Юридические исследования - Тактика и психологические основы допроса. Имре Кертэс. Часть 1. -

На главную >>>

Криминалистика: Тактика и психологические основы допроса. Имре Кертэс. Часть 1.


    Криминалистам Советского Союза и зарубежных со­циалистических стран хорошо известен венгерский кри­миналист кандидат юридических наук д-р Имре Кертэс в области криминалистической техники и тактики.

    Публикуемая монография выполнена автором на ос­нове успешно защищенной им кандидатской диссертации в Ученом совете юридического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова (научный руководитель проф. А. И. Винберг).

    В данной работе Имре Кертэс освещает один из центральных вопросов криминалистики — тактику допро­са в свете современных требований науки психологии.

    Проблемы судебной психологии нуждаются в серьез­ной творческой разработке. В этом плане монография Имре Кертэса, несомненно, вызовет интерес среди широ­кого круга юристов.

    Книга рассчитана на прокурорско-следственных и судебных работников, студентов высших юридических учебных заведений, аспирантов и научных работников, интересующихся вопросами криминалистики и психо­логии.


    Имре Кертэс

    Тактика и психологические основы допроса

    Под общей редакцией проф. А. И. ВИНБЕРГА

    Издательство

    «ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА» Москва — 1966

    ВВЕДЕНИЕ

    ГЛАВА I

    Использование данных о закономерностях ощу­щений в процессе допроса              11

    ГЛАВА II

    Выяснение условий восприятия фактов, установ­ленных в процессе допроса            41

    ГЛАВА III

    Использование особенностей памяти (запомина­ние, сохранение и воспроизведение) допрашивае­мого при допросе          94

    ГЛАВА IV

    Некоторые особенности мышления и использова­ние их для получения правдивых показаний ... 138


    Введение

    Тактика допроса есть часть науки криминалистики, или точнее — часть следственной тактики. Следственную тактику советские криминалисты рассматривают как си­стему тактических приемов, используемых следователем для достижения наиболее эффективных результатов при проведении отдельных следственных действий по делу. Следственные действия, среди которых особенно боль­шую роль играет допрос, направлены на получение су­дебных доказательств.

    Основой тактических приемов допроса являются нор­мы уголовно-процессуального закона. Так, ст. 150 УПК[1] определяет порядок допроса обвиняемого, а ст. 158 УПК— порядок допроса свидетеля. Тактические приемы направ­лены на более эффективное выполнение этих норм.

    Тактика всегда предполагает возможность маневриро­вания одним из двух или более возможных, не противо­речащих нормам УПК приемов на основе оценки всех обстоятельств дела. Например, вопрос о том, предъявить ли на допросе обвиняемому доказательства и какие, в какой последовательности, каким образом, упоминать ли

    о них или умолчать, подлежит оценке с точки зрения це­лесообразности использования этих приемов в целях эф­фективности допроса. А такие нормы закона, как запре­щение добиваться показаний обвиняемого путем насилия, угроз и иных незаконных мер, не подлежат никакой оцен­ке с точки зрения целесообразности их применения.

    Особо следует подчеркнуть тесную взаимосвязь про­цессуальных норм и тактических приемов. Она проявля­ется не только в том, что тактические приемы направлены на осуществление правовых норм, на выполнение их тре­бований, но и в том, что они никогда не могут противоре­чить друг другу: нарушение одного, как правило, влечет нарушение и другого. Так, процессуально не оформлен­
    ный допрос не имеет доказательственного значения, как не имеет значения и признание обвиняемого, добытое путем угрозы, насилия или другими незаконными мето­дами.

    Приемы организации допроса направлены на правиль­ный выбор места, времени допроса, вызова допрашива­емого, соблюдение требования закона о том, чтобы не допускать общения между собой допрашиваемых, на под­готовку материалов к допросу, предъявляемых доказа­тельств, на вызов лиц, с которыми нужно провести очную ставку, на собирание сведений о допрашиваемом и его отношении к другим участникам процесса.

    Планирование допроса состоит в основном из двух главных элементов: а) из установления того, какие фа­кты, интересующие следствие, могут быть предположи­тельно известны допрашиваемому; б) из установления основной линии- поведения следователя на допросе для выяснения известных допрашиваемому фактов, имеющих значение для расследования дела. Линия поведения сле­дователя на допросе включает в себя и приемы по уста­новлению психологического контакта с допрашиваемым, а также очередность вопросов и предъявления доказа­тельств. При проведении допроса следователь должен продумать целесообразность дополнения и изменения плана допроса по ходу его исполнения.

    Приемы допроса, вместе взятые, должны обеспечить наиболее эффективное выяснение, фиксацию, предвари­тельную проверку и оценку всех фактических данных, имеющих значение для расследования дела, а также изобличение допрашиваемого, если он дает ложное пока­зание.

    Требование строго соблюдать нормы УПК при допросе отнюдь не превращает следователя в пассивного регист­ратора показаний свидетелей и обвиняемых и не лишает его возможности творчески вести следствие1. Ряд такти­ческих приемов допроса, разработанных криминалисти­кой, направлены на освежение памяти допрашиваемого, оказание помощи в мобилизации его памяти, словом, на наиболее эффективное выяснение фактов, известных до­прашиваемому.

    Допрашиваемому могут быть известны факты из раз­ных источников: он может знать о них из литературы, разговоров, может вспоминать их как единичные события, как свои переживания. Из двух специфических челове­ческих форм памяти — т. е. из знаний и воспоминаний — следователь при допросе должен особое внимание обра­тить на содержание воспоминаний[2]. В основе их лежат факты, лично воспринятые допрашиваемым; они и вы­ясняются на допросе.

    Выяснить факты на предварительном следствии не­достаточно; их следует облечь в соответствующую про­цессуальную форму, должным образом закрепить в про­токолах, чтобы они имели доказательственное значение. Составление протокола имеет не только процессуальную, но и тактическую сторону. Тактические приемы составле­ния протокола допроса направлены на то, чтобы затруд­нить последующий отказ допрашиваемого от ранее дан­ных правдивых показаний, на то, чтобы необходимый психологический контакт с допрашиваемым не был нару­шен во время фиксации показаний и т. д.

    Проверка и оценка показаний — необходимая часть допроса. В соответствии со ст. 17 Основ уголовного судо­производства Союза ССР и союзных республик 1958 го­да оценка доказательств производится не только судом, как это было определено ст. ст. 20 и 23 Основ уголовного судопроизводства СССР и союзных республик 1924 года, но и прокурором, следователем, а также лицом, произво­дящим дознание, хотя окончательная проверка и оценка показаний имеют место только в суде.

    Следователь оценивает достоверность, доказанность и значение фактов в ходе допроса прежде всего на осно­ве имеющихся уже по делу доказательств и путем сопо­ставления отдельных частей самого показания. Достовер­ность показаний должна проверяться как во время допроса, так и после него.

    Способами проверки являются прежде всего сопостав­ление содержащихся в показаниях фактов с фактами, установленными иными следственными действиями (до­
    просом других лиц, осмотром, экспериментом, эксперти­зой и пр.), и сопоставление фактов, содержащихся в по­казаниях этого же допрашиваемого.

    В. И. Ленин учил, что критика действительности фак­та состоит в его сопоставлении с другим фактом, так «что­бы оба факта были по возможности точно исследованы и чтобы они представляли из себя, один по отношению к другому, различные моменты развития...»[3].

    Вопрос о достоверности сообщенных на допросе фак­тов окончательно решается на основе оценки в их сово­купности, в их взаимосвязи.

    Чтобы иметь материал для сопоставления, допраши­ваемому часто задают так называемые контрольные воп­росы. Они, по определению С. А. Голунского, «сами по себе непосредственного отношения к предмету расследо­вания не имеют, но которые необходимы для проверки и оценки показаний допрашиваемого»[4].

    Некоторые криминалисты считают, что контрольные вопросы свидетелю задаются в случае сомнения в досто­верности показаний. Нам представляется, что они дол­жны задаваться не в зависимости от сомнения в досто­верности показания или от веры в нее, ибо проверять и оценивать нужно каждое доказательство, в том числе и каждое показание. Контрольные вопросы служат сред­ством такой проверки, и решать вопрос об их необходи­мости следует в зависимости от того, нуждаемся ли мы в этом средстве или проверка и оценка вполне могут быть осуществлены без него, располагает ли следствие доста­точным материалом, чтобы проверять сообщаемые факты.

    Проверка и оценка показаний путем сопоставления сообщенных фактов с другими, достоверно установлен­ными, — это наиболее надежный метод оценки и проверки. Но оценка и проверка могут осуществляться как по су­ществу сообщенных фактов, так и по источнику. В послед­нем случае проверяется и оценивается добросовестность допрашиваемого и выясняются обстоятельства, при ко­торых восприняты и сохранены в его памяти интересу­ющие следствие факты. Это имеет большое практическое значение при изучении тех психических процессов, кото­рые участвуют в формировании показаний допрашива­
    емых. Доброкачественность источника доказательства можно проверить и путем анализа тех фактов, которые этим источником доставляются, с точки зрения соответ­ствия их действительному положению вещей. При оценке показаний свидетеля следует учитывать возможность не только ложных показаний, но и неосознанного заблужде­ния его вследствие дефектов восприятия и памяти.

    Для проверки достоверности показаний следователь выполняет ряд следственных действий: вызывает и допра­шивает новых свидетелей, производит очные ставки, обыски и т. д. Конечно, приемы проведения следственных действий, производимых с целью проверки показаний, не могут считаться приемами допроса. Приемами допроса являются только те из них, которые направлены на про­верку и оценку показаний на основе уже имеющихся по делу доказательств или фактов, содержащихся в этом показании. Такую проверку и оценку мы кратко называ­ем предварительной.

    Задачей допроса может являться и разоблачение лжи допрашиваемого. Оно необходимо и с точки зрения иссле­дования обоснованности защиты обвиняемого, если по­следний дает ложное показание, и с точки зрения разоб­лачения лжесвидетельства, если оно имело место со стороны свидетеля. Разоблачение лжи является в то же время самым эффективным методом получения правди­вых показаний от недобросовестного допрашиваемого.

    Таким образом, тактика допроса является частью следственной тактики и содержит систему приемов орга­низации, планирования и проведения допроса.

    При определении тактики допроса следователь дол­жен учитывать особенности тех психических процессов, которые участвуют в формировании показаний (ощуще­ние, восприятие, память и мышление), личные особенно­сти (характер, темперамент, возраст, интересы, склонно­сти) и процессуальное положение (свидетель, потерпев­ший, подозреваемый, обвиняемый) допрашиваемого, состояние следствия (количество и качество уже добытых по делу доказательств) и уголовноправовые особенности (разные стороны данного состава преступления) рассле­дуемого дела.

    В настоящем исследовании автор рассматривает так­тические особенности допроса, вытекающие из психичес­ких процессов формирования показаний. В советской
    уголовно-процессуальной и криминалистической литера­туре уже давно признано, что «психология свидетельских показаний имеет громадное методическое значение в су­дебно-следственной практике в смысле создания у следо­вателя и судьи умения критически подходить к свидетель­ским показаниям и путем их обстоятельного анализа выявить ошибки, искажения и пр. »!. Тот факт, что «воп­росы психологии свидетелей, вопросы приспособления данных психологии к задачам расследования должны быть отнесены к компетенции криминалистики»[5], признал даже Шавер, считавший, что тактика допроса относится к уголовному процессу. Изучение психологических особен­ностей формирования показаний может способствовать не только правильной оценке показаний, но и правильно­му проведению допроса.

    Как криминалистическая техника разрабатывает и приспособляет для расследования преступлений данные физики, химии, фотографии и ряда других, так и крими­налистическая тактика должна разрабатывать ряд науч­ных приемов расследования на основе науки психологии. Для обнаружения и исследования материальных следов преступлений и иных вещественных доказательств могут быть применены результаты естественных и технических наук, для обнаружения и исследования следов преступ­лений в сознании людей должны быть использованы до­стижения науки психологии. Изучая психическую жизнь человека, психические процессы (ощущения и восприятия, мышление и воображение, память, чувство, волю) и такие свойства личности, как интересы и склонности, способ­ности, темперамент и характер, психология «вскрывает закономерности, знание которых необходимо каждому, кто призван воздействовать на людей, направлять их усилия, воспитывать их»[6].

    Следственная тактика разрабатывает приемы допроса на основе обобщения следственной практики. Это — пра­вильный метод ее исследования, но не единственный. Основной порок данного метода исследования заключает­ся в том, что он создает возможность для широкого рас­пространения уже имеющихся приемов, но не способст­вует внедрению в практику новых приемов. Изучение и приспособление результатов экспериментальной психоло­гии и даже проведение научных экспериментов должно входить в методический арсенал науки криминалистики.

    В социалистических странах специальная системати­ческая экспериментальная работа по исследованию воп­росов, связанных с психологией формирования показаний, еще не проводилась. Из единичных попыток в этой облас­ти самая значительная инициатива принадлежит румын­ским криминалистам.

    Настоящая работа написана на основе анализа след­ственной практики, и, кроме того, в ней использованы лабораторные опыты советских психологов, выполнен­ные не с целью их криминалистического использования. Совместная разработка и проведение экспериментов криминалистами и психологами в лабораторных усло­виях имели бы большое значение для дальнейшего раз­вития следственной тактики. При проведении этих лабо­раторных экспериментов особенно следует подчеркнуть, что психологические эксперименты проводятся с людьми и не допускают никакой кустарщины, они должны про­водиться совместными усилиями криминалистов и психо­логов.

    Изучение вопросов психологии формирования пока­заний и тактические выводы допроса часто касаются здо­ровья» личной жизни допрашиваемого.

    В работе даются рекомендации, как выяснить у допра­шиваемого состояние его органов зрения, слуха, особен­ности памяти и даже эмоционального состояния во время восприятия интересующего следствие факта. Возникает вопрос, имеет ли следователь право задавать свидетелю такие и подобные вопросы.

    Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР (ст. 74) установил: «Свидетель может быть допрошен о любых обстоятельствах, подлежащих установлению по данному делу, в том числе о личности обвиняемого, потерпевшего и о своих взаимоотношениях с ними». Круг фактов, «под­лежащих установлению по данному делу», должен быть установлен предусмотренными законом средствами, но в таком объеме, который обеспечивает всестороннее, пол­ное и объективное исследование дела. Подлежат уста­новлению не только те факты, которые имеют непосред­ственное значение в данном деле, но и те, которые позво­
    ляют самому свидетелю лучше вспомнить происшедшее, а следователю и суду лучше оценить его показания. По­этому понятие факта, подлежащего установлению по де­лу, шире понятия факта, имеющего непосредственное значение с точки зрения установления обстоятельств, под­лежащих доказыванию по делу. В таком толковании по­нимают, видимо, это указание и те советские криминали­сты, которые, в частности, для освежения памяти свиде­теля рекомендуют ряд тактических приемов допроса, заключающихся в постановке вопросов, не имеющих значения для дела. С. А. Голунский предлагает, напри­мер, при забывчивости свидетеля, если промежуток меж­ду временем допроса и события, составляющего предмет показаний, небольшой, допрашивать его подробно обо всех тех событиях, которые имели место в тот день, хотя бы сами по себе эти события никакого значения для дела не имели[7]. В таком, более широком смысле определяет круг выясняемых на допросе свидетелей вопросов § 62 (
    1) УПК ВНР: «Должно быть допрошено в качестве сви­детеля лицо, которое имеет сведения, нужные для реше­ния дела».

    Формирование показаний как совокупность сложных психологических процессов протекает при активном учас­тии личности. Вот почему, чтобы выяснить это, необходи­мо задавать не только вопросы, касающиеся их самих, но и вопросы, относящиеся к личности допрашиваемого. Все работы по криминалистической тактике подчеркивают большое значение индивидуального подхода к допраши­ваемому, важность учета психологических особенностей его личности.

    Советская психология имеет большие успехи в облас­ти изучения личности, исследования типов высшей нерв­ной деятельности человека, установок, интересов, склон­ностей, характера человека. В то же время в литературе по следственной тактике эти успехи психологии пока еще не находят отражения и преломления. Дальнейшее глу­бокое изучение психологических процессов формирова­ния показаний и личных особенностей допрашиваемых совместными усилиями психологов и криминалистов во многом способствовало бы успешной научной разработ­ке методики проведения допроса.

    ГЛАВА I

    Использование данных о закономерностях ощущений в процессе допроса

    I

    На допросе допрашиваемые излагают, как они ощу­щали, -восприняли свойства предметов и факты, связан­ные с уголовным делом.

    Проблема ощущений изучается теорией познания для решения вопроса о познаваемости мира.

    Буржуазные криминалисты, опираясь на различные идеалистические философские учения, отрицают вообще познаваемость мира. При этом одни из них отрицают, что наши ощущения являются образами внешнего ми­ра[8], друпие признают объективность и правильность наших ощущений, iho считают, что они искажаются, про­ходя через наше сознание[9].

    Диалектико-материалистическое понимание ощуще­ний исходит из того, что ощущение есть результат воз­действия внешнего мира на органы чувств, что «сущест­вование материи не зависит от ощущения. Материя есть первичное. Ощущение, мысль, сознание есть высший продукт особым образом организованной материи...»[10]. Это, конечно, не означает, что ощущения обусловлены только 'воздействием .внешнего м^ра и совершенно не завесят от устройства и состояния органов чувств. Ощу­щение, <отражая объективлую действительность, являет­ся результатом воздействия материи на наши органы чувств, поэтому оно объективно по содержанию. Но

    имеется и частичное несоответствие между нашими ощу­щениями и качествами предметов: «Изображение нико­гда не может всецело сравняться с моделью...»[11].

