Юридические исследования - Тактика и психологические основы допроса. Имре Кертэс. Часть 2. -

На главную >>>

Криминалистика: Тактика и психологические основы допроса. Имре Кертэс. Часть 2.


    Криминалистам Советского Союза и зарубежных со­циалистических стран хорошо известен венгерский кри­миналист кандидат юридических наук д-р Имре Кертэс в области криминалистической техники и тактики.

    Публикуемая монография выполнена автором на ос­нове успешно защищенной им кандидатской диссертации в Ученом совете юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова (научный руководитель проф. А. И. Винберг).

    В данной работе Имре Кертэс освещает один из центральных вопросов криминалистики — тактику допро­са в свете современных требований науки психологии.

    Проблемы судебной психологии нуждаются в серьез­ной творческой разработке. В этом плане монография Имре Кертэса, несомненно, вызовет интерес среди широ­кого круга юристов.

    Книга рассчитана на прокурорско-следственных и судебных работников, студентов высших юридических учебных заведений, аспирантов и научных работников, интересующихся вопросами криминалистики и психо­логии.


    Имре Кертэс

    Тактика и психологические основы допроса

    Под общей редакцией проф. А. И. ВИНБЕРГА

    Издательство

    «ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» Москва — 1966

    ВВЕДЕНИЕ

    ГЛАВА I

    Использование данных о закономерностях ощу­щений в процессе допроса              11

    ГЛАВА II

    Выяснение условий восприятия фактов, установ­ленных в процессе допроса            41

    ГЛАВА III

    Использование особенностей памяти (запомина­ние, сохранение и воспроизведение) допрашивае­мого при допросе          94

    ГЛАВА IV

    Некоторые особенности мышления и использова­ние их для получения правдивых показаний . .. 138

    ГЛАВА Ш

    Использование особенностей памяти (запоминание, сохранение и воспроизведение) допрашиваемого при допросе

    I

    Допрашиваемые в своих показаниях излагают не свои[1] возникающие непосредственно во время допроса восприятия, а воспоминания о них. То, что свидетель, по­терпевший, обвиняемый или подозреваемый пережил в момент приготовления или совершения преступления, когда были реализованы похищенные вещи и т. д., не ис­чезает бесследно из их памяти. Сохранение следов со­бытий и явлений прошлого в памяти является важным условием правильного отражения внешнего мира, усло­вием его познаваемости.

    Психологические процессы, т. е. запоминание, сохранение и воспроизведение прошлого опыта, вместе взятые, называются памятью.

    Знание закономерностей запоминания, сохранения и воспроизведения помогает следователю провести допрос на высоком уровне, правильно решить важные вопросы (срок проведения допроса и т. д.), дает возможность правильно оценивать показания с точки зрения их досто­верности и, кроме того, правильно определять ряд других имеющих значение тактических особенностей допроса.

    Человек помнит о когда-то воспринятых событиях, знакомых людях, прочитанных книгах, о своих чувствах


    и мыслях, которые имели место в связи с этими события­ми или явлениями.

    Следователя, проводящего допрос, интересуют прежде всего воспоминания допрашиваемого о событиях, лично им пережитых. Когда следователь после изложения до­прашиваемым сведений о каком-то событии, явлении задает вопрос в форме: «Откуда вам известны эти све­дения?»— по сути дела он желает разграничить сохра­нившиеся в памяти допрашиваемого знания от воспоми­наний. И это очень важный тактический прием допроса. Он необходим в случае, когда кажется само собой разу­меющимся, что допрашиваемый показывает о лично им воспринятых событиях, явлениях.

    Процесс памяти начинается с запоминания. Оно может быть преднамеренным и непреднаме­ренным. Преднамеренное запоминание имеет волевой и целенаправленный характер, а непреднамеренное за­поминание осуществляется без направления воли на за­поминание в ходе самого восприятия материала. Все, что было сказано о возрастающем значении преднамеренного внимания свидетелей в практике допроса следственных органов, относится и к вопросам, связанным с предна­меренным запоминанием.

    В следственной практике все чаще встречаются слу­чаи, когда граждане преднамеренно или непроизвольно обращают внимание на какое-нибудь обстоятельство и сознают при этом, что они случайно оказались свидете­лями преступления и о виденном и слышанном им впос­ледствии придется рассказать следователю, преднаме­ренно запоминают воспринятые обстоятельства, чтобы не забыть.

    Показания, в основе которых лежит преднамеренное запоминание сообщаемых явлений, чрезвычайно ценны. Ценность заключается в том, что задача, поставленная свидетелем самому себе и направленная на более точное запоминание, играет большую роль в точности, полноте и прочности памяти. Вопрос о влиянии задачи на запо­минание исследован советскими психологами Замко­вым JI. В.[2], Новомейским А. С.[3] и другими.

    Можно считать, что преднамеренное запоминание яв­ляется более успешным, более продуктивным, чем непро­извольное. Оно проходит через мыслительную обработку материала. При этом материал разбивается по смысло­вому содержанию, выделяются смысловые опорные пунк­ты, мысленно составляются план, схема, они сравнива­ются с чем-то уже известным. Эти приемы запоминания могут быть использованы следователем при оказании помощи допрашиваемому с тем, чтобы вспомнить факты, которые кажутся забытыми.

    Следователь, помогая допрашиваемому в составлении плана рассказа, в его разбивке на части, нахождении опорных пунктов, окажет большую помощь свидетелю в мобилизации памяти. Такой план рассказа следователь предлагает допрашиваемому обычно в форме перечня вопросов, на которые должен ответить допрашиваемый в своем рассказе. Например, следователь предлагает свидетелю описать место происшествия в хронологиче­ском порядке наблюдения. Это делают обычно в следую­щей форме: «Расскажите, пожалуйста, когда и зачем вы вошли в квартиру X., что вы там увидели, что сказала вам жена X?». Подобный перечень вопросов направляет мысль допрашиваемого, мобилизует его память. Особен­но нуждаются в такой помощи свидетели, впервые по­павшие в следственные органы. Часто на предложение рассказать все, что им известно по делу, они смущаются, мысли их путаются, и они заявляют: «Я не знаю, что вас интересует», «Даже не знаю, с чего начать», и т. д.

    Непреднамеренное запоминание также играет значи­тельную роль в показаниях допрашиваемого. Дело в том, что следователя интересуют многие обстоятельства, о ко­торых даже самые сознательные и желающие оказать помощь в борьбе с преступностью граждане не знают, что нужно запомнить. Многие факты получают значение с точки зрения раскрытия преступления только в ходе самого расследования, и все-таки о них мы получаем правдивые показания на допросе, хотя в памяти допра­шиваемых они остались непроизвольно.

    Исследования советских ученых Леонтьева, Зинченко, Смирнова и других показали, что необходимым условием непреднамеренного запоминания предмета является дей­ствие с ним: «Не сами по себе форма, величина, цвет материала и средство деятельности (различных вещей),
    а их значение для данной деятельности и решение прак­тической задачи определяет их сохранение в представ­лениях»[4].

    Следственная практика знает много примеров, когда мастера, даже через большой промежуток времени и не­смотря на изменения, уверенно узнают свои изделия. Знание того, что цель работы лучше запоминается, чем ее средство, может помочь следователю и в выявлении нужных свидетелей. Если, например, документ был унич­тожен или похищен и требуется восстановить его содер­жание, то лучше всего искать лицо, составлявшее его.

    Активная мыслительная работа с пониманием дела способствует прочному запоминанию. Активная умствен­ная работа над материалом, даже не направленная на его запоминание, может оказаться более эффективной с точки зрения запоминания материала, чем волевые уси­лия, направленные на его запоминание. Из повседнев­ной жизни известно, что мы часто, не преследуя такую цель, многое запоминаем и притом прочно, иногда даже на всю жизнь.

    Непреднамеренно человек запоминает действия, сред­ства и цели, а также те препятствия, которые должны быть им преодолены при этом, т. е. вызывают определен­ную задачу для восприятия или осмысливания. В опы­тах, проведенных А. А. Смирновым, взрослые испытуе­мые-специалисты по психологии — должны были отве­тить на вопрос, что они запомнили из того, что с ними происходило за время, когда они шли из дома на работу. Испытуемые запомнили действия за тот период времени и некоторые препятствия, встречающиеся на пути (за­держка движения, красный свет светофора и т. д.). А. С. Прангишвили[5] объясняет это следующим образом: «Когда мы, уходя из дома, запираем двери на ключ, идем знакомой дорогой на работу и т. д. (и все проте­кает, как обычно, без препятствий), мы действуем в пла- не «ф и к с и р о в а н н ы х установок».

    Что совершается таким образом, то не может стать «содержанием уверенного воспоминания». Не может та­
    ким стать и действие, протекающее на основе «импуль­са», т. е. «когда при проявлении какой-либо потребности вещь, могущая ее удовлетворить, как бы сама собой вы­зывает деятельность, могущую удовлетворить эту по­требность». Воспоминания, по мнению этого автора, соз­даются в результате деятельности, которая протекает не в плане фиксированных и импульсных установок, а в плане «объективизации». Этот план деятельности воз­никает только тогда, когда фиксированная ими импульс­ная установка «в процессе своей реализации встречает затруднения и не обеспечивает деятельности (в широком смысле этого слова), адэкватной измененной ситуации. В случаях подобного рода затруднений личность,— как указывает Д. Н. Узнадзе,— как бы прекращает «прак­тическое отношение к действительности и возникает план «теоретической» деятельности, «план объективиза­ции». В этом плане человек превращает свою
    деятель­ность и предмет своей деятельности уже в объект «теоретического выяснения» в широком смысле, включа­ющий волевое решение, уверенное воспоминание, и от­ражает только ту деятельность, которая протекала имен­но в плане объективизации».

    Это положение имеет большое значение при выявле­нии свидетелей, особенно по делам о хищениях, взяточ­ничестве и т. д. Лица, выполняющие разные финансовые, бухгалтерские операции и административные функции в плане «фиксированных установок», обычно не запомина­ют их. Следовательно, нужно искать свидетеля, у кото­рого отклонение от нормального порядка работы учреж­дения или предприятия вызывало определенное затруд­нение, заставляло его задуматься над решением вопроса. Вот, например, характерное показание свидетельницы Ф., допрошенной по делу о подделке проездных билетов на самолет[6]: дежурившая по аэродрому внесла в сопрово­дительные ведомости отметку «служебный» против фа­милии одного из лиц, вылетевших, как было установлено следствием, по поддельному билету. Она показала, что не помнит подробностей, как проверяла билеты во время посадки, но помнит, что при этом присутствовал Л., который помогал ей проверять билеты. После посадки пассажиров, подклеивая отрывные талоны к сопроводи­
    тельной ведомости, Ф. обнаружила недостачу одного от­рывного талона от билета и
    была обеспокоена этим. В это время к ней подошел А. и сказал: «Один пассажир вылетел по служебному билету». Ф. заявила следователю: «Я была рада, что он мне помог выйти из затруднения», ив ведомости против фамилии пасса­жира Д. записала «служебный».

    Особенно хорошо запоминается предмет и особенно­сти предмета, которые назывались в процессе работы. Причем запоминания улучшаются независимо от того, сам запоминающий назвал воспринимаемый им предмет или его особенности или постороннее лицо, или даже от того, были названы они вслух или про себя. Плохо запо­минаются трудно называемые особенности (неопределен­ные цвета и т. д.)

    Иногда само словесное оформление предмета воспри­ятия, название его лучше запоминается, чем само вос­приятие. Это таит в себе ряд трудностей для допраши­вающего. Вот почему прежде всего рекомендуется спро­сить у допрашиваемого или иным способом установить, с кем и когда он разговаривал на тему, интересующую следствие. В случае необходимости на допрос следует вызвать и этих лиц. Из анализа всех показаний можно выяснить, что им сказал допрашиваемый, что они отве­тили, и, по возможности, определить, что сохранилось в его памяти из восприятия интересующего следствие фак­та и что — из разговора о нем.

    По-разному трактуется в литературе влияние повто­рения восприятия на запоминание и на достовер­ность показаний. Обычно отмечается, что «большое зна­чение на качество восприятия оказывает систематиче­ское, неоднократное наблюдение одного и того же собы­тия. Такое событие воспринимается более отчетливо и полно»[7]. Но есть и противоположное наблюдение. Так, отдельные эксперименты показали, что испытуемые име­ют крайне смутные представления как раз о вещах, с которыми каждый день обращаются. В этом можно убе­диться, спросив, например, собеседника о циферблате своих часов.

    Возникает вопрос: как же следует относиться к пока­заниям, основанным на повторных восприятиях. Прежде чем ответить на него, укажем, что наиболее продуктив­ной с точки зрения запоминания является первая встреча с материалом[8]. Успешность запоминания при повторении зависит от того, насколько мы понимаем сущность дан­ного материала, насколько он интересен, насколько со­держательна и осмысленна наша работа над ним, на­сколько активны, разнообразны способы работы с ним. Это относится и к непроизвольному, и к преднамеренно­му запоминанию. Вот почему бывают случаи, когда сви­детель много раз держал в руках определенную вещь, неоднократно встречался с человеком, несколько раз присутствовал при определенном действии и почти ничего не запомнил. В его показаниях отсутствуют под­робности, и они представляют малую ценность с точки зрения расследуемого преступления. Иногда же свиде­тель только один раз видел какой-то предмет, лицо, со­бытие и запомнил его «на всю жизнь». Поэтому нельзя оценивать показания только на том основании, что в его основе лежит многократное восприятие. Только на осно­ве многократности восприятия нельзя считать под­робные показания во всех его частях достоверными, а показание, бледное и не содержащее интересующих следствие подробностей,— ложным, т. е. сделать вывод о том, что допрашиваемый недобросовестен, что-то утаи­вает, не хочет говорить правду. В названных случаях нужно исходить из анализа отношения субъекта к дан­ному предмету, явлению.

    II

    Сохранение материала в памяти обуслов­лено рядом обстоятельств. Из них важное место зани­мает установка на запоминание. Немаловажное значение приобретает сознательное отношение гражданина социа­листического государства к своему долгу оказать помощь следственным органам в борьбе с преступностью и уста­
    новка запомнить обстоятельства совершения преступле­ния, свидетелем которого он оказался.

    Среди факторов, влияющих на сохранение материа­ла в памяти, кроме указанных можно было бы назвать еще обстоятельства, которые влияют на качество вос­приятия потому, что хорошо воспринятый материал лег­че запоминается и прочнее удерживается в памяти, чем восприятие менее полное, яркое и точное.

    Память осуществляется в тесной связи и зависимо­сти со всеми сторонами психической жиз­ни личности[9]. С этой точки зрения важнейшую роль играет идейная направленность человека. Эта сторона вопроса большого внимания требует от сле­дователей в связи с тем, что еще встречаются пережитки капитализма в сознании отдельных лиц.

    Из психологии известно, что память зависит от инте­ресов и склонностей человека. Это особенно про­является в профессиональной памяти. Так, А. А. Смирнов пишет: «Особенно ярко это выражено в тех случаях, ког­да память по тем или иным причинам, в частности, на­пример, под влиянием преклонного возраста, начинает слабеть. В этих случаях все, что связано с профессио­нальными интересами человека, нередко удерживается в памяти по-прежнему с большой легкостью и безоши­бочно, хотя все остальное уже сравнительно легко забы­вается им»[10]. Такая особенность старческой памяти обя­зательно должна быть учтена и при проведении допроса, и при оценке показаний людей преклонного возраста.

    На запоминание большое влияние оказывает эмоцио­нальная насыщенность материала. Эмоции отрицательно влияют на запоминание, если они вызваны посторонними причинами, и положительно — если вызваны или связа­ны с самим предметом запоминания. В последнем случае эмоции повышают продуктивность как преднамеренного, так и непреднамеренного запоминания. Дольше помнит­ся то, что связано с более сильными чувствами.

    Несомненно, что здесь большое значение имеют и ин­дивидуальные особенности характера. С. Л. Рубинштейн
    отмечает, что «при прочих равных условиях одни люди будут более склонны к запечатлению приятного, другие— неприятного (в зависимости от бодрого, оптимистиче­ского, жизнерадостного или от пессимистического скла­да их личности). Одним — самолюбивым людям — осо­бенно может запомниться то, что в положительном или отрицательном отношении затрагивает их самолюбие, другим — то, что так же положительно или отрицательно затрагивает какую-либо иную характерную для них черту»[11].

    Память зависит также от волевых качеств человека, от его умственной деятельности, кругозора, знаний и от умения запоминать. Круг знаний имеет большое значе­ние для запоминания, ибо является условием понимания и через него восприятия и запоминания воспринятого. Но при этом следует помнить, что среди людей неграмот­ных и малограмотных также есть люди с хорошей па­мятью. Малограмотные часто очень хорошо, даже иногда лучше грамотных, запоминают, что связано с их кругом знаний, их деятельностью. В литературе мы встречаемся с агрументированным мнением, что у людей неграмот­ных или малограмотных память лучше, чем у людей, читающих книги. Привычка к записи уменьшает способ­ность к механическому запоминанию[12].

    Показания должны оцениваться по существу, и нет основания оказывать недоверие к ним исходя лишь из уровня грамотности допрашиваемого, если предмет пока­зания не чужд кругу знания данного человека.

