентируются правом, не может осу­ществляться независимо от правовой регламентации. Имущест­венные отношения представляются как правовые отношения независимо от того, вступают ли в них люди взрослые или несовершеннолетние.

    Таким образом, правовая регламентация содержания дееспо­собности несовершеннолетних юридически закрепляет у несовер­шеннолетних способность самостоятельно участвовать в граж­данском обороте. Поэтому она должна отвечать указанным воспитательным целям, учитывать то положение, которое зани­мают несовершеннолетние в обществе.

    Дееспособность несовершеннолетних в области гражданского права, являясь проблемой этой отрасли права, не может рассма­триваться в отрыве от правового положения несовершеннолетних в других отраслях права — в трудовом, семейном, администра­тивном, процессуальном.

    В юридической науке по-разному трактуется гражданско- правовое положение несовершеннолетних с точки зрения их дееспособности. Нет еще единого мнения относительно классифи­кации дееспособности несовершеннолетних, как и толкования норм права, регулирующих конкретное содержание их дееспособ­ности.

    Основы гражданского законодательства (ч. II, ст. 8) опреде­ляют дееспособность несовершеннолетних как ограниченную, и
    это касается всех несовершеннолетних^ Как известно, ГК РСФСР 1922 г. непосредственно не регламентировал дееспособ­ность несовершеннолетних, не достигших 14-летнего возраста. Поэтому в юридической литературе преобладало мнение, что несовершеннолетние до 14 лет полностью недееспособны. Однако уже в то время многие авторы указывали на исключения из их полной недееспособности, как предусмотренные законодатель­ством (регулирование вкладов в кредитные учреждения), так и сложившиеся фактически (совершение мелких бытовых сделок).

    Подпись: кодексы союзных республик регламентируют как дееспособностьнесовершеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет (ст. 13 ГК), так и дееспособность несовершеннолетних в возрасте до 15 лет

    (ст. 14 ГК) Л

    По мнению ряда цивилистов, действующее законодательство будто бы не дает оснований для отказа от традиционных поня­тий, созданных раньше советской наукой гражданского права и поэтому, несмотря на то что в соответствующих нормах ГК прямо указывается на «дееспособность» несовершеннолетних, а в ст. 14 ГК УССР даже об «объеме дееспособности», они предла­гают и впредь сохранить ранее сложившееся подразделение несовершеннолетних на полностью недееспособных и частично дееспособных[52].

    Другие авторы на основе действующего законодательства и с учетом фактического положения несовершеннолетних пришли к иному выводу: что все несовершеннолетние обладают ограни­ченной дееспособностью, но в различном объеме[53]. Возражая против такого взгляда, О. С. Иоффе полагает, что новый закон, по сути дела, только легализовал сложившееся прежде факти­ческое положение и сам по себе еще не дает оснований для отказа от привычной терминологии. Он считает, что назвать малолетних пусть и частично, но все же дееспособными означало бы перенести акцент с общего их статуса как лиц недееспособ­ных на исключительные случаи признания за ними дееспособ­ности[54].

    Дело здесь не только в традициях терминологии. Речь идет именно о существе положения несовершеннолетних. Если несо­вершеннолетние до 15 лет только в весьма незначительном объеме обладают способностью самостоятельно осуществлять свои права и совершать сделки, едва ли правильно было бы считать их полностью недееспособными. Это не соответствовало бы указанию закона, который считается с реальным положением несовершеннолетних и учитывает то, что не было отражено в ранее действовавшем законодательстве. Поэтому есть достаточно оснований отказаться от привычной терминологии и полагать, что несовершеннолетние до 15 лет, хотя и в виде исключения из общего их положения в качестве недееспособных, обладают определенным объемом дееспособности[55].

    'Различие взглядов по данному вопросу является причиной того, что в юридической литературе до сих пор не существует единого обозначения дееспособности несовершеннолетних.

    С.  М. Корнеев дееспособность несовершеннолетних как в воз­расте до 15 лет, так и в возрасте от 15 до 18 лет обозначает как «частичную»[56]. J1. Г. Кузнецова «частично» дееспособными назы­вает только несовершеннолетних, достигших 15 лет, а несовер­шеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет рассматривает как «относительно дееспособных», или обладающих неполной дееспо­собностью[57].

    Своеобразно вопрос о дееспособности несовершеннолетних в возрасте до 15 лет решает В. П. Шахматов[58]. Полагая, что «дееспособность» обязательно включает как «сделкоспособность», так и «деликтоспособность», он делает следующий вывод: поскольку несовершеннолетние до 15-летнего возраста не обла­дают деликтоспособностью, а лишь одним элементом дееспособ­ности -— сделкоспособностью, то они дееспособностью не обла­
    дают. Они, по мнению В. П. Шахматова, обладают только «конкретной сделкоспособностью». Подобный взгляд внутренне противоречив. Если сделкоспособность — обязательный элемент дееспособности, то именно она является дееспособностью (ст. 14 ГК). Неправильно поэтому утверждать, что малолетний обладает «конкретной» сделкоспособностью и в то же время не обладает дееспособностью.

    Понятия «частичная», «относительная», «неполная», «огра­ниченная» дееспособность, которые к тому же используются весьма произвольно, не обладают ни практической, ни теорети­ческой ценностью. Они не раскрывают конкретного содержания дееспособности указанных лиц. Для практики гораздо важнее определить, каково именно конкретное содержание этой «час­тичной», «ограниченной» дееспособности. Поэтому без ущерба для правовой науки и практики можно отказаться от подобных обозначений дееспособности несовершеннолетних и говорить о

    С

     «дееспособности несовершеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет» и о «дееспособности несовершеннолетних в возрасте до 15 лет».

    СОДЕРЖАНИЕ ДЕЕСПОСОБНОСТИ НЕСОВЕРШЕННО­ЛЕТНИХ В ВОЗРАСТЕ ОТ 15 ДО 18 ЛЕТ. Несовершеннолетние в этом возрасте все сделки совершают сами, и родители и попе­чители несовершеннолетних не вправе совершать сделки от их имени. Сделки, заключенные родителями и попечителями с нару­шением дееспособности несовершеннолетних, недействительны на основании ст. 12 и 13 ГК.

    Законодатель предполагает, что несовершеннолетний, достиг­ший 15 лет, обладает, как правило, уже достаточными умствен­ными и волевыми способностями, необходимым опытом, чтобы лично совершать юридические действия в области гражданского права. Но личное участие в заключении сделки не всегда пол­ностью носит самостоятельный характер. Как с целью охраны интересов несовершеннолетних, так и с целью их воспитания закон требует согласия родителей или попечителей на совершение ими сделок. В этом собственно и заключается ограничение дееспособности этих несовершеннолетних.

    Все правомерные юридические действия, совершаемые несо­вершеннолетними в указанном возрасте, можно подразделить на такие действия, которые они: а) совершают с согласия родителей или попечителей; б) вправе совершать самостоятельно, без согласия родителей или попечителей; в) не вправе совершать вообще.

    Действия (сделки), совершаемые с согласия родителей или попечителей. С согласия указанных лиц несовершеннолетние совершают все те сделки, которые они не вправе совершать само­стоятельно. В законе нет перечня таких сделок, но из содержания

    ,ст. 13 ГК можно сделать вывод, что такой порядок совершения сделок является основным.

    Согласие родителей или попечителей является существенной предпосылкой действительности сделок, заключаемых несовер­шеннолетними в возрасте от 15 до 18 лет. Отсутствие согласия является основанием для оспаривания сделки, признанием ее недействительной. Ввиду этого представляет интерес сама при­рода «согласия» с точки зрения формирования правосубъектности несовершеннолетних.

    В советской цивилистической литературе, как известно, сло­жилось почти единое мнение о том, что родители и попечители несовершеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет не являются их законными представителями в области гражданского права. Такой взгляд связан с общепринятым в советском гражданском праве сравнительно узким определением института представи­тельства, понимаемым как совершение сделок одним лицом от имени другого лица. И если раньше ряд советских цивилистов рассматривали попечителей как законных представителей[59], то в настоящее время точка зрения изменилась, и в области граждан­ского права они законными представителями больше не имену­ются, хотя в области семейного и процессуального права по- прежнему считаются таковыми.

    Известно, что представительство •—• институт, который тяго­теет больше к институту правосубъектности, чем к институту сделки, как это правильно отметил в своих трудах О. С. Иоффе, который связывает представительство с субъектами граждан­ского права.

    Ограничение представительства в гражданском праве только рамками заключения сделок (это вытекает из ст. 62 ГК РСФСР, и на этом основании теория гражданского права пришла к выводу об исключении попечителей из числа законных представи­телей) фактически приводит к весьма спорному мнению о пред­ставительстве в праве. Отказываясь признавать попечителей и соответственно родителей в качестве законных представителей, теория гражданского права не дает им также и другой квалифи­кации. При всем различии между опекой и попечительством общим для них является тяготение к представительству[60].

    Но независимо от того, признаем ли мы попечителей закон-, ными представителями несовершеннолетних, они, выражая сог­ласие или отказывая в согласии на совершение сделок своим подопечным, осуществляют обязанности по защите прав и закон­ных интересов последних.] Выражение согласия на совершение сделки не означает, что происходит восполнение правосубъект­ности несовершеннолетнего участника правоотношения. Послед­ний, несмотря на ограниченную дееспособность, выступает как самостоятельный субъект права. Совершая сделку, несовершен­нолетний осуществляет свою дееспособность, а родитель или попечитель, выражая согласие, участвует в формировании воли несовершеннолетнего, контролирует, как несовершеннолетний осуществляет свою дееспособность. При этом они действуют с учетом объективно существующих интересов несовершеннолет­него подопечного. Иногда они препятствуют осуществлению дееспособности в интересах самих несовершеннолетних^

    ' Осуществляя контроль над несовершеннолетними, родители или попечители остаются вне субъектного состава правоотноше­ния, возникшего на основании сделки.

    По смыслу закона функция контроля со стороны родителей или попечителей осуществляется до завершения сделки. В про­цессе исполнения сделки, а также для возникновения ответствен­ности за неисполнение сделки она роли не играет.

    Требуя согласия родителей или попечителей, закон предусма­тривает и последствия, которые наступают в (случае заключения несовершеннолетними сделки без их согласия.^Согласно ст. 52 ГК ЛССР (ст. 54 ГК РСФСР) такая сделка признается судом недействительной по иску родителей, усыновителей или попечи­телей. J,

    Таким образом, дееспособность несовершеннолетнего как принадлежащее ему право самостоятельно совершать правомер­ные юридические действия не может быть осуществлена без согласия родителей или попечителей, которое является предпо­сылкой признания реализации несовершеннолетними своей дее­способности действительной.

    Советское законодательство в отличие от законодательства ряда зарубежных стран не требует подтверждения сделки со стороны самого несовершеннолетнего по достижении им полной дееспособности, если родитель (попечитель) не давал согласия на совершения сделки и не оспаривал сделку[61].

    Согласие родителей или попечителей подконтрольно соответ­ствующим государственным органам. Так, согласно ст. 148 КоБС

    ЛССР (ст. 133 КоБС РСФСР) предусмотрены случаи, когда согласие на совершение несовершеннолетними сделок может быть дано только с предварительного разрешения органов опеки и попечительства. Согласно ст. 52 ГК ЛССР (ст. 54 ГК РСФСР) сделка, совершенная без такого согласия, признается недействи­тельной в судебном порядке. Как органы опеки и попечительства, так и суд при рассмотрении дела о признании сделки недействи­тельной исходят из интересов несовершеннолетнего.

    СДЕЛКИ, СОВЕРШАЕМЫЕ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИМИ САМОСТОЯТЕЛЬНО. Согласно ч. II и IV ст. 13 ГК несовер­шеннолетние вправе самостоятельно совершать следующие юри­дические действия: 1) распоряжаться своим заработком или стипендией, 2) осуществлять авторские и изобретательские права, 3) совершать мелкие бытовые сделки и 4) вносить вклады в кре­дитные учреждения и распоряжаться ими.

    Наиболее существенны сделки по распоряжению своим зара­ботком или стипендией. В соответствии со ст. 13 ГК способность несовершеннолетних самостоятельно распоряжаться заработком или стипендией предусмотрена как исключительное правило по отношению к общему правилу, установленному в ч. I ст. 13 ГК, согласно которому несовершеннолетние совершают сделки с согласия родителей или попечителей. Однако нельзя не учиты­вать, что огромное количество несовершеннолетних в этом воз­расте состоит в трудовых правоотношениях в качестве рабочих и служащих, причем в летний период количество работающих несовершеннолетних значительно возрастает.

    Стимулирование вовлечения несовершеннолетних в общест­венное производство, разумеется, без ущерба для их физического и умственного развития, образования, полезно и желательно с точки зрения общественных интересов, главным образом с целью трудового воспитания несовершеннолетних. Как известно, одна из главных задач коммунистического воспитания молодежи заключается в том, чтобы «формировать у юношей и девушек коммунистическое отношение к труду, социалистической собст­венности, высокую ответственность за дела коллектива и общества»[62].

    Из данных, полученных при опросе несовершеннолетних, работающих на предприятиях г. Риги, следует, что заработок несовершеннолетних нередко составляет 80—90 р., а иногда превышает 100 р. в месяц. [Bci-многих случаях несовершеннолет­
    ние проживают отдельно от родителей, в общежитиях и поэтому практически ими не контролируются. Таким образом, трудовые доходы несовершеннолетних весьма часто являются основной имущественной базой для удовлетворения их материальных и культурных потребностей. Вполне разумной и обоснованной в гражданском законодательстве является норма, предоставля­ющая несовершеннолетним право самостоятельно распоряжаться

    [ри этом учитывает и то, что трудоспособ­ность несовершеннолетнего может возникать гораздо раньше, чем необходимые умственные, волевые способности для разум­ного использования, без ущерба для своих интересов, полученных трудовых доходов. j

    Для обеспечения нормального физического и духовного разви­тия несовершеннолетних советское трудовое законодательство не допускает приема на работу лиц моложе 16 лет (ст. 74 Основ законодательства Союза ССР и союзных республик о труде). Лишь в виде исключения, по согласованию с фабричным, завод­ским местным комитетом профессионального союза на работу могут приниматься лица, достигшие 15 лет. По достижении этого возраста несовершеннолетние, как правило, обладают уже достаточной рассудительностью, образованием, необходимым жизненным опытом, чтобы работать и самостоятельно распоря­жаться трудовыми доходами. Не случайно в этой связи законо­дательство проявляет стремление к унификации 15-летнего возраста в трудовом и гражданском законодательстве.

    Чтобы иметь четкое представление о самостоятельной право­субъектности несовершеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет в отношении распоряжения ими заработком или стипендией, необходимо уяснить смысл ч. II ст. 13 ГК.