    Результаты изучения природы таких несоответствий могут быть полезны для криминалиста при оценке до­стоверности показаний, однако при этом нельзя забы­вать, что нет никаких оснований не доверять показаниям органов чувств, что «человек не мог бы биологически приспособиться к среде, если бы его ощущения не дава­ли ему объективно-правильного представления о ней»[12].

    Посредством органов чувств мы отображаем и по­знаем внешний мир. Ощущения служат -непосредствен­ной связью организма со средой, они есть превращение энергии внешнего раздражения в факт сознания[13]. Наши ощущения являются субъективными образами объектив­ной реальности, отражением свойств объективно суще­ствующих предметов материального мира.

    Многие буржуазные криминалисты частичное несоот­ветствие образа, полученного в ощущении, действитель­ности, возвели в принцип, считая, что органам чувств нельзя доверять, что они постоянно обманывают нас и не могут дать правильный образ окружающих предметов и явлений. Критерием истинности познания буржуазные криминалисты считают данные человеческой психологии и не признают основной критерий — практику.

    Человек в состоянии узнать об этих частичных несо­ответствиях субъективного образа и объективного пред­мета, может установить причины такого несоответствия, вооружать свои органы чувств различными приборами, постоянно усовершенствовать и контролировать их в хо­де своей повседневной практической деятельности. Прак­тика является и основным процессом познания, и крите­рием истинности познания, начинающегося с ощущения.

    В. И. Ленин учил, что нет оснований не доверять на­шим органам чувств, их показания повседневно коррек­тируются практикой.

    Многие свидетели и нередко обвиняемые дают пра­вильные показания на основе своих объективно правиль­ных представлений о предметах и событиях. В их ощу-

    щениях в основном правильно отражаются свойства предметов материального мира. Обычно они правильно воспринимают интересующие нас предметы и факты, удерживают их в памяти и точно излагают на предвари­тельном следствии и в суде. Однако на практике прихо­дится сталкиваться и с ошибочными или ложными пока­заниями. Изучив те психологические факторы, которые могут привести к ошибочности или ложности показания, можно, с одной стороны, разработать правильную так­тику ведения допроса, обеспечивающую предупреждение таких показаний, и получения правдивых, достоверных и полных показаний, а с другой — найти правильный подход к оценке результатов допроса.

    Изучение психологических процессов формирования показаний рекомендуется начинать с простейшего психо­логического процесса отражения отдельных качеств предметов или явления внешнего мира, а именно с ощу­щения.

    Ощущением называется простейший психологический процесс отражения в сознании человека отдельных свойств внешних предметов и явлений, а также внутрен­них состояний организма, непосредственно воздействую­щих на органы чувств.

    Физиологически ощущения являются процессами воз­буждения раздражителями органов чувств специальных нервных аппаратов, называемых анализаторами.

    Анализатор — это сложнейший нервный механизм, состоящий из периферического прибора — рецептора, проводящих путей и мозговых концов. Внешние раздра­жители, воздействуя на периферические окончания ана­лизаторов, вызывают нервное возбуждение, т. е. энергия раздражения в рецепторах трансформируется в нервный импульс. Нервное возбуждение передается по проводя­щим отделам, так называемым центростремительным (эфферентным) путям, в центральные отделы анализа­торов, находящихся в коре больших полушарий голов­ного мозга. Однако кора головного мозга не только вос­принимает идущие к ней от рецепторов импульсы, но и играет руководящую роль в процессе формирования ощущений, оказывает регулирующее воздействие на пе­риферические окончания рецепторов.

    Нельзя представить себе, что бывают ощущения изо­лированные, имеющиеся только ib пределах одного како­
    го-либо анализатора. Учение И. П. Павлова о коре как о комплексе анализаторов и о взаимосвязи участков коры головного мозга, с одной стороны, и всего орга­низма в целом — с другой, показывает, что в форми­ровании ощущения участвует весь организм, все его процессы.

    Не всякий воздействующий на рецепторы раздражи­тель в состоянии вызвать ощущение. Слишком большие или слишком маленькие, слишком сильные или слишком слабые раздражители не вызывают ощущения. Так, ко­лебания, частоты которых ниже 20 в сек. или выше 20 000 в сек., не вызывают слуховых ощущений.

    Минимальная величина раздражителя, способная еще вызвать ощущение, называется нижним порогом ощущения. Максимальная величина раздражителя, сверх которой этот раздражитель перестает ощущаться, назы­вается верхним порогом ощущения.

    Если два однородных раздражителя действуют на анализатор и различие их по силе или величине очень невелико, то вызываемые ими ощущения оказываются одинаковыми. Например, мы не можем отличить две по­верхности, различные по цвету, если это различие очень небольшое. Минимальная разница в интенсивности двух однородных раздражителей, которая еще достаточна для того, чтобы возникающие ощущения оказались отлич­ными друг от друга, называется разностным порогом ощущения. Чем больше исходное раздражение, тем больше его надо усилить, чтобы возникающие ощущения отличались друг от друга. Если к 10 г прибавить еще

    10  г, различие будет ощутимо, а два груза весом 700 и 710 г на вес кажутся одинаковыми. Зависимость силы ощущения различия от разницы сил раздражителей имеет закономерный характер. Необходимое увеличение исходного раздражителя для возникновения еле замет­ного ощущения различия интенсивности раздражения всегда составляет определенную часть величины или силы данного исходного раздражителя. Имеют значение также и показания об отдаленности предметов от наблю­дателя. Разница в отдаленности, впервые замечаемая двумя глазами, следующая[14]:

    2 000

    862 м

    1000

    276 .

    500

    79 .

    200

    14 .

    100

    3,4 .

    50

    1 .

    20

    15 см

    10

    4 .

    5

    13 мм

    2

    1,5.

    1

    0,4.

    0,50

    0,1 .

    0,20

    0,017 .

    Удаленность отправноП точки сравнения (в м)


    Минимальная замечаемая разница в удаленности


     

    Знание закономерностей изменений порогов ощуще­ний имеет большое значение для следователя.

    В практике встречаются показания, содержание ко­торых противоречит нашим знаниям о порогах ощуще­ния. Например, если потерпевшая заявляет об ограбле­нии или изнасиловании ее неизвестным человеком, ночью, в лесу, и при этом дает точный словесный портрет преступника, то ясно, что она не могла видеть такие де­тали, как цвет глаз, одежды, ибо нижний порог ощуще­ния цветного зрения выше, чем интенсивность света при данных условиях. В подобных случаях нужно проверить, почему ошибается или искажает правду потерпевшая и в чем состоит ошибка или искажение.

    Когда же в показаниях содержатся данные, неверо­ятные с точки зрения наших знаний о порогах ощущения, целесообразно произвести следственный эксперимент, чтобы установить возможность восприятия того или ино­го явления.

    При возникновении подозрения в симуляции повы- шенности нижнего или разностного или пониженности верхнего порога ощущения, например при подозрении в симуляции тугоухости, следует назначить судебномеди­цинскую экспертизу.

    Пороги ощущения не являются раз и навсегда уста­новленными: человек может изменить их соответствую­щей тренировкой. Пороги ощущения изменяются также в ходе трудовой и иной деятельности. Индивидуальные особенности порогов ощущений отчасти прирожденные,

    а частично зависят от опыта, деятельности, тренировки. Особенно поддается уменьшению в ходе трудовой дея­тельности порог различения. Например, текстильщики, специализировавшиеся на выработке черных тканей, различают до 40 оттенков черного цвета. Поразительно­го развития достигает цветоразличение у сталеваров[15]. Дегустаторы, работающие в области пищевой, табачной и парфюмерной промышленности, вырабатывают у себя чрезвычайно высокую чувствительность к различению вкусов и запахов. Низкий порог различения звуков по громкости имеют музыканты, инженеры, имеющие дело с моторами, логопеды и другие лица, которым по роду профессии приходится иметь дело с различиями звуков по громкости[16].

    Сведения о чувствительности наших анализаторов псд влиянием упражнений дают возможность сделать некоторые выводы и относительно тактики допроса.

    Если путем допроса требуется выяснить факты, для восприятия которых нужно иметь низкий нижний или разностный порог, то среди свидетелей, по возможности, нужно выявить человека, натренированного в данной области ощущения.

    По делу о хищении готовой продукции на кожевенной фабрике старый мастер цеха после предъявления ему образцов кожи, изъятых у подозреваемого, показал на допросе, что товар был произведен на фабрике в разное время. Это он установил по блеску и цвету кожи и рас­сказал, что месяц тому назад ввели новый краситель и технологию, но это не повлияло на качество товара. Раз­личить на глаз товар следователь не мог и даже усом­нился в правдивости показаний свидетеля. Однако про­изведенная товароведческая экспертиза полностью под­твердила правильность свидетельских показаний, что явилось ценным доказательством по делу.

    Из изложенного вытекает и тактический вывод о том, что если на допросе возникает вопрос о видимости, слы­шимости и других явлениях, связанных с порогами ощу­щения, то всегда нужно интересоваться трудовыми или иными навыками допрашиваемого.

    При оценке правдивости показаний нужно учитывать также упражняемость органов чувств. Это особенно важно тогда, когда невозможно провести следственный эксперимент или нельзя проверить правдивость показа­ния иным путем. В случае расхождения показаний сви­детелей при прочих равных условиях предпочтение от­дают показанию того из_них, у кого профессиональные и иные навыки способствуют восприятию данного явле­ния и свидетель не вызывает подозрений в лжесвиде­тельстве.

    Пороги ощущения зависят и от общего состояния организма. При насморке, например, набухает слизистая оболочка в полости носа, что сильно повышает нижний порог ощущения запахов. У беременных женщин, как правило, понижается чувствительность к запахам, хотя к отдельным запахам она может быть и повышена. Боль­шие сдвиги в сторону понижения претерпевает верхний порог частоты слышимости звука в преклонном возрасте. У стариков этот порог может снижаться с 20 000 колеба­ний в сек. (20 000 герц) на 50% и даже ниже.

    Подпись: 17Чувствительность органов ощущений зависит и от их взаимодействия. Слабые раздражители, воздействующие на одни органы чувств, как правило, увеличивают чувст­вительность к другим, одновременно действующим на другие анализаторы, раздражителям. Сильные раздра­жители в основном уменьшают чувствительность и к другим «побочным» раздражителям. Но взаимодействие органов чувств бывает и более сложным. Установлено, например, что зеленый свет повышает, а красный пони­жает слуховую чувствительность[17], раздражение органа слуха усиливает ощущение белого при дневном зрении и ослабляет при сумеречном[18]. Под действием очень силь­ного шума авиационного мотора световая чувствитель­ность сумеречного зрения падала до 20% своего уровня, имевшегося в условиях тишины, до начала слухового раздражителя[19].

    Все эти экспериментальные данные говорят о важно­сти исключительной детализации допроса при показа­ниях о виденных, слышанных или другими анализатора­ми ощущаемых свойствах и качествах предметов и явлений. Особенно большое значение следует придавать на допросе выяснению действия побочных раздражите­лей, если может возникнуть необходимость в проведении следственного эксперимента. При организации его боль­шое внимание необходимо уделять и этим обстоятель­ствам.

    Неправильно поступает следователь, когда при орга­низации эксперимента с целью проверки видимости не обращает внимания на одновременно действующие слу­ховые раздражители или, наоборот, при проверке слы­шимости — на условия освещенности. По делу о произ­водственной аварии на текстильной фабрике неправильно было бы проводить, например, эксперимент в нера­бочий день, если это необходимо для того, чтобы установить видимость определенных предметов в рабо­чее время.

    Значительное влияние на работу органов чувств ока­зывают и различные наркотики. Так, кофеин, как пра­вило, хорошо влияет на работу органов чувств. Доза 0,1 увеличивает максимальную чувствительность адаптиро­ванного к темноте глаза приблизительно на 7з. Действие кофеина на глаза начинается через V2 часа и продол­жается Р/2 часа. Обратное действие оказывает употреб­ление спиртных напитков. Даже небольшое количество спирта (100 г водки), повышающее сначала чувствитель­ность, затем значительно снижает ее[20]. Вот почему при­носит большой вред употребление водителями автомо­билей даже минимального количества спиртных напит­ков, особенно ночью. Мизерное количество, не имеющее никакого видимого влияния на сознание, отрицательно влияет на работу анализаторов, снижает их чувствитель­ность и способность адаптироваться. После употребле­ния 200—300 г сухого вина количество алкоголя в литре крови достигает примерно 300 мг, и это уже достаточно для того, чтобы нижние пороги ощущения заметно повы­сились: человек в таком состоянии чувствует повышен­ную работоспособность и повышенную деятельность всех органов. Однако экспериментальные данные свидетель­ствуют о том, что даже при таком невысоком уровне на­личия алкоголя в крови притупляются обоняние и осяза­
    ние; чувство холода, тепла, давление кажутся меньше, чем они есть на самом деле; больше времени требуется для восприятия. Человек под влиянием алкоголя медлен­нее чувствует запах, чем обычно, сравнительно сильные запахи и звуки кажутся ему слабыми. Снижается и ост­рота зрения, ухудшается глазомер, а также восприятие пространственных отношений и времени. После того как содержание алкоголя в литре крови превысит
    1 г, влия­ние его повышается не только в данный момент, но и в течение определенного времени, а это очень важно имен­но с точки зрения оценки показаний. Через 24—36 час. все еще чувствуется вредное влияние такого количества спиртного напитка. Это проявляется не только в голов­ной боли, но и в снижении нижних порогов ощущений, особенно в увеличении разностных порогов[21].

    Все указанные моменты следует учитывать при до­просах. Следователь должен всегда выяснять и уточнять, когда и сколько спиртных напитков употреблял допра­шиваемый, и не только непосредственно перед восприя­тием интересующего нас факта, но и за день до этого.

    Снижают чувствительность темноадаптированного глаза также недоедание, недосыпание, утомительная фи­зическая работа, переполнение желудка. Всеми этими вопросами следователю необходимо интересоваться при расследовании дел, связанных с авариями на транспорте или на производстве.

    Ощущение, как и любой психический процесс, связа­но также со всеми другими психическими процессами. Чувствительность сумеречного зрения понижается от неприятных вкусовых и других ощущений, вызывающих эмоции отрицательного характера. Приятные звуковые раздражители (созвучия) повышают цветовую чувстви­тельность темноадаптированного глаза к красно-желтым частям спектра.

    С нашей точки зрения, еще важнее связь ощущения с мышлением. Для выяснения вопроса о единстве ощуще­ния и мышления В. А. Артемов производил специальные опыты[22]. На разных рисунках он помещал совершенно одинаковые по светлоте два белых кружочка — один на
    белой, другой на черной поверхности. При таких усло­виях белый кружочек на черном фоне кажется более белым, чем такой же белый кружочек на белом фоне (рис. 1). Это явление называется светлотным контра­стом. На других рисунках белые кружочки воспринима­ются как две лампы одного и того же фонаря (рис.
    2),

    из которых один находится на белом, другой — на чер­ном фоне. Опыт показал, что светлотный контраст тем слабее, чем сильнее выражены, чем более значимы объекты восприятия.

    А. Л. Ярбус[23] на примере иллюзии смещения отрезков прямой показал также, что чем более реальны изобра­жения предметов на рисунках, тем меньше иллюзии (рис. 3, 4, 5).

    Все это говорит о том, что «ощущения во взаимодей­ствии с мышлением более правильно отражают объек­тивные свойства вещей материального мира»[24]. Ярбус считает, что существование оптических иллюзий есть ре­зультат развития человека и объясняется человеческой практикой. Возникающие иногда при ощущениях ил­люзии «не дают основания для выражения недоверия нашим органам чувств, ибо иллюзии в своей основе но­сят приспособительный ха­рактер и легко корректиру­ются практикой»[25]. Это очень важно, ибо буржуазные кри­миналисты чаще всего имен­но явлениями иллюзии пы-   рис< 5 таются обосновать недове­рие к органам чувств человека и к показаниям допра­шиваемых. Следует подчеркнуть, что свидетели на до­просах дают показания не о линиях и кружочках, а о реальных предметах мира, реже вводящих в заблужде­ние наши органы чувств, чем линии и кружочки.

    Понимание роли мышления в ощущениях имеет зна­чение не только в отношении критики агностических взглядов буржуазных криминалистов. Сенсибилизация органов чувств знанием предмета ощущения наблюдает­ся и в повседневной жизни. Представление об ожидае­мом болевом ощущении заметно повышает болевую чув­ствительность, особенно у людей малодушных и тяжело переносящих болевые ощущения[26]. Все эти моменты имеют значение при оценке некоторых показаний о вос­принятых при неблагоприятных условиях, «явлениях. В таких случаях всегда следует спросить у допрашивае­мого, не был ли он раньше знаком с этим явлением.

    Различные виды ощущений возникают в результате воздействия разных видов раздражителей на отдельные органы чувств. Ощущения отражают свойства предметов и явления внешнего мира. К ним относятся: зрительные, слуховые, обонятельные, вкусовые и кожные ощущения. Наряду с этими ощущениями человек испытывает также ощущения, отражающие различные изменения в состоя­нии и положении собственного тела, в том числе органов движения и внутренних органов. К ним относятся: мы­шечно-двигательные, болевые ощущения, органические и ощущения равновесия. Из них мы рассмотрим только два первых.

    Зрительные ощущения имеют чрезвычайно большое значение в формировании показаний. Почти во всех доп­росах свидетелей речь идет о виденных ими явлениях[27] или предметах.

    Способность глаза приспособляться к темноте или яркому свету носит индивидуальный характер, но тем не менее для допрашивающего большое значение имеет и знание общих закономерностей. Приспосабливаемое^ глаза к темноте, как правило, в показаниях значительно переоценивается. Особенно осторожно следует подходить к оценке показаний о фактах, виденных при свете луны.