    Большие индивидуальные отличия имеются у допра­шиваемых и в отношении вида или типа памяти, преоб­ладающего у них. Психологи обычно различают следую­щие виды памяти:

    1)     двигательную или моторную, т. е. память на дви­жение, выражающуюся прежде всего в навыках и при­вычках;

    2)     эмоциональную, т. е. память на чувства;

    3)     образную, т. е. запечатление ранее воспринятых предметов и явлений в виде конкретных, наглядных зри­тельных, слуховых, осязательных и других представ­лений;

    4)      словесно-логическую, т. е. память на слова, когда запоминаются не конкретные образы предметов, а их сущность, выраженная в словах. При проведении следст­венного эксперимента иногда ставят задачу — проверить наличие моторной памяти (навыки) в отношении каких- нибудь действий определенного лица. Допрашиваемые часто рассказывают и о своих эмоциях, переживаниях, но так как цель допроса — установить факты, запечат­ленные в памяти допрашиваемого, и они запечатляются в виде образов и слов, то здесь мы рассмотрим только два последних вида памяти, т. е. словесно-логическую и образную.

    Словесно-логическая память занимает ведущее ме­сто у человека, но она тесно связана с другими видами памяти, в частности с образной. В образных запечатле- ниях всегда содержится и словесное обобщение, и, наобо­рот, запоминание и воспроизведение словесного материа­ла также всегда содержат и образы. Основное различие в памяти допрашиваемых состоит прежде всего в отно­сительном преобладании словесно-логического или об­разного вида памяти. «Представители наглядно-образно- го типа памяти любой материал, в том числе отвлечен­ный, стараются запомнить главным образом посредством конкретных образов, тогда как представители словесно­отвлеченного типа памяти, напротив, любой материал, в том числе наглядный, запоминают, пользуясь в большей мере словесными обозначениями, различными словесно- формулированными логическими схемами»[13].

    Выявлять возможности различения на допросе э*тих индивидуальных различий памяти и их влияние на до­стоверность показаний — важнейшая задача дальнейших совместных исследований криминалистов и психологов. В общих чертах можно сказать, что человек с преобла­данием словесно-логической памяти легче и лучше запо­минает словесный, чем наглядный материал.

    Установив преобладание словесной памяти у допра­шиваемого, нужно считаться и с дальнейшими индиви­дуальными различиями: одни хорошо запоминают содер­жание речей, имена и трудно запоминают да'ты, цифры, а другие, наоборот, легко запоминают цифровой мате­риал и трудно — имена и другие виды текстов.

    При допросе рекомендуется учитывать особенности памяти допрашиваемого, чтобы иметь представление, ка­кие именно факты или какие стороны их могли сохра­ниться лучше в его памяти. Некоторые из особенностей легко установить. «Слушая свободный рассказ свидетеля или его ответы на вопросы, он (следователь.— И. К.) ча­сто в состоянии определить, какой вид или какие виды памяти лучше всего развиты у допрашиваемого. Напри­мер, в некоторых случаях по свободному рассказу, по первым ответам уже можно судить, что свидетель срав­нительно хорошо запомнил и описал внешность участ­ников происшествия. Это может указывать на наличие у него хорошо развитой зрительной памяти»1.

    Следует отметить также, что сами допрашиваемые и даже близкие или знакомые обычно знают о своеобраз­ном характере памяти. Это значит, с одной стороны, что, если, например, расхититель или спекулянт пытается прикрыться отсутствием памяти на цифры и не может припомнить цифровые данные, связанные с его преступ­ной деятельностью, в этих случаях целесообразно допро­сить в качестве свидетелей его знакомых и сослуживцев для проверки правдивости этого его утверждения; с дру­гой— добросовестному допрашиваемому можно зада­вать вопросы, прямо относящиеся к особенностям его памяти.

    Об особенностях памяти некоторые выводы можнс сделать и на основе профессии допрашиваемого. Так, у юриста или стенографистки, по-видимому, преобладает словесно-логическая память, у художника, охотника — образная.

    Об  особенностях памяти интересные выводы можно сделать и путем анализа самого показания. Словесно­логическая память запечатлевает не только словесный, но и наглядный материал. Показания свидетелей и об­виняемых чаще всего являются продуктами в первую очередь словесной памяти, потому что, даже если допра­шиваемый запечатлел интересующий следствие факт, он, как правило, словесно оформляет его еще до допроса, в разговоре о нем с другими лицами или просто обдумы­вая заранее, о чем его будет спрашивать следователь и что он будет отвечать на вопросы.

    Установление вида памяти, на основе которого была изложена часть свободного рассказа в показаниях, мо­жет способствовать и тому, чтобы правильно наметить тактику допроса в дальнейшем и оценить результаты допроса, расхождения между показаниями разных лиц и т. д. При установлении преобладания словесно-логиче­ской памяти в рассказе нельзя требовать от допрашивае­мого, например, излишней детализации описания обста­новки места происшествия; описание таких деталей часто является недостоверным, но тем точнее репродуцируются, например, фразы, разговоры между разными лицами на месте происшествия.

    Образная память также часто участвует в формиро­вании показаний. В работе названного вида памяти обычно преобладают один или два анализатора. На ос­нове этого признака различают зрительный, слуховой, двигательный и смешанный типы памяти. В повседневной практике мы часто наблюдаем, что один допрашиваемый лучше запоминает внешние черты человека, другой — голос и т. д. Но так называемые, чистые типы памяти встречаются редко.

    Так, В. А. Артемов пишет: «Взрослый человек в от­ношении объектов окружающей обстановки имеет преи­мущественно зрительно-моторный тип памяти, а в отно­шении отвлеченных предметов — слухо-моторный»1.

    Образы, сохраненные в памяти, называются пред­ставлениями. Они относятся к прошлому опыту че­ловека, отражают такие предметы и явления, которые им были когда-то восприняты, но в данный момент не воз­действуют на его органы чувств. Представления носят наглядный характер, однако они менее ясны и отчетли­вы, чем восприятия. В них неравномерно отражаются признаки предмета и особенно поддерживаются те из них, которые составляют их своеобразие. Они отличают­ся изменчивостью и непостоянством, динамичностью.

    Конечно, идеомоторные акты не имеют доказательст­венного значения, но тем не менее наблюдательность следователя может быть полезной и иметь тактическое значение, например, при выборе наиболее вероятной из намеченных следственных версий.

    В некоторых показаниях по поводу аварий на желез­ной дороге или иных транспортных средствах и даже некоторых других происшествий потерпевшие иногда рас­сказывают о том, что их какой-то силой тянуло к себе движущееся транспортное средство и т. д. Это объяс­няется наличием идеомоторных актов.

    Представления легко вотупают в связь между собой. Связь между представлениями по их внешним качествам называется ассоциацией. Ассоциации имеют боль­шое значение с точки зрения тактики допроса. Ассоцииро­ванные представления могут вызывать друг друга, и это их качество лежит в основе ряда тактических приемов допроса.

    Представления ассоциируются по смежности, сходству и контрасту.

    Из названных видов ассоциаций чаще всего исполь­зуются при допросе ассоциации по смежности.

    Этой закономерностью следователь пользуется обыч­но при оказании помощи добросовестному свидетелю или искренне раскаявшемуся обвиняемому в мобилизации их памяти. Напомнив им о значимом для него и смежном с интересующим нас фактом событии, вызывается ассо­циация или даже ряд ассоциаций о предыдущих или по­следующих событиях. Так, напомнив свидетелю, что в день его встречи с обвиняемым был какой-то праздник, в его сознании всплывают факты, связанные с праздни­ком и этой встречей, свидетель вспоминает время встре­чи, место ее, содержание разговора и т. д.

    Из изложенного можно сделать еще один важный тактический вывод: у допрашиваемого нужно спраши­вать не только о фактах, непосредственно относящихся к интересующим следствие событиям, но и о предыду­щих и последующих фактах. Это относится и к месту данного события. Предметом допроса кроме него долж­ны быть и смежные участки территории. В таком плане показание будет полнее и в части, непосредственно отно­сящейся к факту, связанному с преступлением.

    Статья 150 УПК устанавливает, что обвиняемый и свидетель допрашиваются по месту производства следст­вия или в месте их нахождения. На практике многие сле­дователи толкуют это указание закона как необходи­мость производить допрос в кабинете или в редких слу* чаях по месту работы допрашиваемого. Очень полезным,
    основанным также на закономерности взаимовызывания смежных представлений тактическим приемом оказания помощи допрашиваемому в мобилизации своей памяти, является допрос на месте восприятия интересующего следствие факта. Это не только облегчает изложение важных и часто для допрашиваемого трудно излагаемых фактов (положение трупа, предметов обстановки и т. д.), но и, как правило, дает возможность получить более пол­ные показания ввиду восстановления в его сознании ряда представлений по их ассоциативным связям. На исполь­зовании ассоциативных связей основан и такой прием, как предъявление во время допроса лиц, документов, фотографий места происшествия или вещественного до­казательства.

    Ассоциации по сходству в тактике допроса мало мо­гут быть использованы в качестве приема для мобилиза­ции памяти допрашиваемых. Известно, что представле­ния о сходных явлениях, событиях, предметах часто сли­ваются в сознании, и вместо того, чтобы оказывать по­мощь допрашиваемому, затрудняют получение правди­вых показаний. В таком случае трудно разграничить эти сходные явления в памяти допрашиваемого. Например, если свидетель за последнее время имел несколько встреч с обвиняемым, то довольно трудно будет уста­новить, о чем именно они разговаривали при интересую­щей следствие встрече. У свидетеля представления этих сходных событий сливаются в памяти, и он не может сказать, о чем говорил именно на интересующей следст­вие встрече, или скажет, но допустит ошибки.

    Вместе с тем опыты показали, что сходство материа­ла не всегда отрицательно влияет на запоминание. Оно может играть положительную роль в продуктивности за­поминания при осознании сходства и различия в мате­риале, сопоставлении друг с другом как сходных, так и различающихся частей его.

    На допросе, по возможности, целесообразно выяс­нить, не мешают ли сходные явления, события, предметы вспомнить подробности, и если да, то, с одной стороны, нужно попытаться отграничить их, опираясь на ассоциа­цию по смежности, с другой — при оценке показаний учесть наличие этого факта, сравнительно часто являю­щегося источником ошибок в показаниях. О том, как ас­социации по смежности могут помочь при разграничении

    сходных предметов и явлений, показывает следующий пример.

    Организованная шайка взломщиков специализирова­лась на совершении краж со взломом из магазинов глав­ным образом в сельской местности. Участники шайки давали путаные показания, когда нужно было назвать взломанные и ограбленные ими магазины. Показать их на улице они тоже не смогли, по когда им было предло­жено пройти по дороге, по которой они приближались к магазинам, проходя по огородам, легко нашли взломан­ные ими когда-то магазины.

    Ассоциация по контрастности редко используется в допросе. В случаях, когда допрашиваемый не может от­ветить на некоторые вопросы о величине, цвете, эти во­просы еще раз могут быть заданы в контрастной дейст­вительности форме, особенно, если интересующий следст­вие предмет имеет крайностные признаки. Так, если сви­детель не помнит роста преступника, а тот по сведениям, которыми располагает следствие, маленького роста, то с целью проверки памяти допрашиваемого можно задать вопрос дополнительно в контрастной форме, в данном случае так: «Не был ли он высокого роста?». Иногда допрашиваемый может вспомнить таким образом обсто­ятельства, кажущиеся давно забытыми.

    Представление, как правило, является менее ярким, менее ясным и отчетливым, чем восприятие. Но у неко­торых людей следы прошлого опыта достигают степени непосредственных впечатлений. У художников первая сигнальная система превалирует над второй. Поэтому они пишут портреты в отсутствие лица, опираясь на жи­во воспроизводимые следы, как будто перед ними сидит человек[14]. Великие художники, скульпторы, поэты и му­зыканты обладают яркими представлениями. Следствен­ной практике известны случаи, когда, например, потер­певший настолько хорошо смог нарисовать портрет гра­бителя, что по нему оперативный работник милиции опо­знал опасного преступника.

    Перед предъявлением для опознания фотокарточки или живого лица неплохо осведомиться о способности свидетеля к рисованию. Опознание или неопознание, на­пример, подозреваемого лицом, способным хорошо ри­совать, при прочих равных условиях имеет большее зна­
    чение, чем опознание или неопознание его лицом, не уме­ющим рисовать.

    Встречаются люди и не художники по профессии, об­ладающие способностью вызывать в памяти очень яркие представления о прошлом опыте. Такие люди, как свиде­тели, отличаются исключительно точными и подробными показаниями вплоть до описания цвета шнурка обуви преступника. Такие детальные показания иногда мо­гут дать повод для подозрения в лжесвидетельстве. Дело в том, что среди допрашиваемых, умышленно желающих ввести следствие в заблуждение, нередко встречаются такие, которые «все помнят точь-в-точь». Следует отли­чать таких лиц от добросовестных свидетелей, имеющих настолько яркие представления, что они иногда дости­гают степени непосредственных впечатлений. Лица с та­кими богатыми представлениями точно опишут кабинет, в котором в прошлый раз их допрашивали, а лжесвиде­тели не в состоянии сделать это.

    В отдельных случаях, когда свидетель не умеет ри­совать, но может подробно рассказать о приметах разыс­киваемого человека или предмета, на допрос целесооб­разно приглашать художника.

    Так, по делу о грабеже на допрос потерпевшего был приглашен художник, который на основе показаний о внешности преступника нарисовал его портрет. Рисунок был помещен в местной газете с обращением к общест­венности помочь разыскать преступника. На следующий день неизвестный гражданин сообщил по телефону, где работает человек, приметы которого схожи с помещен­ной в газете фотографией. В дальнейшем это подтвер­дилось.

    В следственной практике сравнительно редко встре­чаются допрашиваемые с представлениями, достигающи­ми степени непосредственных впечатлений. Обычно со­хранившиеся в памяти образы являются нестойкими, не­равномерными, и это накладывает свой отпечаток и на показания.

    Представления, сохраняясь в памяти, видоизменяют­ся, преобразуются в сознании, связываются друг с дру­гом, сливаются, обобщаются, и даже воображение на их основе создает новые представления о реальных или фак­тических явлениях. Поэтому мы различаем два вида
    представлений, а именно
    представления памяти и представления воображения.

    Представления воображения могут возникать непро­извольно, пассивно, или произвольно, активно. С первы­ми мы встречаемся в показаниях добросовестных, но за­блуждающихся свидетелей, со вторыми — тогда, когда имеем дело с неискренними, недобросовестными показа­ниями подозреваемых, обвиняемых или лжесвидетелей.

    Добросовестные свидетели сами критически контро­лируют представления воображения. Однако к этому не всегда способны некоторые индивидуумы, мало считаю­щиеся с реальностью, и особенно дети. И. Ф. Случаев- ский[15] предлагает простой метод демонстрации суду сте­пени склонности к фантазированию у детей. Указанный метод состоит в том, что при надавливании на закрытые глаза исследуемого последний начинает видеть «круж­ки, треугольники, звездочку, сетку, собачек, кошечек, цветочки» и пр. «Красочность видимого и быстрое про­явление зрительных образов пропорциональны степени внушаемости детей, их склонности к фантазированию и к иллюзорным восприятиям». Автор сообщает также об этом методе, что он был им применен во всех случаях исследования детей на достоверность их показаний. Юсе- вич также пишет о практике экспертизы достоверности показаний несовершеннолетних[16].

    Мы не беремся оценивать эти методы судебной пси­хиатрии при определении степени склонности детей к фантазированию, но отметим, что экспертизы такого ро­да противоречат Основам уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик. В соответствии со ст. 17 Основ доказательства оценивают суд, прокурор, свидетель и лицо, производящее дознание. Оценка до­стоверности доказательств, и в том числе показаний не­совершеннолетних, не дело эксперта. Оценка достовер­ности показаний должна осуществляться не в отрыве от содержания, а путем его исследования по существу, в со­вокупности со всеми имеющимися доказательствами.

    Трудные задачи стоят перед следователем при оценке показаний добросовестно заблуждающихся свидетелей и потерпевших. Их воображение иногда незаметно для них самих дополняет пробелы, имеющиеся в восприятии или в памяти, под влиянием различных эмоций и придает представлениям особую уверенность.

    Восприятие действительности может преобразоваться воображением под влиянием желаний, симпатий и анти­патий.

    Это свидетельствует о необходимости выяснения вза­имоотношений свидетеля с обвиняемым, подозреваемым, потерпевшим и даже отношения его к предметам, являю­щимся объектами показаний. При этом отношения пони­маются в широком смысле. Может быть, свидетель рань­ше, до совершения преступления, о котором он допраши­вается, не знал об обвиняемом, но потом у него появи­лась симпатия к нему, например, узнал, что он совершил преступление при каких-то смягчающих обстоятельствах и т. д., ему стало жалко его, он хочет, чтобы обвиняемый не был наказан или чтобы был наказан, по возможности, не очень сурово, и это желание уже влияет на его вооб­ражение. Пробелы в восприятии или в памяти бессозна­тельно заполняются смягчающими вину обстоятельства­ми, а отягчающие вину обстоятельства незаметно сгла­живаются. Украденная старая, поношенная, но любимая вещь потерпевшему кажется «почти новой», элегантной. Пропавшая без вести женщина для любящего человека изящна, одета с большим вкусом, интересна и даже вы­глядит намного моложе своего возраста и т. д.

    Выяснить эти соотношения тактически нетрудно. Они иногда сами так и выпирают из показаний, а нередко устанавливаются в результате беседы с допрашиваемым. Опытный следователь никогда не перебивает допрашива­емого вопросом о дальнейшем ходе дела, не говорит: «это к делу не относится» и т. д. Следователь выслушивает его терпеливо. Это облегчает определить желаемый для допрашиваемого ход дела и на основе этого сделать неко­торые выводы о направлении его воображения и влиянии на содержание показаний. По УПК РСФСР следователь в начале допроса должен установить отношение свидете­ля к обвиняемому (ст. 158). Конечно, симпатия или, на­оборот, неприязнь со стороны свидетеля к обвиняемому не влечет его отстранения от дела. Это должно быть учте­
    но при оценке показаний такого свидетеля, но не должно явиться основанием недоверия к нему и его показаниям.