    В юридической литературе наметилась тенденция к ограни­чительному толкованию ч. II ст. 13 ГК- Во-первых, в том смысле, что несовершеннолетний вправе самостоятельно распоряжаться только уже полученным заработком. Во-вторых, в смысле того, что он может самостоятельно распоряжаться исключительно только заработком или стипендией как денежной суммой, а не иным имуществом, которое приобретено за счет зарплаты или стипендии. Такое ограничительное толкование понятия распоря­жения заработком представляется весьма спорным и не соответ­ствующим смыслу закона.

    Вопрос о том, может ли несовершеннолетний распоряжаться только уже полученным или также подлежащим к получению в будущем заработком, являлся предметом дискуссии еще во время действия прежнего гражданского законодательства. Боль­шинство цивилистов тогда присоединились к мнению С. Н. Бра­туся, что по смыслу закона речь должна идти только об уже
    полученной заработной плате[63], за исключением случаев заклю­чения несовершеннолетними сделок с социалистическими орга­низациями.

    В ч. II ст. 13 ГК не уточнено, идет ли речь только о получен­ном или также предстоящем к получению заработке. Однако в правовой науке в основном осталось прежнее ограничительное толкование[64], в пользу которого, как правило, выдвигают довод, что такое толкование закона необходимо в интересах самих несовершеннолетних, поскольку они из-за своего возраста не всегда в полной мере отдают себе отчет о последствиях подобной сделки.

    Распоряжение будущим заработком может совершаться путем приобретения товаров в кредит. Покупка товаров в кредит, как правило, совершается в магазинах розничной торговли, и несо­вершеннолетние, согласно действующему законодательству (Ин­струкция о порядке продажи предприятиями государственной торговли рабочим, служащим и пенсионерам товаров в кредит, утвержденная постановлением Совета Министров Латвий­ской ССР от 24 сент. 1964 г., № 572)[65], если они являются рабо­чими и служащими и имеют паспорт, вправе самостоятельно совершать покупку товаров в кредит. Такая возможность за несовершеннолетними признается в юридической литературе[66].

    Распоряжение будущим заработком вряд ли может нарушать интересы несовершеннолетних рабочих и служащих. Наоборот, эта возможность служит целям удовлетворения их личных потребностей. Что касается выбора несовершеннолетним пред­мета покупки, то и это обстоятельство не является доводом в пользу запрещения покупки товаров в кредит несовершеннолет­ним, поскольку последний таким же образом мог бы распоря­диться уже полученным и накопленным заработком.

    Распоряжение будущим заработком происходит также при заключении договора займа. Однако такие договоры несовершен­нолетними заключаются, как правило, на небольшие суммы и имеют характер товарищеской взаимопомощи. Нет достаточных оснований для ограничения возможности несовершеннолетнего рабочего или служащего совершать самостоятельно такие сделки. К тому же практически было бы трудно осуществить контроль над тем, соблюдается ли подобное требование.

    О. С. Иоффе ограничительное толкование ч. II ст. 13 ГК пыта­ется обосновать ссылкой на то, что предусмотренное в указанной норме^несовершеннолетнего/право свободно распоряжаться зара­ботком или стипендией составляет исключение из общего пра­вила, а исключительные нормы прав не могут быть толкуемы распространительно55. Если даже признать данную норму исключительной, то необходимо в данном случае исходить из ее буквального смысла и не оправдывать ограничительное ее толко­вание.

    Ограничительное толкование упомянутой нормы привело бы к ущемлению интересов несовершеннолетнего, к ограничению его самостоятельной правосубъектности, что не соответствовало бы смыслу закона.

    Вправе ли несовершеннолетние распоряжаться заработком или стипендией только в денежном выражении или также вещами, приобретенными на заработок? В юридической литера­туре утвердилось почти единогласное мнение о том, что предусмо­тренное в ч. II ст. 13 ГК право несовершеннолетнего не распрос­траняется на приобретенные за счет заработка или стипендии вещи. Такой взгляд был высказан уже раньше56. В настоящее время эту точку зрения защищают многие цивилисты. Однако она не является бесспорной. Ограничительное толкование закона по данному вопросу уже подвергала справедливой критике Н. В. Ра­бинович57, полагая, что приобретенные на заработок вещи — та же заработная плата, но в овеществленном виде.

    Ограничительное толкование закона по данному вопросу не соответствует смыслу закона, ибо оно без достаточных основа­ний сужает дееспособность несовершеннолетних. Смысл закона, отражающий реальные потребности жизни, состоит именно в том, чтобы определить объем дееспособности несовершенно­летних по распоряжению имуществом в зависимости от источ­ника приобретения этого имущества — своим личным трудом (заработок и приравненные к нему виды трудовых доходов) или иным способом (имущество или деньги, полученные от других лиц в порядке дарения, наследования и т. п.). Указание на зара­боток и стипендию в законодательстве подчеркивает именно способ приобретения определенного вида имущества, а вовсе не ту вещественную форму, относительно которой допускается самостоятельное распоряжение несовершеннолетнего.

    65 Иоффе О. С. Советское гражданское право, с. 122.

    56    Братусь С. Н. Субъекты гражданского права, с. 67; Халфина Р. О. Значение и сущность договора в советском социалистическом гражданском праве. М., 1954, с. 216; Антимонов Б. С., Граве К. А. Советское наследственное право, с. 149.

    57   Рабинович И. В. Недействительность сделок и ее последствия, с. 95—96.

    Следовательно, несовершеннолетний вправе совершать само­стоятельно договоры купли-продажи, найма, дарения (было бы совершенно непонятно, если несовершеннолетний, например, имея право подарить часть денежной суммы заработка, не имел бы права самостоятельно подарить вещь, приобретенную за ту же часть заработка), займа, быть участником в договоре о совместной деятельности, завещать, использовать заработок для содержания нетрудоспособных членов семьи.

    Согласно действующему законодательству о договоре комис­сии (Правила торговли в комиссионных магазинах по продаже промышленных товаров, утвержденные приказом Министерства торговли СССР от 12 августа 1968 г., № 140 ) [67] комитентами могут быть только лица, достигшие совершеннолетия. Такое указание в подзаконном нормативном акте противоречит действующему гражданскому законодательству всех союзных республик, поскольку в данном случае полностью исключается правосубъ­ектность несовершеннолетнего, а не только его способность само­стоятельно выступать в качестве комитента. Следуя указанным правилам, несовершеннолетний не способен совершать комисси­онную сделку ни самостоятельно, ни с согласия своего родителя или попечителя. Не вправе от имени несовершеннолетнего ее совершить также родитель или попечитель несовершеннолетнего. В литературе уже высказывались сомнения по поводу правиль­ности этого указания в Правилах торговли в комиссионных мага­зинах[68].

    Особые правила предусмотрены для участия несовершенно­летних в сделках, предметом которых являются жилые дома. Такие сделки несовершеннолетние не могут совершать без согла­сия родителей или попечителей и предварительного разрешения органа опеки и попечительства. Так, согласно п. 43 Положения

    о  государственном нотариате Латвийской ССР предусмотрено, что несовершеннолетние в возрасте от 15 до 18 лет совершают договоры купли-продажи жилого дома только с согласия роди­телей или попечителей[69]. Такое требование является разумным и правильным, соответствующим закону, поскольку практически исключено, чтобы несовершеннолетний только на свои трудовые доходы мог стать собственником жилого дома.

    С учетом сказанного представляется соответствующим смыслу закона вывод о том, что право несовершеннолетнего самостоя­тельно распоряжаться своим заработком не должно толковаться ограничительно.

    Если несовершеннолетний не способен достаточно рассуди­тельно использовать свои трудовые доходы, он может быть, сог­ласно ч. III ст. 13 ГК ЛССР, лишен этого права, т. е. ограничен в дееспособности. Регламентация этого вопроса в законодатель­стве союзных республик имеет некоторые несущественные рас­хождения. Так, в отличие от ч. III ст. 13 ГК ЛССР, согласно которой возможно только лишение несовершеннолетнего права самостоятельно распоряжаться своим заработком или стипен­дией, более полным и правильным является решение этого вопроса в законодательстве тех союзных республик (см. ч. III ст. 13 ГК РСФСР, ч. III ст. 15 ГК ЭстССР, ч. III ст. 14 ГК ЛитССР), где предусмотрено, что органы опеки и попечительства могут либо ограничить, либо полностью лишить несовершенно­летнего способности самостоятельно совершать данного рода сделки.

    В отличие от ГК ЛССР остальные упомянутые гражданские кодексы союзных республик указывают, кто вправе требовать ограничения дееспособности несовершеннолетних. Представля­ется, что и в Латвийской ССР орган опеки и попечительства может лишить или ограничить это право несовершеннолетних как по своей инициативе, так и по ходатайству родителей (усынови­телей), попечителей, общественных организаций и других заинте­ресованных лиц.

    В практике органов опеки и попечительства Латвийской ССР такое ограничение дееспособности несовершеннолетних не встречается, хотя оно было бы весьма действенным средством с точки зрения воспитания несовершеннолетних и защиты их интересов.

    Несовершеннолетние в возрасте от 15 до 18 лет полностью дееспособны в области авторского и изобретательского права. В ч. II ст. 13 ГК ЛССР это выражено как право самостоятельно «осуществлять авторские и изобретательские права на свои произведения, изобретения и рационализаторские предложения, права на свои открытия». Речь по существу идет об осуществле­нии несовершеннолетними лишь тех авторских и изобретатель­ских прав, которые у них возникают по поводу лично ими создан­ных объектов авторского и изобретательской'npaffa; а не об осуществлении тех авторских и изобретательских прав, которые к ним переходят в порядке наследственного правопреемства и которые они самостоятельно не вправе осуществлять.

    В данном случае в центре внимания находится право несовер­шеннолетних авторов произведений, изобретений и рационализа­торских предложений распоряжаться полученным вознагражде­нием. Однако поскольку до получения этих трудовых доходов несовершеннолетний автор должен совершить предусмотренные
    законом юридические действия, все они в целом охватываются ч. II
    ci;. 13 I'K.

    В гражданских кодексах предусмотрены еще две категории сделок, которые несовершеннолетние вправе совершать самосто­ятельно: а) мелкие бытовые сделки (ч. II ст. 13 ГК); б) внесение вклада в кредитные учреждения и распоряжение им (ч. IV ст. 13 ГК)[70].

    Таков по ст. 13 ГК круг сделок, в отношении которых несовер­шеннолетние от 15 до 18 лет фактически неограничены в дееспо­собности. Право несовершеннолетних самостоятельно распоря­жаться заработком не всегда учтено в подзаконных актах. Так, в п. 31 Инструкции о порядке совершения нотариальных действий исполкомами городских, поселковых и сельских Советов депу­татов трудящихся ЛатвССР, утвержденной постановлением Со­вета Министров Латвийской ССР от 16 окт. 1975 г. № 513, уста­новлено, что несовершеннолетние в возрасте от 15 до 18 лет могут совершать сделки лишь с согласия своих родителей, усыновителей и попечителей[71]. Такое требование инструкции не соответствует ч. II ст. 13 ГК- В литературе правильно отмечалось, что при удо­стоверении сделок несовершеннолетних нотариус должен учиты­вать их право самостоятельно распоряжаться заработком[72].

    Нельзя не отметить несовершенство редакции ст. 13 ГК, которое выражается в том, что в ней не учтены все проявления дееспособности, даже в области совершения правомерных дейст­вий. В частности, законодатель недостаточно учел в этой статье те проявления дееспособности, которые не выражаются как Действия, направленные на приобретение имущества и распоря­жение им. В этой связи особое положение занимает договор добровольного страхования (ст. 452 ГК ЛССР, ст. 388 ГК РСФСР). Нормативные акты, регламентирующие заключение этого договора (Правила смешанного страхования жизни, Правила страхования от несчастных случаев), предусматривают заключение указанных договоров по заявлению лица, желающего застраховаться. Ими могут быть лица, достигшие 16 лет. Указан­ные нормативные акты и практика органов Госстраха не требуют согласия родителей или попечителей на заключение договора страхования несовершеннолетними. Данная сделка может быть совершена только страхователем. На этом основании народный суд Кировского р-на г. Рига признал недействительным договор страхования от несчастных случаев, заключенный гр-кой К от
    имени ее сына, который вскоре после заключения договора сломал руку и совместно с матерью предъявил иск о взыскании страхового возмещения. Поскольку к моменту заключения договора страхования гр-н К. уже достиг 16 лет, он мог лично заключить данный договор. Поэтому Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда Латвийской ССР, рассмо­трев дело по кассационной жалобе истцов, оставила без изме­нения решение народного суда Кировского р-на г. Рига[73].

    Не предусмотрена в ст. 13 ГК способность несовершеннолет­них самостоятельно осуществлять право на вступление в коопе­ративные и общественные организации, что также касается содержания гражданской дееспособности, поскольку граждане становятся членами указанных организаций как субъекты граж­данского права.

    Не отражено в ст. 13 ГК право несовершеннолетнего ( в воз­расте от 16 до 18 лет) члена колхозного двора самостоятельно участвовать во владении, пользовании и распоряжении имущест­вом колхозного двора (ст. 129 ГК ЛССР, ст. 127 ГК РСФСР) и право самостоятельно без согласия родителей или попечителей предъявлять иск в случае спора по поводу владения, пользования и распоряжения имуществом двора. Это право несовершенно­летних, так же как и право самостоятельно, без согласия своих родителей или попечителей, требовать выдела из имущества колхозного двора (ст. 133 ГК ЛССР, ст. 130 ГК РСФСР) сле­дует считать проявлением дееспособности несовершеннолетних в области гражданского права. Отсутствие упоминания о нем в ч. II ст. 13 ГК является пробелом в гражданском законодатель­стве, что отрицательно сказывается и на гражданско-процессу­альном законодательстве. В ч. III ст. 33 ГПК ЛССР (ч. III ст. 32 ГПК РСФСР), которая сформулирована под влиянием ч. II ст. 13 ГК, не закреплена соответствующая процессуальная дееспособ­ность несовершеннолетних.

    ИСКЛЮЧЕНИЕ ПРАВОСУБЪЕКТНОСТИ НЕСОВЕРШЕН­НОЛЕТНИХ В ВОЗРАСТЕ ОТ 15 ДО 18 ЛЕТ. Непосредственно в ст. 13 ГК не указано, что ограничение в дееспособности может иметь своим последствием ограничение правосубъектности несо­вершеннолетних. Согласно этой норме несовершеннолетние вправе совершать сделки либо с согласия родителей или попечителей (ч. I ст. 13 ГК), либо самостоятельно (ч. II и ч. IV ст. 13 ГК). Иными словами, будто бы нет таких сделок, которые несовершен­нолетние вообще не вправе совершать. Однако это не так.[Неко- торые сделки могут быть заключены и исполнены только лично их участниками.^ одних случаях такое требование не исключает
    возможности совершения сделки, например, совершение несо­вершеннолетним договора дарения имущества, которое не составляет его заработка или стипендии, в принципе возможно с согласия родителей или попечителей и с предварительного разре­шения органа опеки и попечительства. В других случаях возмож­ность совершения сделки является спорной, так как ограничение в дееспособности может влиять на способность обладания соот­ветствующим правом или обязанностью вообще.