    Выходя из освещенного помещения в темноту, в зави­симости от разницы в освещении, мы или ничего не ви­дим, или видим слабые контуры некоторых больших или контрастных предметов. Со временем эти контуры стано­вятся все определеннее, предметы как бы «отдаляются» друг от друга и начинают уже вырисовываться детали. Этот процесс, называемый адаптацией в темноте, про­исходит постепенно. Чувствительность глаза возрастает в первые 20—30 мин. с заметной быстротой, потом все медленнее и примерно через 1 час практически заканчи­вается. Быстрота адаптации зависит от освещенности помещения, в котором находился человек до выхода в темноту. Если освещенность была умеренной[28], то адап­тация практически заканчивается через 20 мин., а если большой, то примерно только через час.

    По-иному происходит световая адаптация глаза. Вы­ходя из темного помещения на свет, глаз «привыкает» к свету, т. е. его чувствительность понижается очень быст­ро. Вначале мы чувствуем себя «ослеплеиными», но вско­ре перед нами появляется ясная и детализированная картина действительности, и незаконченность процесса адаптации к свету проявляется только в чувстве боли или неприятности ощущения сильного света. Адаптация к свету проходит быстро и практически заканчивается в первые 3—5 мин.

    Относительно медленный процесс адаптации к тем­ноте может дать основу для суждения о времени, прове­денном в темноте. Оно может быть определено с прибли­зительной точностью с помощью следственного экспери­мента. Поэтому на допросах в случае необходимости нужно выяснить точно условия освещенности до попада­ния в темноту.

    Это может иметь значение тогда, когда нужно уста­новить, сколько времени находился спрятавшийся пре­ступник в темноте, мог ли он видеть в темноте или мог ориентироваться только на ощупь. Не менее важно знать и использовать данные об условиях адаптации к тем­ноте при проведении допросов свидетелей. Для этого на допросе следует точнее выяснить условия освещен­ности места не только во время восприятия данного факта, но и где предварительно находился допрашивае­мый, а также сколько времени был свидетель в темноте до восприятия факта.

    Иногда свидетели на допросе уклоняются от ответов на некоторые вопросы, ссылаясь на свою ослепленность сильным светом в интересующий следствие или суд мо­мент. Нередко подозреваемые или обвиняемые, особенно по делам об автотранспортных происшествиях и авариях на производстве, ссылаются на невозможность преду­предить происшествие из-за ослепленности сильным све­том. Во всех таких случаях при оценке показаний допра­шиваемого нужно принимать во внимание быстротеч­ность световой адаптации. При оценке показания води­теля, допустившего аварию и ссылающегося на ослеп­ленность фарами встречного транспорта, нужно учиты­вать, что под влиянием такого блесткового источника света ухудшаются не только зрительные восприятия, но и нарушаются двигательные реакции, увеличивается
    продолжительность и количество пауз при осуществле­нии отдельных операций[29].

    Если в поле зрения находятся предметы, в освещен­ности которых имеется большая разница, то глаза при­спосабливаются к более освещенному предмету. Хорошо видны предметы и в слабо освещенной комнате, если наблюдать через окно ночью с неосвещенной улицы, и, наоборот, не видны в яркий день, хотя в это время осве­щенность комнаты будет выше. Днем легкая занавеска и даже прозрачное оконное стекло могут отражать столько света, что через них можно увидеть предметы, находя­щиеся в комнате, только непосредственно прислонясь к окну и заслонив доступ бокового света к глазам. Лже­свидетели часто упускают из виду эти обстоятельства. Они думают иногда, что оконное стекло вполне прозрач­но и не мешает наблюдать через него происходившие в помещении события, или, несколько раз наблюдая вече­ром за событиями через окно или через занавеску, на до­просе рассказывают о якобы замеченных ими днем собы­тиях, упуская из виду изменившиеся условия видимости. Правдивость таких показаний легко можно проверить правильно организованным следственным экспери­ментом.

    В следственной практике в связи с показаниями о зрительно воспринятых фактах сравнительно часто воз­никает вопрос о возможности видения определенных предметов на том или ином расстоянии, т. е. вопрос о пространственных порогах зрения. Когда находящийся от нас очень далеко предмет приближается к нам, то вначале мы видим издалека «нечто», т. е. темную точку или пятнышко, но по мере приближения предмет вы­деляется больше, мы видим промежутки между предме­тами, а потом уже и форму предмета. В соответствии с этим различают пространственный порог простого нерас- члененного видения, пространственный порог раздельно­го видения и пространственный порог узнавания формы[30].

    В условиях обычного дневного освещения под откры­
    тым небом острота зрения достигает максимума и в тени, и на солнце и одинакова и там, и здесь.

    Ссылка допрашиваемого на то, что он при таких усло­виях какое-то явление не мог наблюдать потому, что находился в тени и там было мало света, неправдопо­добна. Снижение остроты зрения в тени на деле имеет место только при пасмурной погоде или с наступлением сумерек.

    Пространственные пороги зрения во многом зависят от различия в светлоте объекта и фона: они возрастают с уменьшением различия и наоборот. Например, прост­ранственный порог раздельного видения при сочетании белого и черного равен 28", а при двух близких серых достигает 44"[31].

    Особенно хорошо выделяются дополнительные цвета. Так, зеленый предмет на красном фоне будет казаться зеленее, чем на сером.

    На допросах часто возникает вопрос о цвете воспри­нятых допрашиваемым предметов. При расхождении ответов разных свидетелей или обвиняемых Или при про­тиворечии данных, добытых из других источников, нуж­но вспомнить, что около 8% мужчин (а некоторые авто­ры утверждают, что около 20%) страдают дефектами цветоощущения. Из них самым частым является так на­зываемая красно-зеленая слепота. Страдающие этой болезнью не отличают некоторые красные цвета от неко­торых зеленых, т. е. не различают два основных цвето­вых сигнала безопасности уличного движения. Многие люди имеют ослабленное цветоощущение. Они умеют различать цвета только при сравнительно сильном осве­щении. Отметим, что есть немало людей, даже можно сказать преобладающее большинство, из страдающих ненормальностью цветоощущения, которые не знают об этом дефекте своего зрения. Поэтому отрицательный от­вет допрашиваемого не должен успокаивать следователя, а в случае, когда по делу установление нормальности цветоощущения данного лица имеет значение, нужно направить его на медицинскую экспертизу[32].

    В других случаях, когда необходимо установить, есть ли какие-то дефекты зрения у лица, следует обратиться также к медицинскому эксперту. Допрашиваемые иногда ссылаются на свою близорукость или дальнозоркость и при этом заявляют, что интересующий следствие пред­мет или его особенности не видели потому, что были без очков. Если следователь желает иметь примерное пред­ставление о зрении без очков близорукого или дально­зоркого, что иногда очень полезно, то можно одеть очки противоположной диоптрии, чем носит свидетель или обвиняемый. Например, если обвиняемый страдает бли­зорукостью и нуждается в очках 3 диоптрии, то человек с нормальным зрением, одевая очки для дальнозорких такой же диоптрии, может иметь представление о зрении данного близорукого субъекта. Конечно, такая примерка очков самим следователем не имеет никакого доказа­тельственного значения, но ему полезно иметь примерное представление о зрении допрашиваемого, так как это позволит по-другому оценить в ходе допроса отдельные заявления допрашиваемого и на основе этого иначе по­строить и допрос.

    Когда имеется подозрение, что обвиняемый симули­рует близорукость или дальнозоркость, то следует на­значить экспертизу и в присутствии судебномедицинско­го эксперта одеть обвиняемому очки, соответствующие его показаниям о дефекте зрения. Если допрашиваемый показывает правду, то очки корригируют дефект зрения, а значит простая проба чтения даст положительные ре­зультаты, а если показания неправдивы, то проба чтения даст отрицательный результат.

    В деле, по которому обвиняемый признался в убий­стве по неосторожности, он утверждал, что, починив свое охотничье ружье, решил его попробовать и выстрелил без очков, не увидев при этом стоящую неподалеку свою жену. Как только на него одели очки 9 диоптрии, соот­ветствующие его показаниям, у него началось голово­кружение, он не мог прочитать предложенную ему
    статью и вскоре признался в ложности прежних показа­ний. Эксперт установил, что обвиняемый страдает близо­рукостью, но ему нужны очки только 1,5 диоптрии и та­кая степень близорукости не могла препятствовать тому, чтобы в данных условиях освещения и при таком рас­стоянии можно было заметить человеческую фигуру.

    Иногда обвиняемые симулируют близорукость или дальнозоркость на допросах и отказываются подписы­вать протокол допроса. В подобных случаях правильным методом опровержения таких показаний является также примерка обвиняемому требуемых очков и наряду с ни­ми очков с вставленными простыми стеклами. Подобную тактику выбрал, например, следователь в отношении не­коего И., заявившего на допросе, что обо всем он напи­шет сам, если ему дадут очки. Следователь взял в аптеке 11 пар различных очков, причем в одни из них, по его просьбе, были вставлены простые стекла. И., примерив все очки, в присутствии врача-окулиста заявил, что ему подходят только одни, это были очки с простыми стек­лами. Тогда ему предложили написать свои показания, но И. потребовал, чтобы очки дали в камеру, где он все подробно напишет. После этого И. разъяснили, что вы­бранные им очки имеют простые стекла. Об этом был составлен протокол с участием эксперта — врача-окули- ста. После этого И. отказался от симуляции. Интересно отметить, что И. раньше требовал, чтобы ему выдали очки, и продолжал предъявлять такие требования и пос­ле того, когда судебномедицинской экспертизой было установлено, что в очках он не нуждается и может чи­тать и писать без очков. Однако в бесполезности симу­ляции его убедило лишь правильное тактическое меро­приятие, «наглядно» показавшее ее бессмысленность[33].

    11

    Вопросы о слуховых ощущениях также часто задают на допросах. Хотя человек может более подробно и точ­но рассказать о событии, которое он видел, чем о слы­шанном им явлении, и все же нет основания считать виденное «надежнее и ценнее, чем слышанное», как это считает Ганс Гросс[34]. Человек, видевший, как грабители

    сели в машину и уехали с места преступления, возмож­но, расскажет о типе машины, направлении движения и т. д., и его показания будут полнее, чем если бы он только слышал, как захлопнули дверь машины, как за­вели мотор и как они уехали. Трудно сказать, что пока­зание о свете дульного огня пистолета ценнее, чем пока­зание о звуке выстрела.

    Слуховые ощущения являются отражениями звуков, различных по частоте амплитуд и форме колебаний.

    Частота колебаний определяется их количеством на единицу времени. Частота колебаний ощущается слухо­выми анализаторами в качестве высоты звука. Слуховой анализатор человека может воспринимать в среднем звуки с частотой от 15—19 колебаний в секунду до 20 000 (от 15—19 герц до 20 000 герц). Наибольшей чувстви­тельностью ухо обладает в области от 1000 до 4000 герц.

    Выше и ниже этих частот чувствительность уха зна­чительно понижена. Как правило, человеческая речь по­падает в область повышенной чувствительности (от 500 до 3000 герц).

    Чувствительность к высоким тонам с возрастом па­дает. У тугоухих отмечаются иногда определенная поло­са высоты, слуховые пробелы или люки, в которых звуки не воспринимаются, но у них также чаще всего встреча­ются случаи пониженной чувствительности именно к вы­соким тонам.

    Может случиться так, что на допросе тугоухие рас­скажут обо всем, за исключением отдельных высоких звуков, криков, звонков. Такое показание по неполноте может вызвать подозрение в неискренности. Грессбер- гер указывает, что подозрение часто усиливается еще тем, что тугоухий, плохо слышавший человеческую речь, повышенно реагирует на нее, если говорят о нем. Это вы­звано недоверчивостью и повышенной наблюдатель­ностью у людей, страдающих дефектами слуха.

    Звуковые волны по своим амплитудам (силе колеба­ния) могут быть менее или более интенсивными: в процессе слуховых ощущений имеются своеобразные взаимоотношения между объективной интенсивностью звука и его субъективным ощущением, называемым громкостью.

    Высокие звуки при одной и той же интенсивности со звуками низкими ощущаются как более громкие и нао­
    борот. Вот почему, войдя в помещение, где разговари­вают мужчины и женщины, обычно кажется, что говорит больше женщин, чем мужчин, хотя женщин в помещении может быть и не больше, чем мужчин, и говорят они не больше и не громче, чем мужчины. Это следует учиты­вать при оценке суждений свидетеля о количестве муж­чин и женщин на основе своих слуховых ощущений. Но здесь нужно указать еще на одну закономерность. Мы наблюдаем явление заглушения одного тона другим, которое носит название маскировки звука. Особенно большое маскирующее действие имеют низкие тона, для нижележащих тонов маскировка очень мала, а вышеле­жащие тона подвергаются очень сильному маскирующе­му воздействию[35]. Если в помещении разговаривают много мужчин и одна-две женщины, то свидетель их го­лоса может не услышать из-за маскирующего действия низких тонов. Если в том же помещении разговаривают много женщин и один-два мужчины, то более вероятно, что они будут услышаны свидетелем.

    Большое криминалистическое значение имеет и ма­скирующее действие шумов. Под действием маскировки порог слышимости значительно повышается.

    Если в показаниях речь идет о слышимости, то при оценке правдивости показания во внимание необходимо принимать не только громкость и тон слышанного звука, но и громкость, а также тон всех одновременно дейст­вующих звуков. Правдивость таких показаний проверя­ется с помощью следственного эксперимента в каждом отдельном случае и с учетом всех конкретных обстоя­тельств. О степени заглушения речи разными шумами следователь может получить общее представление из экспериментальных данных Флетчера[36].

    На ощущение громкости влияние оказывает и длитель­ность восприятия. Из звуков одной и той же интенсив­ности звук, длящийся большее время, кажется более громким, чем длящийся короткое время. Это может иметь значение при опознании различных звуковых сиг­налов. В случаях, когда свидетель слышал на месте происшествия короткий сигнал автомобиля, а при опо-

    знании слышит длительный, может быть дан ошибочно отрицательный ответ на вопрос о сходстве звука. При этом часто заявляют, что предъявленный сигнал звучит намного сильнее.

    Величина изменения порога шума

    Максимальное расстояние, на ко­тором восприни­мается речь (в м)

    Типичные места для такого шума

    0

    375,0

    звуконепроницаемая камера

    10

    118,5

    тихая квартира

    20

    37.5

    тихая контора

    30

    12,0

    шумная контора

    40

    3,6

    очень шумная контора, многолюд­ный магазин

    50

    1.2

    трамвайный вагон автомобиль

    ео

    0,375

    метро в Нью-Йорке

     

    Ощущение более длительного звука более громким проходит только в определенных рамках. Ухо адапти­руется к тишине или к звуку, как глаз к свету или тем­ноте. Если свидетель или обвиняемый на допросе рас­сказывает о подслушанном разговоре, то всегда необхо­димо выяснить, случайно ли услышал он эту речь или прислушивался. При проверке слышимости нужно учесть это, и если, например, проверяется слышимость выстре­ла, то следует обеспечить такую обстановку, чтобы субъект, слух которого проверяется, не ожидал выстрела, а, по возможности, занимался тем же, чем и во время первоначального восприятия. Достигается это тем, что экспериментальные выстрелы производят и раньше, и позже ожидаемого времени, т. е. тогда, когда субъект еще не думает, что эксперимент начался, и когда думает, что он уже кончился.

    В случаях, когда, например, на шумных производст­вах звук действует на слуховые органы в течение дли­тельного времени, слуховой анализатор перераздражает- ся и снижение его чувствительности носит более резкий и более длительный характер, чем при адаптации. При этом слуховые органы переутомляются и их чувстви­тельность восстанавливается только после более или менее длительного пребывания в тишине. У людей, мно­го проработавших на шумных производствах, чувстви­
    тельность слухового аппарата значительно снижается. У них может развиваться профессиональная тугоухость. Все это может иметь значение особенно при расследо­вании делоб авариях на производстве или на транспорте. Показание, например, ткачихи, жертвы автомобильного происшествия, о том, что, когда она выходила с работы, на нее наехала машина внутризаводского транспорта, не подававшая сигналов, подлежит тщательной проверке.

    Колебания тел кроме слуховых ощущений вызывают у человека и так называемые вибрационные. Они играют определенную роль и в показаниях. Когда свидетель, например, рассказывает о том, что слышал, как у сосе­дей упал какой-то тяжелый предмет, завязалась драка или под окном проехала грузовая машина, то в этих вос­приятиях обычно кроме слуховых ощущений свидетеля участвуют и вибрационные. Поэтому такие показания нельзя отвергать, ссылаясь на то, что свидетель не мог видеть, отчего произошел шум, и не мог знать причины, вызвавшей его.

    Вибрационные чувства приобретают чрезвычайно большое значение при поражениях слуха. Это может быть использовано для разоблачения симуляции глухо­ты. За спиной подозревающегося в симуляции глухоты лица роняют на пол тяжелый предмет, например боль­шую книгу. Глухой это обязательно заметит, потому что воспринимает через вибрационное чувство, а симулянт постарается не реагировать на это, не зная о развитом вибрационном чувстве глухих. Нужно подчеркнуть, что такая проба может иметь только предварительный ха­рактер, и если свидетель или обвиняемый подозревается в симуляции глухоты, они должны быть подвергнуты судебно-медицинской экспертизе.

    III

    Кожные ощущения отражают механические свойства и температуру предметов окружающей среды при раз­личных формах прикосновения к ним.