    Уголовно-процессуальное законодательство СССР и стран народной демократии не знает правового институ­та отвода свидетелей по мотивам их заинтересованности в исходе дела. Советский уголовно-процессуальный закон не освобождает близких родственников обвиняемого так­же от дачи свидетельских показаний по делу, как это дела­ют УПК НРБ (ст. 51), ВНР (ст. 57), ПНР (ст. 94),ЧССР (§ 111). Хотя УПК этих стран предоставляют право близ­ким родственникам обвиняемого отказаться от дачи пока­заний, они относительно часто допрашивают нежелающих воспользоваться этим правом. С одной стороны, при оцен­ке их показаний нужно учесть их особую заинтересован­ность в исходе дела, родственные чувства к обвиняемому, а с другой стороны, как правильно отмечает М. С. Стро- гович, «при вызове таких свидетелей, при их допросе, а также при разрешении вопроса об их привлечении к уго­ловной ответственности за отказ от дачи показаний или за дачу ложных показаний необходимо учитывать свое­образие и трудность положения этих свидетелей, связы­вающие их с обвиняемым отношения и подходить к ним с большой осторожностью и чуткостью, не требуя от них подавления в себе естественных человеческих чувств»[17].

    Специфическое влияние на воображение и через него на содержание показаний имеют страх и ужас, что осо­бенно часто проявляется в показаниях потерпевших. А. Ф. Кони очень метко охарактеризовал это следующи­ми словами: «...потерпевшие от преступления всегда и при этом часто с полной добросовестностью склонны преуве­личивать обстоятельства или действия, в которых выра­зилось нарушение их имущественных или личных прав. Особенно часто встречается это в показаниях потерпев­ших от преступников, то есть у тех, которые были, так сказать, очевидцами совершенного над ними преступле­ния. В подобных случаях вполне применима пословица: «У страха глаза велики». Опасность, возникшая неожи­данно, вызывает невольное преувеличение размеров и форм, в которых она явилась; опасность прошедшая пред­ставляется взволнованному сознанию большею, чем она

    была в самом деле, отчасти под влиянием того, что она уже прошла»1.

    Об  этом нельзя забывать при оценке показаний по­терпевших и при возможности, кроме их показаний, же­лательно получить и другие доказательства о тех пред­метах и явлениях, которые описаны в показаниях, и при сопоставлении разных доказательств учесть большую вероятность наличия преувеличений в показаниях потер­певших.

    С активным произвольным воображением мы встреча­емся в показаниях недобросовестных допрашиваемых. В процессе активного воображения допрашиваемый пред­намеренно строит образы в связи с поставленной задачей: ввести следствие в заблуждение. Важнейшей с точки зре­ния тактики разоблачения ложных показаний особенно­стью представлений воображения является то, что они всегда построены на основе уже имеющихся в памяти представлений и являются продуктами их преобразо­вания.

    Из этого следует сделать важный тактический вывод. Следователь не должен ограничиваться выборочной про­веркой имеющихся в показаниях сведений, а обязан до­вести проверку до конца, даже если показания по своему характеру не противоречат уже известным обстоятельст­вам дела, собранным доказательствам, не вызывают сом­нения в правдивости.

    Иногда же целесообразно внимательно и терпеливо выслушать и тщательно проанализировать даже явно неправдоподобные показания подозреваемых и обвиня­емых. В таких показаниях тоже можно найти крупицу правды. Проверка их может приблизить нас к установле­нию истины.

    Нередко некоторые следователи вместо терпеливого выжидания правды выбирают как раз противоположный метод — если можно так сказать — метод лобовой атаки.

    Выбор тактической линии зависит от собранных дока­зательств и от личных качеств допрашиваемого. Поэтому данный вопрос может быть освещен только в связи с вопросами характера и темперамента допрашиваемого, выходящими за рамки настоящей работы.

    Признание обвиняемым своей вины с точки зрения со- держания процесса воспроизведения после запирательст­
    ва является не чем иным, как заменой представлений активного воображения воспоминаниями.

    Основные тактические приемы допроса дающего лож­ные показания обвиняемого сводятся к приемам ограни­чения поля возможной деятельности его воображения. Дело в том, что такой допрашиваемый мобилизует всю свою фантазию, чтобы придумать объяснения тем фак­там, на основе которых он был привлечен в качестве об­виняемого. В подобных случаях следователь из доказа­тельственных фактов должен построить такую ограду, из которой есть только один выход: путь к искреннему при­знанию. Обвиняемый, чувствуя, что все его выдумки противоречат доказательствам, которыми располагает следствие, убедившись, что все его попытки отрицать свою вину являются бесполезными, признается в совер­шенном им преступлении.

    Следственная практика знает много приемов, ограни­чивающих свободную работу воображения допрашива­емого. Сюда относятся некоторые приемы определения очередности задаваемых вопросов, предъявления или не­предъявления доказательств или просто упоминание о доказательствах, которыми располагает следствие.

    Последний прием особенно полезен в случаях, когда допрашиваемый уверяет следователя в своей искренности и чистосердечности показаний.

    Примером использования правильного выбора очеред­ности задаваемых вопросов с целью ограничения поля деятельности воображения обвиняемого является обще­известный прием предъявления найденных на месте про­исшествия следов пальцев рук, следов обуви и т. д.

    В случае изъятия таких следов обычно вначале обви­няемому задают вопросы, связанные с его пребыванием на этом месте. Спрашивают: когда он там был, знает ли обстановку. Допрашиваемый, как правило, отрицает свое пребывание на месте происшествия, и только после фик­сации отрицательных ответов ему сообщают о наличии таких следов. Тогда ранее данные им показания будут уже ограждать воображение допрашиваемого о проис­хождении следов. Когда же вначале сообщают обвиня­емому об обнаружении его следов на месте происшествия и только потом задают вопросы относительно места про­исшествия, создается большой простор для воображения, придумывания различных ложных объяснений. Обвиняе­
    мые в таких случаях обычно поясняют, что были в мага­зине с целью покупки каких-то товаров, если, например, дело возбуждено за кражу со взломом из магазина, или были в квартире потерпевшего с целью посетить его, если допрашиваются по делу о преступлении против жизни, здоровья или имущества граждан и т. д. Подобные пока­зания могут поколебать доказательственное значение найденных на месте следов преступника.

    Предъявление обвиняемому доказательств обычно также преследует цель ограничить возможности вообра­жения. Иногда следователь предъявляет обвиняемому все имеющиеся доказательства, уличающие его, нередко предъявляет их в отдельности в опровержение новых ва­риантов ложных показаний обвиняемого. Выбор той или иной тактической линии зависит от особенностей лично­сти допрашиваемого, а также от качества и количества собранных улик.

    Сразу могут быть предъявлены все уличающие дока­зательства, если их достаточно, чтобы убедить преступ­ника в бесполезности отрицания вины и придумывания новых ложных показаний в свое оправдание, в опровер­жение доказательств или с целью их объяснения в свою пользу. Отдельно, в опровержение различных вариантов придуманной защиты обвиняемого, уличающие доказа­тельства могут быть предъявлены, если их недостаточно еще для исключения и опровержения всех возможных объяснений обвиняемого. Будучи информирован об име­ющихся доказательствах, он начинает придумывать но­вые варианты защиты, но при изложении их вновь и вновь наталкивается па умело предъявленные доказательства и в конце концов убеждается в бесполезности ложных объяснений и признается в совершенном преступлении. Если при этом он случайно наталкивается на пробел в имеющихся доказательствах, то под каким-либо предло­гом можно приостановить допрос до получения новых доказательств, но это нужно делать так, чтобы обви­няемый не заметил, что допрос не продолжается по­тому, что следователь еще не может опровергнуть его ложь.

    Некоторые преступники на допросе выбирают иную линию поведения: они не мобилизуют свое воображение, не придумывают, а просто «ничего не знают», не имеют «никакого отношения» к делу. Молчание обвиняемых ру­
    шится под тяжестью предъявляемых улик. Но и в этом случае тоже не обязательно сразу предъявлять все со­бранные улики. Начинать ли их предъявление с самых веских улик или вначале предъявлять менее важные до­казательства, постепенно переходя к более важным,— это вопрос большого тактического значения, который должен разрешаться в первую очередь в зависимости от личности допрашиваемого.

    При ограничении возможности придумывания обви­няемым ложных рассказов в свое оправдание следова­тель не предъявляет имеющиеся уличающие доказатель­ства, а только говорит о них допрашиваемому. Здесь нужно подчеркнуть, что говорить при этом неправду, не только недостойно звания следователя социалистическо­го государства, но и недопустимо с точки зрения успеха расследования. Если обвиняемый заметит, что следова­тель, уверяя его в наличии доказательств, говорит не­правду, то это, с одной стороны, подрывает авторитет сле­дователя и тем самым сводит на нет выполнение важной воспитательной функции, с другой — дает возможность понять обвиняемому, что следствие не располагает соот­ветствующими доказательствами, и использовать в свою пользу пробелы в доказательственном материале, затруд­нить установление истины.

    Однако незыблемое требование, предъявляемое к следователю, быть честным, не означает, что он не мо­жет прибегать к тактическим «хитростям». Используя работу воображения допрашиваемого, можно создать такие условия, при которых он будет считать, что следо­ватель располагает уже такими доказательствами.

    Обратным процессом сохранения материала в памяти является забывание. Знание закономерностей забы­вания поможет следователю решать такие важные такти­ческие вопросы допроса, как вопрос о сроках его прове­дения, достоверности отсроченных показаний и т. д.

    Почти все без исключения буржуазные авторы исходят из экспериментальных материалов Эббингауза[18]. Его опы­ты дали следующие результаты сохранения заученного материала в памяти:

    После

    30

    минут

    1

    часа

    9

    часов

    1

    ЛИ я

    2

    дней

    3

    дней

    31

    дня

    сохранилось в процентах

    59,2

    44,2

    35,8

    33,7

    27,8

    25,4

    21,1

     

    Значит, по Эббингаузу, человек почти половину забывает в первые 30 минут, 2/з—в течение 9 часов, 3Д—в течение 3 дней и 4/s—в течение месяца. Еще нагляднее показы­вает результаты этих экспериментов так называемая кривая забывания, или кривая Эббингауза (рис. 6), что тоже часто приводится в разных работах буржуазных авторов по криминалыюй психологии. Обычно из этого делается вывод о чрезвычайно большом забывании в пер­вые, следующие за восприятием часы и ставится требова-

    ние провести допрос по возможности быстрее, не откла­дывая ни на один час. Ценность показаний, полученных с пропуском первых часов, ставится под сомнение, т. е. по сути дела ценность преобладающего большинства пока­заний.

    Дело в том, что кривая забывания Эббингауза постро­ена на основе экспериментов с заучиванием бессмыслен-

    ных слов, а в следственной практике допрашиваемые отвечают на вполне понятные им вопросы и рассказыва­ют о понятных для них фактах.

    Забывание понятного материала происходит прежде всего за счет второстепенных, психологически и логически менее важных его частей. Запоминание на основе пони­мания является более эффективным, чем запоминание бессмысленного материала не только по объему, но и по прочности. Все это, конечно, не говорит о том, что допрос можно отложить на любое время, что следователь не дол­жен стремиться к проведению допроса, по возможности, непосредственно после события или выявления допраши­ваемого. Дело не в том, что процесс забывания не зави­сит от времени, а в том, что забывание осмысленного материала проходит не по кривой Эббингауза, и нет основания не доверять отсроченным показаниям.

    Уже в опытах Листа наблюдалось, что некоторые ис­пытуемые давали более точные сведения о наблюдаемых ими фактах на втором и даже третьем отсроченном опросе, чем на первом. Это в то время считалось случай­ным. Опыты советского психолога Б. П. Красильщикова[19] показали, что «усиливание в памяти новых смысловых связей при отсроченном воспроизведении по сравнению с непосредственным» — явление, именуемое в психологии реминисценцией, не случайное и не редкое. Из 485 индивидуальных экспериментов, проведенных им, реми­нисценция была обнаружена в 40,5% опытов и даже «в ряде случаев, где второе воспроизведение было хуже, третье воспроизведение после более длительного времен­ного интервала давало резкое улучшение». Второе вос­произведение многих испытуемых (из 252—120) не толь­ко содержало отдельные новые элементы, но явилось вообще лучше первых — непосредственных[20].

    Реминисценцию больше всего показывали дети, но большой процент имеется и у взрослых испытуемых, улуч­шивших второе воспроизведение.

    Как показали эксперименты, непосредственное воспро­изведение больше опирается на внешние стороны матери­ала, отсроченное — на смысловые связи. Значительный
    интерес для нас представляет и то наблюдение, что «воз­бужденное состояние, вызванное эмоционально-насыщен­ным материалом, тормозило процесс непосредственного воспроизведения. При отсроченном воспроизведении, ког­да непосредственное впечатление от прослушанного рас­сказа сглаживалось, испытуемые значительно улучшали изложение»[21].

    В свете этих экспериментальных результатов можно сделать некоторые тактические выводы и в отношении времени допроса и в отношении допустимости, жела­тельности повторных допросов.

    Прежде всего отметим, что непосредственно после события произвести допрос, как это делается в лаборатор­ных условиях, невозможно. Между событием и допросом всегда проходит какой-то промежуток времени. Следова­тель должен принять все возможные меры, чтобы сокра­тить его. Это необходимо с точки зрения оперативности и быстроты расследования, а также предупреждения вы­падения важных моментов из памяти допрашиваемого. Но проведение первого допроса во многих случаях недо­статочно. Нередко возникает необходимость в проведении повторного допроса. Желательно всегда повторить доп­рос, когда допрашиваемый на первом допросе был очень возбужден, когда уже непосредственное впечатление немного сгладилось. Такое же положение должно иметь место и в отношении допроса некоторых категорий обви­няемых, особенно тех, кто совершил преступление в со­стоянии сильного душевного волнения, из ревности и пр. Их допрос также нельзя отложить из-за их возбужден­ного состояния. Этого требуют интересы расследования и, кроме того, нужно помнить, что эти лица в таком со­стоянии могут дать ценные показания, которые, может быть, не стали бы давать после того, как успокоились. Отсроченный, повторный допрос и в этих случаях может дать новые, ценные для следствия сведения.

    При проведении повторных допросов нельзя с огуль* ным недоверием относиться к вновь полученным данным, о которых допрашиваемый не рассказал на первом до­просе. Нужно помнить о явлении реминисценции, о воз­можности всплывания в памяти новых моментов и такти­чески правильно использовать это в интересах расследо­вания.

    Авторы книги «Тактика допроса на предварительном следствии» рекомендуют следователю в нужных случаях, прощаясь с допрашиваемым, говорить ему в виде напут­ствия: «Если вспомните еще что-либо по делу, то сооб­щите— напишите или приходите»[22]. Там же указывается, что, несмотря на то, что предполагается, что допрашива­емый может что-либо еще вспомнить, повторный допрос свидетеля допустим лишь в следующих случаях:

    «а) когда выявляются новые обстоятельства, которые не были известны следователю во время первого допроса;

    б)  когда выявляются противоречия в показаниях с другими имеющимися в деле доказательствами;

    в)  когда появляются сомнения в достоверности или правдивости первых показаний данного свидетеля;

    г)  когда нужна очная ставка»[23].

    Нам представляется, что нет оснований ограничивать следователя в проведении повторного допроса и в случае, если по обстоятельствам дела видно, что допрашиваемый был свидетелем какого-то события, мог наблюдать и во­спринять какие-то факты, обстоятельства, но не мог вспомнить их на первом допросе. Практика судебного разбирательства уголовных дел изобилует фактами, ког­да показания свидетелей содержат в себе ряд моментов, новых по сравнению с их первоначальными показаниями, данными на следствии. При этом довольно часто они сами заявляют, что о новых фактах вспомнили либо только в зале суда, либо после допроса на предваритель­ном следствии.

    Проведение повторного допроса можно рекомендо­вать и тогда, когда после первого допроса возникает воз­можность оказать содействие в восстановлении в памяти допрашиваемого каких-либо фактов. Так, можно повто­рить допрос в случае необходимости на месте происшест-

    бия, после предъявления вещественных доказательств, документов, лиц.

    Многие авторы предлагают обходиться, по возможно­сти, без проведения повторных допросов добросовестных свидетелей. Но ни возможность по существу точного по­вторения свидетелем своего показания на повторном до­просе, ни случаи обеднения воспоминания свидетеля в период между двумя допросами и, наконец, даже ни воз­можность воздействия посторонних влияний на свидете­ля в это время не могут быть обстоятельствами, исклю­чающими проведение повторного допроса, если имеется возможность получить новые доказательства. А такая возможность, как мы видели, имеется. Второй допрос нужно вести в ином плане, чем первый. Очередность за­даваемых вопросов и даже форма их должна быть иная, чем на первом. Это значительно затрудняет допрашивае­мому воспроизвести точно изложенное на первом допро­се показание и заставляет его концентрировать внимание на припоминании оригинальных восприятий. Для того, чтобы было меньше посторонних влияний на повторное показание, следует предупредить добросовестного допра­шиваемого о том, чтобы он никому не рассказывал, что было на допросе, ни с кем не делился впечатлениями. На повторном допросе прежде всего следует спрашивать до­прашиваемого, с кем, когда и где он разговаривал после первого допроса об интересующих следствие фактах, и, по возможности, точно нужно установить содержание разговора. Когда следователь заранее знает, что в буду­щем состоится повторный допрос, он может предупре­дить и об уголовной ответственности по ст. 184 УК за разглашение данных предварительного следствия.

    Ill

    Следующим основным психологическим процессом, входящим в память, является воспроизведение. При во­спроизведении в мозгу возобновляются временные связи, образовавшиеся в процессе запоминания.