    (^Это, в частности, относится к тем сделкам, для исполнения которых по смыслу закона необходимо обладание дееспособ­ностью в полном объеме^(Такой сделкой является договор пору­чения. Несовершеннолетний не способен по договору поручения быть поверенным, поскольку, согласно ст. 390 ГК ЛССР (ст. 396 ГК РСФСР), смысл этого договора заключается в том, что поверенный обязуется совершать от имени другой стороны опре­деленные юридические действия. Несовершеннолетний, который в принципе сам ограничен в дееспособности и может совершать сделки только с согласия своего родителя или попечителя (за исключением тех сделок, которые предусмотрены в ч. II и ч. IV ст. 13 ГК), не способен совершать все юридические действия от имени других лиц. Заключение несовершеннолетним такой сделки с согласия родителя или попечителя в принципе было бы возможно (ч. I ст. 13 ГК), но оно бессмысленно, ибо несовершен­нолетний не способен как субъект этого договора сам его исполнить^

    Спорным является вопрос о праве несовершеннолетнего совер­шать договоры, целью которых является производство работ, например, договор подряда в качестве подрядчика. По мнению О. С. Иоффе, несовершеннолетний вообще не способен быть субъектом этого договора, поскольку на данный договор не распространяются нормы трудового законодательства[74]. Такое ограничение дееспособности и тем более правосубъектности в целом закон не предусматривает. Если несовершеннолетний, достигший 16 лет, вправе самостоятельно осуществлять свое право на труд, поступая на работу в различные организации, то почему ему должно быть запрещено реализовать право на труд в порядке заключения договора подряда?

    Но нельзя не обратить внимания на другое важное обстоя­тельство, а именно на то, что, принимая на себя обязанность выполнения работы по договору подряда, несовершеннолетний обязуется выполнить эту работу «на свой риск», что может его поставить в худшее положение, чем в трудовом договоре. Согла­
    сие родителей или попечителей на совершение данного договора ничего бы не изменило в положении несовершеннолетнего, ибо ответственность и риск за результаты работы он должен был бы нести сам. По этой причине, а также для ограждения интересов заказчика заключение данного договора представляется нежела­тельным.

    К дееспособности несовершеннолетних относится вопрос о праве несовершеннолетних в возрасте от 15 до 18 лет самостоя­тельно заключать договор жилищного найма. Положения ГК, регулирующие заключение договора жилищного найма, не огра­ничивают способность несовершеннолетних быть субъектами этого договора. Однако гражданское законодательство (ст. 331 ГК ЛССР, ст. 313 ГК РСФСР) лишает несовершеннолетнего, даже имеющего самостоятельный источник средств к существова­нию, права требовать заключения с ним отдельного договора найма, а из законодательства о браке и семье (ст. 148 КоБС ЛССР, ст. 133 КоБС РСФСР) следует, что для обмена жилых помещений несовершеннолетнего кроме согласия попечителя требуется предварительное разрешение органов опеки и попечи­тельства.

    Имеется некоторое несоответствие между нормами ГК, регу­лирующими изменение договора по требованию члена семьи нанимателя, и ст. 13 ГК. С целью более полной защиты интересов несовершеннолетних следует присоединиться к высказанным в юридической литературе критическим замечаниям по поводу ст. 313 ГК РСФСР[75].

    В отношении решения вопроса о допустимости заключения данного договора с несовершеннолетними (а не права на измене­ние договора по требованию члена семьи, предусмотренного в ст. 313 ГК РСФСР) следовало бы полностью руководствоваться положениями ст. 13 ГК. Нормы гражданского кодекса, регули­рующие наем жилого помещения, за исключением вышеуказан­ного правила ст. 313 ГК, не устанавливают каких-либо специаль­ных требований, позволяющих отказаться от применения общих положений о гражданской дееспособности несовершеннолетних. Действующее гражданское законодательство не дает оснований для того, чтобы подвергнуть сомнению правильность вывода

    А.  И. Пергамент, что несовершеннолетним, имеющим самостоя­тельный заработок, должно быть предоставлено право заключать договор жилищного найма без согласия попечителей[76].

    Обязательное личное участие в составлении завещания до сих пор порождает споры о завещательной способности несовер­шеннолетних как проявлении их дееспособности. Поскольку заве­щание должно быть составлено лично, то нет сомнений, что недееспособные лица, а также несовершеннолетние в возрасте до 15 лет вообще не способны быть субъектами данной сделки и в отношении их завещательная способность фактически лишена практического смысла.

    ^-Иное дело — несовершеннолетние в возрасте от 15 до 18 лет, которые нередко обладают самостоятельно приобретенным иму­ществом и, согласно ст. 13 ГК, совершают сделки лично.)

    В гражданском законодательстве союзных республик не предусмотрены какие-либо изъятия из общих положений о дее­способности несовершеннолетних для их завещательной способ­ности. В литературе[77] у многих цивилистов сложилось мнение, что несовершеннолетние вообще не обладают завещательной способ­ностью. Однако доводы, приведенные для обоснования этого вывода, не являются бесспорными, и такой взгляд не нахо­дит подтверждения в действующем законодательстве. Хотя данный вопрос, может быть, и не имеет большого практического значения, тем не менее при его решении не должны нару­шаться нормы действующего гражданского законодательства и не должна ограничиваться правосубъектность несовершенно­летних.

    (^Ст. 13 ГК позволяет сделать следующие выводы. Во-первых, в отношении того имущества, которым, согласно ч. I ст. 13 ГК, несовершеннолетние вправе распоряжаться лишь с согласия родителей или попечителей, у них не возникает завещательной способности. J

    !(<Во-вторых, в отношении того имущества, которым, согласно ч. II ст. 13 ГК, несовершеннолетний вправе распоряжаться само­стоятельно, у него возникает завещательная способность. Ука­занная норма ГК не ограничивает дееспособность несовершен­нолетних в отношении составления завещания, ибо согласно этой норме допустимо любое распоряжение заработком. И было бы нелогично и непонятно, если бы несовершеннолетний, способный совершать дарение своего имущества, в то же время был лишен способности его завещать. Такое толкование ч. II ст. 13 ГК не является распространительным. Наоборот,
    ифе решение данной проблемы означало бы ничем не обоснованное ограничение дееспособности и правосубъектности несовершеннолетних в целом, противоречащее прямому указанию ч. II ст. 13 ГК. Именно поэтому заслуживает внимания положи­тельное решение данного вопроса в литературе[78].

    СОДЕРЖАНИЕ ДЕЕСПОСОБНОСТИ НЕСОВЕРШЕННО­ЛЕТНИХ В ВОЗРАСТЕ ДО 15 ЛЕТ. Дееспособность несовер­шеннолетних в возрасте до 15 лет в сфере совершения сделок является весьма ограниченной.

    В ее содержание входит способность самостоятельно совер­шать мелкие бытовые сделки (ч. II ст. 14 ГК ЛССР, ч. II ст. 14 ГК РСФСР). !

    Речь идет о сделках, направленных на удовлетворение элемен­тарных материальных и культурных потребностей, исполняемых при их совершении, как, например, покупка продовольственных товаров, школьных принадлежностей, посещение зрелищных предприятий, прокат спортивного инвентаря, мелкие договоры бытового заказа и т. п. Объем и характер таких сделок, разуме­ется, не могут быть точно определены в законе, а должны выте­кать из смысла закона. При этом в большинстве случаев такие сделки фактически совершаются с одобрения родителей или опе­кунов и на средства, предоставленные последними.

    О  праве несовершеннолетних без согласия родителей и опеку­нов принимать подарки, выходящие за пределы мелких бытовых, в литературе встречаются противоположные взгляды. С. Н. Бра­тусь полагал, что несовершеннолетним должно быть разрешено самостоятельно совершать сделки, имеющие целью безвозмезд­ное приобретение гражданских прав[79]. Отрицательно к такому взгляду относились Н. В. Рабинович и Г. М. Свердлов[80], полагая, что разрешение принимать подарки может иметь нежелательные для несовершеннолетних последствия, так как открывает путь для воздействия на детей со стороны посторонних, и поэтому совершение таких сделок должно быть поставлено под контроль родителей и опекунов. Представляется, что на эти сделки должны быть распространены общие правила о сделкоспособности несо­вершеннолетних, тем более что никаких изъятий для них в законодательстве не предусмотрено.

    v Несовершеннолетние в возрасте до 15 лет способны вносить вклады в кредитные учреждения и распоряжаться имиJ что было предусмотрено общесоюзным законодательством еще до приня­тия действующего гражданского законодательства. Поэтому ГК союзных республик непосредственно не регламентируют данный вопрос, а отсылают к законодательству Союза ССР (ч. II ст. 14 ГК). Основными общесоюзными нормативными актами, регламен­тирующими это проявление дееспособности несовершеннолетних, являются ст. 18 Устава государственных трудовых сберегатель­ных касс СССР, утвержденного Советом Министров СССР от 20 ноября 1948 г., и изданная Министерством финансов СССР инструкция № 901 от 20 июня 1949 г. по приему, хранению и выдаче вкладов государственными трудовыми сберегательными кассами.

    ( Этим законодательством вклады несовершеннолетних подраз­деляются на: а) внесенные кем-либо на имя несовершеннолетних (распоряжение такими вкладами происходит согласно общим положениям о дееспособности несовершеннолетних); б) внесен­ные несовершеннолетними на свое имя (распоряжение такими вкладами в виде исключения из общего положения о дееспособ­ности несовершеннолетних совершается несовершеннолетними независимо от их возраста) J

    Хотя данное изъятие из общих положений о дееспособности несовершеннолетних было предусмотрено в целях развития сбе­регательного дела, оно, если иметь в виду несовершеннолетних в возрасте до 15 лет, себя не оправдывает, так как число вкладов, внесенных несовершеннолетними в этом возрасте, весьма незна­чительно. Это можно подтвердить следующими данными из практики трудовой сберегательной кассы г. Риги № 6750/01. По данными на 20 марта 1968 г. число несовершеннолетних вклад­чиков в этой сберкассе было всего 624, причем общая сумма их вкладов составляла 194 501 р. При этом, если сумма вклада на одного несовершеннолетнего (самостоятельно распоряжающе­гося вкладом) в возрасте от 15 до 18 лет в среднем составляла приблизительно 400 р., то сумма вклада одного несовершенно­летнего в возрасте до 15 лет в среднем составляла только около 40 р. Следовательно, с точки зрения привлечения свободных денежных средств населения указанное право несовершеннолет­них в возрасте до 15 лет вряд ли может себя оправдать. Поэтому целесообразность его сохранения неоднократно ставилась под сомнение в юридической литературе. П. И. Седугин, например, высказался за сохранение права самостоятельно вносить вклады и распоряжаться ими только для несовершеннолетних, достиг­ших 15 лет, поскольку они имеют равные с совершеннолетними рабочими и служащими права на получение вознаграждения за свой труд и гражданское право предоставляет им право само­


    стоятельно распоряжаться заработком. Но он предлагал отка­заться от упомянутого права несовершеннолетних, не достигших 15 лет[81].

    В последнее время в юридической литературе такой взгляд П. И. Седугина поддержал С. М. Корнеев[82], поскольку, по мне­нию последнего, это якобы соответствует интересам правильного воспитания детей.

    Представляется, что подобное мнение не совсем верно. Нао­борот, именно постепенное приучение несовершеннолетнего береж­ливо относиться к имуществу и разумно его использовать больше отвечает задачам воспитания, если оно, разумеется, правильно поставлено в семье. Представляются более убедительными аргу­менты, которые были выдвинуты сторонниками сохранения дан­ного элемента дееспособности за несовершеннолетними в воз­расте до 15 лет[83].

    Таким образом, дееспособность несовершеннолетних, не дос­тигших 15 лет, весьма ограничена/. Согласно ч. I ст. 14 ГК осталь­ные сделки от их имени совершают родители, усыновители и опе- куньгЗК тому же родители и опекуны от имени несовершенно­летних вправе совершать, как правило, незначительные по объему и важности сделки, поскольку для совершения более крупных сделок — возмездного отчуждения имущества несовершеннолет­них, отказа от принадлежащих несовершеннолетнему прав, например наследственных, заключений договоров, подлежащих нотариальному удостоверению, и др. — согласно ст. 148 КоБС ЛССР (ст. 133 КоБС РСФСР) требуется предварительное разре­шение органов опеки и попечительства[84].

    Несовершеннолетние в этом возрасте даже больше, чем несовершеннолетние в возрасте от 15 до 18 лет, ограничены в способности быть субъектами тех сделок, заключение и испол­нение которых связано с личностью субъекта права, в частности это относится к договору подряда и поручения. Фактически несовершеннолетний в возрасте до 15 лет не может быть субъек­том в договоре дарения в качестве дарителя. Согласно ст. 149 КоБС J1CCP (ст. 133 КоБС РСФСР) совершение договора даре­ния от имени подопечного не разрешается. Орган опеки и попечи­
    тельства не может дать разрешение на совершение этого дого­вора. В этой связи правильно поступила, например, Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда Латвий­ской ССР, отменив решение народного суда Кировского р-на г. Рига от 1 июля 1969 г., которым была признана обоснованной жалоба гр-ок Р. и X. на действия нотариуса, отказавшего в удостоверении договора дарения автомашины в пользу гр-ки X. Из материалов дела видно, что 7г автомашины принадлежала сыну гр-ки Р. как полученная по наследству после смерти отца. Гр-ка Р. как опекун своего сына не вправе была совершить даре­ние имущества, принадлежащего подопечному. Поэтому действия нотариуса в данном случае соответствовали требованиям закона[85].

    Гражданская правосубъектность лиц, признанных судом не­дееспособными (ст. 15 ГК). По действующему гражданскому законодательству недееспособность является особым правовым состоянием гражданина, которое возникает лишь в случае при­знания его судом недееспособным. Оно длится до смерти граж­данина, либо до признания его судом дееспособным в случае вы­здоровления или значительного улучшения здоровья (ст. 15 ГК).

    Указанное состояние не всегда соответствует фактическому психическому состоянию гражданина — его способности пони­мать значение своих действий и руководить ими, и это значи­тельно осложняет вопрос о дееспособности в сфере совершения сделок. Признание гражданина недееспособным имеет своим последствием полное отсутствие способности самостоятельно совершать сделки на протяжении всего времени нахождения гражданина в таком состоянии. Согласно смыслу закона (ч. II ст. 15 ГК) все сделки от имени недееспособного совершает его опекун. Речь идет о всех тех сделках, которые не требуют личных юридических действий субъекта сделки при совершении сделки и осуществлении прав и обязанностей из сделки. По смыслу закона недееспособное лицо не вправе лично совершать даже мелкие бытовые сделки.