    Кожные рецепторы расположены в кожном покрове тела и слизистой оболочке рта, носа и т. д. и представ­ляют собой особые нервные аппараты, так называемые точки прикосновения боли, тепла и холода, восприни-

    Подпись: 33Точки прикосновения чувствительны только к при­косновению и давлению. Они распределены по поверхно­сти тела неодинаково. Наибольшую чувствительность к прикосновению имеют кончики пальцев и языка. Ощу­щения прикосновения в их связи с мышетао-двигатель- ными ощущениями составляют осязание. Осязательные ощущения служат для распознавания качественных осо­бенностей поверхностей (гладкость или шероховатость) предметов, их плотности, мест прикосновения к нашему телу и размеров прикасающихся поверхностей. Экспери­ментальными данными доказано, что «пассивное осяза­ние», т. е. простое прикосновение к предмету, не дает нам каких-либо точных сведений о форме предмета. Только «активное осязание», т. е. ощупывание, дает воз­можность правильно познать форму прикасающегося к нашему телу предмета. Даже сравнительно простой по форме плоский предмет, неподвижно прикасаясь к столь чувствительной в этом отношении поверхности, как к ладонной поверхности кисти, не дает ощущения, могу­щего служить для распознания формы предмета[37]. Если жертва преступления не видела орудия преступлений, а только чувствовала избиение, ранение, то показание о форме и даже виде орудия на основе одних только так­тильных ощущений очень неточно и должно быть приня­то следствием во внимание в крайне ограниченных пре­делах.

    Ощущения прикосновения и давления относительно точно локализуются, но быстро адаптируются. Большин­ство людей, если опросить у них, одеты ли на них руч­ные часы, прежде чем ответить на вопрос, посмотрят на руку. Точки прикосновения настолько адаптируются, что мы не чувствуем прикосновения ремешка часов, и в силу этого замечаем их только тогда, когда одеваем или сни­маем часы, т. е. чувствуем не столько их прикосновение и давление, сколько изменения прикосновения и давле­ния. В свете этих обыкновенных обыденных фактов сле­дователи с недоверием могут отнестись к показаниям потерпевших от карманных краж, срезания часов, осо­бенно когда они точно не могут указать место и время совершения преступления.

    Преступник в таких случаях воспользуется тем, что слабое раздражение одновременно или после воздейст­вия сильного чувствуется еще слабее. Они совершают преступление в местах скопления людей, где создается большая давка или сами искусственно создают ее. Жерт­ва в этих условиях, получая ощущение сильных раздра­жений давления, обычно не замечает легкого прикосно­вения натренированной руки преступника.

    Температурные ощущения состоят в распознании тепла и холода. Точки тепла чувствительны к воздейст­вию температуры более высокой, чем температура тепла, а точки холода — к воздействиям пониженной, по срав­нению с собственной, температуры. Температурные ощу­щения играют большую роль в распознании вещей, к которым мы прикасаемся. Дело в том, что «термиче­ские ощущения вызываются различием в температуре или термическим обменом, который устанавливается между органом и внешним объектом. Чем активнее и быстрее совершается тепловой обмен, тем более интен­сивное ощущение он вызывает. Поэтому и при равной температуре хороший проводник (например, металл) по­кажется более холодным или теплым, чем плохой про­водник (например, шерсть). Поскольку каждое тело имеел определенную проводимость, характеризующую специфические свойства его поверхности, термическая чувствительность приобретает специфическое познава­тельное значение»[38].

    Из изложенного следует сделать ряд тактических выводов. Точки холода и тепла сигнализируют о пони­женной или повышенной температуре по сравнению с температурой кожного участка прикосновения. Показа­ния о том что при ощупывании не чувствовалось ни хо­лода, ни тепла, свидетельствуют, что температура ощу­щаемого предмета примерно совпадала с температурой руки ощупывающего лица. Поэтому, если, например, допрашиваемое лицо расскажет, что он вошел в комнату с улицы, увидел лежащего человека, прикоснулся к не­му, но не почувствовал холода, думал, что тот спит, то следует задать вопросы, направленные на выяснение
    температуры допрашиваемого во время интересующего нас момента: какая температура на улице и в комнате, сколько времени находился допрашиваемый на улице и в комнате, как был одет и т. д. Сличение содержания полученных ответов с данными, имеющимися в деле о погоде, моменте наступления смерти и т. д., дает основа­ние для суждения о правдивости показаний. Серьезным изобличающим моментом являлись, например, по одному делу об отравлении показания мужа потерпевшей о том, что утром, когда он уходил на работу, поцеловал в лоб лежащую в постели жену и при этом не заметил, что она мертва. О смерти ее он заявил только вечером, когда пришел с работы и нашел ее в том же положении, в ка­ком оставил утром. В заключении судебномедицинского эксперта о времени наступления смерти указывалось на неправдоподобность показания заявителя, потому что маловероятно, что муж, флуя жену утром, не заметил охлаждения тела. Возникшая на основе этой улики вер­сия о причастности мужа к убийству подтвердилась в ходе дальнейшего расследования.

    Иногда возникает вопрос о том, находился ли на ме­сте предмет при его обнаружении или же он был туда привезен. Если допрашиваемый показывает, что данный предмет на ощупь был холодный, то это еще не свиде­тельствует о том,, что его температура была ниже, напри­мер, комнатной. Для оценки такого показания нужно учесть и указанный ранее момент о специфической теп- лопроводимости материалов. Если это был металличе­ский предмет, то может быть, что чувство холода вызы­валось большой теплопроводимостью предмета, а не понижением температуры.

    К болевым ощущениям органы чувств слабо адап­тируются. Они сравнительно хорошо локализуются. Болевые ощущения отражают только боль и не отра­жают характера предметов, которыми она причинена. Потерпевшие часто ошибаются в показаниях в отноше­нии предметов. Если, например, на потерпевшего напали несколько лиц, вооруженных разными (режущими, колю­щими, тупыми и т. д.) предметами, то вопрос о том, ка­кими орудиями причинены ранения потерпевшему, дол­жен быть решен на основе судебномедицинского иссле­дования ранений потерпевшего, а не на основе его показаний.

    Пулевые раны, если они проходят через мягкие тка­ни, не нарушая кости, в момент получения ранения часто ощущаются только в качестве слабого удара, а болевые ощущения начинаются с развитием воспалительных процессов. Поэтому показания о времени получения пу­левых ранений весьма неточны. Заявление потерпевшего о том, что он не заметил момент получения даже тяже­лого пулевого ранения, на первый взгляд, может пока­заться неправдоподобным, особенно если ранение было причинено в драке, когда потерпевший защищался, и вполне вероятно, что все его внимание было сосредото­чено на защите. Показания о направлениях выстрелов, если они не основаны на зрительном восприятии направ­ления дула оружия, являются необоснованными.

    Болевые ощущения всегда сопровождаются специ­фическими состояниями страдания. По мере увеличения интенсивности они отрицательно влияют на чувствитель­ность органов ощущения. Это может сказаться на каче­стве показаний о восприятиях внешнего мира, получен­ных во время сильных болевых ощущений, например когда потерпевший подвергался нападению и ему были нанесены ранения, сопровождавшиеся сильной физиче­ской болью. П. П. Лазарев заметил, что по мере увели­чения болевых раздражений повысилась чувствитель­ность зрения. Однако при дальнейшем увеличении раз­дражения наступил максимум, и затем при дальнейших более сильных раздражениях, вызывающих уже разру­шение тканей, наступило понижение предельной чувст­вительности при адаптации[39].

    IV

    Ощущения обоняния являются отражением запахов. Они возникают вследствие попадания в верхнюю часть носоглотки газообразных пахучих веществ. Для получе­ния ясного ощущения запаха нужно усиленно вдыхать воздух, при этом мышцы органа обоняния сокращаются. Это называется принюхиванием.

    Ощущение обоняния сильно адаптируется. Оно очень ясно и хорошо дифференцируется. Мы хорошо разли­чаем большое количество запахов.

    Описание ощущений обоняния чаще всего встречает­ся в показаниях по делам о поджогах и об отравлениях газом. При оценке таких показаний необходимо учиты­вать прежде всего большую адаптационную способность обонятельных органов, особенно при отравлении газом, когда им медленно наполнялся воздух. В этих случаях человек может не чувствовать запаха, даже если для вновь входящего в помещение он был очень резким. На допросах по таким делам требуется выяснить все об­стоятельства, влияющие на адаптацию органов чувств, например, сколько времени провело данное лицо в этом помещении. При отравлении газом иногда возникает необходимость решить вопрос, имело ли место убийство или самоубийство. При решении его полезно знать, что человек во время сна, как правило, не просыпается от запаха газа. Иногда газ, проникая из одного помещения в другое, просачиваясь через стену, пол, потолок, теряет свой специфический запах, сохраняя при этом отрав­ляющие свойства.

    При расследовании дел о поджогах в показаниях нередко указывается на запах угарного газа или веще­ства, служившего средством поджога. Установить время возникновения пожара на основе таких показаний очень трудно, так как возникновение обонятельных ощущений зависит не только от общей степени насыщенности воз­духа угарным газом, но и от движения воздуха.

    При привлечении к уголовной ответственности работ­ников охраны за то, что они не сигнализировали вовремя о возникновении пожара, запах гари которого, по мне­нию следователя, обязательно должны были слышать, если бы не спали, на допросах необходимо выяснить все условия, влияющие на движение воздуха. В частности, требуется установить точно, какие двери и окна были открыты, работало ли вентиляционное устройство, топи­лась ли печка. Иногда проведенный с соблюдением этих условий следственный эксперимент дает поразительные результаты. Запах может не ощущаться вблизи от пожа­ра и сильно ощущаться в сравнительно далеко стоящих помещениях.

    Показания о запахе бензина, керосина или другого горючего, легко воспламеняющегося вещества часто име­ют большое значение для исхода дела. При оценке их нужно учитывать также данные о движении воздуха и
    возможности смешения разных запахов, что часто приво­дит к возникновению качественно нового запаха, компо­ненты которого являются для органов обоняния неузна­ваемыми.

    Ощущения обоняния, как правило, сопровождаются положительными или отрицательными эмоциями: запахи или приятны, или неприятны. Особенно неприятны запа­хи, возникающие во время разложения органических веществ. При расследовании дел о пищевых отравле­ниях, когда ответственные лица заявляют, что они не заметили, что продукты испорчены, всегда нужно ста­раться получить свидетельские показания о наличии специфических запахов несвежих продуктов.

    Запах, возникающий при разложении трупа, чрезвы­чайно неприятный. В некоторой мере он может свиде­тельствовать о времени наступления смерти. Показания

    о  том, что допрашиваемый, живущий или побывавший там, где находился разложившийся труп, не чувствовал запаха, могут явиться серьезной уликой против давшего такое показание о том, что он по тем или иным причинам умышленно не говорит правды. При оценке таких пока­заний нужно учитывать также факторы, влияющие на движение воздуха.

    Аппарат обоняния по своей чувствительности очень индивидуален. Чувствительность к запахам сильно сни­жается при насморке и обильном курении.

    V

    Вкусовые ощущения являются результатом воздейст­вия различных растворимых в воде или слюне химиче­ских веществ на слизистую оболочку языка. Нераство­римые вещества безвкусны. К вкусовым ощущениям, как правило, присоединяются другие, прежде всего обоня­тельные, ощущения, и поэтому вкус является комплек­сом ощущений.

    Показания о вкусовых ощущениях встречаются чаще всего при расследовании дел об отравлениях, но они мо­гут иметь определенное значение и для раскрытия хище­ний в системе общественного питания и в других делах.

    При неудачных покушениях на отравление человека, когда судебнохимической экспертизой установлено нали­
    чие яда в рвотной массе, в жидкости, применяемой для промывания желудка, или в выделениях, нужно допро­сить потерпевшего о его вкусовых ощущениях. Тщатель­ным допросом следует установить, что, где и когда ел потерпевший до наступления недомогания, кто ему давал есть и не чувствовал ли он при этом какого-нибудь спе­цифического привкуса.

    Иногда очень неприятные, горькие на вкус яды могут быть приняты незаметно. Этому способствует то, что ряд ядов смертелен в очень малых количествах, причем некоторые из них имеют свойство накапливаться в организме, если они приняты не в один прием. При этом большое растворение делает вкусовые ощущения менее сильными. Этому может способствовать и так называе­мый процесс компенсации, т. е. заглушение одних вку­совых ощущений другими. «При известных условиях компенсации можно дойти до полной нейтрализдции горького вкуса и появления какого-то нового, смешан­ного вкуса»,— пишет С. Л. Рубинштейн[40], Из этого сле­дует, что должны быть проверены все версии, возникаю­щие по поводу места нахождения субъекта и средств преступления, даже в том случае, если показания потер­певшего о приятных вкусовых качествах принятой в данном месте или у данного субъекта пищи как будто исключают все подозрения.

    Едкие, горькие, неприятные на вкус или на запах отравляющие вещества, смертельная доза которых вы­сока, не могут быть приняты незаметно в опасном для здоровья количестве. Наличие большого количества та­ких веществ в организме или выделениях потерпевшего, как правило, свидетельствует о самоубийстве или о по­кушении на него. Если при этом оставшийся в живых потерпевший заявляет, что его хотели убить, допрос ре­комендуется вести и в направлении тщательной провер­ки возможности и мотивов симуляции убийства. В одном случае, например, судебнохимической экспертизой жид­кости, изъятой при промывании желудка, было установ­лено, что принятый потерпевшей раствор никотина, не возымел своего действия лишь потому, что ее вырвало, прежде чем яд мог рассосаться в организме. На допросе потерпевшая рассказала, что перед тем, как ей стало

    плохо, она вместе со своим женихом пила чай, и выска­зала подозрение, что он ее хотел отравить. Следователь усомнился в достоверности такого показания, потому что данное количество яда не могло быть незаметно при­нято в стакане чая. Когда сказали об этом допрашивае­мой, она призналась в симуляции самоубийства. Она решила напугать своего жениха, отказавшегося женить­ся на ней. Она сделала заварку из папирос, выпила, не зная, что доза смертельна. Рассказ о покушении жениха на ее жизнь она придумала перед допросом.

    Прием смертельного количества ядовитого вещества, например едкого натрия, особенно детьми, может иметь место в результате неосторожности родителей, оставляю­щих бутылку с ядом на доступных для ребенка местах, а он принимает ее за бутылку с молоком. Тактика допро­са в таких случаях должна быть направлена на выясне­ние формы вины ответственных лиц, выяснение того, где обычно стоит бутылка, для чего щелочь используется в хозяйстве.

    Если в заявлении о хищении на предприятии общест­венного питания говорится о вкусовых качествах продук­тов питания или напитков, то нужно задать вопросы об индивидуальных привычках допрашиваемого.

    Разные вкусы неодинаковой интенсивности ощуща­ются на различных частях языка. К сладкому наиболее чувствителен кончик языка, к кислому — края, а к горь­кому— основание. При проведении следственного экспе­римента, например для установления способности разли­чать доброкачественное вино от разбавленного, нужно дотрагиваться до исследуемого вещества не только кон­чиком языка, но и всей его поверхностью.

    ГЛАВА II

    Выяснение условий восприятия фактов, установленных в процессе допроса

    I

    Ощущение, как уже указывалось ранее,— это отра­жение какого-либо свойства или качества явления. В по­казаниях свидетелей или обвиняемых обычно речь идет не об отдельных свойствах или качествах, а о предмете в целом, о некоторых важных или всех сторонах его и в их своеобразном комплексе. При этом отдельные ощуще­ния выступают только как факторы этого комплекса, а не как самостоятельно существующие. Такое цельное отображение предметов и явлений в сознании человека называется восприятием[41].

    В восприятия всегда включены различные ощущения. Даже в зрительные, слуховые восприятия входят и дру­гие виды ощущения, но преобладающий характер имеют зрительные и слуховые. Когда человек воспринимает море, то это прежде всего зрительное восприятие. Одна­ко кроме преобладающих зрительных ощущений в нем участвуют и слуховое ощущение плеска волны, обоня­тельное ощущение соленого запаха морского воздуха, тактильные ощущения влажности и холода.

    На допросе сравнительно редко возникают вопросы, связанные с отдельными, изолированно взятыми ощуще­ниями. Отдельные ощущения, как правило, представ­
    ляют интерес, с точки зрения допроса, поскольку входят в восприятия. Согласно § 54 УПК ВНР «следует допро­сить в качестве свидетеля лицо, имеющее полученные им путем личного восприятия сведения о деле, об условиях жизни обвиняемого, а также об иных важных для дела фактах». Это, конечно, не означает, что только свидетели допрашиваются о воспринятых ими фактах.

    Восприятия должны лежать и в основе показаний потерпевших, подозреваемых и обвиняемых. Восприятия всегда имеют целостный характер. В них предмет отра­жается в совокупности своих свойств и качеств. Вслед­ствие целостности восприятия в нем всегда восполняют­ся отсутствующие элементы и части воспринимаемого предмета. Если мы через окно рассматриваем противо­положный дом и оконная рама, закрывая часть получае­мого нами образа, делит его на две части, у нас не воз­никает восприятия, что дом состоит из двух частей, а прикрытая рамой часть восполняется в нашем вообра­жении.

    Благодаря указанной особенности свидетели могут рассказать и о таких предметах, которые они видели только частично (может быть, они были прикрыты или время, освещение было недостаточным для полного вос­приятия). Иногда мы свободно читаем сильно упрощен­ный почерк, в котором отсутствуют многие элементы от­дельных букв, воспринимаем наброски, эскизы как це­лые картины, хотя они состоят только из нескольких штрихов.

    Однако восполнение отсутствующих элементов и ча­стей воспринимаемого объекта может привести и к ошибкам. Это должен помнить следователь, анализируя показания о предметах, явлениях, воспринятых при неблагоприятных для разных ощущений условиях.

    Взаимодействие органов чувств в восприятиях не толь­ко суммирует их, но и создает качественно новое; они сенсибилизируют и дополняют друг друга, кооперируют друг с другом и взаимно, участвуя в процессах отраже­ния предметов и явлений внешнего мира, способствуют лучшему их познанию. Каждый следователь знает, что свидетель, как правило, увереннее говорит и опознает определенное лицо, если он не только видел, но и слы­шал его.