    Способ воспроизведения материала, который допра­шиваемый запомнил ранее, различен, и разновидности его требуют различного подхода к допрашиваемому. Иногда допрашиваемый уверенно вспоминает интересу­
    ющие следствие обстоятельства в их тесной взаимосвязи, а иногда с трудом
    припоминает их. Нередко допра­шиваемый не может ответить на вопрос следователя, а в ходе обычного разговора по другим обстоятельствам, не сознавая пути припоминания, вдруг вспоминает нужную деталь. Такое воспоминание называется свободно возникающим. Иногда допрашиваемый почти не может описать никаких примет лица по предложению следователя. Но было бы ошибкой думать, что в его па­мяти ничего из этих примет не сохранилось. Стоит ему предъявить это лицо, и он уверенно опознает его даже среди многих похожих. Такой процесс памяти называют узнаванием. Оно предполагает сохранение в памяти предмета во взаимосвязи с окружающими обстоятельст­вами. Когда эти связи не сохраняются, то допрашивае­мый вспоминает, что где-то и когда-то он уже видел од­ного из предъявленных ему лиц, но не вспомнит, когда, где и при каких обстоятельствах имела место встреча. Словом, он не узнает его, а у него возникает только чув­ство знакомости[24].

    Воспоминание, припоминание, свободно возникающее воспоминание, узнавание, чувство знакомости — вот те особые процессы воспроизведения, через которые возоб­новляются в памяти допрашиваемого обстоятельства, яв­ляющиеся предметом допроса.

    Воспоминание — это воспроизведение в памяти пережитого. Для воспоминания необходимо иметь в па­мяти достаточно яркие представления воспроизводимых событий, предметов. Но следует иметь в виду, что даже самые точные и уверенные воспоминания не являются (во всех деталях) точной копией, механическим возоб­новлением воспоминаемого материала. Сохранение ма­териала в памяти является динамическим процессом, в котором сохраняемый материал в той или иной форме и степени перерабатывается.

    Именно это явление, мыслительная переработка ма­териалов в памяти, используется буржуазными крими­налистами в качестве основного аргумента, чтобы дока­зать неприемлемость свидетельских показаний.

    Советская же психология доказала, что правильное, адекватное воспроизведение, т. е. соответствие воспроиз­ведения с подлинником, является правилом, а искаже­ние— исключением. Поэтому наш подход к оценке сви­детельских показаний принципиально иной, чем у тех буржуазных криминалистов, которые вслед за Штерном твердят, что «верное показание является только исклю­чением, а ошибочное и ложное—правилом».

    Такой подход к оценке показаний, конечно, не озна­чает некритичность и отрицание необходимости провер­ки. Проверка идет прежде всего по линии проверки дей­ствительности сообщаемых допрашиваемым фактов, но большое тактическое и доказательственное значение имеет при этом и исследование тех психических процес­сов, в ходе которых формировалось показание.

    Важность и существенность материала нужно опре­делять, исходя из субъективных интересов личности до­прашиваемого. Что важно и существенно для одного, то может не представлять интереса для другого. Это долж­но быть учтено не только при оценке показаний, но и при выявлении свидетелей. По возможности об одном и том же факте нужно допрашивать нескольких свидетелей, людей с разными интересами. Они сообщат нам о раз­ных обстоятельствах и подробностях интересующего следствие факта, а анализ характера выясняемых под­робностей может способствовать выявлению тех свиде­телей, которые вероятнее всего запомнили их.

    Как уже было сказано ранее, припоминание — есть разновидность воспроизведения, связанного с прео­долением определенных трудностей. Толчок к нему на допросе, как правило, дают вопросы следователя. До­прашиваемый в ходе свободного рассказа обычно дает показание только о тех моментах интересующего след­ствие события, которые легко может вспомнить. Это не означает, что все ответы на вопросы следователя припо­минаются с определенными трудностями. Среди них есть и такие, которые допрашиваемый хорошо помнит, но не догадывается о значении тех фактов, которые ему ири- шлось наблюдать. Процесс припоминания, как всякий процесс, связанный с преодолением трудностей, всегда таит в себе определенные ошибки. Так, Эрих Штерн пи­шет: «Уже от одного того, что человека вызывают сви­детелем, происходит известное подчинение влиянию: его
    будут спрашивать о всевозможных вещах, и он думает, что непременно должен знать то, о чем его спраши­вают»[25].

    Уже давно подмечено, что в ответах на вопросы сле­дователя всегда имеется больше ошибочных утвержде­ний, чем в свободном рассказе допрашиваемого.

    В соответствии с требованием ст. 150 УПК «в начале допроса следователь должен спросить обвиняемого, при­знает ли он себя виновным в предъявленном ему обви­нении, после чего предлагает обвиняемому дать показа­ния по существу обвинения. Следователь выслушивает показания обвиняемого, а затем, в случае необходимо­сти, задает обвиняемому вопросы...». И далее: «...допрос по существу дела начинается предложением свидетелю рассказать все ему известное об обстоятельствах, в связи с которыми он вызван на допрос; после рассказа свиде­теля следователь может задать ему вопросы».

    Соблюдение данного требования закона имеет боль­шое значение. Отсутствие этой части допроса таит в себе ряд опасностей. Добросовестный свидетель, если ему не предложено рассказать все известное по делу, будет предполагать, что важно не то, что он помнит, поскольку этим следователь не интересуется, а важны только те части его воспоминаний, на которые направлены вопро­сы. Во время ответов на вопросы он менее усиленно бу­дет концентрировать внимание на своих воспоминаниях и поэтому может не рассказать о важных для следствия обстоятельствах. То чувство, что он «должен» вспомнить ответы на все вопросы, его старание оказать помощь следователю могут усилить его воображение по допол­нению пробелов памяти.

    Однако ответы на вопросы редко могут осветить все возможные стороны события, и поэтому отсутствие сво­бодного рассказа может явиться причиной существенных пробелов в показаниях. Следователь заранее не может предвидеть все ответы на вопросы и поэтому заранее не может запланировать все задаваемые вопросы. Не­ожиданные для следователя ответы порождают новые вопросы, и они в свою очередь могут сбивать и следо­вателя, и допрашиваемого с правильной линии, и при
    выяснении многих, иногда даже не имеющих значения для дела подробностей теряется основная нить пока­зания.

    Недобросовестный свидетель или обвиняемый, если ему не предложить вначале рассказать об известном ему обстоятельстве дела, сразу же по вопросам следова­теля ориентируется в выбранной следствием тактике, а при неумелом допросе — о всех доказательствах, кото­рыми располагает или не располагает следствие. Конеч­но, недобросовестный свидетель или обвиняемый на пред­ложение следователя рассказать все известное по делу может ответить молчанием, сказать, что ему ничего не известно о деле. Следователь должен быть готов и к та­кому ответу, но это не меняет того положения, что в на­чале допроса нужно предложить допрашиваемому рас­сказать о всех ему известных обстоятельствах дела, и только после свободного рассказа перейти к вопросам, поставленным с целью дополнения, конкретизации и контроля содержания рассказа допрашиваемого.

    Следователь имеет ряд возможностей помочь добро­совестному допрашиваемому мобилизовать память, чтобы преодолеть те. трудности, которые возникают при припо­минании. Вопросы могут касаться ассоциативных связей между явлениями (например, смежность по времени) или предметами (например, смежность по пространству) или более глубоких, осмысленных связей между ними (на­пример, причина и следствие). Если следователя инте­ресует, кто сидел за столом с левой стороны от допраши­ваемого, то в этом случае к успеху может привести напоминание лица, сидевшего справа от него; вопросы, связанные с предшествующими и последующими собы­тиями, могут способствовать припоминанию некоторых фактов, относящихся к промежуточному между ними времени, т. е. к интересующему следствие событию; вопросы относительно одежды допрашиваемого мо­гут способствовать припоминанию, например, погоды и т. д.

    Следователь может способствовать более подробно­му воспроизведению и путем предложения допрашивае­мому рассказать о том же событии или о тех же обстоя­тельствах в разных планах. Исследования показали, что «фактический ход решения задачи (мыслительного про­цесса) определяется не только логическим составом за­
    дачи, детерминирующим содержание решения, но зави­сит также от формулировки задачи»[26].

    По многоэпизодному делу, например, признающий вину обвиняемый одни детали расскажет, если следова­тель предложит (вести рассказ в хронологическом поряд­ке или группировать эти эпизоды по местам происшест­вия, соучастникам, юридической квалификации и т. д. Свидетель может вспомнить также другие моменты, если ему предлагают рассказать о месте происшествия в бо­лее широком плане (например, исходя из расположения дома), чем в более узком плане (например комна­ты), где было совершено преступление. Следова­тель, предложив допрашиваемому повторить показания в разных планах, может натолкнуться на новые факты, о которых допрашиваемый (не рассказал. Иногда пред­взятое мнение мешает (вспомнить некоторые факты. В таких случаях помощь может оказать предложение рассказать о том же, но (в другом плане. Так было в сле­дующем примере.

    Молодой инженер заявил о пропаже из его квартиры фотоаппарата. На допросе он рассказал, что кражу за­метил вечером, в тот день, когда у него работала прихо­дящая уборщица. Она примерно на час-полтора остава­лась в квартире одна, когда жена ходила на рынок. На вопрос следователя: кто еще в тот день был у него на квартире, тот ответил—никого не было. Допрошенная жена давала точно такие же показания.

    При проверке оказалось, что уборщица имеет суди­мость за кражу. При произведенном у нее на квартире обыске были найдены одеяла и простыни, украденные у инженера, пропажу которых он не заметил. Обвиняемая отрицала кражу фотоаппарата, и хотя в ее показаниях были некоторые подозрительные моменты, кражу фото­аппарата не удалось раскрыть. Примерно через год был задержан гр-н П. при реализации пропавшего аппарата. На допросе он рассказал, что аппарат купил примерно год назад у инженера К. При проверке показания выяс­нилось, что К. работает на одном заводе с потерпевшим. Вызванный на допрос К. признался в краже аппарата

    и рассказал, что совместно с потерпевшим готовил чер­тежи вечером у него на квартире. Когда жена инженера была на кухне и сам хозяин на минутку вышел, он взял аппарат из шкафа и спрятал в свой портфель.

    Потерпевшему не сказали, что найден аппарат и ви­новник кражи, а предложили еще раз вспомнить, кто был у него на квартире в день пропажи фотоаппарата. Он повторил свои прежние показания. После этого ему было предложено вспомнить, что он делал, с кем говорил в тот день. Когда он дошел в рассказе до того, что после рабо­ты вер-нулся на квартиру совместно с К., следователь прервал его и спросил, почему он не упомянул до сих пор о К. Он был очень удивлен: «Я сам не знаю, почему, как- то забыл про него, я все думал, кто мог совершить пре­ступление, а он стоит вне всякого подозрения, я все ду­мал, кто мог быть в квартире днем, когда я отсутствовал. Я не придавал значения присутствию лиц, когда я сам был дома».

    Потерпевший только тогда поверил, что К. совершил кражу, когда ему предъявили изъятый фотоаппарат. Предложение рассказать в разных планах об обстоятель­ствах, известных ему о пропаже аппарата, могло бы спо­собствовать своевременному раскрытию преступления.

    Следующим видом оказания помощи допрашиваемо­му в мобилизации памяти являются предъявление ему лиц, документов, вещественных доказательств, протоко­лов и выезд на место происшествия.

    Предъявление лиц с целью оживления ассоциатив­ных связей для припоминания связанных с ними обстоя­тельств должно проходить в форме предъявления для опознания, иначе оно обязательно носит характер под­сказки. Авторы книги «Тактика допроса на предвари­тельном следствии» (стр. 81) считают, что в этих слу­чаях «нет необходимости соблюдать правила, установ­ленные для предъявления людей в целях опознания, то есть производить предъявление одновременно не­скольких лиц, среди которых находится тот, кого сви­детель должен был бы знать»1, но приведенный ими же пример убеждает в противоположном.

    По делам о хищениях, взятках, спекуляции допраши­ваемым часто предъявляют разные документы, чтобы те припомнили даты, суммы, фамилии. В этих случаях в протоколе допроса обязательно должно быть отражено то, что названные фамилии, даты или суммы были до­прашиваемым припомнены только после предъявления документов, записок и т. д. Показания эти имеют само­стоятельное доказательственное значение, если содер­жат в себе и такие факты, которые не отражены в доку­менте, например об условиях его заполнения, о которых допрашиваемый вспомнил после его предъявления или если они объясняют содержание неразборчивой или исполненной условными знаками записи.

    Предъявление вещественных доказательств свидете­лям часто не имеет цели оказать помощь в оживлении памяти, а просто заменяет неудобное и даже невозмож­ное описание данного предмета. Иллюстрировать это можно следующим примером. На окраине Будапешта был найден труп женщины, задушенной мужским кашне. Следователь предъявил кашне дворникам, продавцам магазинов, работникам увеселительных заведений, нахо­дящихся в районе совершения убийства. Этот прием дал результат и привел к владельцу кашне, оказавшемуся убийцей, как это было установлено и доказано дальней­шим расследованием.

    Но предъявление вещественных доказательств иногда имеет цель мобилизовать память, как это было в следую­щем случае. У Г. на квартире изъяли однобортный ко­ричневый костюм, принадлежащий убитому К. Убийство было совершено за 4 дня до ареста и обыска. Обвиняе­мый объяснил, что костюм купил примерно год тому на­зад, но носил его редко. Была допрошена хозяйка квар­тиры. Она перечислила все костюмы, которые были у жильца, и при этом не упомянула о коричневом. Когда следователь описал ей этот костюм и спросил, не видела ли она его у обвиняемого, то та ответила отрицательно, а когда он ей был предъявлен, она вспомнила, что виде­ла, как Г. за 3—4 дня до ареста гладил такой костюм, но никогда его не одевал.

    Как уже отмечалось, с точки зрения освежения памя­ти свидетеля очень полезно иногда «предъявлять» ему большую совокупность вещественных доказательств-— место происшествия. Выезд на место происшествия с
    целью проведения допроса Иногда оказывается полез­ным даже в самых «ненадежных» случаях.

    Предъявление показаний других допрашиваемых следует осуществлять тоже с предупреждением возмож­ностей подсказки. С этой целью обычно предъявляются не протоколы в целом, а только зачитываются отдельные части их, могущие возобновить связи, освежить память, привести к припоминанию некоторых обстоятельств без подсказки самого содержания показания. Так, с целью оказания помощи в припоминании содержания какого-то разговора, предъявляются или зачитываются части про­токолов, относящиеся к обстоятельствам, но не к содер­жанию данного разговора.

    Часто во время прогулки, разговора с друзьями мы вдруг вспоминаем что-то и сами не знаем, как это уда­лось без видимой связи с местом прогулки или темой раз­говора. Бывает и так, что человек напрягает все свои усилия, чтобы припомнить какую-то дату, фамилию, но это никак не удается, и когда он уже потерял надежду, занялся другим делом, вдруг «случайно» вспомнит то, чего не мог вспомнить, когда сосредоточил на этом все внимание. Тактически использовать на допросе это явле­ние памяти представляется возможным в нескольких аспектах.

    Если допрашиваемый никак не может припомнить важную для следствия деталь и никакие приемы осве­жения его памяти не дали результата, нецелесообразно просить допрашиваемого, чтобы он «еще немножко по­думал», «постарался припомнить» и т. д., потому что это приводит только к усталости и не дает ожидаемого ре­зультата. В таких случаях лучше переменить тему раз­говора, побеседовать с допрашиваемым, может быть о постороннем, потом продолжить допрос по другим пунктам и только через некоторое время вернуться к тому вопросу, который допрашиваемый не мог при­помнить.

    Бывает и так, что допрашиваемый не может ответить на какой-то вопрос в начале допроса, а потом сам вспо­минает его. Поэтому в конце допроса, перед составле­нием протокола, еще раз рекомендуется повторить те вопросы, которые остались в ходе допроса без ответа.

    Если допрашиваемый в конце допроса или на повтор­ном допросе сообщит о таких обстоятельствах, которые
    он не смог припомнить, когда ему в первый раз был за­дан относящийся к ним вопрос, то следователю нужно подумать и проверить: не является ли такое «освежение» памяти результатом внушения со стороны следователя, других участников процесса или посторонних лиц. Но огульно проявлять «недоверие к таким фактам припоми­нания нельзя.

    Забывание — не механический процесс и обычно оно не является окончательным. Забытые факты оставляют след в памяти и иногда успешно восстанавливаются да­же при случайном возобновлении связей.

    Узнавание есть тоже способ воспроизведения. Узнать какое-то лицо, предмет или явление — это значит опознать его как уже бывшего в нашем опыте на основе воспроизведения его черт в памяти. Узнавание значи­тельно более легкий и по объему более широкий процесс, чем воспоминание и припоминание, и поэтому ряд так­тических мероприятий следует направлять на то, чтобы облегчить воспроизведение путем сведения его к этой более продуктивной форме.

    Венгерской следственной практике известен случай, когда 5 свидетелей видели сбежавшего после соверше­ния убийства преступника. Все они на допросах описали внешность убийцы по-разному и, несмотря на это, опо­знали его при предъявлении среди других, похожих на него лиц. Это лишний раз подчеркивает сделанный ранее вывод о том, что предъявление для опознания следу­ет проводить и в том случае, если свидетель или обви­няемый на допросе не может описать опознаваемый предмет или лицо и даже если данное им описание ошибочно.

    Особенно часто допрашиваемые затрудняются опи­сать приметы разных предметов домашнего обихода, орудий производства и т. д., хотя опознают их уверенно, и даже могут выбрать их из большого количества одно­родных предметов.