    В юридической литературе еще до принятия ныне действую­щего гражданского законодательства предлагалось признать за недееспособными лицами право на самостоятельное совершение мелких бытовых сделок, исполняемых при самом их совершении[86]. Хотя это предложение не было принято законодателем, оно не утратило своего значения и в настоящее время. То обстоятель­ство, что в ГК не предусмотрено право недееспособных лиц

    самостоятельно совершать мелкие бытовые сделки, не может быть основанием для признания недействительными этих сделок, совершаемых с целью удовлетворения необходимых жизненных потребностей (например, покупка продовольственных товаров, проезд в городском транспорте и др.)[87].

    Совершеннолетние лица, которые в предусмотренном законом порядке не признаны недееспособными и не ограничены в дееспо­собности, должны считаться дееспособными в полном объеме. Однако психическое состояние таких дееспособных лиц в момент совершения правомерных юридических действий само по себе не л может быть иррелевантным с точки зрения гражданского права. Поэтому в законодательстве специально предусмотрена возмож­ность признания недействительной сделки, если в момент совер­шения ее гражданин не мог понимать значения своих действий или руководить ими (ст. 55 ГК ЛССР, ст. 56 ГК РСФСР).] Если с точки зрения правовых последствий сделки такое состояние гражданина не вызывает особых затруднений, то с точки зрения теории правосубъектности данный вопрос является спорным.

    Ранее действовавшее законодательство (ст. 31 ГК РСФСР 1922 г.) не разграничивало недействительность сделок, совер­шенных как лицом, «вообще лишенным дееспособности», так и лицом, «временно находящимся в таком состоянии, когда оно не может понимать значения своих действий». В юридической лите­ратуре Н. В. Рабинович в этой связи полагала, что речь идет о двух категориях недееспособных лиц, предусмотренных в ст. 31 ГК РСФСР 1922 г.[88]

    В.  А. Рясенцев различие между этими двумя случаями усма­тривал в том, что в первом из них речь шла о «недееспособных», а во втором — о «временно находящихся в состоянии невменя­емости» лицах[89].

    И. Б. Новицкий относил лиц, о которых шла речь в ст. 31 ГК РСФСР, то к недееспособным, то к невменяемым[90]. Разницу между ними он усматривал в том, что первые из них признаны невменяемыми или душевнобольными в установленном порядке, а вторые «не признаны вообще недееспособными, но совершили данную сделку в состоянии невменяемости». Как видно, И. Б. Новицкий в данном случае не проводил четкой грани между недееспособностью и невменяемостью. Действовавшее в то время

    законодательство, хотя и проводило различие между недееспо­собностью и неспособностью понимать значение своих действий, но не подчеркивало это столь выразительно, как ныне действую­щее. Законодательство того времени в отличие от ныне дейст­вующего не требовало признания гражданина недееспособным в судебном порядке, а предусматривало лишь освидетельствова­ние душевнобольных и слабоумных (см. раздел III, гл. 4 КЗоБСО РСФСР 1926 г.). Специальные врачебные комиссии, если они в результате освидетельствования признали гражданина душевно­больным или слабоумным, должны были еще решить вопрос о том, необходимо ли учредить над душевнобольным или слабо­умным опеку. Поэтому в юридической литературе в то время имели место попытки рассматривать указанных в ст. 31 ГК РСФСР лиц либо как недееспособных, либо как невменяемых. Во всяком случае правильным было стремление с точки зрения осно­ваний правосубъектности приравнивать к недееспособным лиц, формально не признанных недееспособными, но фактически нахо­дящихся в таком состоянии, когда они не могли понимать значе­ния своих действий.

    Действующее законодательство по существу затрудняет ква­лификацию подобного состояния гражданина с точки зрения его правосубъектности. Оно учитывает его лишь как основание для признания недействительной сделки.

    Поскольку сделка в данном случае признается недействи­тельной только в связи с факторами, влияющими на право­субъектность гражданина, то спорным является взгляд, согласно которому он считается дееспособным в момент совершения сделки. По смыслу ст. 55 ГК ЛССР (ст. 56 ГК РСФСР) имеются в виду различные факторы, в силу которых гражданин, не приз­нанный судом недееспособным, в момент совершения сделки не обладал способностью понимать значение своих действий. В этой норме имеется в виду не только временная утрата такой способ­ности, но и постоянная, причем являющаяся результатом как душевной болезни, так и других обстоятельств.

    I        Законодательство, устанавливая, что недееспособными явля­ются только граждане, признанные таковыми судом, четко разграничивает лиц недееспособных и лиц формально дееспо­собных, но не способных понимать значения своих действий в момент совершения сделки. Вместе с тем действующее граждан­ское законодательство четко разграничивает также правовую квалификацию совершаемых ими сделок. Сделки первых отно­сятся к абсолютно недействительным, вторых — *по смыслу ст. 55 ГК ЛССР (ст. 56 ГК РСФСР) — к оспоримым, j

    Что же представляет собой состояние гражданина, о котором говорится в упомянутой норме ГК? В цивилистической литера­туре в связи с анализом этой нормы фактически сложились две

    И — Я. Р. Вебере
    основные концепции, целью которых является правовая квали­фикация предусмотренного в упомянутой норме состояния и его отграничения от состояния недееспособности. В. А. Рясенцев квалифицирует его как состояние невменяемости[91]. О. А. Красав­чиков с целью отграничения его от недееспособности предлагал называть такое состояние «адееспособностью»ъг.

    Однако поскольку дееспособность по смыслу действующего законодательства определяется как юридическое состояние, воз­никшее лишь на основании судебного признания гражданина недееспособным, то неправильно рассматривать состояние, о котором идет речь в ст. 55 ГК ЛССР (ст. 56 ГК РСФСР), как недееспособность или, что по существу то же самое, как адееспо- собность. Неправильно, поскольку одно и то же лицо одновре­менно не может быть дееспособным и недееспособным.

    С точки зрения смысла законодательства концепция О. А. Красавчикова неубедительна и следует присоединиться к той критической оценке ее, которая дана В. П. Шахматовым[92].

    Но, отрицая правильность концепции О. А. Красавчикова по этим соображениям, нельзя не признать, что состояние, которое имеется в виду в упомянутой норме ГК, тяготеет именно к состо­янию недееспособности. Признавая дееспособность как состояние юридическое, нельзя отрицать, что она предполагает обладание соответствующими психологическими предпосылками, волевой и интеллектуальной способностью. Поэтому неправильно рассма­тривать гражданина как дееспособного и в то же время как не способного самостоятельно совершать сделки ввиду того, что он не может понимать значения своих действий. Неверно было бы расценивать такое лицо как дееспособное в момент совершения сделки, хотя с точки зрения гражданской правосубъектности оно считается формально дееспособным.

    Вся сложность данного вопроса состоит в том, что действую­щее законодательство связывает недееспособность исключи­тельно с признанием гражданина недееспособным в судебном порядке и рассматривает ее только как длящееся состояние[93].

    Поэтому единственно возможным решением данного вопроса с учетом действующего законодательства может быть использова­ние в гражданском праве категории невменяемости для обозна­чения юридического состояния, которое имеется в виду в ст. 55 ГК ЛССР, хотя и невменяемость не является наиболее удачным понятием для выражения этого состояния, поскольку она тради­ционно связывается с совершением противоправных действий, с наступлением юридической ответственности.

    Очевидно, по упомянутой причине в судебной практике иногда вопреки законодательству указанное состояние характе­ризуется как недееспособность86, и судебно-психиатрические экспертизы применительно к этим случаям рассматриваются как экспертизы дееспособности87.

    I   Исходя из предположения, что гражданин, не способный пони­мать значения своих действий в момент совершения сделки, в принципе дееспособен и поэтому после совершения сделки, придя в нормальное состояние, сам способен рассудительно оценить совершенные им действия, указанная норма ГК предусматривает, что сделка может быть признана судом недействительной по иску этого гражданина^

    Однако данная норма подлежит распространительному толко­ванию, так как (^на имеет в виду и такие случаи, когда сделку совершило лицо душевнобольное или слабоумное, но не приз­нанное недееспособным.1 Это вытекает из смысла ст. 55 ГК ЛССР (ст. 56 ГК РСФСР). В таких случаях было бы правильно допус­кать оспаривание сделки лицом, назначенным впоследствии опе­куном, если лицо, совершившее сделку, не может охранять свои права самостоятельно.

    С.Нельзя не учитывать также случаи, когда необходимость требовать признания сделки недействительной возникает после смерти гражданина, совершившего сделку. Речь идет о признании недействительными завещаний, составленных гражданами, не способными понимать значения своих действий^ В судебной практике завещания признаются недействительными именно на основании указанной нормы ГК. Однако данная норма ГК не

    без судебного лишения дееспособности. Такое установление двух видов недее­способности имеет определенное положительное значение, так как позволяет единообразно трактовать юридическую неспособность гражданина к совер­шению сделок с учетом его психического состояния. Ст. 31 ГК РСФСР 1922 г., как отмечалось, также давала повод для подобной трактовки недееспособ­ности.

    86  Гуревич М. Правовые последствия признания сделок недействитель­ными. — «Сов. юстиция», 1966, № 4, с. 20.

    87  Холодковская Е. М. Дееспособность психических больных в судебно­психиатрической практике, с. 31, 34.

    подлежит распространительному толкованию в ином отношении: С_це тяжелая болезнь сама по себе, а только определенное психи­ческое состояние, в связи с которым гражданин не может пони­мать значения своих действий или руководить ими, является осно­ванием для признания сделки недействительной[94]^

    Содержание дееспособности граждан, ограниченных в дееспо­собности вследствие злоупотребления спиртными напитками или наркотическими веществами.'1 Гражданин, который вследствие злоупотребления спиртными напитками или наркотическими веществами ставит свою семью[95] в тяжелое материальное поло­жение, может быть ограничен судом в дееспособности и над ним устанавливается попечительство (ст. 16 ГК). {

    .Указанная статья гражданского кодекса преследует специфи­ческие цели, которыми предопределяется содержание ограничен­ной дееспособности упомянутых лиц(. Это ограничение не касается деликтоспособности в гражданском праве.' В других отраслях права, например в семейном, ограничение дееспособности по ст. 16 ГК имеет значение, как правило, только в том случае, если об этом указывается в законе.

    С_Ограничение дееспособности на этом основании означает лишение права самостоятельно распоряжаться как своим зара­ботком, так и иным имуществом, а также получать заработную плату, пенсию и иные виды доходов[96]^Но содержание дееспособ­ности в области совершения правомерных юридических действий шире. Оно выражается также в способности к безвозмездному приобретению собственности (принятие наследства, дара), заключению и исполнению договора подряда и др. Несовершен­нолетние совершают такие сделки с согласия попечителей. Для

    лиц, ограниченных в дееспособности по ст. 16 ГК, этого не требу­ется. J

    Функции попечительства над лицами, ограниченными в дееспособности, отличаются от обязанностей попечительства над несовершеннолетними. Если попечитель несовершеннолетнего дает согласие на совершение сделок с целью его воспитания и подготовки к самостоятельному участию в гражданском обороте, то цель попечительства в случае ограничения дееспособности по ст. 16 ГК иная.) Попечитель, как правило, действует в интересах семьи и в своих личных. Наряду с этим, разумеется, охраняются также и интересы самого ограниченного в дееспособности граж­данина. I

    Исходя из смысла ст. 16 ГК(_ограниченно дееспособный вправе без согласия попечителя совершать сделки, которые не касаются распоряжения имуществом, в том числе заработком) По законо­дательству большинства союзных республик он вправе совершать также мелкие бытовые сделки. Ст. 15 ГК УССР в этом отношении более строго, но менее удачно регламентирует содержание ограниченной дееспособности, так как она фактически запре­щает совершение любой сделки без согласия попечителя.

    С одной стороны, такое положение как будто эффективнее, ибо запрещает лицу, ограниченному в дееспособности, самосто­ятельно совершать даже мелкие бытовые сделки, в том числе приобретать спиртные напитки. С другой стороны, такое строгое требование закона практически нереализуемо, поскольку ограни­ченный в дееспособности гражданин не изолирован от общества, работает и не находится под беспрерывным надзором попечи­теля, вследствие чего ему должно быть предоставлено право на самостоятельное совершение мелких бытовых сделок.

    Проблематичными являются и некоторые другие вопросы, касающиеся содержания дееспособности этих лиц, например вопрос о завещательной способности. Поскольку последняя явля­ется особым видом распоряжения имуществом, юридические последствия которого возникают лишь в случае смерти завеща­теля, способного в момент составления завещания отдавать себе отчет о своих действиях и руководить ими, то вряд ли имеются достаточные основания для ограничения ее по ст. 16 ГК. Разъяс­нение ст. 16 ГК РСФСР дано в п. 2 постановления Пленума Вер­ховного Суда РСФСР от 27 октября 1966 г.[97] «О судебной прак­тике по делам об ограничении дееспособности граждан, злоупо­требляющих спиртными напитками или наркотическими вещест­вами», в котором указано, что под ограничением дееспособности
    следует понимать «лишение судом гражданина права произво­дить без согласия попечителя следующие действия: продавать, дарить, завещать, обменивать, покупать имущество». Поскольку завещание может быть совершено только лично, а не от имени завещателя или с согласия попечителя, то это разъяснение представляется весьма спорным. Фактически оно означает лишение завещательной способности гражданина, а такое ограничение в ст. 16 ГК не предусмотрено. Как известно, смысл ограничения права самостоятельно распоряжаться имуществом по ст. 16 ГК особый —{^предотвратить материальные потери, которые алкоголик или наркоман наносит своей семье, защитить имущественные интересы семьи, не допустить использования заработка или иного имущества для приобретения спиртных напитков[98]] Именно этой задаче отвечает ограничение продавать, рить, обменивать имущество.

    С целью повышения эффективности ст. 16 ГК и исключения возможности обхода закона необходимо не только признавать недействительными сделки, совершенные без согласия попечи­теля, с применением последствий ст. 54 ГК ЛССР (ст. 55 ГК РСФСР), но и специально предусмотреть невыгодные правовые санкции для контрагента, вступающего в сделку с лицом, огра­ниченным в дееспособности, если ему об этом было известно. Такое предложение, которое в литературе уже выдвигалось И. Г. Юркевичем, следут признать заслуживающим внимания[99].

    Ограничение дееспособности на основании ст. 16 ГК (сог­ласно ч. V ст. 62 УК РСФСР ограничение дееспособности граж­дан возможно также на основании приговора суда в уголовном судопроизводстве), разумеется, являлось бы действенным сред­ством, способствующим усилению борьбы с алкоголизмом, сред­ством для защиты имущественных интересов семьи алкоголика, однако на приктике указанная норма, к сожалению, применяется исключительно редко.