    Чем больше органов чувств участвует в восприятии,
    тем более точным .оно будет. Из этого вытекает важное тактическое правило о том, что на допросах всегда нуж­но выяснять, какие органы чувств допрашиваемого уча­ствовали в восприятии. Когда речь идет, например, о том, что какая-то деталь кем-то была некачественно от­работана и ее поверхность осталась шероховатой, не отшлифованной, рекомендуется спрашивать, видел ли допрашиваемый эту деталь и при каком освещении, под одним углом падения света или под разными, прикасал­ся ли он к данной поверхности и, если да, провел ли он по ней кончиком пальца. Если свидетель сообщает, что подозреваемый поставил на пол тяжелый, наполненный чем-то мягким мешок, то нужно спросить, откуда он знает, что мешок был тяжел и набит именно мягкими вещами. Может быть, он видел это, а возможно только слышал глухой звук, почувствовал вибрацию пола и услышал в это время, как задребезжали окна, а содер­жимое мешка мог видеть по приплюснутости его или определить на ощупь.

    Следователь должен учитывать и тактически исполь­зовать полученные на допросе данные об участии разных органов чувств в восприятии допрашиваемого. Правиль­но поступил следователь по делу об изнасиловании, организовав опознание насильника потерпевшей отдель­но по особенностям голоса, речи и отдельно по внешне­му виду преступника[42].

    Восприятия могут включать в себя и неосознаваемые ощущения. Восприятие величины предмета включает, например, кроме зрительного образа и ощущения сокра­щения или расслабления мышц глаза.

    В наши восприятия всегда входят представления, сохранившиеся от прежнего опыта. «Результат воспри­ятия человеком того или иного предмета зависит, во- первых, от его непосредственных чувственных ощущений (зрения, слуха, осязания и т. д.), а во-вторых, от содер­жания его прошлого опыта, с которым он сопоставляет эти ощущения»[43].

    Большинство предметов и явлений мы воспринимаем не первый раз. Представления прошлого опыта помогают нам более полно воспринимать действительность. Когда
    мы зрительно воспринимаем сахарницу с сахар/ным пес- ком, то к зрительному восприятию присоединяются воз­никшие в памяти представления о вкусе сахарного песка. Эти привычные представления играют большую роль и в наблюдательности субъекта. Опытный охотник видит зверя даже там, где не искушенный в охоте человек не заметит его даже тогда, когда ему указывают, в каком направлении и куда смотреть.

    «Опытный следственный работник заметит такие ме­лочи в обстоятельствах совершения преступления или в поведении допрашиваемого, мимо которых равнодушно пройдет любой другой наблюдатель. Именно эти мелочи зачастую создают возможность раскрывать преступле­ния»[44]. В этом огромная положительная роль привычных представлений, в точности которых большую роль играют профессионально привычные представления. Осо­бенно часто такие показания дают водители по авто­транспортным происшествиям.

    Свидетели со специальными знаниями в венгерской процессуальной литературе часто выделяются в особую группу так называемых свидетелей-экспертов. Свиде­тель-эксперт, по определению Алапи,— «это такое лицо, которое не только непосредственно воспринимает какое- либо явление, а сразу же и оценивает ело на основе своих специальных профессиональных знаний»[45].

    С криминалистической да и с процессуальной точек зрения особый интерес представляют показания свиде­телей, обладающих специальными познаниями в области науки, техники, искусства или ремесла, если эта область знания каким-либо образом связана с воспринимаемым явлением. Однако, несмотря на это, нет основания выде­лять таких свидетелей в особую группу — свидетелей- экспертов, ибо их процессуальное положение ничем не отличается от других свидетелей[46].

    Чрезвычайно большое значение имеют привычные представления свидетелей, когда нужно заметить какой- то, обычно не бросающийся в глаза признак. Но, к сожа­лению, такие представления могут играть и отрицатель­ную роль: когда в восприятии свидетеля отсутствуют какие-то элементы, он легко и незаметно даже для себя
    может восполнить их элементами из своих привычных представлений.

    Выработанное в процессе практики представление может привести и к иллюзиям. О них много говорится в буржуазной литературе по криминальной психологии. При этом часто ссылаются на так называемую иллюзию Шарпантье. Последняя состоит в том, что если испытуе­мому дать в руки два цилиндра разной величины, сде­ланных из одного и того же материала, но имеющих оди­наковый вес, то меньший цилиндр кажется более тяже­лым. Думается, что подобные иллюзии не имеют крими­налистического значения.

    Дорожный знак «сквозной проезд запрещен» пред­ставляет собой желтый круглый диск определенной ве­личины с красной каймой. Круглый диск вызывает круг­лый образ на сетчатке только в случае, если на него смотреть точно перпендикулярно, что бывает сравнитель­но редко. В остальных случаях образ данного дорожного знака приближается к эллипсу, особенно если он нахо­дится на значительном расстоянии или наблюдаем в большой угол поворота. Несмотря на это, форма данного знака будет нами восприниматься практически всегда круглой. Это явление называется постоянством или кон­стантностью восприятия предметов. А. А. Смирнов экспе­риментально показал, что константность восприятия формы плоской фигуры достигает наибольшой степени при 10° угла отклонения и дистанции наблюдения в 1 м.

    Если плоская фигура наблюдается с дистанции в 1 м, то восприятие его фигуры остается практически вполне константной даже при угле поворота в 60[47].

    Эти данные показывают, насколько осторожно нужно относиться к показанию водителя о том, что он не мог отличить форму дорожного знака, потому что она была сдвинута с места, например подвешенный знак припод­нят ветром.

    Константность восприятия проявляется и в ряде дру­гих явлений. Какой-то предмет, воспринимаемый нами с расстояния в 1 м, изображается на сетчатке вдвое мень­
    ше, чем тот же предмет, воспринимаемый с расстояния 50 см, но видимая величина предмета не меняется и остается вполне идентичной и при этом, и еще в других, практически больших пределах разницы в дистанциях наблюдений. Константность восприятия проявляется не только в относительном постоянстве воспринимаемой формы и величины предметов, но и в восприятии других качеств, например цвета и яркости.
    0.ни тоже не претер­певают изменений условий восприятия.

    Практическое значение константности восприятия чрезвычайно велико. Без нее «наше восприятие превра­тилось бы в сплошной хаос. Оно не служило бы средст­вом познания объективной действительности. Ориенти­ровка в мире и практическое воздействие на него на основе такого восприятия были бы невозможны»[48]. Вели­ка роль константности восприятия также и в формиро­вании правдивых свидетельских показаний, а знание ее закономерностей — в разоблачении лжи.

    Свидетель может дать вполне правильные показания, например о росте преступника, если даже он его видел не в непосредственной близости, и может сказать, что преступник, стоящий от него дальше, был выше ростом, чем тот, который стоял к нему ближе, хотя образ дальше стоящего лица может быть на сетчатке меньше, чем бли­жестоящего.

    С увеличением расстояния оценка величины делает­ся, как правило, меньше действительной величины пред­мета, и при этом ошибка в сторону уменьшения в опре­делении величины тем больше, чем больше расхождение между действительным расстоянием и тем, на которое возможна точная и адекватная установка глаза[49].

    Такое же явление наблюдается при оценке расстоя­ния, где более дальние от нас расстояния мы склонны считать за большие. Так, при делении пополам какого- нибудь протяжения, идущего от нас вдоль, мы дальнюю половину устанавливаем объективно более короткой[50]. Подобные ошибки в восприятиях, такое же отклонение от константности могут влиять и на показания допраши­ваемых и должны быть учтены во всех случаях, когда
    речь идет о восприятиях, возникающих при условиях большого расстояния, и т. д.

    Восприятие всегда является осмысленным, т. е. мы воспринимаем не сумму цветовых, осязательных и дру­гих ощущений или вызывающих их свойств, а предметы и явления. Очень часто мы можем сказать, какой пред­мет видели, но затрудняемся сказать об отдельных ка­чествах его. Процесс образования восприятия происхо­дит путем раскрытия смыслового содержания предмета на основе отраженных в наших ощущениях физических свойств его.

    Из свойств осмысленности восприятий допрашиваю­щий тоже должен делать некоторые выводы.

    Как правило, больше внушает доверие и имеет боль­шее доказательственное значение показание, в котором допрашиваемый указывает некоторые признаки опреде­ленного объекта или лица и потом заявляет, что в слу­чае предъявления он может опознать данный предмет, лицо. Однако бывают случаи, когда допрашиваемый не в силах описать какие-то признаки предмета или липа, но, несмотря на это, готов опознать при предъявлении его и действительно делает это успешно. И даже наблю­даются случаи, когда допрашиваемый заявляет, что интересующий нас предмет он видел мельком и поэтому сомневается, что может опознать его, но при предъявле­нии данного лица или вещи, произведенном в соотвект- вии с процессуальными и тактическими правилами, опознает их безошибочно.

    Из изложенного следует, что нельзя всегда считать голословным заявление о готовности опознать предмет, если при этом свидетель не в состоянии рассказать на допросе о его признаках. В подобных случаях перед предъявлением для опознания нужно стремиться выяс­нить путем уточняющих вопросов, по каким признакам допрашиваемый собирается опознать данный предмет или лицо. Предъявление для опознания следует произво­дить и в случаях, когда допрашиваемый не может отве­тить на эти "вопросы, но тогда после опознания снова следует произвести допрос, чтобы выяснить, на основе каких именно признаков допрашиваемый мог опознать предъявленные вещи или лица.

    При этом нужно принять во внимание и попытки вве­сти в заблуждение следствие со стороны некоторых об-
    вгоняемых, а иногда и свидетелей. Они не говорят о при­знаках опознаваемых предметов и лиц или же говорят о них искаженно, но готовы опознать их, чтобы лично убедиться в том, располагает ли следствие этими пред­метами, или с целью встретиться с опознаваемым лицом и подать ему какой-то сигнал либо поговорить с ним. В этом случае соответствующее действительности опоз­нание есть результат сознания того, что нет смысла говорить неправду, следствие уже нашло нужный пред­мет или лицо. Когда у следователя возникает такое подо­зрение, вопрос о предъявлении для опознания решается исходя из тактических соображений, с учетом всех об­стоятельств дела.

    Осмысленное содержание восприятия, возникнув из ощущений отдельных физических особенностей, в даль­нейшем само влияет на эти же ощущения. Это является причиной тех ошибок в показаниях, о которых мы уже упоминали при описан™ вопросов, связанных с ролью привычных представлений в восприятии. Но здесь сле­дует указать еще на одну особенность, которая может повлиять отрицательно на качество полученных показа­ний. Дело в том, что иногда осмысленное содержание восприятия может покоиться на недостаточном для этого количестве признаков. Возникнув, оно впоследствии ока­зывает ошибочно большое влияние даже на дальней­ший ход восприятия: формирует его и от него избавиться уже очень трудно. Например, если сухие ветви, лежащие на земле, мы ошибочно восприняли за змей, то нужно очень близко подойти, хорошо рассмотреть и даже, может быть, дотронуться до них, чтобы избавиться от ложного восприятия.

    0   том, к каким ошибкам могут привести ложные вос­приятия, свидетельствует пример, приводимый Гансом Гроссом[51]. Допрашиваемый по делу о побеге из места заключения надзиратель показал, что преступник бежал во время прогулки и набросился на него с ножом в ру­ках. Следствием было установлено, что в руках у пре­ступника в действительности был не нож, а селедка.

    Известно, что один и тот же предмет воспринимают разные люди по-разному. Даже один и тот же человек в различных условиях по-раэному воспринимает один и тот же предмет. Это необходимо учитывать при интер­претации свидетельских показаний. Показания двух сви­детелей об одном и том же событии часто не совпадают именно потому, что, воспринимая одно и то же событие, они относились к нему по-разному. И во многих случаях можно и нужно установить причины такого различия[52].

    Вопрос о значении различий в показаниях для оценки их достоверности является предметом спора в буржуаз­ной литературе. Одни считают, что «достоверность пока­зания не подлежит сомнению, если оно согласно с други­ми показаниями». «С увеличением числа свидетелей... сговор их становится затруднительным» и «совпадение показаний дает основание придать им значение досто­верности»[53]. Другие, в частности Марбе, считали, что совпадение отдельных показаний совсем не должно быть рассматриваемо, как мнолие думают, в качестве доказа­тельства их правильности, зачастую об одном и том же факте больше одинаковых ложных, чем одинаковых правдивых показаний. В этом он усматривал частный случай закона единообразия психологического процесса при одинаковых условиях; есть, очевидно, случаи, когда при соответствующих внешних и внутренних условиях данные для возникновения ложных показаний у различ­ных наблюдателей складываются настолько благопри­ятно, что недостоверность этих показаний в большинстве случаев не замечается[54].

    Обе точки зрения представляются нам неправильны­ми. Оценка достоверности свидетельских показаний на основе их количественного подсчета есть возвращение к формальной оценке судебных доказательств. Показания должны быть оценены по существу, не сами по себе, а в совокупности с другими доказательствами на основе раз­дельного изучения существования тех фактов, которые составляют содержание этих показаний.

    «Закон единообразия психического процесса» часто приводится в буржуазной литературе по криминалисти­ке теми авторами, которые считают свидетельские пока­зания во всех случаях недостоверными, в качестве опро­вержения действительно неправильного некритического подхода к оценке совпадающих по своему содержанию показаний.

    В практике встречаются случаи дачи примерно оди­наковых по своему содержанию, но ложных по объек­тивной достоверности показаний добросовестными, но заблуждающимися свидетелями, особенно потерпевши­ми. Если, например, совершено грабительское нападение на дом, где проживает семья, все члены семьи дают по­казания, в которых, как позже выясняется, количество грабителей, их сила явно преувеличиваются. Однако здесь только, видимо, одинаковый психический процесс у разных потерпевших, потому что их показания, имею­щие одинаковую тенденцию к увеличению, все-таки рез­ко расходятся именно в не соответствующих действитель­ности деталях. Совпадение этих деталей в показаниях имеет место только в случае, если допрашиваемые перед допросом имели возможность обменяться мнениями, обсудить происшедшее и прийти к одинаковому выводу. Но здесь уже имеет место не «одинаковость психических процессов», а внушение или сговор, чему следователь может и должен препятствовать прежде всего своевре­менным проведением допросов.

    В случаях исключительно большого нервного напря­жения, физической истощенности и т. д. могут иметь место массовые галлюцинации, когда большие группы людей воспринимают ошибочно и одинаково несущест­вующие предметы. Бехтерев, например, описал следую­щий факт[55]. В 1846 году весь экипаж французского фре­гата «Belle Paule», потеряв в урагане из виду 300 своих товарищей, находившихся на корвете «Вегсеап», под влиянием беспокойства и страха, услышав от сигналь­щика, что на горизонте показался корабль без мачты, не только поверил этому, но даже увидел людей на кораб­ле, слышал их крики, хотя это был не корабль, а масса вырванных с берега огромных деревьев.

    Но такие случаи являются исключительными, и в них проявляется не «стадное чувство» ошибочного восприя­
    тия, а влияние внушения. Такие случаи не встречаются у свидетелей, которые не общались между собой ни в момент восприятия, ни позже. Поэтому чрезвычайно важно выяснить на допросе и это обстоятельство.

    Тождественность психических процессов у разных психически здоровых свидетелей и индивидуальная раз­ница в них проявляются прежде всего в том, что, с одной стороны, в ощущениях и восприятиях таких лиц в основ­ном правильно отражается реальная действительность внешнего мира, а с другой — они из чрезвычайно много­образной массы фактов запечатлевают прежде всего те из них, которые им ближе всего по задачам и интересам.

    Поэтому, как правильно отмечает Кулишер, сообщая о происшествии, очевидцами которого они были и кото­рое обратило на себя их внимание, свидетели обыкновен­но будут показывать в соответствии с тем, что составляет остов этого происшествия, но показания их могут суще­ственно отличаться касательно сопутствующих обстоя­тельств[56]. Причины этого должны быть выяснены и оцене­ны именно с точки зрения психологических особенностей личности допрашиваемого и формирования его пока­заний.

    Точное совпадение свидетельских показаний между собой и особенно совпадение их с показаниями подозре­ваемых и обвиняемых нередко вызывают подозрение в сговоре.

    Особенно вызывают подозрения показания, в которых совпадают не только их содержание, но и выражения. Конечно, могут быть случаи, когда свидетели, встретив­шись, обсуждали виденное и поэтому дают одинаковые, даже в одних и тех же выражениях, показания — и такие показания могут быть вполне достоверными. Однако к проверке таких показаний нужно подходить особенно осторожно.

    На восприятие влияют и одновременно или незадолго до этого воспринимаемые однородные явления. Они взаимно усиливают, увеличивают ту разницу, которая существует между ними. Известно, что чуть теплая вода кажется горячей после холодной, что два круга одинако­вого размера кажутся неодинаковыми, если один из них изображен окруженными маленькими, а другой — боль-

    шими кругами. Звук одной и той же высоты кажется более или менее громким в зависимости от амплитуды рядом воспринимаемого звука и т. д. Эти явления могут иметь значение и с точки зрения правильности изложен­ных допрашиваемым фактов. Одинаковые золотые коль­ца человек может воспринимать как разные в зависимо­сти от других одновременно воспринимаемых колец. Эти особенности должны быть тщательно выявлены и зафик­сированы на допросе и учтены при необходимости предъ­явления для опознания или проведения следственного эксперимента.

    II

    Из всех видов восприятия явлений окружающего мира допрашивающего может интересовать восприятие пространства. При допросах нередко возникает вопрос о расстоянии, об удаленности различных предметов или лиц друг от друга и от наблюдателя, о направлениях их расположения в пространстве, а также о их форме и ве­личине. Все эти восприятия называются восприятием пространства. В них, как правило, одновременно участ­вует несколько анализаторов. Так бывает тогда, когда, например, мы видим форму и ощупываем какой-нибудь предмет или наблюдаем глазами или определяем по зву­ку направление, в котором удаляется транспорт.