    Опознание имеет большее доказательственное значе­ние в тех случаях, когда свидетель или обвиняемый пред­варительно на допросе смог точно описать опознаваемые предметы. Но из более широкого объема узнавания, чем объем остальных форм воспроизведения, следует, что могут быть случаи достоверного узнавания и без пред­варительного описания примет опознаваемых лиц, ве­
    щей. Опознание рекомендуется производить и в «безна­дежных» случаях, в частности если овидетель дает под­робный словеоный портрет преступника, но не опознает его в лице задержанного. Это еще не исключает винов­ности последнего. Исходить из того, что «свидетель с такой хорошей памятью обязательно опознал бы пре­ступника», не всегда правильно.

    По экспериментальным данным «/возрастные разли­чия в продуктивности запоминания обнаруживаются в опытах как с узнаванием, так и с воспроизведением. Од­нако степень таких различий в обеих группах неодина­кова: при воспроизведении они выявляются в большей мере, чем при узнавании»[27]. Это свидетельствует о том, что в отношении допроса несовершеннолетних свидете­лей и потерпевших нужно стремиться еще больше ис­пользовать приемы, покоящиеся на процессах узнавания, в частности предъявление для опознания организовывать и в том случае, когда словесное воспроизведение было слабым.

    Иногда у допрашиваемых возникают большие труд­ности в описании местности. Венгерская следственная практика знает немало случаев, когда взломщики-реци- дивисты смогли показать места совершенных ими пре­ступлений, но описать их не смогли.

    Узнавание, как самый легкий процесс воспроизведе­ния, может быть использовано следователем еще в ряде случаев с целью облегчить припоминание некоторых, нужных с точки зрения расследования дела данных. По делу о взяточничестве свидетель рассказал, что, когда он был на приеме у бывшего начальника райжилуправле­ния П., тот оказал ему номер телефона и просил позво­нить поздно вечером. Он действительно позвонил ему; к телефону подошел П. и предложил встретиться. На встрече, происходившей в сквере, П. попросил взятку и пообещал за это благополучный исход дела.

    Важно было установить номер телефона. Свидетель смог назвать только две цифры из шести, и то неуверен­но. Следователь записал на лист бумаги 15 телефонных номеров, среди них был и номер телефона, установленно­
    го на квартире у П. Свидетель с полной уверенностью заявил, что на листке нет того номера, по которому он звонил П. Были установлены связи обвиняемого, из них три человека имели телефон на квартире. Когда эти но­мера были предъявлены свидетелю наряду с 5 вымыш­ленными номерами, он указал на один, который являлся номерам телефона женщины, с которой, по сведениям следователя, обвиняемый имел интимные отношения. Это показание свидетеля имело большое значение в деле разоблачения взяточника, не отрицавшего своего пребы­вания в установленное время на данной квартире, не подозревая, насколько это его уличает, решив, что речь идет только о проверке его алиби.

    Следственной практике известны и другие факты, когда свидетели или обвиняемые не смогли припомнить отдельных фамилий или имен, но уверенно «опознали» их в списке других фамилий или имен.

    То, что узнавание есть более легкий процесс по срав­нению с другими видами воспроизведений, широко используется педагогами при так называемой подсказке.

    Когда ученик затрудняется прочитать наизусть сти­хотворение, учитель подсказывает ему несколько слов, и он свободно продолжает чтение дальше. Следователь­но, подсказка помогает выявлять имеющееся в памяти, в мышлении содержание.

    Возникает вопрос, нельзя ли подсказку использовать и в интересах оживления памяти допрашиваемого.

    Подсказка в педагогической практике осуществляет­ся в основном двумя способами. В одних случаях педагог подсказывает следующую часть решения задачи, чтобы убедиться, может ли учащийся на основе подсказанной части решения довести задачу до конца. В других, педа­гог представляет несколько видов законченных решений, чтобы убедиться, сможет ли учащийся выбрать из них правильное.

    Второй вид подсказки по психологическому характе­ру очень близок с тем тактическим приемом допроса, когда следователь в своем вопросе перечисляет несколь­ко предметов или несколько признаков предмета, чтобы узнать, не видел ли свидетель один из них.

    Постановка вопроса в форме перечня предметов или признаков напоминает опознание, только в этих случаях для опознания «предъявляются» не лица или материаль­
    ные
    предметы, а понятия. Несмотря на такую большую разницу, нам кажется, что и здесь должно быть соблю­дено требование ст. 165 УПК, указывающее как в отно­шении предъявления для опознания живых лиц, так и фотокарточек, что их общее количество должно быть не менее трех. Выполнение указанного требования преду­преждает возможность догадки со стороны допрашивае­мого о желаемом для следователя ответе.

    Показание допрашиваемого в ответ на вопрос в фор­ме перечня тем ценнее, чем оно больше содержит при­знаков, не упомянутых в поставленном следователем вопросе. Как преподаватель судит о знании ученика не просто по пересказу подсказки, а по развитию ее, по но­вым элементам, содержащимся в ответе, так и с точки зрения следствия доказательственное значение прежде всего имеет та часть ответа, которая выходит за рамки сведений, содержащихся в заданном вопросе.

    Проблема допустимости подсказки в допросе неиз­бежно приводит к постановке вопроса о допустимости наводящих вопросов.

    И подсказка, и наводящий вопрос имеют в своей основе психологический процесс узнавания, но при под­сказке допрашиваемый узнает содержание своей памяти, а при наводящем вопросе он узнает содержание желае­мого ответа, а внушающим действием вопроса является мнимое воспризнание того, что на деле отсутствует в памяти. Отсюда категорический ответ на поставленный нами вопрос: недопустимо на допросе задавать вопрос, подсказывающий, допрашиваемому, какой ответ для следователя является желанным.

    УПК РСФСР и в ст. 158 о порядке допроса свидете­лей, и в ст. 165 о порядке предъявления для опознания указывает, что «наводящие вопросы не допускаются». Запрещает задавать свидетелю наводящий вопрос и ст. 113 УПК ЧССР.

    «Наводящим вопросом называется такой вопрос, в са­мой формулировке которого содержится и ответ на него»1.

    Допустимость или недопустимость наводящих вопро­сов решается криминалистами по-разному. Одни не воз­
    ражают против их применения[28]. Другие считают, что «наводящие вопросы —зло, но без них обойтись невоз­можно»[29]. Проф. Строгович считает недопустимой поста­новку наводящих вопросов вообще «потому, что дости­гаемое такими вопросами наведение свидетеля на ответ, желательный следователю, приводит часто к неправиль­ному ответу: свидетель показывает не то, что он сам знает, а то, что ему подсказал следователь, особенно если сам свидетель не помнит данного факта или помнит его неотчетливо, не уверен в том, что было в действитель­ности»[30].

    Требование недопустимости постановки наводящих вопросов польский криминалист Хорошовский считает неосуществимым. Он пишет: «Нельзя так педантично избегать наводящих вопросов, как этого хочет Строгович (несомненно, что сам факт предъявления свидетелю протоколов допроса других свидетелей, как указано у Строговича, является рекомендацией применения силь­ного внушения). Требование — всегда избегать всякие наводящие вопросы — полностью осуществить невозмож­но. Не только содержание вопросов, но часто даже сама связь с другими вопросами, даже изменение интонации голоса, акцентирование на отдельные слова, жесты, ми­мика (выражение удовольствия или разочарования отве­том), какие-либо дополнительные замечания — все это имеет элементы внушения. Нормальный допрос полон такими непреднамеренными, непроизвольными наводя­щими фактами. Действительно, необходимо по мере возможности их избегать»[31].

    Возражения проф. Хорошовского нам кажутся не вполне обоснованными. Следователь может и должен скрыть перед допрашиваемым связь между вопросами, желаемыми с точки зрения следственной версии, счи­таемой им основной, но не должен выдавать свои мысли интонацией голоса, жестами, мимикой, не должен выра­
    жать удовольствия или разочарования ответом и т. д. И каждый следователь знает, что это возможно. Но прав Хорошовский в том отношении, что внушающе может действовать не только содержание вопроса, но и его связь с другими вопросами, очередность задаваемых во­просов, интонация, жесты и т. д.

    В буржуазной литературе есть ряд попыток система­тизировать и установить разновидности наводящих воп­росов по степени содержащегося в них внушения. Так, Штерн делит вопросы в зависимости от степени внуше­ния «от безразличной до насильственной» в зависимости от их формы и содержания на шесть видов[32].

    Основным пороком таких систем является то, что они не учитывают места вопроса в ряде других. При этом не принимаются во внимание метод задавания самого воп­роса (акцентирование, жесты, мимика следователя) и личность допрашиваемого. Например, Штерн считает, что «вопрос на выбор, да или нет» («была ли собака на картине?»), содержит в себе самое слабое внушение: «...дано предположение о факте, которого до вопроса, может быть, и не было в памяти свидетеля, и таким об­разом в этой невинной форме заключается внушение утвердительного ответа»[33].

    Но внушающее действие зависит не только от этого одного вопроса. Большое значение имеет также его место в ряде других вопросов. «Внушающее действие всякого вопроса,— пишет Шеварев,— очень усиливается, если мы
    сначала задаем внушающий вопрос, наталкивающий на
    верный ответ, а затем такой же по типу внушающий вопрос, наталкивающий на ложный ответ. Например, мы спрашиваем: «Был ли в комнате шкаф?» (на самом деле он был в комнате). Потом спрашиваем: «Был ли там стол?» (на самом деле стола там не было)»[34].

    Приведенный пример показывает, как возрастает вну­шаемость допрашиваемого с ростом его доверия к сле­дователю, и подчеркивает особую важность требова­ния, предъявленного к следователям социалистических стран,— остерегаться задавать наводящие вопросы в си­лу особого доверия к ним со стороны допрашиваемых.

    Внушающее действие вопросов зависит и от личности допрашиваемого. Малолетние и несовершеннолетние легко поддаются внушению, и на них, как правило, дей­ствительно самое большое внушающее влияние оказы­вают вопросы, содержащие в себе намек на желаемый ответ. Взрослые уже легче улавливают грубые попытки внушения, чем более незаметные, тонкие приемы.

    Некоторые авторы, в общем рекомендующие остере­гаться задавать наводящие вопросы, в отдельных случаях делают исключения. В частности, проф. Хорошовский считает целесообразным «сознательно использовать на­водящие вопросы, например, с целью проверки сопротив­ления свидетеля внушению, что характеризует его пока­зания в специальном свете»[35]. Авторы книги «Тактика допроса на предварительном следствии» тоже делают из общего правила одно исключение. По их мнению, «наво­дящие вопросы можно ставить тогда, когда свидетелю уже задавался вопрос о том же факте в правильной фор­ме и он ответил на него, но следователь хочет проверить, насколько допрашиваемый уверен и тверд в своем суж­дении»[36].

    Оба предложения по сути дела сводятся к реконст­рукции проведения своеобразного психологического эксперимента внушаемости допрашиваемого. Нам ка­жется недопустимым такой метод проверки показаний, ибо он запутает допрашиваемого и в конце концов лишит возможности даже его самого различать, что он сам

    вспомнил и что показал под внушающим действием на­водящего вопроса.

    Чувство знакомства отличается от узнавания отсутствием связей образа с другими представлениями. В этих случаях человек помнит, что где-то слышал, где- то видел и т. д. Предъявленный предмет или лицо он не может связать ни по времени, ни по месту с другими, с представлениями о других предметах, лицах. Показание о чувстве знакомства не имеет доказательственного зна­чения. Оказание помощи в припоминании связей без подсказки и внушения трудно осуществимо. Помощь в припоминании таких связей нужно попытаться оказать в соотношении данного предмета, лица к определенным группам. Такие вопросы, как «в кругу друзей, родствен­ников, сослуживцев, соседей и т. д. видели ли данного человека?, «давно ли видели его?», «не помните ли, в ка­ком городе?» и т. д., иногда могут помочь освежить па­мять допрашиваемого.


    Некоторые особенности мышления и использование их для получения правдивых показаний

    I

    Под процессами формирования показаний обычно понимают только процессы ощущений, восприятий и памяти. Нам это положение кажется неправильным. По­казание излагается в речевой форме, оно обдумывается перед изложением, т. е. в его формировании значитель­ную роль играет мышление.

    Изучение конкретных форм реконструкции сохраняе­мого в памяти материала показывает, что изменение его происходит вследствие мыслительных операций над ним. Все психологические процессы человека осуществляются в тесной взаимосвязи. Ко всем органам чувств, как и «к нашему глазу, присоединяются не только еще другие чувства, но и деятельность нашего мыш­ления»[37].     *

    Неотделимы от мышления и остальные психологиче­ские процессы.

    Буржуазные криминалисты и процессуалисты не ви­дели и не видят этого единства психических процессов. Исходя из своих идеалистических положений они резко отделяли мышление от ощущений и других психических процессов и вслед за тезисом Канта о том, что наши чув­ства не обманывают «не потому, что они всегда правиль­ные, а потому, что они вовсе не рассуждают», считали, что, «пока суждение не замешано в ощущении, в нем не


    может быть ошибки; только тогда, когда суждение вме­шалось в чувство, возможна ошибка».

    На основе подобных рассуждений, по которым мыш­ление не «присоединяется» к работе органов чувств, а только мешает им в познании мира, возникло требова­ние, призывающее допрашиваемого к передаче «лично известных ему обстоятельств, а не своих суждений и мнений о них»[38]. Такого же мнения придерживаются и не­которые советские юристы; например Р. Д. Рахунов счи­тает, что «свидетель должен в своих показаниях изла­гать только факты», хотя и сам признает, что «свидетель обычно не в состоянии избегнуть в своем показании оценки воспринятых им фактов. Суждение свидетеля о воспринятом представляет собою логическую форму вы­ражения мысли, является актом мышления», и, даже «нельзя игнорировать то, что в практике возможны слу­чаи, когда показания свидетеля, носящие характер суж­дения, не только не подлежат устранению, а представ­ляют значительную ценность для судебно-следственных органов»[39].

    Исключение суждения из показания — невыполнимое требование. Понятие и суждение есть начальные формы познания, форма мышления. Допрашиваемый не только в своей памяти должен возобновить образ прошлого опыта, но и словесно оформить это воспроизведение. По­этому требовать, чтобы в показаниях не было суждений, значит требовать, чтобы показания не состояли из пред­ложений. Но даже если предположить возможность вы­полнения такого требования ради исключения из по­казаний продуктов мышления, то после ликвидации предложений еще остаются слова, выражающие поня­тия, а понятия тоже являются формами мышления, ибо, как учит Ленин, «всякое слово (речь) уже обоб­щает»[40].

    При рассмотрении вопросов восприятия мы отметили уже, что условием восприятия является понимание. А по­нимание как отражение сущности предметов, явлений
    материального мира есть результат обобщений, резуль­тат мысли. Язык есть непосредственная действительность мысли[41]. Воспринятые предметы, явления не могут быть воспроизведены на допросе вне форм мышления.

    «Суждение,— пишет М. С. Строгович,— является не­обходимой формой любого высказывания свидетеля так­же и в тех случаях, когда свидетель только сообщает факт, не делая никакого вывода и не давая никакой его оценки»[42]. Хорошовский тоже считает, что «нельзя требо­вать от свидетеля, чтобы он давал показания только о том, что он лично воспринял, и не давал некоторых сво­их суждений; каждый человек, воспроизводящий вос­приятия, прежде всего высказывает свои суждения, оценку, классификацию и другие мысли». В суждениях проявляется неразрывное единство рационального и чувственного познания.

    Для правильного решения данной проблемы следует прежде всего разграничить два вопроса, а именно:

    а)  что имеет доказательственную силу;

    б)  что должен и может сообщить допрашиваемый.

    Представляется, что из ряда суждений, имеющих до­казательственную силу, не следует исключать мнение (оценочное суждение) свидетеля. Когда свидетель дает, например, показание о пространственных отношениях, он почти всегда (за исключением тех случаев, когда в основе показания лежат измерения, произведенные са­мим свидетелем или другим лицом в его присутствии) излагает свое оценочное суждение. Это не означает, что каждое оценочное суждение имеет одинаковую доказа­тельственную силу. Оценка и проверка их осуществляет­ся по общим правилам оценки и проверки показаний. Однако неправильно было бы исключать их из показа­ний, имеющих доказательственное значение, без их оцен­ки и проверки конкретно в каждом отдельном случае. Доказательственное значение того или иного сужде­ния зависит не от вида суждения, а от его фактической основы.

    Умозаключения допрашиваемого имеют чрезвычайно большое тактическое значение. Из них можно делать вы­воды о правильности изложения фактов допрашивае­
    мым, а еще чаще выводы о наличии таких, иногда очень важных для следствия фактов, о которых еще не было речи в показании. Тактически неправильно поступает тот следователь, который, слушая умозаключения допра­шиваемого, постоянно перебивает его: «Вы не рассуж­дайте!», «Говорите только о фактах!» и т. п. Это, с одной стороны, мешает установить контакт между следовате­лем и допрашиваемым, обижает последнего, а с другой стороны, поскольку допрашиваемый часто не в силах отделить факты от выводов, приводит к тому, что допра­шиваемый не сообщает не только выводы, но и сведения об известных ему фактах. Отделить выводы от фактов — это дело следователя, и если он терпеливо выслушает показание допрашиваемого, то получит возможность вы­яснить нередко даже такие факты, о которых допраши­ваемый иначе не рассказал бы и о которых, может быть, сам следователь тоже не догадался бы спросить допра­шиваемого.

    Многие из допрашиваемых, излагая свои выводы на допросе, не подтверждают их фактами. В аналогичных случаях следователь должен попытаться выяснить у до­прашиваемого, какие факты послужили основанием для выводов. Например, характеризуя личность обвиняемого или его отношение к окружающим, в частности к жертве преступления, свидетели часто заявляют, что обвиняе­мый— грубый человек, пьяница, между ним и жертвой были неприязненные отношения, он жил явно не по сред­ствам и т. д. И в этих случаях требуется конкретизиро­вать данные показания, например выяснить, какие слу­чаи покупки дорогих вещей помнит свидетель и т. д. Ко­нечно, нельзя предполагать, что свидетель расскажет о всех моментах — он может их не помнить, но чем больше перечислит он конкретных фактов, тем яснее будет осно­вание сделанного им обобщения. Возможны и такие слу­чаи, когда допрашиваемый не может указать на факти­ческую основу своего умозаключения, предположения, когда «человек окончательно помнит».