    3.    ДЕЕСПОСОБНОСТЬ

    В ОБЛАСТИ ДЕЛИКТНЫХ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ

    ДЕЛИКТОСПОСОБНОСТЬ —

    ВИД ГРАЖДАНСКОЙ ДЕЕСПОСОБНОСТИ

    От дееспособности в деликтных обязательствах зависит не только возможность стать субъектом деликтной от­ветственности, но и формирование правосубъектности на стороне


    Г---------------------------------------------------------------

    Дееспособность граждан в гражданском и семейном праве                                                                                167

    потерпевшего. Следовательно, проблема дееспособности в де- г ликтных обязательствах шире проблемы деликтоспособности, являющейся видом гражданской дееспособности.

    Прежде всего следует отметить, что среди советских циви­листов нет единого взгляда на содержание понятия «деликтоспо­собность»: является ли она способностью к совершению право­нарушения или к несению юридической ответственности.

    Правильным и соответствующим законодательству представ­ляется взгляд на деликтоспособность как на способность нести / ответственность за правонарушение, ибо нарушать субъективные ^ права других лиц в области, гражданского права способен даже недееспособный гражданин. Деликтоспособность целиком выра­жается как способность к несению ответственности. Поэтому не случайно в зарубежной юридической литературе нередко даже отождествляются понятия вменяемости и деликтоспособности или подчеркивается существенное структурное различие между деликтоспособностью и сделкоспособностью.

    Не совсем точно было бы назвать деликтоспособность «спо­собностью к самостоятельной ответственности»[100], как это делает, например, В. П. Шахматов, ибо способность к ответственности всегда самостоятельна, даже если ответственность наступает за действия других лиц. Таким образом, деликтоспособность как вид дееспособности обозначает способность своими действиями создавать обязанности в виде гражданско-правовой ответствен­ности. Поэтому лицо должно обладать деликтоспособностью в момент совершения правонарушения.

    Деликтоспособность — предпосылка только для деликтной, т. е. внедоговорной ответственности. Попытка распространить понятия деликта и деликтоспособности на договорные правоот­ношения представляется неправильной. Во-первых, по термино­логическим соображениям, поскольку деликт по гражданскому праву в качестве юридико-технического понятия, как правило, обозначает правонарушение вне договорных отношений. Иначе в значительной мере утратило бы смысл традиционное деление гражданско-правовой ответственности на договорную и внедого- ворную и любую ответственность можно было бы именовать деликтной.

    Во-вторых, вывод о деликтоспособности как предпосылке только ответственности в области обязательств, возникающих вследствие причинения вреда, подтверждается регламентацией дееспособности в гражданском законодательстве. Так, за исклю­чением, ст. 11, в которой сформулировано понятие дееспособ-


    ности, все остальные нормы гражданского кодекса, посвященные регулированию дееспособности (ст. 13—16 ГК), регламентируют ее лишь как способность к совершению сделок.

    Деликтоспособность, представляя собой способность быть субъектом деликтной ответственности, одновременно должна рассматриваться как вид дееспособности и как элемент содер­жания правоспособности, поскольку гражданин, не обладающий деликтоспособностью, не может стать субъектом деликтной ответ­ственности, а не только самостоятельно ее осуществлять.

    Исследуя проблему ответственности по гражданскому праву и особенно роль дееспособности в возникновении ответственности, О. С. Иоффе пришел к выводу, что способность быть субъектом ответственности является видом дееспособности, а не элементом содержания правоспособности95. Но, связывая ответственность только с дееспособностью, пришлось бы либо признать, что право­субъектность исчерпывается одной лишь дееспособностью, что противоречит концепции О. С. Иоффе о правосубъектности; либо признать, что возможно разъединение дееспособности и право­способности в тех случаях, когда вред был причинен несовершен­нолетними в возрасте до 15 лет или лицом, признанным недееспо­собным, и что действительным субъектом ответственности явля­ется сам несовершеннолетний или недееспособный, а родители, опекуны, обязанные по ст. 472, 474 ГК ЛССР (ст. 450, 452 ГК РСФСР) к возмещению вреда, действуют лишь как законные представители, восполняющие дееспособность непосредственных причинителей вреда.

    Однако такой вывод явно противоречил бы смыслу указанных норм ГК, поскольку ими исключается не только дееспособность, но и правосубъектность несовершеннолетних в возрасте до 15 лет и лиц, признанных судом недееспособными, вообще. Указанные нормы ГК, будучи специальными по сравнению с нормой, преду­смотренной в ст. 465 ГК ЛССР (ст. 444 ГК РСФСР), наделяют правосубъектностью родителей, опекунов и других предусмотрен­ных законодателем лиц.

    Было бы неправильно рассматривать малолетних и недееспо­собных как способных нести ответственность, быть виновными за совершенный ими деликт. Гуманность нашего законодательства проявляется в том, что оно в виде исключения из общего правила об ответственности за совершенный деликт не возлагает ответ­ственности на таких лиц. Поэтому упомянутые нормы ГК преду­сматривают не восполнение дееспособности самих причинителей вреда, а вообще исключают их способность быть субъектами ответственности.

    Деликтоспособность согласно действующему законодатель­ству мыслима только в неразрывной связи с правоспособностью. Следовательно, согласно ст. 472, 474 ГК ЛССР исключается способность к ответственности как элемент содержания право­способности непосредственных причинителей вреда. И, наоборот, когда деликтное правонарушение совершено несовершеннолет­ними, достигшими 15 лет, ст. 473 ГК ЛССР (ст. 451 ГК РСФСР) признает их субъектами деликтной ответственности. К по­добному правильному выводу на основе анализа ранее дейст­вовавшего законодательства пришел О. С. Иоффе[101]. Этот вывод находит подтверждение и в ныне действующем законодательстве. Поэтому совершенно правильным представляется вывод Б. Б. Че- репахина о том, что деликтоспособность — неразрывная связь двух элементов — правоспособности и дееспособности[102].

    Деликтоспособность как вид дееспособности по своей струк­туре значительно отличается от способности к совершению сде­лок. В области совершения правомерных действий возникает правосубъектность самих несовершеннолетних и недееспособных, а родители, опекуны выступают как их законные представители. Поэтому последние не располагают самостоятельной правосубъ­ектностью участника правоотношения, возникшего в результате сделки. В области деликтной ответственности, наоборот, либо исключается правосубъектность самих причинителей вреда, либо наряду с ней возникает самостоятельная правосубъектность родителя, попечителя.

    Способность к ответственности не бывает частичной. По достижении лицом 15 лет ответственность в гражданском праве возникает в полном объеме.

    Устанавливая в ст. 473 ГК ЛССР субсидиарную ответствен­ность родителей и попечителей, законодательство понимает ее как самостоятельную ответственность этих лиц за свою вину. Такая ответственность установлена не потому, что несовершен­нолетний якобы неспособен в достаточной мере руководить сво­ими действиями и понимать их значение. В таком случае следо­вало бы вообще исключить ответственность несовершеннолетних, как это имеет место в отношении несовершеннолетних в возрасте до 15 лет и недееспособных. Субсидиарная ответственность роди­телей и попечителей установлена по совершенно иным соображе­ниям —■ для более полного ограждения интересов потерпевшего. И хотя в случаях причинения вреда несовершеннолетними в воз­расте до 15 лет и лицами, признанными недееспособными, ответ­ственность родителей, опекунов и указанных в законе организа­ций возникает в связи с неспособностью подопечных понимать


    значения своих действий и руководить ими, она также предна­значена для ограждения интересов потерпевших, а не несовер­шеннолетних подопечных. Субсидиарная ответственность родите­лей и попечителей не зависит ни от характера совершенного несо­вершеннолетним деликта, ни от степени вины последнего. Такая ответственность возникает, как правило, потому, что у несовер­шеннолетних нет необходимых для возмещения вреда средств.

    Сходство в градации несовершеннолетних по возрастным группам по поводу их сделкоспособности и деликтоспособности весьма относительно.

    Так как деликтоспособность возникает у граждан в полном объеме уже с достижением 15 лет, в области деликтной ответ­ственности дееспособность несовершеннолетних по достижении этого возраста нельзя рассматривать как ограниченную. С другой стороны, поскольку несовершеннолетние до достижения 15 лет вообще не способны нести деликтной ответственности, они приме­нительно к данным обязательствам недееспособны, хотя в области совершения правомерных действий обладают некоторой дееспособностью.

    ПРОБЛЕМА СООТНОШЕНИЯ

    ДЕЛИКТОСПОСОБНОСТИ И ВМЕНЯЕМОСТИ

    Поскольку деликтоспособность обозначает спо­собность к деликтной ответственности, необходимо более по­дробно рассмотреть ее связь с категориями вменяемости и вины, а также выяснить, имеет ли невменяемость самостоятельное зна­чение в области деликтных обязательств.

    В связи с этим и возникает вопрос, до сих пор не получивший теоретического обоснования: совпадает ли круг лиц, не способ­ных нести деликтную ответственность, с кругом недееспособных лиц? Как юридическое состояние гражданина, зависящее от воз­раста или судебного решения, недееспособность не всегда соот­ветствует своим психологическим предпосылкам. В отношении несовершеннолетних, не достигших 15 лет, это обстоятельство лишено практического и теоретического значения, поскольку они согласно предписанию закона неспособны нести деликтную ответственность. В отношении всех остальных такое несоответ­ствие имеет значение, поскольку круг граждан, признанных судом недееспособными, уже круга граждан, фактически не спо­собных понимать значения своих действий и руководить ими.

    По-действующему гражданскому законодательству душевно­больные и слабоумные лица, которые не способны понимать значения своих действий и руководить ими, если они по ст. 15 ГК не признаны судом недееспособными, обладают статусом дееспо­собности. По смыслу ст. 475 ГК ЛССР (ст. 453 ГК РСФСР)
    гражданин считается дееспособным, хотя «он не мог понимать значения своих действий или руководить ими». Поэтому призна­вая деликтоспособность видом дееспособности, следовало бы счи­тать, что такие лица деликтоспособны, что противоречит как дей­ствительности, так и прямым указаниям упомянутой нормы ГК- Одно и то же лицо одновременно не может рассматриваться как деликтоспособное (поскольку оно обладает статусом дееспособ­ного лица) и деликтонеспособное (поскольку оно все же не спо­собно стать субъектом деликтной ответственности). Невозможно возложить на такое лицо ответственность за совершенное право­нарушение, поскольку оно лишено сознательной воли, способ­ности оценивать свои действия, руководить ими в момент совер­шения правонарушения. Такое лицо невменяемо. «... Человек,—- указывал Ф. Энгельс, ■— только в том случае несет полную ответ­ственность за свои поступки, если он совершил их, обладая пол­ной свободой воли»[103].

    Представляется правильным и логичным мнение Н. С. Мале- ина о том, что деликтоспособен вменяемый гражданин, т. е. лицо, способное во время совершения противоправных действий отда­вать себе отчет и руководить своими действиями[104]. Из этого сле­дует, что между деликтоспособностью и вменяемостью должно быть соответствие, что в связи с этим невменяемый не может быть деликтоспособным.

    Для устранения упомянутого противоречия в теории граждан­ского права возможны следующие два решения: а) приравнение деликтоспособности к вменяемости и признание самостоятельного значения категории вменяемости и невменяемости в области деликтных обязательств; б) расширение содержания понятия деликтоспособности как фактора, исключающего деликтную ответственность.

    Возможно ли применение категории вменяемости в граждан­ском праве в качестве основания для возникновения деликтной ответственности? Уже в 50-х годах в советской юридической лите­ратуре О. С. Иоффе отмечал, что совершенно неправильно рас­сматривать вменяемость как сугубо криминалистическую катего­рию[105]. Однако с тех пор в нашей цивилистической теории взгля­ды по данному вопросу не изменились, что можно объяснить отсутствием в гражданском законодательстве понятий вменяе­мости и невменяемости, а также тем, что использование катего­рий дееспособности и недееспособности в гражданском праве,

    бесспорно, имеет огромное значение, особенно в области совер­шения правомерных действий, где для участников гражданских правоотношений должно быть ясно и четко определено и зафик­сировано их юридическое положение как лиц дееспособных или недееспособных. Но использование этих категорий в области деликтной ответственности является недостаточным, поэтому законодательство было вынуждено предусмотреть, что ответст­венность не несет также дееспособный гражданин, причинивший вред в таком состоянии, когда он не мог понимать значения своих действий или руководить ими.

    В юридической литературе принято считать, что согласно ст. 475 ГК ЛССР (ст. 453 ГК РСФСР) исключается ответствен­ность граждан, причинивших вред в состоянии временного рас­стройства душевной деятельности или в ином психическом состо­янии, при котором они не отдавали себе отчета в своих действиях. Но в данном случае имеются в виду и такие лица, которые страдают хронической душевной болезнью или слабоумием и в силу этого должны быть признаны недееспособными, однако еще не признаны таковыми в судебном порядке. Поскольку признание гражданина недееспособным не имеет обратной силы, в этих случаях не может быть применена ст. 474 ГК ЛССР (ст. 452 ГК РСФСР).

    Таким образом, гражданское законодательство в качестве основания, исключающего деликтную ответственность этих лиц, фактически предусматривает невменяемость дееспособного лица, 'тем самым подчеркивая возможность применения категории невменяемости в гражданском праве.

    Поэтому есть основание полагать, что дееспособностью в области деликтной ответственности («деликтоспособиостью») обладают лишь вменяемые лица, достигшие 15 лет, т. е. присое- ' диниться к мнению Н. С. Малеина, что деликтоспособными могут быть лишь вменяемые граждане. Деликтная ответственность не может быть возложена на невменяемое лицо, независимо от того, признано ли оно судом недееспособным или нет. Состояние невме­няемости имеет значение как фактор, исключающий деликтную ответственность самого правонарушителя.

    Когда в сфере деликтной ответственности категория дееспо­собности играет роль основания правосубъектности и, соответ­ственно, недееспособность служит основанием для исключения такой правосубъектности, то по существу речь идет о том, кто обязан нести ответственность за действия недееспособного лица, поскольку лицо, признанное судом недееспособным, имеет опе­куна, а лицо, не признанное недееспособным, хотя и оно является невменяемым, опекуна не имеет. В этом вопросе проявляется существенное отличие гражданско-правовой ответственности от уголовной.

    Если для решения вопроса о правосубъектности в уголовном праве вполне достаточно выяснить, вменяем или невменяем правонарушитель, то в гражданском праве этого достаточно только для решения вопроса о том, способен или неспособен к несению ответственности сам правонарушитель, а не об ответ­ственности в целом. Преимущество использования категории недееспособности состоит именно в том, что оно позволяет одно­временно решить вопрос об ответственности в целом — исклю­чить правосубъектность непосредственного причинителя вреда (поскольку он является недееспособным и, следовательно, пред­полагается невменяемым) —- и установить правосубъектность другого лица — опекуна или родителя.