    Восприятие пространства возможно и на основе ра­боты отдельно взятых органов чувств. В этих случаях с их деятельностью ассоциируется прежний опыт других анализаторов. По анализатору, занимающему ведущее положение в данном восприятии пространства, оно назы­вается зрительным, слуховым, кожно-осязательным или мышечно-суставным (кинестетическим).

    В практике проведения допросов чаще всего прихо­дится встречаться с проблемами, связанными со зритель­ными и слуховыми восприятиями пространства. Поэтому именно их мы и рассмотрим подробнее в данной работе.

    Чтобы знать, на какие обстоятельства следует обра­щать внимание при возникновении вопросов на допросе о величине, удаленности или других пространственных свойствах предметов, нужно иметь хотя бы,, общее пред­ставление о процессе образования восприятия простран­ства.

    Зрительно пространственные восприятия осуществля­ются с помощью как бинокулярного, так и монокуляр-

    ного зрения. Но монокулярная оценка пространства является несовершенной, ограниченной. «К работе, свя­занной с необходимостью точно определять расстояния, должны допускаться только лица, обладающие биноку­лярным зрением»[57]. Это должно быть учтено и на допро­се лиц по делам о несчастных случаях на производстве или транспорте, когда причиной их являлась недооценка или переоценка расстояния между каким-нибудь предме­том и движущейся частью станка или транспортного средства. Такие ошибки особенно велики у лиц, недавно или временно потерявших зрение одного глаза, причем обычно при монокулярном зрении оценка величины про­исходит в сторону ее уменьшения.

    Восприятие глубинных расстояний происходит обыч­но с участием обоих глаз, т. е. бинокулярно. Бинокуляр­ное зрение обеспечивает более точное восприятие прост­ранственных отношений предметов, значительно снижает величину порогов различения глубинных ощущений и увеличивает расстояние способности пространственного различия. При бинокулярном зрении образованию адекватного пространственного восприятия способству­ют следующие факторы,

    1.  Бинокулярному зрению сопутствует содружествен­ное движение глаз, состоящее из такого согласованного сведения или разведения осей, при котором обеспечива­ется резкое изображение предмета на сетчатках обоих глаз. При приближении объекта к глазам наблюдателя их оси сводятся (конвергенция), при удалении от них оси разводятся (дивергенция). Неосознанные (пропри- омускулярные) ощущения в тесной авязи с прежним опытом сигнализируют об удаленности предмета от гла­за. Но восприятие удаленности предмета при помощи дивергенции происходит только в пределах, не превы­шающих 450 м; на этом расстоянии зрительные оси гла­за занимают параллельное положение и на более дале­ком расстоянии уже не меняют его. Точность показаний о размерах в этих пределах, как правило, превышает точность показаний о расстояниях, выходящих за рамки 450 м.

    2.  Человек способен различать глубину (рельеф­ность) воспринимаемых предметов и занимаемого ими
    пространства на расстояниях, значительно превышаю­щих 450 м[58]. На таком большом расстоянии восприятие пространства происходит вследствие того, что от обоих глаз в мозг поступают возбуждения неодинакового характера.

    Глубинное зрение поддается тренировке. Оно сильно развито у моряков, артиллеристов, летчиков, водителей, охотников. Но даже в их показаниях расстояния, превы­шающие область аккомодации и конвергенции глаз, являются неопределенными, оценка величины дается суммарной и неточной.

    На больших расстояниях оценка величины происходит уже за счет опознания предмета или сравнения с другим, известным по своим размерам. Темная точка на небе воспринимается как воздушный шар, птица или самолет. Мы не воспринимаем ни их форму, ни размеры, ни рас­стояние. Таким порожним расстоянием для восприятия пространства является обычно 1200—1300 м, но в зави­симости от тренировки оно может доходить до 2600 м. Вот почему с большой осторожностью нужно относиться к показаниям о расстояниях, превышающих 1200 м, и о размерах, воспринятых так далеко. На таком расстоя­нии сравнение тоже становится невозможным, ибо не воспринимается разница в удаленности сравниваемых предметов, а сравнение неодинаково удаленных предме­тов ведет к ошибкам, пропорциональным разности в их удалении.

    Некоторые буржуазные ученые-психологи, проводя­щие эксперименты в области исследования свидетель­ских показаний, пришли к выводу о том, что маленькие величины свидетели, как правило, недооценивают, а большие переоценивают. Так, эксперименты, проведен­ные на семинаре венгерского профессора Ференца Фин- кеи, показали, что «маленькое время свидетелями оцени­вается еще меньше, а больше, чем 10 минут, оценивается уже больше, чем оно есть в действительности.., малень­кая группа (меньше 10) недооценивается, а большая (20) значительно переоценивается. Точно такую же кар­тину дает оценка расстояния»[59].

    Но в буржуазной литературе можно найти и проти­воположные указания, особенно велики расхождения в установленных порогах, где кончаются недооцениваемые маленькие размеры и начинаются переоцениваемые большие.

    Экспериментальные данные показывают, что «линии, видимые под очень малым углом, или, например, очень большие линии оцениваются нами относительно менее точно, чем линии среднего размера»[60]. «Эта неточность имеет определенную тенденцию у маленьких — к пре­уменьшению, у больших — к увеличению, за исключе­нием настолько больших, которые в поле зрения вмеща­ются только с большого расстояния, оценка которых дает ошибки опять в сторону уменьшения. Эксперимен­ты Венгера Л. А. по исследованию восприятий отноше­ний также показали, что преуменьшение различия при малой величине отношений между объектами и преуве­личение при большой величине отношений» оказались действительными для каждого испытуемого, но при этом грань между теми отношениями, при которых наступает преуменьшение различия, и теми, которые ведут к его преувеличению, для разных испытуемых различна. Это объясняется, очевидно, типологическими особенностями[61]. Но здесь кроме типологических особенностей большую роль играют, видимо, и навыки, особенно профессиональ­ные. Для ювелира, очевидно, ниже будут грани, где наступают преуменьшения и преувеличения в оценке веса, чем у носильщика. Вот почему тщетными оказа­лись попытки буржуазных исследователей криминальной психологии установить абсолютно эти грани. Следовате­лю полезно знать о существовании такой закономерно­сти. Это в некоторой мере может ориентировать его об ожидаемых ошибках в показаниях о маленьких или больших величинах и количествах, а также способство­вать правильной оценке содержащихся в показаниях данных о них; но при этом нужно учесть индивидуаль­ные особенности допрашиваемого и не какие-то абсолют­ные, общие для всех грани.

    В буржуазной литературе о криминальной психоло­гии широко трактуется также зависимость видимой ве­
    личины предмета от его цвета. При этом делаются идеа­листические выводы о непознаваемости величины и о недостоверности показаний о ней. Советские ученые до­казали, что видимая величина предмета в некоторой мере в действительности зависит от его цвета[62], но только в небольшой, с нашей точки зрения не имеющей значения мере.

    В буржуазной литературе о психологии свидетель­ских показаний чрезвычайно большое внимание уделяет­ся явлению так называемой зрительной иррадации. По­следняя состоит в том, что белые объекты на черном фоне кажутся больше по сравнению с объективно равны­ми с ними черными объектами на белом фоне. В под­тверждение этого обычно приводится пример с грабите­лями, одетыми в светлые костюмы, рост которых потер­певшему кажется намного больше, чем он есть на самом деле. Конечно, имеются случаи преувеличения потерпев­шим роста и силы нападавших на него преступников, но причиной этого является не эффект иррадации, а испуг, страх. Иллюзорное передвигание видимых пределов тем­ных и белых объектов, «расползание» светлых объектов на темном фоне имеют место, «но для объектов, видимых под большим углом зрения, это преувеличение или пре­уменьшение не имеет никакого практического значения, так как оно слишком мало по сравнению с общей вели­чиной объекта. Иное дело для объектов, видимых под очень малым углом зрения. Здесь «прирост» объекта, являющийся следствием иррадации, может быть гораздо больше его действительной величины»[63]. Значение дан­ного явления может иметь место в показаниях о разме­рах весьма маленьких предметов или о предметах, нахо­дящихся на значительном расстоянии. Показание о раз­мере жемчужины, виденной на фоне черного бархатного платья или черного галстука, может быть значительно преувеличено. Девушка в черном платье кажется изящ­нее и выше, чем в белом, но не настолько, чтобы это повлияло на показание о ее росте и особенно на ее опоз­нание.

    Способность глаза сравнивать просгранс1шен«ые ве­личины называется глазомером. Он может достичь боль­шой точности, особенно при профессиональной трениров­ке. Разностный порог глазомера при сравнении линии очень низок, и разница замечается, даже если она дости­гает Убо—Уюо части. Так же хорошо отличаются поверх­ности. Замечено, что один диск больше другого, если площадь одного больше другого на [64]/so—Убо- Чрезвычай­но точно вопринимаются малейшие надломы и изгибы прямых, а также соотношение пропорции их фигур. В оценке пропорциональности линии мы чувствительнее к изменениям длины, чем при оценке линий, даваемых изолированно1. Этим объясняется, что показание о том, что от такой-то вещи отрезали какой-то кусок, при про­верке окажется достоверным, хотя отрезок настолько мал, что его отсутствие, на первый взгляд, незаметно. Такая тонкость глазомера при различении пропорций у лиц, занимающихся рисованием, в 9 раз превышает эту способность у лиц, не занимающихся им[65]. Поэтому, если речь идет о глазомере, вовремя допроса необходимо вы­яснить, не обладает ли допрашиваемый способностью ри­совать. Такие лица не только подмечают пропорциональ­ные различия, но и запоминают их, и им часто легче нарисовать форму какого-то предмета, например фасон платья и даже портрет, чем рассказать о нем. Практика знает немало случаев, когда такие зарисовки допраши­ваемого приобретали в деле большое доказательствен­ное значение.

    Глазомер при всей его точности допускает некоторые постоянные ошибки. Кроме упомянутой выше тенденции следует отметить также тенденции преувеличивать боль­шие, преуменьшать малые величины и переоценивать вертикальные линии по сравнению с горизонтальными. С этим нужно считаться при оценке некоторых показа­ний о пространственных восприятиях.

    Слуховые пространственные восприятия также до­вольно часто фигурируют в показаниях. Нас иногда интересует, с какого направления, с какого расстояния

    слышал свидетель, потерпевший и иногда обвиняемый крик, звуковые сигналы и т. д. Чтобы знать, насколько надежны восприятия такого рода, насколько правдивы и достоверны показания, необходимо иметь некоторые сведения о процессе и возможностях слуховых простран­ственных восприятий.

    Исследования, произведенные с целью определения направления звука, показали, что «с наибольшей лег­костью определяются правое (96,8%) и левое (89,6%) направления, но оказывается все же на первом месте правое направление при всех длительностях и громко­стях. Переднее направление тоже дает высокий уровень правильных ответов (83,0%), но с ним смешиваются остальные два (заднее и верхнее). Трудность определе­ния направления резко возрастает при переходе к задне­му (34,6%) и верхнему (36,2%) направлениям, причем верхнее определяется хотя незначительно, но точнее за­днего»[66]. Все экспериментаторы нашли, что большинство испытуемых лучше локализуют звук, идущий справа, чем слева[67]. Это может дать и для нас некоторый ориентир при оценке показаний о направлении, звука, достовер­ность которого более вероятна, если звук шел справа. Нужно отметить, что средняя ошибка в определении направления звука при экспериментальных условиях очень невелика и составляет всего лишь 4,6%[68]. Такое отклонение в показаниях от действительности было бы для нас вполне приемлемым, но, к сожалению, в повсе­дневной жизни на определение направления звука отри­цательно воздействует очень много условий. На первом месте из них нужно отметить отражение звука твердыми предметами. Это приводит к тому, что особенно в город­ских и горных условиях звук мы воспринимаем не со сто­роны источника, а со стороны звукоотражающего пред­мета. Это подчеркивает важность фиксации на допросе всех условий восприятия звука в тех случаях, когда пред­
    полагается провести следственный эксперимент. Иногда только после проведения следственного эксперимента можно судить о значении показания по делу.

    По делу об убийстве требовалось установить точное время совершения преступления. Один свидетель заявил, что он слышал крик женщины в лесу ночью, и точно назвал время, но показал совсем на противоположную сторону, чем та, где был найден труп. Произведенным следственным экспериментом было установлено, что на месте, указанном свидетелем, где он слышал крик, высо­кий голос женщины с места, где был найден труп, слы­шится с противоположного от источника направления. Впоследствии подтвердилось показание свидетеля отно­сительно времени восприятия крика, что явилась важ­ным доказательством по делу.

    Экспериментами доказано также, что низкие звуки локализуются точнее, чем высокие[69]; что представляю­щие большой криминалистический интерес направления шумов или звуков, сопровождающихся шумами (выст­рел, шорох и т. д.), определяются лучше, чем направле­ния чистых тонов и гармоний[70], и что «по характеру зву­ков самые верные показания дает громкая речь — на 122 показания только 17 ошибок, шепот на 35—7, чекан на 59—32, гармоника на 53—23, колокольчик на 86—23»[71]. Практически можно считать, что чем громче звук, тем он лучше локализуется.

    Показания о слышанных звуках очень часто содер­жат данные о положении тела воспринимающего субъек­та во время восприятия. Это имеет немаловажное зна­чение, и если в свободном рассказе допрашиваемого не содержится таких сведений, то рекомендуется задать ему вопросы для выяснения их. Дело в том, что, как видно из приведенных экспериментальных результатов, для точности восприятия направления звука не безраз­лично, куда был повернут лицом воспринимающий звук субъект, потому что это имеет решающее значение для определения того, находился источник звука справа или слева, спереди или сзади. Допрашиваемые часто пока­
    зывают, что звук слышали лежа в постели или на лужай­ке. Если требуется установить направление звука, сле­дует выяанить у допрашиваемого и позу, в которой он находился, потому что лежачее положение нарушает ориентацию по звуку, за исключением лежания на жи­воте.

    Ошибочность свидетельского показания о направле­нии и источнике звука может быть вызвана тем, что субъективно место слышимого звука всегда смещается по направлению к видимому объекту, способному изда­вать этот звук[72]. Рубинштейн, впервые заметивший дан­ное явление в зале заседаний, наблюдал, что если он смотрел на висящий в зале репродуктор, то слышал голос оратора, как исходящий из репродуктора, если же он разглядывал докладчика, тотчас же звук перемещал­ся и шел прямо от того места, где стоял докладчик[73]. Свидетель таким образом может допустить ошибку в своих показаниях, считая, что слышал звуковой сигнал виденного им транспортного средства, хотя звук исходил от другого, может быть находящегося вне поля зрения его, средства передвижения.

    Подобные ошибки возможны прежде всего тогда, когда источниками звуков являются технические средст­ва. Возможности перепутать по этой причине говорящих или играющих на каком-либо инструменте лиц малове­роятны, потому что в этих случаях мы воспринимаем движения рта, рук и жесты человека.

    Иногда, особенно в связи с оценкой показаний о ме­сте выстрела, возникает сомнение относительно того, дает ли короткое звучание возможность определить на слух направление. Эксперименты Драпииной показали, что по точности локализации в зависимости от длитель­ности варьирований бывает немного[74].

    Есть некоторые возможности определить по звуку не только направление, но и расстояние. Вопросы, связан­ные с оценкой расстояния на слух, довольно часто фигу­рируют на допросах. Это «происходит, очевидно, путем

    оценки силы звука, причем эта оценка может произво­диться только для источников, знакомых по силе и темб­ру для наблюдателя»[75]. Показания о расстоянии неизве­стных допрашиваемому звуков не отличаются точностью, в этих случаях громкие звуки воспринимаются как более близкие, а тихие — как более удаленные[76].

    С увеличением расстояния от источников звука опре­деление его по слуху выигрывает в своей правильности. В экспериментах Элькина и Тагамлицкой, например, ошибки при определении расстояния от звучащего св-и- стка, находящегося от испытуемых на расстоянии 4 м, составили 21,2%, на расстоянии 8 м—18,7%, 16 м — 5,6%, 20 м — 3,5%. Это явление, однако, не наблюдалось на очень большом расстоянии[77].

    При определении расстояния по звуку наблюдается то же явление, что и при его определении на глаз, т. е. большие расстояния чаще всего недооцениваются, а не­большие переоцениваются. При этом оказалось, что сильные звуки дают минимальную ошибку на большом расстоянии, а слабые — на незначительном[78].

    Вопросы восприятия времени так же часто фигури­руют на допросах, например, когда имел место тот или иной факт, сколько времени продолжалось определенное действие или явление. Подобные вопросы возникают при расследовании любого преступления. Проверка алиби обвиняемого немыслима без выяснения вопросов, свя­занных с восприятием времени. Все это говорит о боль­шом значении для следователя сведений о восприятии времени. Нередко требуется установить длительность какого-то явления, иногда время начала или окончания его или быстроту и последовательность данного явления.

    «Под восприятием времени нужно разуметь отраже­ние в человеческом сознании длительности, быстроты и последовательности явлений объективного бытия, дейст­вующих на органы чувств в настоящем, а в некоторых
    случаях действовавших в прошлом или предполагаемых в будущем»[79].

    Время, которое должно быть установлено на допро­сах по различным уголовным делам, также может отно­ситься как к прошлому, так и к настоящему и будущему. Первые два общеизвестны. Когда же мы на допросе выясняем у свидетелей, знакомых с подозреваемым, куда он пошел, какие действия или поездки запланиро­вал, и на основе этого делаем вывод о том, где и когда ожидается его появление, и принимаем соответствующие розыскные мероприятия, то устанавливаем третье.