    Такие показания могут иметь определенное оператив­но-розыскное значение и служить ориентиром для рас­следования, но они не имеют никакого доказательствен­ного значения. Так, в одном случае мать изнасилованной, а потом убитой студентки показала, что она подозревает в совершении преступления студента Г. При этом она не
    смогла подтвердить ничем свое заявление. Несмотря на то, что Г действительно был еще в тот же день аресто­ван при реализации награбленного имущества и сам признался в преступлении, ясно, что показания матери потерпевшей не имеют никакой доказательственной цен­ности. Следственная практика знает немало случаев противоположного характера, т. е. когда потерпевшие высказывали необоснованное подозрение в отношении определенных лиц и такое подозрение на следствии не подтверждалось. Поэтому к таким высказываниям сле­дует относиться очень осторожно, в частности на их основе нельзя производить следственные действия, ущемляющие права заподозренных лиц (аресты, обыски и т. д.), и одновременно с их проверкой нужно продол­жать работу по проверке всех следственных версий, на­меченных следователем.

    Встречаются случаи, когда следователь, располагая некоторыми фактами, на допросе прямо так ставит воп­рос, чтобы услышать в ответ некоторые выводы допра­шиваемого. Этот тактический прием по сути дела тоже направлен на получение нового фактического материа­ла, а не выводов.

    Когда следователь задает вопросы такого характера: «По вашему мнению, что может быть причиной ава­рий?», «Как вы считаете, кто внес эти записи в данный документ?», «Чем вы можете объяснить, как могли ваши пальцевые отпечатки оказаться на месте происшествия?» и т. д., то он интересуется -не выводами допрашиваемого, а просто считает, что таким путем легче подойти к инте­ресующему его факту. Ясно, что после ответа на та­кой вопрос последуют новые вопросы: «Почему счи­таете так?», «На основе каких фактов объясняете так?» и т. д.

    От фактов к выводу и от вывода к новым фактам — таков путь допроса и тогда, когда следователь до начала допроса обвиняемого предъявляет ему собранные дока­зательства, уличающие его, или рассказывает о них и допрос начинает с вопроса о правильности вывода о его виновности, сделанного следствием на основе перечис­ленных фактов. Однако такой прием допустим лишь в случае, если эти доказательства достаточно веские, неоп­ровержимые и следователь уверен, что их предъявление приведет к признанию обвиняемого. В противном случае
    достигается противоположный результат. Обвиняемый не признается и, ознакомившись с доказательствами, ко­торыми располагает следствие, получает новые возмож­ности затруднить следствию доказать его вину.

    Иногда бывает и так: допрашиваемый сообщает о фактах, и на основе их следователь делает выводы и спрашивает о согласии с ним допрашиваемого. Цель это­го тактического приема различна. В одних случаях сле­дователь проверяет, правильно ли он понял допрашивае­мого, в других — не знает ли допрашиваемый еще о каких-то фактах, о которых он забыл рассказать, в треть­их— допрашивающий таким способом демонстрирует противоречивость сообщенных фактов между собой или другим доказательствам, в четвертых, когда обвиняемый отрицает свою вину, а сообщаемые факты указывают на нее, то указанным путем иногда возможно получить искреннее признание. Так, при проверке алиби обвиняе­мого свидетель не мог назвать время, но в ответ на воп­рос следователя подробно рассказал, что он делал до встречи с обвиняемым. Следователь суммировал необхо­димое для названных обвиняемым действий время и спросил: «Значит ваша встреча с К. состоялась примерно в 12.30?» Свидетель ответил, что нет, «видимо, я о чем-то еще забыл вам сообщить, потому что наша встреча имела место позже. Дайте еще подумать.., да, я чуть было не забыл, что встреча состоялась после кино...»1.

    Выводы свидетеля не имеют доказательственного зна­чения независимо от того, правильны ли они или непра­вильны. Несмотря на это, следователь предъявляет ино­гда доказательства или принимает другие меры, чтобы свидетель исправил свои ошибочные выводы. Это может иметь важное тактическое значение, потому что непра­вильные выводы иногда мешают свидетелю вспомнить некоторые обстоятельства, о которых он может вспом­нить в свете правильных умозаключений.

    Обвиняемые, особенно по делам о преступлениях, со­вершенных по халатности, неосторожности, признают факты, подтверждающие их виновность, но в то же вре­мя не признают себя виновными. Указание на единст­венно возможный правильный вывод из таких фактов может привести к признанию обвиняемого.

    Так, в деле о нарушении техники безопасности обви­няемый не признал себя виновным и в свое оправдание рассказал, что в день несчастного случая находился в командировке. Он рассказал, что не проинструктировал потерпевшего своевременно о соблюдении норм техники безопасности, хотя это и входило в его обязанности. Рас­сказал он также и о том, что знал о неудовлетворитель­ном состоянии противоаварийной преграды и даже рас­порядился устранить этот недостаток, но не проверил, выполнено ли это его указание. Когда следователь сум­мировал эти факты и указал на единственно возможный вывод из них об ответственности обвиняемого, последний понял несостоятельность своего оправдания и признал себя виновным.

    Здесь нужно еще отметить и то, что не все выводы, умозаключения допрашиваемого выдают себя сразу как таковые. Иногда допрашиваемый сообщает свои выво­ды, как бы сообщая о непосредственно им воспринятом факте. Особенно это относится к умозаключению об от­ношениях времени и пространства. Когда допрашивае­мый говорит: «Это было утром в половине девятого», то такие показания могут быть простыми оценочными суж­дениями, но могут быть также и выводами из сложных умозаключений. Может быть, допрашиваемый оценил расстояние «на глаз», а может быть, рассчитал, что пере­крыл бы его медленным шагом за полчаса, и из этого делает вывод, что оно равно 2 км. Может быть, свидетель знает, что событие было утром в половине девятого, по­тому что посмотрел на часы, или может быть, сделал такой вывод в связи с появлением почтальона, обычно проходящего именно в это время. Выяснить, сообщает ли допрашиваемый о восприятии или факте или он сделал вывод из других фактов, чрезвычайно важно с точки зре­ния оценки и проверки этого показания.

    Если допрашиваемый не помнит какие-то обстоятель­ства, имеющие значение для расследования преступле­ний, то нужно стремиться создать «контекст». Рекомен­дуется задать такие вопросы, которые связаны с данными обстоятельствами и на которые, вероятно, до­прашиваемый сможет ответить. Такая тактика обычно оказывается более удачной, чем голословные призывы к допрашиваемому: «Подумайте, может вспомните» — и т. д.

    В случае затруднений, возникающих у допрашивае­мого в речевом оформлении содержания воспроизведе­ния, нужно попытаться установить с ним контакт, соз­дать непринужденную обстановку, разъяснить допра­шиваемому, что может рассказать все своими словами, показать жестами трудную позу или расположение ве­щей и, наконец, пойти на место. Это может способство­вать преодолению указанных трудностей.

    Нередко следователь знакомит допрашиваемого с терминологией, например разъясняет свидетелю автодо­рожного происшествия, что такое проезжая часть, обо­чина и т. д., чтобы тот мог более точно описать виденное им событие. Последний прием особенно необходим, если допрашиваемый некоторые обозначения употребляет в неправильном значении.

    Затруднения, возникающие у допрашиваемого в рече­вом оформлении при воспроизведении, с точки зрения допроса имеют и некоторую положительную сторону. Дело в том, что они часто помогают следователю разли­чать добросовестное показание от недобросовестного. Нередко слишком гладкие показания и показная уве­ренность допрашиваемого настораживают следователя и, как впоследствии выясняется, обычно не без основа­ния. Лжесвидетели и обвиняемые, дающие ложные пока­зания, как правило, не затрудняются в речевом оформ­лении своих показаний. В ложном показании почти всег­да все гладко, ничего не забыто, нет пробелов, а в добро­совестном показании, как правило, имеются и забытые детали, и пробелы, и речевое оформление его выглядит менее гладко. Нередко лжесвидетель или обвиняемый, бойко и плавно рассказав о заранее придуманном, под­готовленном, «затрудняется» ответить на вопросы, осо­бенно если они для него неожиданны, хотя и безобидны, и ответ на которые известен допрашиваемому (например, касается условий или обстоятельств его жизни).

    Допрашиваемый, желающий дать правдивые показа­ния, ответит на такие вопросы незамедлительно, уверен­но, а те, кто не желает давать такие показания, обдумы­вают, какое отношение этот вопрос может иметь к делу, какой ответ будет целесообразным с их точки зрения, оттягивают время, переспрашивают и т. д. Следить за изменениями уровня речевого оформления показания тактически очень важно. Исчезновение уверенности в

    показаниях, появление паузы, снижение связности — все это сигнализирует о том, что показание перешло из об­ласти легкого воспоминания в область трудного припо­минания, а при допросе обвиняемого, отрицавшего свою вину, является симптомом того психологического пункта, за которым часто следует признание.

    Словесное оформление кроме самого содержания воспроизведения очень часто включает в себя еще опре­деленную оценку допрашиваемым достоверности его по­казания. Оценка проявляется иногда в уверенном или неуверенном тоне рассказа, нередко в словах «кажется», «если память не изменяет», «вероятно», «наверняка» и т. д., а в отдельных случаях в высказанном суждении допрашиваемого в виде: «Это помню хорошо», «Вижу перед глазами, как будто сегодня было», «Помню очень смутно» и т. д. Естественно, возникает вопрос, какое зна­чение имеет оценка допрашиваемым адекватности его воспроизведения своим восприятиям, как она должна повлиять на ту оценку, которую следователь дает этим показаниям, на их доказательственную силу. Возникно­вение уверенности в правильности воспроизведения, под­тверждение его правильности, как пишет Л. Б. Занков, «нередко... достигается путем рассуждений»[43]. В этих слу­чаях, как правило, допрашиваемый сам или же в ответ на вопрос следователя сообщает о фактах, на основе которых он сделал вывод о правильности своего пока­зания. Проверив наличие указанных фактов, нетрудно убедиться в правильности или несостоятельности сужде­ния допрашиваемого о соответствии его воспроизведе­ния фактам.

    Однако уверенность в правильности воспроизведения не всегда подтверждается путем рассуждения. Подтвер­ждение обычно «происходит в виде воспризнания того, что воспроизведено. Человек отмечает, что воспроизведе­но им — есть то самое, что нужно было припомнить»[44]. Следственная оценка и проверка такого подтверждения, конечно, намного более проблематична, чем подтвержде­ния, основанного на анализе фактов[45].

    Опыт показал, что уверенность даже добросовестного допрашиваемого в достоверности своего показания не всегда совпадает с его объективной правильностью. Бывают случаи, когда допрашиваемый добросовестно заявляет о своей убежденности и полной уверенности в соответствии своего показания, имевшего место на деле, фактам, а впоследствии показание оказывается неправ­дивым, и наоборот, иногда допрашиваемый заявляет о своей неуверенности, а дальнейшее следствие подтвер­ждает правильность показания.

    П. П. Блонский[46] считает, что образная память, не­смотря на ее уверенность, характеризуется бессистем­ностью и большим количеством вариаций, что человече­ская память является по преимуществу вербальной, человек прибегает к возможности вспоминать с помощью образов при довольно значительном забывании[47]. Но он не учитывает индивидуальные разновидности преоблада­ния того или иного вида памяти. Поэтому заявления допрашиваемого, свидетельствующие о том, что основой уверенности его высказываний служит образная память, должны повышать в глазах следователя значение такого показания, если он уже имел возможность убедиться в наличии хорошей и сравнительно стойкой «художествен­ной» памяти у допрашиваемого.

    С другой стороны к этому вопросу подошел Занков. Его наблюдения свидетельствуют о том, что «уверен­ность в правильности воспроизведения и ее соответствие
    объективному положению гораздо чаще при осмыслен­ном воспроизведении материала. Наоборот, когда вос­произведение происходит механически, наблюдается неуверенность, а также расхождения между субъектив­ной оценкой воспроизведения и его объективной пра­вильностью»1.

    Из указанных ранее результатов психологических исследований можно сделать вывод о том, что заявление допрашиваемого об уверенности в правильности своих воспоминаний усиливает доказательственное значение его показаний, если анализ последних указывает на осмысленность памяти. Как правило, невелико значение уверенности воспроизведения в том случае, если оно основано на образной или механической памяти. При этом некоторые виды выражения уверенности в досто­верности воспроизведения сами свидетельствуют об об­разном характере памяти (например, «будто и сейчас вижу» и т. д.). Эти выводы общей психологии нуждают­ся в дальнейшей проверке их использования в кримина­листической практике.

    Закон (ст. 160 УПК) предоставляет свидетелю и об­виняемому (ст. 152 УПК) в случае его просьбы право собственноручного написания показания. В таких слу­чаях воспоминание оформляется не в устной форме, а в письменной речи. Возникает вопрос: влияет ли, и если да, то как, на содержание показания такой порядок его оформления.

    Несомненно, что письменное показание, как правило, будет более сжатым, чем устное. А это, в свою очередь, отрицательно может влиять на его качество, ибо допра­шиваемый может не знать, какие обстоятельства имеют значение для расследования дела, и может упустить в показании очень важное. Письменное оформление пока­зания может быть затруднительным для человека, не владеющего достаточно хорошо пером, что опять отри­цательно отражается на качестве показания. Человек, хорошо владеющий пером, старается свое показание сти­листически красиво оформить, придать ему логически стройную форму, что даже неосознанно может привести к восполнению пробелов, имеющихся в его воспомина­ниях.

    При изложении показаний в письменном виде отсут­ствует личный контакт между следователем и допраши­ваемым, нет возможности по ходу дела выяснять неяс­ные, непонятные части показания, задавать дополнитель­ные, контрольные вопросы и т. д. Все это говорит о том, что письменное изложение допрашиваемым показания не должно заменять допроса. Оно только может допол­нять его.

    Первое воспроизведение имеет относительно устой­чивый характер и налагает свой отпечаток на повторные показания. Особенно устойчивый характер оно имеет, если оформляется письменно. Это подчеркивает значение соблюдения нормы уголовно-процессуального кодек­са о том, что письменному изложению показаний должен предшествовать допрос, а не наоборот, и возможность написать свои показания собственноручно допрашивае­мому предоставляется только в случае его просьбы после дачи им показаний.

    Воспроизведение всегда связано с мышлением. Про­шлый опыт воспроизводится в своих ассоциативных свя­зях, а «ассоциация,— пишет Рубинштейн,— сама есть форма синтеза, за которым стоит анализ»[48].

    На допросе следователь предлагает что-то вспомнить и рассказать или объяснить какие-то обстоятельства, т. е. ставит задачу. Допрашиваемый излагает не все, что ему «в голову приходит» в связи с поставленной перед ним задачей. Прежде всего решает вопрос о том, хочет ли он или не хочет выполнить задачу, поставленную следова­телем. И в решении данного вопроса опять-таки основ­ная роль принадлежит мышлению, ибо «все, что побуж­дает к деятельности отдельного человека, неизбежно про­ходит через его голову, воздействуя на его волю»[49].

    Допрашиваемый рассуждает, обдумывает ответ не только с точки зрения поставленной следователем зада­чи, но и с точки зрения своих «внутренних» условий. Такими внутренними условиями мышления человека, по мнению Рубинштейна, могут быть «личностные особен­ности мыслящего субъекта, его мотивация, выражаю­щаяся в том или ином отношении к задаче, его установ­
    ки, прошлый опыт и приобретенные знания, его способ­ности»[50].

    Учет особенностей личности допрашиваемого являет­ся важнейшим условием правильной тактики допроса, но данный вопрос выходит за рамки настоящего исследо­вания. Здесь мы разберем только те тактические вопро­сы допроса, которые связаны с мотивами допрашивае­мого, выражающимися в его отношении к задаче, поставленной перед ним следователем.

    II

    Основные мотивы, отношение допрашиваемого к за­даче, поставленной перед ним, характеризуются положи­тельно или отрицательно. В зависимости от положи­тельного или отрицательного решения вопроса мы и говорим о добросовестном[51] или недобросовестном допра­шиваемом. Такое деление носит, конечно, условный характер в том отношении, что общая характеристика добросовестности или недобросовестности не всегда определяет отношение допрашиваемого в равной мере ко всем вопросам, задаваемым следователем, и что недо­бросовестный допрашиваемый под влиянием правильной тактики допроса может превращаться в добросовестного или, наоборот, добросовестный допрашиваемый под влиянием разных факторов, в том числе и неправильной тактики ведения допроса, превращается иногда в недо­бросовестного. Вопрос усложняется еще тем, что мотивы допрашиваемого часто противоречат друг другу, между ними идет борьба, в ход которой должен вмешиваться следователь, обеспечивая победу именно тех из них, ко­торые побуждают допрашиваемого говорить правду. Такое вмешательство и является в конечном счете сутью многих приемов тактики допроса. Вот почему на указан­ном вопросе мы остановимся подробно.

    Преобладающее большинство свидетелей, граждан социалистических государств, на допросах руководству­ются желанием оказать помощь органам расследования, быть полезными обществу, сознанием важности граж­данского долга, что должно проявляться в даче правди­вых показаний. Но из этого вовсе не следует, что у доб­росовестного свидетеля могут быть только такие, с точ­ки зрения допроса благие побуждения. В ряде случаев у него могут появиться боязнь мести со стороны обви­няемого или его приятелей, жалость к обвиняемому или его семье и другие мысли и чувства, побуждающие скры­вать истину.