    Однако эта особенность гражданско-правовой деликтной ответственности, обусловленная использованием категории дее­способности, не является препятствием к тому, чтобы не учиты­вать значение невменяемости как фактора, исключающего делик­тную ответственность самого правонарушителя. Лишь этим можно объяснить, почему не все лица, которые обладают дееспо­собностью, могут быть способными нести деликтную ответствен­ность.

    Гражданское правонарушение имеет определенное сходство с уголовным правонарушением, хотя есть разница в степени общественной опасности правонарушений и в том, что в области гражданского права имеет значение нарушение субъективного права потерпевшего гражданина или юридического лица, в связи с чем и возникает гражданско-правовая ответственность. Наблю­дается также определенное сходство в отношении субъективных предпосылок гражданско-правовой и уголовной ответственности. Именно это и позволяет объяснить, почему деликтоспособность как вид дееспособности в отличие от сделкоспособности не может быть частичной. Вменяемость также не может быть частичной или ограниченной. Восполнение деликтонеспособности гражда­нина невозможно, так же как невозможно восполнение невменя­емости одного лица вменяемостью других лиц.

    Значение вменяемости как основания правосубъектности в случае ответственности за правонарушения в советской юриди­ческой литературе подчеркивается также специалистами других отраслей права. Так, И. С. Самощенко понятие вменяемости по существу распространяет на правонарушения в любой отрасли права, связывая правосубъектность в области ответственности с достижением определенного возраста и вменяемости[106].

    Такого же мнения придерживаются Е. В. Додин и Д. Н. Бах­рах в отношении правосубъектности в области административной


    ответственности[107]. И. А. Галаган, анализируя административную ответственность, связывает способность к административной ответственности с дееспособностью лица, полагая, что деликто­способность есть «та часть его дееспособности, которая связана с его обязанностью быть субъектом ответственности за свои проти­воправные действия». Основное содержание деликтоспособности он усматривает во вменяемости, в связи с чем он для области административного права делает вывод, что невменяемое лицо является «неделиктоспособным и недееспособным»[108].

    В зарубежном гражданском законодательстве и особенно в правовой теории гораздо отчетливее, чем в советском граждан­ском праве и в юридической литературе, подчеркивается разли­чие между сделкоспособностью и деликтоспособностью. В зару­бежном законодательстве ответственность за внедоговорное правонарушение часто не связывается с дееспособностью, тогда как в правовой теории имеет место отождествление деликтоспо­собности и вменяемости. Законодательство ПНР, например, в качестве факторов, исключающих ответственность за причинение вреда, предусматривает: а) недостижение определенного воз­раста (ст. 426 ГК ПНР): б) нахождение лица «в состоянии, исключающем сознательное и свободное принятие решения и изъявление воли» (ст. 425 ГК ПНР).

    Как видно, исключение деликтной ответственности не связано с признанием гражданина недееспособным. В гражданском законодательстве ВНР нормы о дееспособности (§ 11—21 ГК ВНР) фактически относятся только к совершению сделок. Делик­тная ответственность установлена в § 352 ГК, которым и преду­сматривается, что к деликтной ответственности не привлекается лицо, у которого отсутствует или ограничен рассудок. Особен­ность гражданского законодательства ВНР состоит также в том, что оно не предусматривает абсолютной деликтной неспособности несовершеннолетних лиц. Если согласно § 15 ГК ВНР недееспо­собны несовершеннолетние, не достигшие 12 лет, то в области деликтной ответственности несовершеннолетний независимо от возраста в принципе способен отвечать за причиненный им вред, если он обладает рассудком (§ 352 п. 4 ГК ВНР). Следовательно, право ВНР также связывает деликтную ответственность с вменя­емостью, а не с дееспособностью.

    Не связана с дееспособностью деликтная ответственность и в гражданском законодательстве ЧССР. Согласно § 422 ГК ЧССР
    несовершеннолетний независимо от возраста или душевнобольной отвечают за причиненный ими вред, если они способны руково­дить своими действиями и понимать их значение. Исключается способность нести деликтную ответственность лишь в случаях, когда лицо «не способно вследствие несовершеннолетия или душевной болезни руководить своими действиями либо понимать их значение». Следовательно, здесь деликтоспособность связана с вменяемостью и, наоборот, деликтонеспособность —• с невменя­емостью.

    Тенденция к отождествлению деликтоспособности и вменя­емости имеет место в юридической литературе. Так, например, болгарский ученый J1. Василев подчеркивает, что деликтоспособ­ность есть по существу вменяемость, в связи с чем он отрицает целесообразность объединения сделкоспособности и деликтоспо- собности1^,

    Анализ советского гражданского законодательства приводит нас к выводу, что способность к деликтной ответственности как вид дееспособности в гражданском праве в известной мере отли­чается от способности к совершению правомерных действий по приобретению, осуществлению и прекращению прав и обязан­ностей и что в гражданском законодательстве помимо недееспо­собности фактически используется также невменяемость как основание для исключения деликтной ответственности причини­теля вреда.

    Представляется также, что в советском гражданском праве нет достаточных оснований для отождествления в области деликтных обязательств понятий недееспособности и невменя­емости. Использование категорий недееспособности позволяет одновременно разрешить две совершенно различные задачи, стоящие перед гражданским правом в отличие от уголовного: а) исключить ответственность самого правонарушителя; б) воз­ложить ответственность в виде возмещения вреда на другое лицо. Поэтому использовать категорию невменяемости согласно дейст­вующему гражданскому законодательству имеет смысл только в тех случаях, когда необходимо исключить ответственность самого причинителя вреда (ст. 475 ГК ЛССР, ст. 453 ГК РСФСР).

    Возможно и другое теоретическое решение этого вопроса. Поскольку способность к деликтной ответственности является видом дееспособности, можно было бы в качестве деликтонеспо­собных, т. е. недееспособных в области деликтной ответствен­ности, считать три категории лиц: 1) несовершеннолетних в возрасте до 15 лет; 2) лиц, признанных судом недееспособными;

    3) лиц, хотя и не признанных судом недееспособными, но не способных понимать значения своих действий и руководить ими в момент совершения правонарушения. Однако в таком случае пришлось бы значительно расширить понятие недееспособности по сравнению с ее законодательным определением (ст. 15 ГК) и иметь в виду также «фактическую недееспособность» фор­мально дееспособных лиц[109]. Таким образом можно было бы избежать использования категории невменяемости в сфере делик­тных обязательств, но такое решение противоречило бы понятию недееспособности, сформулированному действующим законода­тельством.

    ПРАВОСУБЪЕКТНОСТЬ В СЛУЧАЕ ВОЗМЕЩЕНИЯ ВРЕДА,

    ПРИЧИНЕННОГО ДЕЙСТВИЯМИ ДЕЛИКТОНЕСПОСОБНОГО ЛИЦА

    Недееспособность исключает лишь личную ответ­ственность правонарушителя, но не исключает ответственности других лиц, поскольку деликтная ответственность имеет своей целью восстановление имущественной сферы потерпевшего, в чем выражается компенсационная функция этой ответственности. Возникает такая ответственность у лиц, обязанных осуществлять надзор за деликтонеспособным.

    Советское гражданское законодательство не во всех случаях, когда исключается ответственность самих причинителей вреда, устанавливает ответственность других лиц. Во-первых, ответ­ственность других лиц (родителей, опекунов, организаций) осно­вывается на общем принципе ответственности при наличии вины (ст. 472—474 ГК ЛССР, ст. 450—452 ГК РСФСР). Если вред возник не по их вине, имущественная деликтная ответственность на них не может быть возложена.

    Во-вторых, ответственность других лиц возникает лишь в тех случаях, когда сам правонарушитель неспособен к деликтной ответственности ввиду несовершеннолетия или признания недее­способным в судебном порядке. Не предусмотрена ответствен­ность других лиц, если вред был причинен лицом, не признанным судом недееспособным, но не способным понимать значения своих
    действий и руководить ими, т. е. когда ответственность самого правонарушителя исключается по ст. 475 ГК ЛССР (ст. 453 ГК РСФСР). В этих случаях по смыслу законодательства сам право­нарушитель дееспособен и, следовательно, предполагается, что нет таких лиц, которые были бы обязаны осуществлять надзор за ним и на которых можно было бы возлагать обязанность по воз­мещению вреда. Однако такое положение нельзя считать бес­спорным.

    Если в одних случаях (временное расстройство душевной дея­тельности, когда сам правонарушитель не страдает душевной болезнью или слабоумием) действительно нет и не может быть другого лица, обязанного осуществлять надзор за ним, то в дру­гих случаях, когда душевнобольное или слабоумное лицо еще формально не было признано судом недееспособным, нельзя признать обоснованным и справедливым освобождение от ответ­ственности тех лиц, которые осуществляли надзор и обязаны были заботиться о признании больного недееспособным (родители или другие близкие родственники больного, с которыми он проживал, администрация лечебного учреждения).

    Представляется несправедливым такое положение, когда например, родители душевнобольного лица, добивавшиеся приз­нания его недееспособным и назначенные его опекунами, должны нести обязанность по возмещению причиненного вреда, а роди­тели такого же лица, которые по каким-то соображениям не поза­ботились о признании его недееспособным, освобождаются от ответственности. То же относится к лечебным учреждениям, которые согласно ст. 474 ГК ЛССР обязаны к возмещению вреда, если больной был признан недееспособным, но освобож­даются от ответственности, если больной еще не признан недее­способным.

    Такое положение следует расценивать как пробел в законо­дательстве106.

    Ответственность лиц, обязанных осуществлять надзор за несо­вершеннолетними и недееспособными, в советской юридической

    106    В гражданском праве зарубежных социалистических стран в таких слу­чаях предусмотрена возможность возложения ответственности по возмещению вреда. Например, по § 422 ГК ЧССР отвечает лицо, обязанное осуществлять надзор за лицом, не способным вследствие несовершеннолетия или душевной болезни руководить своими действиями либо понимать их значение. Фактически то же самое предусмотрено в ст. 427 ГК ПНР и в § 352 ГК ВНР. Следова­тельно, по законодательству этих стран ответственность «других лиц» шире, чем по советскому законодательству, поскольку она не ограничена только слу­чаями, когда сам правонарушитель признан недееспособным. Кроме того, § 352 п. 2 ГК ВНР и ст. 428 ГК ПНР предоставляет право потерпевшему тре­бовать возмещения вреда от лица, причинившего вред, если никто не осу­ществляет надзора за ними или если с опекуна нельзя получить возмещения вреда.

    12 — Я. Р. Вебере

    литературе правильно характеризуется как ответственность за 'неосуществление надлежащего надзора. Поэтому вина этих лиц связывается не с теми действиями, которыми непосредственно причиняется вред, а с действиями по осуществлению надзора. Такой совершенно правильный вывод можно считать общепри­нятым в нашей правовой науке, хотя согласно буквальному тек­сту закона (ст. 472—474 ГК ЛССР, ст. 450—452 ГК РСФСР) вина этих лиц усматривается в причинении вреда.

    Лица, обязанные к осуществлению надзора, своими собствен­ными действиями совершают правонарушение — они ненадлежа­щим образом выполняют свои вытекающие из правоотношений по опеке и попечительству обязанности по воспитанию и надзору за несовершеннолетними или недееспособными. Однако невыполне­ние или ненадлежащее выполнение этих обязанностей имеет своим последствием возникновение вреда. Поэтому такая ответ­ственность урегулирована нормами об обязательствах из причи­нения вреда.

    Ответственность этих лиц за ненадлежащее осуществление надзора всегда самостоятельна и их правосубъектность незави­сима от правосубъектности лица, совершившего деликт. Ответ­ственность по возмещению вреда, возлагаемая на родителей, J опекунов, попечителей и соответствующие организации, не охва­тывается функциями законного представительства, а возникает как санкция за ненадлежащее выполнение своих обязанностей.

    Такова особенность правосубъектности лиц, обязанных к возмещению вреда, причиненного деликтонеспособными лицами и несовершеннолетними в возрасте от 15 до 18 лет.

    Конкретные вопросы правосубъектности этих лиц довольно подробно обсуждались в литературе, посвященной анализу деликтных обязательств. Не обращаясь к их подробному анализу, заметим лишь, что вопрос о правосубъектности этих лиц не получил бесспорного разрешения в правовой науке. Так, в прин­ципе правильна точка зрения, выраженная в литературе[110] и в судебной практике[111], об ответственности родителя, проживаю­щего отдельно от детей, так как она соответствует законодатель­ству о браке и семье (ст. 61 КоБС ЛССР, ст. 56 КоБС РСФСР). Однако указанная трактовка небесспорна, ибо, как бы широко ни понимали вину родителей, ее во многих случаях на практике невозможно установить. Особенно это касается отдельно прожи­


    вающих родителей, которые, несмотря на предоставленные им семейным законодательством права общаться с детьми и даже обязанность принимать участие в их воспитании, нередко даже при всем их желании не допускаются к детям и поэтому не могут оказывать на них влияние. В таких случаях фактически нельзя возложить ответственность за вину на отдельно проживающего родителя.

    Весьма спорным является также вопрос об ответственности тех лиц, которые фактически осуществляли воспитание ребенка, будучи либо посторонними по отношению к ребенку, либо факти­ческими его родителями при отсутствии установленного отцов­ства. В таких случаях отсутствует та правовая связь между ребенком и лицом, постоянно или временно осуществляющим вос­питание, которая согласно закону может служить основанием для возложения ответственности за совершенный несовершеннолет­ним деликт.

    Законодательство строго определяет, кто способен быть субъектом указанной ответственности. Таковыми могут быть: родители (усыновители), опекуны, попечители и соответствующие учреждения. Обосновать возложение деликтной ответственности на лиц, фактически взявших к себе детей на воспитание, на основе положений действующего законодательства не представляется возможным. По семейному законодательству предусмотрено возложение обязанностей на фактического воспитателя по предос­тавлению содержания несовершеннолетнему, но не во всех рес­публиках. Действующее семейное законодательство не дает повода для утверждения, что эти лица обязаны воспитывать детей и осуществлять за ними надзор109. Статья 85 КоБС РСФСР преду­сматривает только взыскание содержания, но не возложение обязанности по воспитанию.

    Вопрос о возложении ответственности на фактических воспи­тателей является немаловажным для судебной практики. Насколько несправедливо освобождение фактического воспита­теля от данной ответственности, видно по следующим делам из судебной практики.