    Восприятия времени, ставшие предметом исследова­ния на допросе, могут относиться к большим промежут­кам— годы, месяцы, как это часто бывает при расследо­вании дел о хищениях социалистической собственности, но иногда они исчисляются только минутами и даже секундами. Например, при расследовании дела о столк­новении поезда с автобусом у открытого шлагбаума воз­ле станции Ракош (вблизи Будапешта) 13 февраля 1952 г. чрезвычайно важно было установить, что авария имела место в 13 час. 36 мин. или в 13 час. 40 мин. По сведениям, которыми располагало следствие, основан­ным на свидетельских показаниях, столкновение имело место в 13 час. 36 или 37 мин.— это было важным дока­зательством, уличающим служащего железной дороги, давшего сигнал о прибытии поезда блокпостам только в 13 час. 40 мин., т. е. после катастрофы.

    Восприятие времени, по Скворцову К. А.[80], происхо­дит путем хронометрии, хроногнозии и хронологии.

    Хронометрия — это опосредствованное восприятие времени через восприятие работы средств, служащих для его измерения, например часов. Хроногнозия — непо­средственное переживание длительности явлений, а хронология — это такое переживание времени, которое получает свое объективное выражение в тех природных

    (дни и ночи, времена года и т. д.) и общественных явле­ниях, в рамках которых оно происходит.

    На допросах, связанных с показаниями о времени, чрезвычайно важно выяснить, на каком виде восприятия они покоятся. В случае необходимости уточнения пока­заний о времени следует проверить, нет ли возможности свести один вид восприятия к другим. Так, если свиде­тель рассказывает, что подозреваемый провел у него ночь, пришел вечером и ушел утром, т. е. дает показание о хронологически воспринятом времени, целесообразно задать вопросы, смотрел ли свидетель на часы в момент прихода, перед или после прихода или ухода данного лица, не помнит ли, что передавали по радио, какие со­бытия предшествовали приходу или уходу и не могут ли они быть хронометрически определены и т. д.

    При восприятии времени наблюдаются некоторые из тех же закономерностей, которые мы отмечали у прост­ранственных восприятий.

    а)  Значительные промежутки времени недооценива­ются, а непродолжительные переоцениваются. Например, движение с продолжительностью в 3" переоценивалось 100% испытуемых, в 15" —только 40% и 50% недооце­нивалось, и эта картина стала разительнее при исследо­вании более растянутых промежутков времени.

    б)  Значительная длительность после небольшой ка­жется больше, небольшая же после значительных вос­принимается как меньшая. Причем эта картина наблю­далась Элькиным у всех без исключения испытуемых. Такое же явление отмечается при восприятии быстроты. После восприятия большой быстроты другая кажется более медленной, после восприятия значительной мед­ленности всякое другое движение кажется более бы­стрым.

    Все это свидетельствует о том, что на допросе сле­дует выяснить те навыки (например, профессиональные, спортивные, музыкальные), которые могут повлиять на то, что какие-то промежутки времени для допрашивае­мого могут казаться большими и какие-то малыми. Так­же надо выявить условия восприятия; что воспринима­лось сначала, что — потом, какие восприятия могли по­влиять на оценку длительности времени. Все это должно быть учтено и при оценке показаний.

    Восприятие времени осуществляется не одним ка-

    ким-^ибо органом ощущения, ибо нет специального ана­лизатора времени. В его восприятии участвует совокуп­ность наших органов ощущения. Если следователю нужно установить длительность каких-то быстротечных событий, то рекомендуется поступать следующим обра­зом: взять в руки секундомер и предложить допрашивае­мому в своем воображении как бы заново пережить дан­ное событие, причем начало и конец сигнализировать, например, постукиванием карандаша по столу. После измерения этой длительности допрашиваемому задается вопрос, как он оценивает данный промежуток времени в секундах. Такая методика дает объективную картину о длительности времени и в то же время ориентирует следователя о способностях допрашиваемого выражать свои восприятия времени в единицах измерения времени. Нельзя признать правильным порядок, при котором вна­чале задают вопрос допрашиваемому о прошедшем вре­мени, а только потом производят своеобразный следст­венный эксперимент, чтобы установить, может ли он вообще определять длительность времени. Если, напри­мер, свидетель заявляет, что слышал, два выстрела, а нас интересует, сколько времени прошло с момента пер­вого выстрела до второго, нужно предложить показать это постукиванием по столу и измерить секундомером и только потом попросить определить его этот интервал в секундах. В противном случае может получиться так, что допрашиваемый скажет, например, что между двумя выстрелами прошло 4 мин., и когда мы попросим его это продемонстрировать, чтобы убедиться в том, может ли он определить 4 мин., то он действительно будет ста­раться продемонстрировать' нам сказанную им длитель­ность, а не длительность времени между двумя выстре­лами. Такой метод проверки показания не препятствует проведению позднее следственного эксперимента с целью установления способности субъекта вообще определять длительность и выражать в единицах измерения вре­мени.

    Правильной оценке длительности на слух способст­вует ритмичный характер звукового раздражителя. Чув­ство ритма особенно развито у людей, занимающихся музыкой. Оно может играть роль не только в определе­нии длительности, но и количества повторяющихся зву­ковых раздражителей, например выстрелов. Селиг сооб­
    щает о таком эксперименте. Во время занятия в сосед­нем помещении было произведено 5 выстрелов в течение
    3 сек., причем по ритму 1—4, т. е. вначале один, потом после небольшого интервала четыре быстро, друг за другом. Из 16 студентов, присутствовавших на занятиях, только 5 дали точный, соответствующий действительно­сти ответ. Из них двое сказали, что основой показаний является ритм. Оба занимались музыкой[81]. В подобных случаях всегда рекомендуется спросить у свидетеля, за­нимается ли он музыкой. При наличии расхождений между показаниями разных свидетелей предпочтение, как правило, отдают музыкально одаренному человеку.

    Иногда предметом допроса является время, прове­денное во сне. Ориентировка во времени в отдельных случаях достигает очень большой точности во время сна: многие привыкли вставать в определенное время, просы­паются точно в намеченное время. Однако сон, заранее «не запланированный», плохо поддается учету. В этом случае человек часто понятия не имеет, спал ли он всего несколько минут или полчаса, час. Особенно расстраива­ется ориентировка во времени при неожиданном просы­пании. Показания потерпевших, например о времени ночного налета, если они были разбужены грабителями и не имели возможности посмотреть на часы, очень неточны.

    В восприятии времени большую роль играет мышле­ние. Так, Сеченов писал: «Продолжительность явлений мы чувствуем, ибо различаем в кратковременных из них начало, середину и конец. Но нет человека на свете, ко­торый различал бы непосредственно чувством степени продолжительности явлений за пределами секунд, а мыс­лим мы не только минутами, но годами и столетиями — и, конечно, опять в одеянии, чужом чувствованию»[82].

    Осмысленность временных восприятий проявляется во многих их свойствах. Таким является их константный характер, т. е. при изменении некоторых обстоятельств они сохраняют свое постоянство.

    Студент воспринимает 45 мин. занятий именно как 45 мин. независимо от того, являются ли они скучными

    или живыми. Осмысленность восприятия проявляется и в большой роли, которую в нем играет сравнение. Осо­бенно большое значение оно имеет при восприятии дли­тельного промежутка времени. Сравнение невозможно без анализа. Он выступает на первый план, когда оцен­ка длительности явления или его локализации во време­ни, особенно в прошлом, представляет значительную трудность. Из данных, добытых экспериментальным пу­тем, можно сделать ряд важных с точки зрения тактики допроса практических выводов.

    Следователь должен установить на допросе, каким путем пришел допрашиваемый к выводу о временной локализации и длительности события прошлого. Знание возможных путей и способов облегчает следователю эту работу. Важность выяснения таких путей подчеркивает­ся, с одной стороны, тем, что это дает возможность про­верить факты, положенные в основу оценки времени прошлого, и оценить правильность выводов допрашивае­мого, а с другой — нельзя забывать и о том, что доказа­тельственное значение имеют как раз эти факты, а не те умозаключения, которые были сделаны допрашиваемым на их основе.

    Знание следователем путей выведения заключения о временной локализации и длительности события про­шлого имеет значение и с точки зрения оказания помо­щи допрашиваемому в мобилизации памяти и определе­нии времени прошлого. Следователь может оказать помощь допрашиваемому в определении длительности прошлого путем анализа. Таким образом оказывается помощь в вычислении тех компонентов прошлого, опре­деление длительности каждого из которых не представ­ляет такой трудности, как определение длительности целого. Например, если допрашиваемый заявляет, что встреча, которая нас интересует, состоялась днем, но в котором часу, точно не помнит, следователь может по­мочь ему определить время путем анализа следующим образом. Он предлагает допрашиваемому составить соответствующий «расчет» времени с того последнего момента, время которого ему точно известно, до момен­та, время которого он желает установить. Допрашивае­мый, например, помнит, что ушел из дома примерно в половине одиннадцатого и сразу пошел в универмаг, но тот оказался еще закрытым. Подождал до открытия.

    Ровно в 11 зашел узмать, получены ли холодильники. Их не оказалось, и он ушел. На это потребовалось примерно

    5  мин. Из универмага он пошел в библиотеку. На дорогу потратил 20 мин. В библиотеке сдал книги, полученные по абонементу, и взял несколько новых. На это потребо­валось примерно полчаса. Потом посидел в сквере и читал одну из взятых в библиотеке книг. Читал пример­но час. После этого пошел в столовую, на дорогу ушло

    5  мин, У кассы в очереди стоял 10 мин., за столом ждал примерно 20—25 мин., ел 10—15 мин. Вышел из столовой и встретился с интересующим нас лицом. Значит, после 11 час. прошло 5 + 20 + 30 + 60 + 5+10 + 20—25+10— —15 мин., т. е. всего 165—175 мин., и встреча состоя­лась примерно в 13 час. 45 мин.— 13 час. 55 мин.

    Временные ориентиры обычно разделяются на на­чальную точку отсчета, от которой ведутся промежуточ­ные, и упираются в конечную, до которой ведется отсчет. Выбор точки отсчета времени зависит от самого оценива­емого явления, от отношения допрашиваемого к этому явлению и от индивидуальных особенностей, интересов, профессиональных и иных привычек дающего показания.

    Изучение вопросов, связанных с выбором точек отсче­та времени, чрезвычайно важмо с точки зрения тактики допроса. Точки отсчета времени всегда должны быть выяснены на допросах, потому что они являются опор­ными пунктами при проверке показаний, связанных с восприятием времени. Как они могут быть использова­ны для этого, проследим на примере.

    В марте 1956 года был арестован вор-рецидивист Б. Органы милиции небольшого города, арестовавшие его, решили выставить в витрине одного из магазинов изъя­тые у Б. при обыске вещи. Потерпевшие, увидев свои вещи, друг за другом являлись в милицию, причем среди них были и те, кто в свое время не заявлял о краже у них вещей. И в то же время явились несколько граждан, которые заявили, что среди выставленных вещей узнали полотенце, принадлежавшее раньше Л., убитому неиз­вестным преступником 16 ноября 1954 г. Обвиняемый на допросе заявил, что JI. он никогда не знал, а полотенце находится в его хозяйстве более двух лет, ибо оно оста­лось у него от первой жены, с которой он развелся еще в апреле 1954 года. Сожительница обвиняемого М. за­явила, что полотенце находится в хозяйстве у них только
    с начала 1955 года, когда она возвратилась из поездки к своим родителям и впервые увидела это полотенце.

    При проверке указанных точек отсчета времени ока­залось, что бывшая супруга никогда не видела раньше этого полотенца и что М. поехала к своим родителям на шесть недель 22 ноября 1955 г. Значит, полотенце могло появиться в хозяйстве не только в начале января, а в срок от 22 ноября до начала января. Это предположение подтвердилось на следствии, и полотенце стало важным вещественным доказательством по делу.

    Опытные преступники иногда до совершения преступ­ления или чаще всего после этого, но до ареста готовят­ся к доказыванию своего алиби. Преступник в предыду­щее или последующее за преступлением время проводит часть дня с лицом, находящимся вне подозрения. О-ни рассчитывают на то, что с течением определенного вре­мени этот человек, не запомнив дату встречи, будет давать одинаковые с ним показания и подтвердит алиби. Так часто и бывает. Обвиняемый рассказывает, напри­мер, что он вместе ужинал с граном А. в тот вечер, когда было совершено преступление. Вызванный на допрос в качестве свидетеля А. подтверждает это. Если свидетель добросовестный, то иногда ему достаточно задать во­прос о точке отсчета времени в форме, например: «Вы точно помните, что ужин состоялся на прошлой неделе, именно во вторник, а не в понедельник или в среду, или в другие дни?» — и свидетель сам приходит к выводу об ошибочности показания. В одном случае, например, сви­детель утверждал, что он был вместе с обвиняемым 23. Когда ему задали дополнительный вопрос, выяснилось, что 23 был понедельник, а по понедельникам он вечера­ми всегда занят, и с обвиняемым был вместе не в поне­дельник, а во вторник.

    Если есть подозрение, что свидетель недобросовест­ный, что он сговорился с обвиняемым, то еще точнее нужно выяснить, зафиксировать и проверить все точки отсчета времени. Это — надежный метод разоблачения такого лжесвидетеля. Так, по делу о грабеже допрошен­ный в феврале 1958 года свидетель Н. заявил, что хоро­шо помнит, что с обвиняемым гулял на берегу Дуная примерно от 7 час. 30 мин. до 8 час. 30 мин. в тот день, когда было совершено ограбление, а потом пошли в бар. День хорошо заломмил потому, что был день его рож-

    дения, а час потому, что приехали с поездом в 19 час.

    10    мин. из города, где вместе работали. Обвиняемый да­вал точно такие же показания. Проверка этих точек от­счета времени показала, что у свидетеля действительно был день рождения в тот день, и нет ничего удивитель­ного в том, что он хорошо помнит и дату и все события в тот день. Полученная с вокзала по телефону справка подтвердила, что поезд из интересующего города прибы­вает в 19 час. 10 мин. В то же время следователь распо­лагал все большими данными, уже уличающими не толь­ко обвиняемого, но и Н. в совершении ограбления. Сле­довательно, надо было проверить, где они были именно в 18 час. 30 мин.—-18 час. 40 мин., когда преступление было совершено: если они находились в поезде, то не могли совершить преступление. Проверка расписания поездов на вокзале показала, что вечерний поезд в дан­ное время действительно прибывает в 19 час. 10 мин., но в день совершения преступления действовало еще летнее расписание и поезд прибыл на час раньше. Это свиде­тельствовало о том, что Н. и обвиняемый заранее сгово­рились о даче ложных показаний.

    Изучение выбранных точек отсчета времени дает воз­можность оценивать достоверность показаний.

    Значение знания следователем вопросов, связанных с выбором точки отсчета времени, этим еще не исчер­пывается. Следователь должен уметь оказать помощь добросовестному свидетелю в выборе точки отсчета времени, когда он сам желает проверить, правильно ли он вспомнил какую-то дату или длительность вре­мени. В такой помощи иногда нуждаются и обвиняе­мые, особенно если они решили честно рассказать обо всем, что интересует следователя. Знание следователем временных ориентиров, могущих быть точками отсчета времени, и своевременное упоминание о них на доп­росе могут убедить обвиняемого в бессмысленности дачи ложных показаний. Чрезвычайно большое такти­ческое значение имеет оказание помощи со стороны следователя допрашиваемому в выборе точки отсчета времени, если он не может этого сделать сам и заявляет, что не помнит и не может припомнить времени интере­сующих следствие событий.

    Тактически правильно оказанная в данном случае помощь часто приводит к тому, что вспоминают даже
    такие данные, о которых допрашиваемый думает, что он их полностью забыл, и такая помощь может быть оказана без внушения со стороны следователя, что осо­бенно подчеркивает доказательственное значение вос­становленных таким путем в памяти дат и других данных.

    В экспериментах Элькина испытуемые при выборе явлений в качестве точек отсчета времени избирали со­бытия, которые хорошо помнятся (100%), локализиру­ются во времени (96%), значительные (89%), близкие к явлению, о котором идет речь (66%), и которые связа­ны с яркими представлениями (71%). Такими же дол­жны быть и точки отсчета, предлагаемые следователем в помощь допрашиваемому. Для этого следователю необходимо изучить жизнь допрашиваемого и узнать, какие у него есть события, знаменательные даты в лич­ной жизни, на работе, праздники, которые могут быть предложены ему в качестве точек отсчета времени и опоры для мобилизации памяти. При этом нужно учитывать индивидуальные особенности допрашиваемо­го. У одного большой интерес вызывают, например, футбольные игры, у другого они не занимают места, у колхозника хорошо запоминаются события, связан­ные с ходом сельскохозяйственных работ, у студен­та— дни экзаменационной сессии и пр. О большом разнообразии таких точек отсчета времени свидетель­ствуют примеры из практики расследования.

    Так, по делу об убийстве 3. свидетель-тракторист А. сообщил, что он видел, когда П. и еще некоторые муж­чины стояли в комнате 3., кричали на нее, вывели на улицу и повели куда-то в сторону сельсовета. На воп­рос, «когда же произошел этот случай», свидетель от­ветил: «Это было осенью 1951 года перед религиозным праздником «Михаила», более точно я назвать дату не могу»[83]

    Помощь со стороны следователя может иметь место и в случаях, если время определяется не путем выбора ориентира, а иным способом.