    Добросовестный свидетель характеризуется вовсе не полным отсутствием таких мотивов, а именно тем, что у него положительные с точки зрения допроса мотивы настолько преобладают над отрицательными, что между ними даже не возникает борьбы или во внутренней борь­бе положительных и отрицательных побуждений верх одерживает гражданский долг—говорить правду. Мо­тивы деятельности человека направлены на достижения разных целей. П. А. Рудик подразделяет их следующим образом:

    «1. Стремление к результату безотносительно к тем действиям, с помощью которых он достигается.

    2.   Стремление к самой деятельности, иногда безотносительно к ее результату. В этом случае человек находит удовлетворение просто в проявлении своей ак­тивности в данном виде деятельности, например, в игре, даже если она и не приводит к определенным резуль­татам.

    3.   Стремление получить общественную оценку своей деятельности, а через нее и своей личности... Часто отсутствие такой оценки или ее несоответствие ожида­ниям человека могут вызвать у него потерю интереса к данному виду деятельности»[52].

    В практике допроса стремление к «самой деятельно­сти», т. е. к даче показаний, безотносительно к результа­ту ее встречается у некоторых психопатов (истериков, сутяжников), и это, как выходящее за рамки нормальной психологической деятельности, не является предметом настоящего исследования. Такие лица на допросе обыч­
    но выдают себя, стремясь «показаться», выделиться, обратить на себя внимание, оказаться в центре внима­ния (истерики) или всех подозревать и обвинять, везде видеть и разоблачать злоупотребления, представлять себя в роли единственного борца за правду и справед­ливость, всюду и всеми обижаемого и преследуемого единственно за это свое качество (сутяжники).

    Следователь в подобных случаях должен направить таких лиц на судебнопсихиатрическую экспертизу. Их показания, как правило, малоценны.

    Для определения тактики допроса свидетелей боль­шое тактическое значение имеет учет остальных двух ви­дов стремлений, т. е. стремления к результату действия и к ее общественной оценке.

    Если следователь невнимательно слушает свидетеля, к допросу его относится как к ненужной формальности, делает вид, что ему уже все известно, о чем сообщает свидетель, или даже прямо заявляет об этом, то такими тактически неправильными действиями он способствует победе во внутренней борьбе не положительных мотивов, а отрицательных побуждений. Следователь должен по­нимать, что своим поведением на допросе он дает как бы оценку деятельности свидетеля. Несоответствие оценки ожиданиям свидетеля, отсутствие интереса к его пока­заниям приводит к потере интереса к ним и у самого свидетеля, что отрицательно может сказаться на резуль­татах допроса. В то же время следует подчеркнуть, что внимание и интерес со стороны следователя к показа­ниям добросовестного свидетеля должны быть, по воз­можности, равномерными. Рекомендуется остерегаться всякого внушения: проявленный следователем интерес к отдельным частям показаний и безразличие к другим может показать свидетелю желаемый результат допроса и таким образом стать фактором внушения.

    У недобросовестного свидетеля одерживают верх мотивы, отрицательные с точки зрения допроса.

    Вопрос о том, дать или не дать правильные показа­ния, часто решается в борьбе нескольких, часто проти­воречивых мотивов, в активной работе сознания, в зави­симости от мировоззрения, установок, идеалов, интере­сов личности допрашиваемого. Отсюда вытекает важный для тактики допроса следующий вывод: следователь должен и до, и во время допроса изучать личность до­
    прашиваемого, его мировоззрение, интересы, мотивы, которыми он руководствуется на допросе. Мотивы эти выявляются путем анализа личности допрашиваемого, его поведения на допросе, взаимоотношений с другими участниками процесса, отношения к факту преступления, сопоставления его показаний с другими доказательства­ми, а также различных частей показаний дан.ного лица или его показаний, данных в разное время. При этом должны быть выявлены как отрицательные, так и поло­жительные мотивы. Последние в какой-то мере имеются даже у самого недобросовестного допрашиваемого, и их выявление дает ключ следователю для их укрепления. Обычно в работах по криминалистической тактике в от­ношении допроса недобросовестных свидетелей говорит­ся только о выявлении мотивов лжи. Это не совсем пра­вильно, потому что следователь в борьбе с ними должен знать и те противостоящие им мотивы, на которые он опирается, которые он сознательно укрепляет в борьбе с отрицательными побуждениями допрашиваемого.

    Желательно, чтобы следователь выявил мотивы, по­буждающие свидетеля к даче неправильных показаний, еще до того, как он изложил показания. Нужно поста­раться предупредить дачу ложных показаний, потому что свидетелю позже от них труднее будет отказаться, поскольку к прежним мотивам лжи прибавляется еще мотив нежелания признаться в лжесвидетельстве. Часто раскрытие этих мотивов, показ, что они известны следо­вателю, бывают достаточны для отказа от них допраши­ваемого.

    Так, если следователь, прежде чем приступить к до­просу, расскажет свидетелю, например, что он знает, что члены семьи обвиняемого были у него, пытались его уговорить дать ложные показания, но в то же время выражает надежду получить от него правдивые показа­ния, объясняет значение таких показаний, а может быть, и уголовноправовую ответственность за лжесвидетельст­во— этого обычно бывает достаточно, чтобы изменить возможное намерение свидетеля говорить неправду.

    В литературе приводятся попытки составить перечень возможных мотивов лжи или сокрытия истины свидете­лем. Но обычно сами авторы признают приводимый ими перечень лишь примерным и далеко не исчерпывающим. Это вполне понятно, так как мотивы человеческой дея­
    тельности чрезвычайно многосторонни, различны. Любая классификация приводит к зачислению в одну группу таких разных мотивов, которые требуют от следователя иного тактического подхода.

    Перечни основных мотивов лжесвидетельствования, чаще всего встречающихся в следственной практике, могут иметь практическое значение только постольку, поскольку они ориентируют следственного работника на необходимость активного их выявления в ходе расследо­вания. Интересную попытку сделали в свое время проф. И. Н. Якимов и П. П. Михеев в работе «О допросе». Для определения тактики допроса в зависимости от разных мотивов лжесвидетельствования ими были составлены таблицы «Причины лжи или сокрытия истины свидете­лем» и «Способы добиться истины в показаниях»[53].

    Однако в них отсутствовали такие, на практике отно­сительно часто встречающиеся мотивы, как корысть, под­куп, подговор и т. д.

    Тактические указания тоже носят ориентировочный, примерный характер, но тем не менее содержат некото­рые полезные советы для следователя.

    Положительные моменты у допрашиваемого могут быть подкреплены в зависимости от обстоятельств дела и личности допрашиваемого различными способами. Можно показать несостоятельность, бесполезность дачи ложных показаний, вредность лжесвидетельствования для допрашиваемого'И т. п., а также указать на важ­ность и значение тех результатов, которых добивается правосудие.

    Некоторые криминалисты разделяют эти приемы практически на две группы: в одну из них входят доводы «к сердцу», а в другую — доводы «к разуму». У них часто противопоставляется сфера мышления и эмоциональных процессов. Такой подход неправильный. Следователь действительно приближается к допрашиваемому то с эмоциональной, то с рациональной стороны, но так как он желает вмешиваться в его рассуждения, способство­вать принятию правильного решения — говорить правду, то и эмоциональные доводы должны действовать через мышление. Поэтому всякие уговоры недобросовестного
    допрашиваемого, действующие только на его чувства и не содержащие разумных доводов, тактически непра­вильны и безрезультатны. Такие уговоры, как «говорите правду, вам будет легче» или «совесть станет чище», как правило, не приводят к желаемому результату. Нужно и убедить, и повлиять на чувства. Только такой подход, как правило, может быть успешным, может воздейство­вать на психику допрашиваемого и побудить его к даче правдивых показаний.

    Психические процессы — ход мыслей подозреваемого на допросе или обвиняемого обычно еще сложнее, чем у свидетелей[54]. Перед ними довольно часто ставят вопросы, направленные на объяснение некоторых фактов, тогда как свидетелю обычно задают вопросы только о наличии или качестве этих фактов и редко о их объяснении.

    При допросе свидетелей вопросы обычно начинаются словами: «что?», «кто?», «где?», «сколько?», «какой?» и т. д., а при допросе подозреваемого или обвиняемого кроме этих же вопросительных слов не реже встречают­ся и «почему», «зачем», «чем вы объясните» и т. д.

    С. А. Голунский считает, что ответы обвиняемого на вопросы первого вида носят характер показания, а ответы на вопросы второго вида являются не показа­нием, а объяснением. Нам кажется, что процессуальный характер ответов обвиняемого зависит не от формы во­проса и даже не от формы ответа. Объяснением является ответ обвиняемого, если он содержит только доводы, предположения, указания на причинные связи между фактами, уже содержащимися в его показаниях, или между ними и доказательствами, предъявляемыми сле­дователем, или между этими доказательствами. Показа­нием является ответ обвиняемого, поскольку он сообщает о фактах, до сих пор не фигурирующих в его показаниях. «Поскольку обвиняемый рассказывает известные ему факты, т. е. является источником доказательства, его слова могут быть с полным правом названы показа­нием по делу. Поскольку же он защищается против предъявленных ему обвинений и высказывает свои дово­ды и соображения, его высказывания правильнее всего называть объяснением по делу»1. С этим нельзя не согла­ситься, но в то же время ясно, что излагает ли обвиняе­мый показание или объяснение — зависит только отча­сти от поставленного ему вопроса. В ответах обвиняемо­го очень часто переплетаются элементы показания и объяснения, он нередко объясняет факты без задаваемо­го ему особого на это вопроса и сообщает новые факты, когда вопрос требует от него объяснения других фактов. Но так или иначе, дает ли обвиняемый показание или объяснение, он, как правило, тщательно рассуждает, какой ему ответ целесообразнее дать, обдумывает его, ибо знает, что выяснение обстоятельств совершения пре­ступления, установление истины по делу чреваты для него тяжелыми последствиями. Именно стремление пре­пятствовать выяснению истины характеризует недобро­совестного подозреваемого или обвиняемого. Как метко заметил Луваж, виновник «прежде всего стремится уклониться от вопросов, которые указывают на обстоя­тельства совершения преступления, а кто не виновен, наоборот, цепляется за такие вопросы, и если допраши­вающий хочет его от них отвести, он упрямо возвращает­ся к ним со всеми подробностями1.

    Мышление обвиняемого на допросе идет по общим путям человеческого рассуждения. Первым этапом реше­ния задачи являются актуализация и нахождение прин­ципа решения, и «когда те или иные принципы или тео­ремы актуализировались, определились, начинается про­цесс их применения к решению задачи»[55].

    Важной задачей следователя являются вмешательст­во в этот процесс, способствование актуализации в созна­нии допрашиваемого принципов социалистического об­щества, чтобы он, говоря языком логики, подводя под эту большую посылку задачу, поставленную перед ним следователем, обязательно пришел бы к выводу о необ­ходимости давать правдивые показания.

    Практика показала, что следователь, умеющий соз­дать соответствующий психический контакт с допраши­ваемым, может выявлять и укреплять эти положитель­ные моменты в психике даже преступника-рецидивиста. Следователь, завоевав своим принципиальным и гуман­ным подходом авторитет у обвиняемого, может апелли­ровать к его совести, добрым чувствам. Психологический контакт следователя с обвиняемым и проявляемая к нему гуманность должны быть проникнуты принци­пиальностью. Следователь является представителем со­циалистического государства, блюстителем социа­листической законности, и это должен чувствовать об­виняемый.

    Буржуазные криминалисты тоже советуют добивать­ся на допросе психологического контакта с обвиняемым. Но они советуют это делать на совсем иной основе. Так, американский криминалист Альберт Эллис считает «пер­вым техническим приемом» установление контакта с до­прашиваемым и считает, что этого нужно добиться, «убедив его в том, что хотя вы официально допрашивае­те его, но вы в сущности на его стороне.., что вы ему симпатизируете»[56]. Он считает, что хорошо, если допрат шивающие обвиняемых по половым преступлениям сами имеют «некоторые отклонения в половой области... они должны считать, что таким явлениям, как эксгибицио­низму, гомосексуализму или оказывающей вредное влия­ние сексуальной литературе, не присуще ничего плохого, низкого или злого, у них не должно быть преувеличенно­го ужаса перед такими антиобщественными явлениями, как изнасилование или сношение с малолетними и несо­вершеннолетними»[57].

    Следователь социалистического государства, наобо­рот, должен воспитывать обвиняемого в духе уважения
    законов, побудить раскаяние в совершенном преступле­нии, выявить, укрепить, привить хорошие качества обви­няемому. Следователь должен подчеркивать у обвиняе­мых их положительные стороны, показать на возмож­ность загладить свою вину правдивым показанием, разъяснить им, что чистосердечное раскаяние считается смягчающим ответственность обстоятельством.

    Если по делу проходит несколько обвиняемых, то при допросе следует установить такую очередность, что­бы вначале были допрошены те из них, кто обвиняет­ся в менее тяжких преступлениях, являются второсте­пенными участниками преступной группы, не яв­ляются непосредственными исполнителями преступ­ления.

    Следственной практике известны случаи дачи искрен­него показания и по противоположному побуждению, когда обвиняемому объяснили, что он своими правдивы­ми показаниями может спасти человека, невинно обви­няемого, не совершившего преступления.

    Не учитывать такие положительные моменты в пси­хике обвиняемого было бы ошибкой и вредным ограни­чением тактического арсенала следователя.

    Но было бы грубой ошибкой впадать и в другую крайность и тактически не вооружаться против преступ­ников, у которых «принцип» самосохранения, защита своей личной свободы, стремление избежать ответствен­ности за совершение преступления окажутся на допросе сильнее, чем голос совести, и особенно против тех, кто ее уже окончательно потерял.

    Следователь должен уметь показать обвиняемому безвыходность его положения, собранные доказательст­ва предъявить так, чтобы обвиняемый понял бесполез­ность дачи ложных показаний. Повлиять на ход рассуж­дений таких субъектов можно прежде всего путем окру­жения их цепью стойких, правильных и непререкаемых доказательств, противопоставить которым обвиняемый ничего не может. Но нужно отметить, что большой инте­рес, проявляемый следователем к получению показания от такого обвиняемого, у последнего создает впечатле­ние, что следствие не располагает против него достаточ­ными уликами. В следственной практике отмечаются случаи, когда обвиняемые не дают показаний, пока сле­дователь этого усиленно добивается, а потом, если заме­
    чают, что следователь потерял интерес к их показаниям, сами просят, чтобы их вызвали на допрос.

    Конечно, было бы идеальным, если следователь смог бы приступить в каждом конкретном деле к допросу обвиняемого тогда, когда он уже имеет такую цепь до­казательств, противопоставить которой обвиняемый ничего не может. Но это трудно осуществимая задача. Следственная практика знает немало случаев, ког­да именно показания обвиняемого являются источни­ком того доказательства, которое замкнуло цепь улик.

    Анализ тактических приемов проведения допроса в случаях, когда следователь располагает недостаточными доказательствами и получил их в результате допроса, показывает, что они с точки зрения оказания влияния на ход мышления допрашиваемого могут быть разбиты на две группы. В одних случаях следователь заведомо ста­вит задачу (вопрос) перед допрашиваемым в такой фор­ме, чтобы он не мог догадаться или даже ошибся в оцен­ке значения и цели этой задачи. В основе других приемов лежит расчет на решение задачи — с точки зрения обви­няемого, без достаточного основания.

    К первой группе приемов относятся, например, такие, когда следователь интересуется жизненным уровнем, количеством предметов одежды, обуви и т. д. обвиняемо­го, а он, стремясь вызвать чувство жалости к себе, рас­сказывает, что живет бедно, уже целый год ничего не может приобрести себе, не понимая цель вопросов сле­дователя, направленную на предупреждение дачи лож­ного показания, например о недавней покупке обуви в случае предъявления изъятых с места происшествия сле­дов обутых ног.

    Иногда указанным приемом можно поставить обви­няемого перед такой дилеммой, решая которую он дол­жен или признаться или изменить все свои ранее данные показания.

    Но особо следует отметить, что не всякая логическая ошибка допрашиваемого может быть использована для получения признания. Так, на запутывание, на подготов­ку логической ошибки нацелены вопросы, обычно назы­ваемые улавливающими. Примером может служить воп­рос, заданный обвиняемому после того, как он признал­ся в краже часов, в следующей форме: «Значит, кроме
    пальто и часов, ничего не украли?» Если допрашивае­мый не улавливает «хитрость» — и это вполне возможно при его душевном состоянии и, может быть, в результате слабого знания логических законов мышления — и отве­чает «да» или «нет», то считается как будто он признал­ся в краже пальто. Такой вывод, конечно, является не­обоснованным, но этого обвиняемый опять-таки может не заметить и, считая себя уже опороченным в краже пальто, признаться в ней, даже если на деле и не совер­шил ее.

    Такой метод не служит раскрытию истины, и по­этому его нельзя применять на практике как и все остальные «приемы», в основе которых лежит неправиль­ное истолкование показаний обвиняемого, его запуты­вание.

    Как уже отмечалось ранее, в основе других приемов лежит расчет на то, что решение вопроса, говорить или не говорить правду, признаться или не признаваться в совершенном преступлении, может осуществляться с точки зрения обвиняемого, без достаточного основания. Дело в том, что человек не каждое свое решение прини­мает после тщательного обдумывания, понимая необхо­димость предпринимаемых действий. Такие, не вполне осознанные решения могут быть привычными или реше­ниями без достаточного основания.