    Гр-ка Я., мать 13-летнего ребенка, проживала совместно с фактическим отцом ребенка гр-ном Б. и вела с ним общее хозяйство. В зарегистрированном браке они не состояли, и отцовство по отношению к ребенку гр-н Б. в установленном порядке не признал. В судебном порядке установление отцовства исключалось, поскольку ребенок родился до 1. X. 1968 г. После

    1°9 Чечеткина 3. В. Имущественная ответственность за вред, причиненный преступлением несовершеннолетних. Автореф. дис. на соиск. учен, степени канд. юрид. наук. М., 1972, с. 4.

    того как несовершеннолетний сын гр-ки Я. совместно с другими несовершеннолетними, играя со спичками, причинил значительный по размеру вред колхозу (регрессный иск, предъявленный инспек­цией Госстраха к родителям несовершеннолетних, был судом удовлетворен частично на сумму 3317 р.), гр. Б. ушел от семьи. Вызванный в качестве свидетеля в суд, он признал, что является фактическим отцом ребенка, причинившего вред[112], вероятно зная, что установление отцовства в данном случае невозможно без его согласия, а без этого закон не допускает возложение на него ответственности.

    По другому подобному делу[113] Коллегия по гражданским делам Верховного Суда Латвийской ССР, рассмотрев кассацион­ную жалобу ответчика Г., определила отменить решение народ­ного суда в части взыскания с ответчика Г. возмещения вреда, поскольку Г. не являлся «ни отцом, ни опекуном несовершенно­летнего Сергея Минаева и поэтому он не может отвечать за вред, причиненный Сергеем Минаевым». В обоих случаях ответствен­ность была возложена только на мать ребенка, хотя причинение вреда являлось следствием ненадлежащего воспитания не только с ее стороны. Указанные решения суда, разумеется, соответствую­щие действующему законодательству, свидетельствуют о наличии пробела в законодательстве.

    ДЕЛИКТОСПОСОБНОСТЬ И ПРОБЛЕМА УНИФИКАЦИИ ВОЗРАСТА НАСТУПЛЕНИЯ ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОЙ И УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

    Учитывая то обстоятельство, что одно и то же действие может быть основанием для возложения ответствен­ности одновременно в различных отраслях права, возникает проблема унификации условий ответственности, в частности, воз­раста, с которого она наступает.

    Возникновение деликтоспособности в гражданском праве предопределено тем, что деликтная ответственность является имущественной, компенсационной. Поэтому при установлении возраста, по достижении которого она может возникать, законо­дательство учитывает не только наличие у несовершеннолетних психической способности понимать значение своих действий,
    оценивать их, предусматривать возможные последствия этих действий, руководить иМИ, но также реальную в условиях социалистического общества возможность осуществлять эту ответственность[114]. Скорее всего именно этим можно объяснить повышение в гражданском законодательстве возрастного порога, по достижении которого наступает деликтоспособность.

    Различие в задачах и в функциях гражданско-правовой и уголовной ответственности, разная степень общественной опас­ности уголовных преступлений и гражданских правонаруше­ний позволяет законодателю установить неодинаковый возраст, по достижении которого возникает способность к ответственности в гражданском и уголовном праве. Даже в уголовном законода­тельстве в силу ряда причин не установлен единый возраст уголовной ответственности по всем видам преступлений, в том числе и по таким преступлениям, по которым наряду с уголовной ответственностью возникает деликтная ответственность в граж­данском праве.

    Поэтому представляется нереальным требование полного устранения несоответствия между «уголовной и гражданской вменяемостью»[115], поскольку вменяемость — не единственны^ критерий для установления способности стать субъектом ответ­ственности. Однако заслуживают внимания предложения, каса­ющиеся устранения несоответствия между гражданским и уголовным законодательством в тех случаях, когда способность к уголовной ответственности возникает до наступления деликтоспо­собности в гражданском праве, т. е. когда к уголовной ответ­ственности привлекаются несовершеннолетние, не достигшие 15 лет[116].

    Но подобное предложение заслуживает внимания вовсе не с точки зрения оценки уровня умственного развития несовершен­
    нолетнего, вменяемости, способности осознания общественной опасности совершенных действий или совпадения вины в граж­данском и уголовном праве. Вряд ли можно предполагать, что несовершеннолетний, который по достижении 14-летнего возраста признается виновным с точки зрения уголовного права, не мог бы нести ответственность в области гражданского права, что будучи способен понимать значение совершаемого им действия с точки зрения возникновения уголовной ответственности, он не способен к этому с точки зрения гражданско-правовой ответственности. Уместно в этой связи отметить, что согласно ГК РСФСР 1922 г. именно такой несовершеннолетний, т. е. достигший 14 лет, являлся деликтоспособным в гражданском праве.

    Если бы способность понимать значение своих действий со стороны несовершеннолетнего правонарушителя была единствен­ным фактором для возникновения деликтоспособности и возло­жения деликтной ответственности, то невозможно было бы объяснить предусмотренную законом субсидиарную ответствен­ность родителей и попечителей за действия несовершеннолетнего в возрасте от 15 до 18 лет.

    Установление законом имущественной ответственности несо­вершеннолетних, привлекаемых к уголовной ответственности по достижении ими 14 лет (фактически речь может быть о распрос­транении на такие случаи положения, предусмотренного в ст. 473 ГК ЛССР, ст. 451 ГК РСФСР), было бы целесообразным. Возложение на самого правонарушителя в таких случаях обязан­ности по возмещению имущественного вреда, подобно тому как это предусмотрено в указанной норме ГК, было бы более справедливым, чем его полное освобождение от этой обязанности.

    И, наконец, о соотношении деликтоспособности и процессу­альной дееспособности. В гражданском процессуальном законо­дательстве при регламентации дееспособности несовершеннолет­них не учтено, что несовершеннолетние, достигшие 15 лет, сог­ласно ст. 451 ГК РСФСР полностью деликтоспособны. Поскольку процессуальная дееспособность обусловлена материально-право­вой, то в ч. III ст. 32 ГПК РСФСР[117] следовало бы непосред­ственно предусмотреть, что несовершеннолетние, причинившие вред в этом возрасте, привлекаются самостоятельно в качестве ответчиков в процессе.



    [1] Братусь С. Н. Субъекты гражданского права, с. 50—51; Юркевич Н. Г. Правоспособность гражданина СССР по советскому гражданскому праву. Авто- реф. дне. на соиск. учен, степени канд. юрид. наук. Минск, 1955, с. 13.

    [2] Бегичев Б. КТрудовая правоспособность советских граждан, с.147—160.

    [3] Пхаладзе Б. В. Соотношение правоспособности и основных прав совет­ских граждан. Дис. на соиск. учен, степени канд. юрид. наук. [Рукопись]. М., 1968, с. 76.

    [4] Иоффе О. С., Шаргородский М. Д. Вопросы теории права, с. 206.

    [5] Советское гражданское право, т. 1. М., 1968, с. 111—112; Советское гражданское право, т. 1. Л., 1971, с. 75.

    [6] Holder Е. Naturliche und juristische Personen. Leipzig, 1905, S. 123.

    [7]   Поттер Э. Патологическая анатомия плодов новорожденных и детей

    раннего возраста. Пер. с англ. М., 1971, с. 11.

    [9] «Ведомости Верховного Совета и Правительства ЛатвССР», 1971, № 6.

    [10] В советской юридической литературе способность к деликтной ответ­ственности («деликтоспособность») иногда трактуется только как вид дееспо­собности и без основания игнорируется ее качество как элемента содержания гражданской правоспособности (подробнее об этом см. гл. III).

    [11] См. Ворожейкин Е. М. Семейные правоотношения в СССР.

    [12] Л. Жюллио де ла Морандьер. Гражданское право Франции, т. 1. Пер. с. франц. М., 1958, с. 222.

    [13] Wolf Е., Naujoks Н. Anfang und Ende der Rechtsfahigkeit des Men- schen. Frankfurt a. М., 1955, S. 131—141.

    [14] Deynet K. A. Die Rechtsstellung des nascitiirus und der nicht erzeugten Person im deutschen franzosischen, englischen und schottischen biirgerlichen Recht. Frankfurt a. M. — Berlin, 1960, S. 180.

    [15] Neuer F. K. Der Mensch zwischen Zeugung und Geburt als Rechts- subjekt. Koln, 1961, S. 29, 30, 40; J. v. Staudingers Kommentar zum biirgerli- chen Gesetzbuch, Bd. 1. Allgemeiner Teil. Berlin, 1957, S. 64.

    [16] Fabricius F. Relativitat der Rechtsfahigkeit, 1963, S. Ill—117.

    [17] Enneccerus L., Kipp Th., Wolf M. Lehrbuch des biirgerlichen Rechts, Allgemeiner Teil. Bd. 1, Halbband 1. Tubingen, 1955, S. 316—317; Rosenberg L. Lehrbuch des deutschen Zivilprozessrechts. Miinchen—Berlin, 1960, S. 176.

    [18] Windscheid B. Lehrbuch des Pandektenrechts, Bd. 1. Diisseldorf, 1873, S. 119—120; Dernburg H. Pandekten, Bd. 1 Berlin, 1902, S. 108—109; de Boor H. O. Burgerliches Recht, Bd. 1. Allgemeiner Teil. Wiesbaden, 1954, S. 58; Larenz К Allgemeiner Teil des deutschen biirgerlichen Rechts, S. 133.

    [19] Nizsalovszky Е. Order of the Family. Budapest, 1968, p. 113, 114; Knap- pova M. Pravni subjektivita a zpusobilost k ukonum v ceskoslovenskem obcan- skem pravu. — «Rozpravy Ceskoslovenske akademie ved», 1961, sesit II, rocnik 71, s. 137.

    [20] «Соц. законность», 1957, № 7, с. 26.

    [21] Майданик JI. А., Сергеева Н. Ю. Материальная ответственность за повреждение здоровья. М., 1953, с. 87; Седугин П. Возмещение вреда по ст. 409 ГК РСФСР. — «Сов. юстиция», 1957, № 4, с. 24; Малеин Н. С. Ответственность за причинение смерти кормильцу. М., 1960, с. 42—47.

    [22] Белогорская Е. М. Основания возникновения родительских прав и обя­занностей. — «Вестник Моск. ун-та», 1971, № 2, с. 37.

    [23] См. «Бюл. Верховного Суда СССР», 1973, № 5, с. 39—40.

    [24] Иоффе О. С. Советское гражданское право, т. 3. Л., 1965, с. 286—287.

    [25] Ленин В. И. Черновой набросок проекта программы. — Поли. собр. соч., т. 36, с. 73—74.

    [26]    Энгельс Ф. Анти-Дюринг. — Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 115.

    [27]    Иоффе О. С. Советское гражданское право, с. 102; Гражданское право, т. 1; Паварс А. Я. О проблеме гражданско-правового регулирования частичной дее­способности несовершеннолетних. — «Правоведение», 1967, № 4, с. 66; Совет­ское гражданское право, т. 1, с. 114—115; Мицкевич А. В. Субъекты советского права, с. 60—61.

    [28]    Кузнецова JI. Г., Шевченко Я. Н. Гражданско-правовое положение несо­вершеннолетних, с. 18.

    [29]    WolterA. Prawo cywilne. Warszawa, 1967, s. 172; Szer S. Prawo cywilne. Czgsc ogolna. Warszawa, 1967, s. 111.

    [30]    Георгиев Димитар Поп. Граганско право. Прва книга. CKonje, 1966, с. 82—86.

    [31] Василев Л. Гражданское право Народной Республики Болгарии. М., 1958, с. 196—197.

    [32] См. Бегичев Б. К. Трудовая правоспособность советских граждан, с. 70—71.

    [33] Иоффе О. С. Советское гражданское право, с. 102.

    [34] Грибанов В. П. Основные проблемы осуществления и защиты граждан­ских прав, с. 10—11.

    [35] Кузнецова JI. Г., Шевченко Я. Я. Гражданско-правовое положение несо­вершеннолетних, с. 18.

    [36] Различие между юридическими и фактическими действиями уже под­черкивалось в советской науке гражданского права. См., например, мнение Б. Б. Черепахина в кн.: Гражданско-правовая охрана интересов личности. М., 1969, с. 43.

    [37] Кузнецова JI. Г., Шевченко Я. Н. Гражданско-правовое положение несо­вершеннолетних, с. 24—25.

    [38] Такие действия иногда рассматриваются как односторонние сделки. Следует отметить, что вопрос об односторонних сделках исследован еще недо­статочно всесторонне и глубоко, хотя и привлек к себе внимание советских цивилистов (см., например: Толстой В. С. Понятие и значение односторонних сделок в советском гражданском праве. — «Труды ВЮЗИ», т. 5. Статьи аспи­рантов. 1966, с. 135—157; Алексеев С. С. Односторонние сделки в механизме

    [39] Братусь С. Н. Субъекты гражданского права, с. 64; Комментарий к ГК РСФСР, с. 36.

    [40] Новицкий И. Б. Сделки. Исковая давность. М., 1954, с. 11.

    [41] Probleme des sozialistischen Zivilrechts. Beitrage zur Diskussion fiber das kflnftige Zivilgesetzbuch. Berlin, 1962, S. 69.

    [42] См. Рождественский А. Теория субъективных публичных прав, т. 1. М., 1913, с. 5—6; Holder Е. Natiirliche und juristische Personen, S. 117; Fabricius F. Relativitat der Rechtsfahigkeit. S. 39—44; Schwimann M. Die Institution der Geschaftsfahigkeit, S. 19.

    [43] Холодковская E. М. Дееспособность психических больных в судебно­психиатрической практике. М., 1967.

    [44] Подобная трактовка дееспособности в свое время возникла в буржуаз­ной юриспруденции как логический вывод из так называемой волевой теории правосубъектности. Согласно ей субъективное право представлялось как пре­доставленная личности власть, которой способен обладать лишь тот, кто обла­дает соответствующими психологическим# предпосылками и обнаруживает способность к реализации этой власти. Так, в германской юриспруденции А. Тибо еще в 1828 г. предлагал рассматривать разум и волю, дееспособность как качество правоспособности, т. е. как условие ее возникновения. И хотя в дальнейшем многие представители буржуазной цивилистической доктрины отмежевались от подобного взгляда на дееспособность, концепция о единстве правоспособности и дееспособности в буржуазной литературе неоднократно выдвигалась и в дальнейшем. Э. Гельдер, например, включал дееспособность в понятие правоспособности и признавал субъектом частного права только дееспо­собного человека, поскольку, по его мнению, недееспособный человек является не субъектом собственного права, а объектом чужой правовой власти (Holder Е. Naturliche und juristische Personen, S. 117—118, 128, 133). Фактически к подобному выводу о зависимости правоспособности и дееспособности пришел также Ю. Биндер (Binder J. Das Problem der juristischen Person - lichkeit. Leipzig, 1907. S. 63). Развивая концепцию так называемой относи­тельной правоспособности, Ф. Фабрициус в настоящее время поддерживает взгляд о включении дееспособности в понятие правоспособности и, следова­тельно, признает зависимость правоспособности от дееспособности, тем самым фактически усматривая в дееспособности условие возникновения правоспособ­ности (Fabricius F. Relativitat der Rechtsfahigkeit. Miinchen, 1963, S. 43, 45).

    [45]    Бегичев Б. К. Трудовая правоспособность советских граждан, с. 179—180.

    [46] См. Schwimann М. Die Institution der Geschaftsfahigkeit. Wien, 1965, S. 97—128; Larenz K. Allgemeiner Teil des deutschen biirgerlichen Rechts, S. 91—92.

    [47] Ленин В. И. I Всероссийский съезд по внешкольному образованию. — Полн. собр. соч., т. 38, с. 348.

    [48] Ханай Г. Социалистическое право и личность, с. 233.

    [49]    Бегичев Г. К. Трудовая правоспособность советских граждан, с. 172—173.

    [50] Термин «договорная ответственность» в юридической литературе избран не совсем удачно, поскольку, во-первых, ответственность эта регулируется законом, за исключением установления договорных санкций в случаях, когда такая возможность законом предоставлена участникам договора. Во-вторых, ответственность эта может иметь место не только в случае нарушения дого­ворных обязательств, но также и при нарушении иных обязанностей. Поэтому термин «договорная ответственность» мы употребляем по тем соображениям, что он является традиционным и общепринятым в нашей юридической лите­ратуре и как противопоставление деликтной ответственности, учитывая, что он не полностью отражает сущность обозначаемого им вида ответственности.

    [51] Рясенцев В. Вопросы недействительности сделок в судебной практике. — «Соц. законность», 1950, № 9, с. 33.

    [52] Иоффе О. С. Советское гражданское право, с. 120—121; Советское гражданское право, т. 1, с. 85—86; Паварс А. Я. О проблеме гражданско- правового регулирования частичной дееспособности несовершеннолетних. — «Правоведение», 1967, № 4, с. 68.

    [53] Красавчиков О. А. Характерные особенности правового регулирования недействительных сделок по новому гражданскому законодательству. — «Сов. гос. и право», 1965, № 10, с. 39; Кузнецова Л. Г. Развитие института дееспособ­ности граждан в новом гражданском законодательстве. — «Правоведение», 1965, № 4, с. 72; Гражданское право, т. 1, с. 110, 114; Советское гражданское право, т. 1. М., 1968, с. 118—121.

    [54] Иоффе О. С. Советское гражданское право, с. 125.

    [55] Небезынтересно отметить регламентацию этого вопроса в законода­тельстве зарубежных социалистических стран. Так, согласно ст. 12 ГК ПНР, лица, которым не исполнилось 13 лет, не являются дееспособными. Однако определенные сделки такие несовершеннолетние вправе совершать — ст. 14 ГК ПНР. В законодательстве ВНР, согласно § 15 ГК ВНР, несовершеннолет­ние, не достигшие 12-летнего возраста, недееспособны. Но, согласно § 18 того же кодекса, они способны совершать «мелкие договоры, заключение которых представляет собой массовый характер в повседневной жизни и которые не требуют особой рассудительности». Известная эволюция имела место в зако­нодательстве ЧССР. Согласно § 11 ГК 1950 г. лицо, не достигшее 6 лет, «абсолютно недееспособно». Согласно же § 9 ГК 1964 г. все несовершеннолет­ние частично дееспособны.

    [56] Гражданское право, т. 1, с. 110.

    [57] Кузнецова Л. Г., Шевченко Я. Н. Гражданско-правовое положение несовершеннолетних, с. 16.

    [58] Шахматов В. П. Составы противоправных сделок и обусловленные ими последствия. Томск, 1967, с. 63—66.

    [59] Рясенцев В. А. Вопросы недействительности сделок в судебной прак­тике. — «Соц. законность», 1950, № 9, с. 32—33; Новицкий И. Б. Сделки. Иско­вая давность, с. 37; Рабинович Н. В. Недействительность сделок и ее послед­ствия. Л., 1960, с. 95—101.

    [60] В этой связи небезынтересно отметить, что в законодательстве ряда зарубежных стран (например, в § 14 ГК ВНР, ст. 17, 19, 20 ГК ВНР, § 27 ГК ЧССР), а также в юридической литературе законными представителями в области гражданского права именуются и те лица, которые выражают согла­сие и одобряют сделки ограниченно дееспособных лиц, а не только лица, которые совершают сделки от имени недееспособных.

    [61] Например, § 2 ст. 18 ГК ПНР предусматривает, что ограниченно дееспо­собное лицо может само подтвердить договор после приобретения полной дее­способности. Таков же смысл § 14 (1) ГК ВНР.

    [62] Отчет ЦК ВЛКСМ и задачи комсомола по воспитанию молодежи в духе ленинских заветов. Доклад первого секретаря ЦК ВЛКСМ Е. М. Тяжельни- кова. — «Правда», 1970, 27 мая.

    [63] Братусь С. Н. Субъекты гражданского права, с. 67.

    [64] Иоффе О. С. Советское гражданское право, с. 122; Гражданское право, т. 1, с. 111; Кузнецова Л. Г., Шевченко Я. Н. Гражданско-правовое положение несовершеннолетних, с. 22.

    [65]    «Ведомости Верховного Совета и Правительства ЛатвССР», 1964, № 43.

    [66] См. Комментарий к ГК РСФСР, с. 38. Этот, по нашему мнению, совер­шенно правильный взгляд в литературе поддерживают В. П. Грибанов, А. Ю. Кабалкин, В. А. Язев, JI. Г. Кузнецова.

    [67] Правила работы торговых предприятий и продажи товаров. Сб. норма­тивных материалов. М., 1971, с. 463—469.

    [68]    Кабалкин А. Договор комиссии. •— «Сов. юстиция», 1969, № 18, с. 21—22.

    [69]    «Ведомости Верховного Совета и Правительства ЛатвССР», 1964, № 37.

    [70] Подробнее об этом см. с. 156—157, так как это касается также несо­вершеннолетних в возрасте до 15 лет.

    [71]    «Ведомости Верховного Совета и Правительства ЛатвССР», 1975, № 52.

    [72] Юдельсон К. С., Кац А. К. Научно-практический комментарий к Поло­жению о государственном нотариате. М., 1970, с. 64.

    [73] Дело Верховного Суда ЛатвССР № 203—1972 г.

    [74] Иоффе О. С. Советское гражданское право, т. 2. Л., 1961, с. 160.

    [75] Ершова Н. М. Охрана прав несовершеннолетних. М., 1965, с. 61; Беля­кова А. М. Охрана прав несовершеннолетних. — «Сов. юстиция», 1967, № 4, с. 12.

    [76] Пергамент А. И. Жилищные права несовершеннолетних. — «Учен. зап. ВИЮН», 1957, вып. 1 (5), с. 152—153.

    [77] Серебровский В. И. Очерки советского наследственного права, с. 99; Гордон М. В. Наследование по закону и завещанию. М., 1967, с. 49; Советское гражданское право, т. 2. М., 1969, с. 507; Чепига Т. Д. Наследование по заве­щанию в советском гражданском праве. Дне. на соиск. учен, степени канд. юрид. наук. [Рукопись]. М., 1964, с. 150—151.

    [78] См. Антимонов Б. С., Граве К. А. Советское наследственное право; Иоффе О. С. Советское гражданское право, т. 3. Л., 1965, с. 309—310; Кузне­цова Л. Г., Шевченко Я. Н. Гражданско-правовое положение несовершеннолет­них, с. 12.

    [79] Братусь С. Н. Субъекты гражданского права, с. 70.

    [80] Рабинович Н. В. Недействительность сделок и ее последствия, с. 61; Свердлов Г. М. Охрана интересов детей в советском семейном и гражданском праве. М., 1955, с. 114.

    [81] Седугин П. И. Вклады граждан в кредитных учреждениях. М., 1964,. с. 20.

    [82] Гражданское право, т. 1, с. 114.

    [83] Свердлов Г. М. Охрана интересов детей в советском семейном и граж­данском праве, с. 114; Ершова Н. М. Охрана прав несовершеннолетних по советскому гражданскому и семейному праву. М., 1965, с. 17.

    [84] «Сов. юстиция», 1971, № 17, с. 32; «Сов. юстиция», 1971, № 22„ с. 3 обложки.

    [85] Дело Верховного Суда ЛатвССР № Цу—66/1969 г.

    [86] Братусь С. Н. Субъекты гражданского права, с. 73.

    [87] В законодательстве зарубежных социалистических стран такая возмож­ность недееспособных лиц предусмотрена (§2 ст. 14 ГК ПНР, § 18(2) ГК ВНР).

    [88]    Рабинович Н. В. Недействительность сделок и ее последствия, с. 57—58.

    [89] Рясенцев В. Вопросы недействительности сделок в судебной практике. — «Соц. законность», 1950, № 9, с. 30.

    [90] Новицкий И. Б. Сделки. Исковая давность, с. 98, 101.

    [91] Советское гражданское право, т 1. М., 1965, с. 209.

    [92] Шахматов В. П. Составы противоправных сделок и обусловленные ими последствия. Томск, 1967, с. 62.

    [93] Иначе решен вопрос о недееспособности в венгерском гражданском законодательстве. Недееспособными здесь являются лица, которые лишены дееспособности судом (§ 16 ГК ВНР). Но недееспособными без учреждения над нами попечительства, согласно § 17 ГК ВНР, являются также лица, нахо­дящиеся в состоянии полной неспособности рассудительно вести свои дела, т. е. такие лица, которые судом не признаны недееспособными. Таким образом, венгерское законодательство более широко трактует юридическое состояние недееспособности — и как состояние, которое возникает на основании соответ­ствующего судебного решения, и как состояние, которое может иметь место

    [94] «Бюл. Верховного Суда РСФСР», 1969, № 12, с. 5.

    [95] Гражданские кодексы ряда союзных республик (ст. 15 ГК УССР, ст. 15 ГК МолдССР, ст. 15 ГК ТаджССР, ст. 16 ГК КазССР) разрешают ограничение в дееспособности также и в тех случаях, когда гражданин сам себя ставит в тяжелое материальное положение.

    [96] В юридической литературе Б. К. Бегичев, в принципе признавая пра­вильным ограничение таких лиц в отношении получения заработной платы, возражает против регулирования этого вопроса в гражданском законодатель­стве. С точки зрения теории правосубъектности в известной мере нельзя не признать правильности такого взгляда, ибо это ограничение в той мере, в какой оно относится к трудовой дееспособности, следовало бы регламентиро­вать именно в законодательстве о труде (Бегичев Б. К. Об ограничении граж­данской и трудовой дееспособности граждан. — «Сов. гос. и право», 1966, № 8, с. 124—127). Однако нельзя не учитывать и то обстоятельство, что полу­чение трудовых доходов регламентируется не только трудовым, но и граждан­ским законодательством (на основе договора подряда, авторских, изобрета­тельских правоотношений). Поэтому регламентация получения доходов при ограничении дееспособности в ст. 16 ГК целесообразна.

    [97] «Бюл. Верховного Суда РСФСР», 1967, № 1, с. 13.

    [98] Ершова Н. Статья 16 ГК РСФСР как основание попечительства в семей­ном праве. — «Сов. юстиция», 1970, № 21, с. 13.

    [99] Юркевич Н. Г. Советская семья. Минск, 1970, с. 154.

    [100]     Шахматов В. П. Составы противоправных сделок и обусловленные ими последствия. Томск, 1967, с. 64.

    [101]   Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 55.

    [102] Гражданско-правовая охрана интересов личности. М., 1969, с. 44.

    [103] Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государ­ства. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 82.

    [104] Малеин Н. С. Понятие и основание имущественной ответственности. — «Сов. гос. и право», 1970, № 12, с. 40.

    [105] Иоффе О. С. Ответственность по советскому гражданскому праву, с. 60.

    [106] Самощенко И. С. Понятие правонарушения по советскому законода­тельству. М., 1963, с. 8.

    [107] Додан Е. В. Субъект административного проступка. — В кн.: Проблемы совершенствования законодательства об административной ответственности. —

    «Учен. зап. ВНИИСЗ», 1965, вып. 5, с. 49; Бахрах Д. Н. Субъект администра­тивной ответственности. — «Учен. зап. Пермского ун-та», 1968, № 173. Сер. юрид. наук, с. 148.

    [109] В ГК ВНР недееспособность определяется шире, чем в советском граж­данском законодательстве, так как недееспособными являются не только лица, которые судом лишены дееспособности (§ 16 ГК), но и лица, которые факти­чески не способны рассудительно вести свои дела, хотя они формально не лишены дееспособности (§17 ГК).

    [110]    Сергеева Н. О практике применения норм ГК, регулирующих возме­щение вреда. — «Сов. юстиция», 1967, № 8, с. 5; Белякова А. М. Возмещение вреда, причиненного преступлением. — «Сов. гос. и право», 1972, № 7, с. 63.

    [111]    См. п. 5 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 февраля 1967 г.; «Бюл. Верховного Суда РСФСР», 1968, № 1, с. 2; «Бюл. Верховного Суда РСФСР», 1970, № 11, с. 1.

    [112]   Дело № 1495 — 71 г. народного суда Вентспилсского района ЛатвССР.

    [113]   Дело № 2190 — 71 г. народного суда Валмиерского района ЛатвССР.

    [114] В законодательстве зарубежных стран возникновение деликтоспособ­ности регламентируется по-разному. Законодательство одних стран, например ПНР, так же, как и советское законодательство, связывает возникновение деликтоспособности с наступлением определенного возраста, который согласно ст. 426 ГК ПНР определен в 13 лет. Законодательство ЧССР возникновение деликтоспособности связывает не с достижением определенного возраста, а с наличием фактической способности сознательно оценивать свои действия, руко­водить ими •— § 422 ГК ЧССР.

    [115] Свердлов Г. М. Охрана интересов детей в советском семейном и граж­данском праве, с. 118—120.

    [116] Мазалов А. Г. Гражданский иск в уголовном процессе. М., 1967, с. 78—79; Майданик Л. А., Сергеева Н. Ю. Материальная ответственность за повреждение здоровья, с. 113—114; Кузнецова Л. Г., Шевченко Я■ Н. Граж­данско-правовое положение несовершеннолетних, с. 19; Малеин Н. С. Понятие и основание имущественной ответственности. •—- «Сов. гос и право», 1970, № 12, с. 41.

    [117] Указом Президиума Верховного Совета ЛатвССР от 30 ноября 1972 г. редакция ч. III с. 33 ГПК ЛССР изменена и предусмотрено, что по делам, возникающим из обязательств по возмещению вреда, причиненного другому лицу, несовершеннолетние имеют право лично защищать в суде свои права и охраняемые законом интересы.