    Конечно, вряд ли удастся найти человека, для кото­рого давать показания — это привычное дело. Чаще встречаются такие, которые придерживаются правила — говорить правду, выполнять указания государственных органов, способствовать их нормальной работе. Такая привычность в решениях задач, поставленных перед субъектом государственными органами, может быть тактически использована двояко. С одной стороны, не­привычная для субъекта ложь может настолько ослож­нить его переживания, что она находит свое выражение и в его внешнем поведении и, таким образом, дает на­блюдательному следователю определенный ориентир для ее выявления и разоблачения. С другой — привычность говорить правду может быть успешно использована в случае отклонения от этого принципа для убеждения до­прашиваемого в необходимости и в данном случае гово­рить только правду.

    Когда следователь не раскрывает свои «карты» перед
    обвиняемым, но определенным образом дает понять ему, что у него имеются соответствующие доказательства, то он сознательно держит его в состоянии нерешительности, не давая соответствующих опорных пунктов для взвеши­вания имеющихся у следствия доказательств, для полно­го обдумывания своего положения. Когда следователь предъявляет обвиняемому именно те из доказательств, наличия которых тот меньше всего ожидал, а таким чаще всего оказывается признание соучастника или спрятан­ное вещественное доказательство, и задает ему неожи­данные для него вопросы, то он сознательно старается поставить обвиняемого в такое положение, к какому тот не был подготовлен.

    Такие приемы создают у допрашиваемого чувство неуверенности, нерешительности и желание покончить с этим положением. Именно в таком положении особенно у слабовольного субъекта оказывается мало выдержки до конца обдумать значение предъявленных ему доказа­тельств, хотя он бывает крайне насторожен, старается тщательно взвешивать свои ответы, но это ему не всегда удается.

    Следственная практика знает немало случаев, когда анализ имеющихся у следователя доказательств пока­зывает, что их было мало для полного изобличения обви­няемого, но, несмотря на это и на отсутствие доброй воли дать правдивые показания, обвиняемый все-таки сознал­ся в совершенном преступлении, и его показание стало важным новым источником доказательств по делу. Изу­чение таких дел приводит к выводу, что в подобных слу­чаях следователь сумел поставить обвиняемого в поло­жение, к которому он не подготовился, сумел исполь­зовать его нерешительность, неосведомленность об имеющихся по делу доказательствах для осуществления своей цели.

    Признания, психически покоящиеся на «решении без достаточного основания», часто приобретают особую убедительность из-за «недостаточной обоснованности», т. е. из-за того, что обвиняемый имел бы еще возмож­ность опровергать предъявленные ему доказательства и не признаться. Однако это не освобождает следователя от соответствующей проверки таких показаний. Практи­ка знает много случаев ложного самообвинения как по «осознанному решению», так и по решению без достаточ­
    ного основания[58]. К первым могут относиться, например, случаи, когда обвиняемый излагает лжепризнание, что­бы освободиться от ответственности за совершенное им более тяжкое преступление, чтобы запутать следствие, спасти соучастников и т. д.

    Возможности тактического использования на допро­се так называемого решения без достаточного основания свидетельствуют о том, что добиться правдивого показа­ния у обвиняемого возможно и в случае, если нельзя опереться на его добрые побуждения и в то же время следствие не располагает достаточным материалом, что­бы добиться признания обвиняемого путем окружения его цепью доказательств. В этих случаях успех зависит прежде всего от особенностей личности, характера, опы­та обвиняемого.

    Часто говорят, что обвиняемый признается под тя­жестью улик. Но предугадать, каким количеством и ка­ким качеством, какой «тяжестью» должны обладать эти улики, чтобы обвиняемый признался, категорически не­возможно, а ориентировочно очень трудно. Для одного достаточны намеки на некоторые обстоятельства, свя­занные с совершенным преступлением, а другой и при виде замкнутой цепи веских доказательств заявляет: «Я знаю, что меня ждет, а поэтому не ждите от меня пока­
    зания»[59]. Это опять-таки зависит от личности обвиняе­мого и от его опыта[60]. Изложенное убеждает в том, что следующим шагом по использованию тех особенностей психической жизни допрашиваемого, которые лежат в основе определения тактики допроса и разработки ее приемов, должно быть изучение особенностей личности допрашиваемых. Но это уже выходит за рамки нашей работы.


    ВВЕДЕНИЕ ГЛАВА I

    Использование данных о закономерностях ощу­щений в процессе допроса              11

    ГЛАВА II

    Выяснение условий восприятия фактов, установ­ленных в процессе допроса            41

    ГЛАВА III

    Использование особенностей памяти (запомина­ние, сохранение и воспроизведение) допрашивае­мого при допросе          94

    ГЛАВА IV

    Некоторые особенности мышления и использова­ние их для получения правдивых показаний . , 138

    Имре Кертэс

    «ТАКТИКА И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ДОПРОСА*

    Редактор Е. Я. Л ямина Переплёт художника А. Г. Леонова Художественный редактор 3. В. Тишина Технический редактор Н. М. Тарасова Корректор £. В. Крюкова

    Сдано в набор 23/XII 1964 г. Подписано в печать 26/1II 1965 г. Формат бумаги 84X108732. Объем: фиэ. печ. л. 5,13; уел. печ. л. 8.61; учет.-изд. л. 8,78. Тираж 8000 экз. А-04891. Цена 53 коп. Заказ № 6314. Объявлено: св. тем. план

    1965 г. № 1989.

    Издательство «Юридическая литература*, Москва, К-64, ул. Чкалова, 38—40.

    Областная типография Ивановскою управления ао печати, г. Иваново, Типографская, 6.

    ПОПРАВКА

    В выходных сведениях цена ошибочно указана 53 коп., правильная цена 63 коп.

    чЧаказ 0314 И. Кортэс


     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     

     


    1 См. Л. М. К а р н е е в а, С. С. Ордынский, С. Я. Розен*

    б л и т, Тактика допроса на предварительном следствии, М., 1958, сгр. 4.

    1 М. С. С т р о г о в и ч, Научные методы расследования преступ- . леиий, «Вестник советской юстиции» 1930 г. № 4.

    2 См. С. В. К р а в к о в, Очерк общей психофизиологии органов чувств, М.—Л., 1946, стр. 57.

    пространственных форм, «Труды Государственного университета мозга им. В. М. Бехтерева», т. 13, 1940.

    3  Имре Кертэс

    4                                                                                                                                                                                  Имре Кертэс  49

    1 Л. М. К а р н е е в а, С. С. О р д ы н с к и й, С. Я. Розен-

    б л и т, цит, работа, стр. 63.

    1 Л. М. К а р н е е в а, С. С. Ордынский, С. Я. Р о з е н>

    б л и т, цит. работа, стр. 82.

    2)  состояние страха перед наказанием;

    4)  отсутствие в большинстве случаев, доброй воли к сознанию;

    5)  сознание, что правильные объяснения и показания причинят ему вред;

    6)  недоверие к следственным органам;

    7)  стремление к обороне любыми средствами, в том числе и лживыми показаниями;

    8)  враждебное отношение к свидетелям обвинения;

    9)  повышенная раздражительность, взволнованность, а иногда и нервное потрясение, близкое к состоянию аффекта;

    10)  крайняя настороженность, обостренное внимание (самоконт­роль).

    1   С. А. Г о л у н с к и й, цит. работа, стр. 77.

    S • Е* L 0 u w а q е’ Psychol°4ie und Kriminalistik, Hamburq,

    3)   когда путем сознания он надеется избегнуть ответственности за другие им совершенные, но еще не известные органам расследо­вания преступления;

    4)   когда желает взвалить всю тяжесть вины на других, на со­участников, на общество или на сложившиеся обстоятельства и пр. («Допрос», М., 1930, стр. 22).



    [1]  С показаниями о непосредственно во время их изложения воз­никающими восприятиями следователь имеет дело лишь при прове­дении некоторых следственных экспериментов.

    [2] См. Л. В. 3 а н к о в, Психология воспроизведения, канд. дис­сертация, М., 1941.

    [3]  См. А. С. Новомейский, Наглядно-образное запоминание в условиях различных учебных задач, канд. диссертация, М., 1950.

    [4]  Б. Г. А н а н ь е в, Проблемы представления в советской психо­логической науке, «Философские записки», т. 5, М.—Л., 1950, стр. 94.

    [5]  См. А. С. Прангишвили, К проблеме основ уверенности в воспоминании, «Труды Института психологии им. Д. Н. Узнадзе Академии наук Грузинской ССР», т. X, 1956.

    [6]  См. А. С. Н о в о м е й с к и й, цит. работа, стр. 111—133.

    [7]  А. А. Красносельских, Учет психологических особенно­стей формирования свидетельских показаний, «Вестник Московского университета» 1957 г. № 2, стр. 120.

    [8]  См. Д. И. Красильщиков а, К вопросу об устойчивости первоначальных связей, «Вопросы психологии» 1935 г, № 3.

    [9]  См. «Вопросы зависимости памяти от личности, освещенные на основе работы Смирнова А. А.», «Психология запоминания», М.—Л., 1948, стр. 9—26.

    [10] См. А. А. Смирнов, Психология запоминания, М.—Л., 1948.

    [11]     С. Л. Рубинштейн, цит. работа, стр. 260.

    [12] См. М. Н. Тихомиров, Источниковедение истории СССР, т. I, М., 1940, стр. 10.

    [13] «Психология», под ред. А. А. Смирнова, А. Н. Леонтье­ва, С. Б. Рубинштейна, Б. М. Теплое а, М., 1956, стр. 234.

    [14]     См. «Павловские среды», т. 1, 1949, стр. 319.

    [15]     См. И. Ф. Случаевский, О достоверности детских показа­ний, «Сборник трудов кафедры психологии и педагогики Башкирско­го государственного педагогического института им. К. А. Тимирязе­ва и Башкирской психиатрической больницы», вып. II, Уфа, 1946.

    [16] См. Ю с е в и ч, Из практики достоверности показаний несовер­шеннолетних, «Проблемы судебной психиатрии», вып. II, М., 1940.

    [17]     М. С. С т р о г о в и ч, Курс советского уголовного процесса, М., 1958, стр. 220.

    [18]Ebbinhaus Hermann, uber das Gedochtniss, Untersu- chiingen und experimentellen Psychologie, Leipzig, 1885.

    [19] См. Б. П. Красильщиков, «Ученые записки Ленинград­ского государственного педагогического института им. И. И. Герце­на», т. XXXIV, Л., 1940.

    [20] См. там же, стр. 325.

    [21]     Проф. Хорошовский отмечает, что «воспроизведение материала по прошествии 2—3 дней более полное, чем непосредственное. Осо­бенно, когда доказательства происшествия имеют эмоциональный характер, непосредственное воспроизведение менее достоверно, чем отсроченное. Некоторые утверждают, что до 8 дней от момента восприятия возрастает четкость представления, а потом (начиная с 15 дня от получения восприятия) оно становится менее четким», но при этом добавляет, что «вся вышеуказанная проблема вызывает еще много сомнений» («Криминалистика», Варшава, 1956, стр. 76).

    [22]       Л. М. Карнеева, С. С. Ордынский, С. Я. Розенблит, цит. работа, стр. 36.

    [23] Там же, стр. 45.

    [24] Классификация способов воспроизведения дана по работе В. А. Артемова «Курс лекций по психологии», Харьков, 1958, стр. 348.

    [25] Эрих Штерн, Прикладная психология, М., 1924, стр, 88.

    [26] Н. С. Мансуров, Зависимость решения от формулировки и наглядного оформления задачи, «Процесс мышления и закономерно­сти анализа, синтеза и обобщения», под ред. С. Л. Р у б и н ш т е й- н а, М., 1950, стр. 167.

    [27]     Э. А. Фарамонова, Возрастное различие в запоминании наглядного и словесного материала, «Вопросы психологии памяти», М., 1958, стр. 43.

    [28]     См. Шнейкерт, Тайна преступника и пути к ее раскрытию, М., 1926, стр. 25; Г е л ь в и г, Современная криминалистика, М., 1929, стр. 78.

    [29] Глазер, Руководство по уголовному процессу, стр. 176—177.

    аМ. С. Строгович, цит. работа, стр. 312. Такую же пози­цию занимают Р. Д. Рахунов (цит. работа, стр. 79) и ряд других

    советских авторов.

    [32]     а) Самый свободный от внушения простой вопрос, начинаю­щийся словами: «который, кто, где, почему и т. п.; какого цвета платье?»;

    б)  вопросы на выбор: да или нет. («Была ли собака на кар­тине?»);

    в)   разделительный вопрос: «Было платье синее или желтое»;

    г)  вопрос, требующий определенного ответа: «Не было ли шка­фа на картине?», «Ведь на картине не было шкафа?»;

    д)  вопрос, сам по себе заключающий определенное предположе­ние: «Какого цвета платье у женщины?» — если свидетель не упомя­нул еще о женщине. Предполагается, что свидетель знал о ее суще­ствовании;

    е)   вопрос с последствием: «Был ли на картине шкаф?». Кто по­пался на удочку этого вопроса, должен будет отвечать на вопрос о месте, цвете и т. д. (см. А. Я. Конторович, Психология свиде­тельских показаний, Харьков, 1929, стр. 29).

    [33] О. Голдовский, Психология свидетельских показаний, «Проблемы психологии», вып. I, стр. 98.

    [34]      А. А. Ш е в а р е в, цит. работа, стр. 90.

    [35] Horoszovskij, цит. работа, стр. 88.

    9 Л. М. К а р н е е в а, С. С. Ордынский, С. Я. Розен- б л и т, цит. работа, стр. 71.

    [37] Ф. Энгельс, Диалектика природы, М., 1948, стр. 192.

    [38]     И. Я. Ф о й н и ц к и й, Курс уголовного судопроизводства, т. II, СПб., 1896, сгр. 302.

    [39] Р. Д. Рахунов, Свидетельские показания в советском уго­ловном процессе, М., 1955, стр. 12—13.

    • В. И. Л е н и н, Философские тетради, М., 1947, стр. 256.

    [41]     См. К. Маркси Ф. Энгельс, Соч., т. 3, стр. 29.

    [42] М. С. Строгович, цит. работа, стр. 229.

    [43]     Л. Б. 3 а н к о в, Память, М., 1949, стр. 135.

    [44] Л. В. Занков, цит. работа, стр. 135.

    8 А. С. Прангишвили отрицает существование случаев подтверж­дения правильности воспроизведения путем рассуждений: «Наши экс­перименты показали, что уверенность в воспоминании, как созна­ние в достоверности, не строится наряду с репродуцированным ком­плексом... По нашему мнению, уверенность в воспоминании является непосредственной и в том смысле, что воспоминание в «самом себе» содержит основу уверенности, как конститутивного фактора воспо­минания, это есть проблема факторов самого воспоминания, как спе­цифической формы памяти, а не проблема возникновения уверенно­сти после воспоминания («К проблеме основ уверенности и в воспо­минании», «Труды Института психологии им. Д. Н. Узнадзе Акаде* мии наук Грузинской ССР», т. X, 1956, стр. 339).

    [46]     См. П. П. Блонский, Память и мышление, М.—Л., 1935, стр. 121.

    [47] Прангишвили тоже считает, что не всегда, а только в некото­рых случаях содержанием воспоминания является наглядный об­раз— представление: «Воспоминания, как правильно указывали раньше, тем и характеризуются в первую очередь, что являют­ся историей, рассказом, «преданием» о прошлом» (цит. работа, стр. 399).

    [48] С. Л. Рубинштейн, О мышлении и путях его исследова­ния, М., 1958, стр. 130.

    [49] К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 671.

    [50]     С. Л. Рубинштейн, цит. работа, стр. 137.

    [51] О добросовестности обвиняемого можно говорить только ус­ловно, применив это выражение не к его отношению к совершенно­му преступлению, а к допросу. Целью тактики допроса обвиняемого является достижение его добросовестности в том отношении, чтобы он давал правдивые показания.

    [52] П. А. Р у д и к, Психология, М., 1958, стр. 328.

    [53] См. И. Н. Якимов, П. П. Михеев, Допрос, практическое пособие для допрашивающих, М., 1930, стр. 19.

    1 Для психики обвиняемого в отличие от психики свидетеля Крн- вицкий считает характерными следующие черты:

    [54]  прямая и коренная заинтересованность в исходе дела и вы­текающая из этого его активизация на предварительном следствии;

    [55]  состояние нравственной подавленности и душевной депрессии от его роли как подследственного;

    [56]     Ellis Albert, цит. работа, стр. 40.

    [57] Ibid, 41-42.

    [58] М. Геринг считает, что у совершенно ложных признаний «обыч­но причиной являются душевные болезни, как меланхолия или дру­гие душевные расстройства, главным образом истерического харак­тера. Другие причины очень редкие. Они наблюдаются из хвастли­вости, чтобы добиться какого-либо приюта, чтобы быть приговорен­ным к смерти, из хороших мотивов.., наконец, под давлением со стороны допрашиваемого» («Криминальная психология», М., 1923, стр. 58).

    При ложных признаниях действительно нельзя упустить из виду возможность наличия душевных заболеваний у допрашиваемого. Когда по делу нужно установить мотивы такого признания, а это часто имеет большое значение с точки зрения дальнейшего хода рас­следования, и возникает сомнение в отношении душевного здоровья допрашиваемого, его следует направить на психиатрическую экспер­тизу. Интересно отметить, что в работах буржуазных криминалистов в перечне мотивов ложного признания всегда на первом месте стоят такие, как добиться какого-то приюта, желание покончить с собой и т. д.,— все это характерные симптомы обнищания трудящихся масс в странах капитала.

    1   «Следственная практика», М., 1959, стр. 139.

    2   Якимов и Михеев со ссылкой на Шнейкерта отмечают, что «настоящий» преступник сознается в совершенном преступлении только в следующих случаях:

    [59] когда он изобличается неопровержимыми уликами или пой­ман врасплох при допросе;

    [60]  когда он рассчитывает при помощи сознания достигнуть смяг­чения участи или избежать длительного предварительного заклю­чения;