    Следователь может оказать помощь в воспроизведе­нии допрашиваемым в памяти уже ранее подсчитанной длительности. В последнем случае нужно спросить
    у допрашиваемого, не подсчитал ли он раньше длитель­ность, если да, то когда и с какой целью, запомнил ли он результат подсчета непроизвольно или с определен­ной целыо, не фиксировал ли в свое время сам подсчет или результат письменно, не остались ли такие записи и не сообщал ли он устно или письменно кому-нибудь о своих подсчетах, может ли он сейчас вспомнить, из каких компонентов слагались в свое время эти под­счеты.

    Следователь может оказать помощь в определении длительности времени и в том случае, если оно проис­ходит путем сравнения. В таком случае следователь помогает вспомнить соответствующие события с извест­ными допрашиваемому по длительности времени, ко­торые могут быть объектами сравнения. Однако здесь нужно проявлять большую осторожность, чтобы не внушить соответствующий ответ допрашиваемому. Если следователь задает вопрос так, что из него свиде­телю видно его мнение, то это оказывает отрицательное влияние на свободное течение его мыслей и может отри­цательно повлиять на правдивость показаний допраши­ваемого. Особенно внушающее действие оказывает такого рода вопрос, который содержит только один ва­риант сравнения, или если есть и несколько вариантов, но из них приемлем только один, а остальные явно не подходят для сравнения. Объектами для сравнения лучше всего выбирать длительность действий, хорошо знакомых допрашиваемому. Например, домохозяйке, не могущей определить длительность какого-то, имею­щего для следствия значения разговора, можно задать вопрос о том, хватило бы времени разговора, чтобы сварить яйцо или испечь торт и т. д.

    Представители буржуазной криминалистической пси­хологии большое внимание уделяют вопросу о влиянии внимания на восприятие времени. Они, как и буржуаз­ные психологи вообще, не могли прийти к единой точке зрения по этому вопросу. Одни считали, что сосредото­чение внимания на течении времени ухудшает его вос­приятие, другие утверждали обратное; одни считали, что внимание ведет к переоценке, а другие — к недо­оценке длительности времени[84]. Такое расхождение есть
    следствие неправильной методики экспериментов и не­дифференцированного подхода к испытаниям.

    Правильно поставленные эксперименты советского ученого Д. Г. Элькина привели к выводу, что сосредото­ченность внимания является важной предпосылкой точ­ности восприятия у лиц, обычная деятельность которых требует тонкой дифференциации времени, как, напри­мер, у фотографа, выдерживающего определенную экспозицию, у физкультурника, от которого требуется определенный темп движения, но только в рамках ин­тервалов времени, соответствующих их обычной дея­тельности. В остальных случаях к сосредоточенности внимания на течении времени присоединяется состоя­ние ожидания, что приводит обычно к ошибкам в сто­рону его переоценки. Это и нужно учитывать при оцен­ке показания о длительности какого-то времени, если во время восприятия внимание допрашиваемого было со­средоточено именно на течении этого времени, когда он ждал наступления конца какого-то промежутка или хо­тел совершить какое-то действие в рамках соответст­вующего интервала времени.

    Еще большее практическое значение для следователя имеет знание закономерностей влияния эмоций на точ­ность восприятия времени. Совершение преступления обычно вызывает у преступника возбуждение, у потер* певшего боль, у свидетеля возмущение и негодование — словом, мало кто безразлично наблюдает за преступ­ными действиями. Отрицательные эмоции «растягива­ют» временные промежутки: чем неприятнее пе­режитое, тем более медленным представляется его течение, тем более длительным кажется оно в воспоми­нании, и наоборот, чем приятнее пережитое, тем более стремительным кажется его течение, тем более корот­ким его длительность[85]. В экспериментах Шеваревой простое обтирание лица холодным платком в жаркое время года повышало точность оценки небольших ин­тервалов времени[86], а в экспериментах Элькина 95% испытуемых недооценивали время, потраченное на чте­
    ние рассказа Горького, и 90% переоценивали объек­тивно такое же время, но затраченное на чтение словаря.

    Следователь может воспользоваться этими сведени­ями, определяя тактику допроса и при оценке его ре­зультатов. С одной стороны, он должен выяснить те эмоциональные факторы, которые могли повлиять на восприятие времени допрашиваемым, с другой — дол­жен учесть эти факторы при оценке показаний. Пока­зания потерпевших о длительности совершения пре­ступления в преобладающем большинстве носят харак­тер переоценки. Такой же характер носят и показания свидетелей, с негодованием наблюдавших за преступ­ными действиями. Более адекватные данные содержатся в ответах на вопросы, относящиеся не к самому факту совершения преступления, а направленные на выясне­ние других интересующих следствие факторов.

    С восприятием времени тесно связано и нередко является предметом допроса восприятие скорости. Час­то задают вопросы о скорости на допросах при рассле­довании дел о транспортных происшествиях и авариях на производстве. Причем подозреваемому или обвиня­емому такие вопросы задаются обычно относительно по­казаний спидометра, а другим — относительно непосред­ственного восприятия скорости.

    Если предмет движется очень медленно, мы не в си­лах заметить движение. Минимальная воспринимаемая скорость равна 1—2 угловым градусам в сек., причем она тоже только тогда воспринимается, когда переме­щающийся предмет находится на фоне других непод­вижных предметов.

    Вопросы о восприятии таких минимальных скорос­тей могут возникать при расследовании дел о несчаст­ных случаях на производстве, где медленное и незамет­ное перемещение (скольжение) некоторых деталей или целых машин может привести к внезапному нарушению равновесия и к аварии.

    Очень большие скорости тоже не воспринимаются. Точка, движущаяся с очень большой скоростью, кажет­ся линией, спицы быстро вращающихся колес не вос­принимаются. Максимальная воспринимаемая скорость в зависимости от яркости движущегося предмета со­ставляет 1,4—3,5 углового градуса в 0,01 сек. Экспе­
    риментальным путем и соответствующим перерасчетом всегда можно вычислить скорость в км/час, если в этом есть необходимость, на основе таких показаний, в кото­рых говорится о скорости движения каких-то деталей, форма которых не была уже воспринимаема. Отметим, что скорость летящей пули всегда превышает восприни­маемую глазом скорость и поэтому показание о якобы виденном направлении полета пули всегда неправдопо­добно.

    В практике допроса в ряде случаев возникают вопро­сы, связанные с воспринимаемыми скоростями. Пока­зания допрашиваемых о скоростях, как правило, чрез­вычайно неопределенны и неточны. По упомянутому ра­нее делу о столкновении поезда с автобусом, например, одни свидетели показали, что автобус ехал «очень мед­ленно», другие утверждали, что «со скоростью медленно идущего человека», а третьи говорили, что «с быстротой в 5—10 км в час». Еще менее определенной кажется ско­рость, превышающая обычную, привычную. В литера­туре обычно указывают, что водители, работники тран­спорта хорошо определяют скорость движения тран­спортных средств. Практика показала, что такие лица действительно лучше определяют скорость, чем люди, не работающие на транспорте, но они, привыкшие оце­нивать скорость, сидя в движущемся транспортном средстве, оказываясь свидетелями и воспринимая ско­рость не в самом транспортном средстве, а вне его, стоя или передвигаясь пешком, часто ошибаются. Обычно более правильно водители оценивают скорость тех транспортных средств, которые перегнали их машину или которые они обогнали сами.

    Предметом допроса часто является восприятие речи. Оно не сводится только к слуховому ощущению звуков. В речи воспринимаются содержащиеся в ней мысли. Вот почему не воспринимается, например, речь на незнако­мом воспринимающему языке. Если допрашиваемый не знает хотя бы несколько слов этой речи, он не может ее воспринять, и даже если знаком с некоторыми словами, но не владеет грамматикой, то воспринимает ее неполно. Иногда допрашиваемый дает показание о том, что слы­шанный им разговор происходил на определенном языке. Вероятность достоверности такого показания тоже тем больше, чем больше он знает этот язык. Но большего,
    чем такое показание о речи, непонятной по содержанию, от допрашиваемого ожидать нельзя.

    Не воспринимается, например, воровское арго лицом, не понимающим его, не воспринимается также доклад о высшей математике лицом, не знакомым с этой наукой. И тщетными окажутся, как правило, попытки следовате­ля просить припомнить «хотя бы одно слово из слышан­ной речи». Показание о том, что допрашиваемый слышал непонятную ему речь и при этом уловил и запомнил не­которые непонятные ему слова и даже фразы, неправдо­подобно и даже, может быть, является специально под­готовленным с целью ввести следствие в заблуждение.

    Восприятие и понимание речи взаимосвязаны, не мо­гут существовать друг без друга, составляют единый процесс. В речи воспринимаются физические звуки, но они в ней представлены в определенной системе, соот­ветствующей словарному фонду и грамматике данного языка, и представляют определенное языковое значение. В восприятии речи большое значение имеет восприятие интонации. Воспринимая интонации речи, мы слышим, во-первых, повышение и понижение высоты основного тона речи, во-вторых, расчленение фразы на смысловые куски при помощи ударения и пауз и, в-третьих, выраже­ние просьбы, упрека, изумления, угрозы в тембре речи1.

    В самых общих чертах можно воспринять интонацию и в том случае, если содержание речи не воспринимает­ся, а также интонацию речи на незнакомом языке. Так, бывают свидетельские показания, в которых, например, говорится: «Я слышал, что в соседней квартире ссори­лись мужчина и женщина, причем мужчина как будто угрожал ей, а она как бы умоляла его». Такому показа­нию следует придавать значение даже в случае, если свидетель не понял ни одного слова из разговора, проис­ходящего в соседней комнате, и на вопрос следователя в отношении содержания слышанного разговора ничего не может ответить. Интонация речи еще лучше воспри­нимается тогда, когда к слуховым ощущениям присоеди­няются зрительные. У говорящего человека речь сопро­вождается мимикой и выразительными движениями — пантомимой. Поэтому более вероятной является досто­верность показания лица об интонации слышанной речи,
    если он имел возможность и зрительно наблюдать за со­бытиями.

    Разбираться в словах, понимать их отдельно еще не­достаточно, чтобы понимать речь. «Понятность речи за­висит, во-первых, от ее смыслового содержания, во-вто^ рых, от ее языковых особенностей и, в-третьих, от отно­шения между ее сложностью, с одной стороны, и уровнем развития, кругом знаний и интересов слушателей или читателей, с другой стороны»1.

    Учет указанных обстоятельств особенно важен при допросе свидетелей. Часто бывает, что свидетель хотя и слышал разговор обвиняемых, но не понял и не может показать о нем ничего ценного для расследования. Сви­детель при таких обстоятельствах в лучшем случае сооб­щает, что речь шла о каких-то химикалиях, о каких-то бухгалтерских данных, но конкретно ничего рассказать не может. Это должно быть учтено следователем и при формулировке задаваемых допрашиваемому вопросов. Большим мастерством обладает следователь, который может просто излагать свои вопросы, чтобы они были понятны и малокультурному допрашиваемому.

    О смысловом содержании вопроса и даже его языко­вом оформлении следователь должен помнить всегда: они должны соответствовать уровню развития, кругу зна­ний и запросов допрашиваемого. При этом нужно пом­нить, что допрашиваемые иногда стесняются признавать­ся в том, что не понимают вопроса. Вот почему всегда, особенно в случае сложности вопроса, нужно разъяснить терпеливо его содержание, спросить, понял ли его допра­шиваемый, и даже специально поставленным вопросом проверить это. Расстояние, на котором можно понимать речь обычной громкости, зависит прежде всего от ряда факторов, влияющих вообще на слышимость звука, а также от ряда индивидуальных особенностей как лица, произносящего слова, так и лица, воспринимающего их. Речь на родном языке воспринимается на большем рас­стоянии, чем речь на не родном языке, даже если этим языком хорошо владеет воспринимающее лицо. Один че­ловек произносит речь более понятно, чем другой. Это тоже влияет на качество восприятия. Причем речь хоро­шо знакомого лица воспринимается на большем расстоя­
    нии, чем незнакомого. Особенно большое влияние на вос­приятие речи оказывает состояние органа слуха воспри­нимающего лица. Гросс сообщает об опытах Бецолда, в которых из 100 испытуемых в возрасте старше 50 лет не оказалось ни одного, который понимал бы обычную раз­говорную речь на расстоянии 16 м, и в то же время из 1918 испытуемых школьников в возрасте от 7 до 18 лет 46,5% понимали такую речь на расстоянии 20 м. На рас­стоянии 16—8 м из лиц старше 50 лет речь поняли толь­ко 10,5%, а из лиц 7—18 лет, кроме указанных 46,5%, еще 32,7
    %[87]. Приведенные сведения показывают, что слы­шимость и разбираемость речи нужно проверять путем проведения следственного эксперимента, а оценка пока­заний должна опираться прежде всего на такую провер­ку. Основным залогом правильности проведения экспе­римента является правильно, полно проведенный допрос, в котором фиксируются все данные, имеющие влияние на проверяемое явление, в данном случае на воспринимае­мость речи. При этом отметим, что многие лица больше запоминают особенности голоса и речи, чем черты лица. Вот почему при допросах полезно интересоваться, слы­шал ли свидетель или потерпевший речь подозреваемого или обвиняемого, и даже иногда спросить подозреваемо­го или обвиняемого, не слышал ли он голоса своих соуча­стников, и на основе полученных путем допроса данных провести опознание и на вид, и на слух. В практике наблюдаются случаи, когда опознание по особенностям голоса и речи приводило к положительным результатам. Причем проведенное в соответствии с нормами уголовно­процессуального законодательства опознание во многом выигрывает в доказательственном значении, если оно проводится вначале на слух, когда опознающее лицо не видит опознаваемого, а потом по чертам внешности, ког­да предъявленные для опознания лица не разговаривают. Так поступил, например, следователь по делу об ограб­лении водителя такси. 2 июля 1957 г. ночью явилась в 4-е райотделение милиции г. Будапешта Т.— водитель такси. Лицо и платье у нее были в крови, машина тоже испачкана кровью.

    На допросе Т. рассказала, что в машину сел один пассажир и попросил поехать в пригород. Когда приеха*

    ли в малонаселенную местность, пассажир стал с ней драться, гаечным ключом нанес много ран, вынудил ее выйти из машины, но Т. удалось опять прыгнуть в маши­ну и уехать. На вопрос следователя Т. рассказала, что по дороге она разговаривала с неизвестным пассажиром, рассказала его приметы и заявила, что запомнила его голос и может даже опознать его.

    Ограбление было произведено без свидетелей, орудие преступления принадлежало потерпевшей. Ясно, какое значение в общей цепи доказательств, уличающих подо­зреваемого Д., имело опознание его потерпевшей. Поло­жительные результаты произведенных двух опознаний — одно по голосу, другое по чертам внешности — сыграли большую роль в разоблачении преступника.

    Советская психологическая наука, признавая сущест­вование индивидуальных особенностей речи различных людей, в то же время выступает против тех буржуазных учений о речи, которые, трактуя речевой процесс как иск­лючительно индивидуальное явление, игнорируют соци­альную природу языка и речи[88].

    В следственной практике мы встречаемся с показа­ниями свидетелей, потерпевших, подозреваемых или об­виняемых, в которых излагается содержание ранее имев­шего место разговора. Причем иногда он излагается с большой полнотой и точностью, но в то же время допра­шиваемый не помнит ни одного слова участников раз­говора, излагает все слышанное своими словами. Конеч­но, для расследования дела большое значение может иметь то, если допрашиваемый дословно помнит не­сколько слов или фраз, но нет оснований не доверять допрашиваемому только на том основании, что слышан­ное он излагает своими словами.

    V

    Окружающая нас действительность очень разнооб­разна. Воспринимать одновременно бесконечное множе­ство разнообразных предметов и явлений невозможно. Поэтому человек выделяет несколько предметов и яв­
    лений, а иногда даже только те из них, которые стано­вятся объектами восприятия.

    Следователь, определяя возможный круг свидетелей, должен продумать, кто мог наблюдать данное явление и кто, вероятнее всего, воспринял его. Вот почему важным является вопрос о выявлении свидетелей, о том, как из многообразия окружающей нас среды выделять нужные объекты.

    При допросе подозреваемых и обвиняемых нередко возникает вопрос, могли ли они не заметить какого-ни­будь факта или же сознательно умалчивают о нем. Ре­шение таких вопросов во многих случаях является клю­чом к выводу о добросовестности свидетеля и правдиво­сти его показаний. Итак, знание закономерностей выде­ления предметов и явлений из множества других в каче­стве объектов восприятия является важным условием правильного выявления свидетелей, правильной оценки показаний как свидетелей и потерпевших, так и обвиняе­мых, и подозреваемых.

    Предмет выделяется из ряда других в зависимости от отношения к нему. Психическая деятельность челове­ка имеет избирательный характер. Она направлена на то, что для личности в данное время имеет наибольшую значимость. Эта направленность и сосредоточенность психической деятельности личности является вниманием. Внимание, по выражению Ушинского, «есть именно та дверь, через которую проходит все, что только входит в душу человека из внешнего мира»[89].

    Направленность и углубленность — основные черты, характеризующие внимание. Из того факта, что психиче­ская деятельность личности имеет избирательный харак­тер и направлена на то, что в данный момент имеет для нее наибольшую значимость, можно сделать некоторые выводы в отношении тактики допроса.

    Этой закономерностью прежде всего объясняются различия в показаниях разных лиц: то, что имеет значе­ние для одной личности в данный момент, может не иметь никакого значения для другой. Поэтому путем изучения личности, интересов, убеждений допрашиваемых нужно попытаться объяснить расхождения в их показаниях. При наличии возможности рекомендуется допросить
    о том же факте разных лиц с различными интереса­ми. Нельзя ограничиться одним-двумя допросами, ссы­лаясь на то, как это на практике, к сожалению, иногда имеет место, что свидетели только повторяют уже извест­ные следователю данные. Они часто повторяют те же, «бросающиеся в глаза» данные, которые, как правило, характеризуют сущность совершенного преступного дея­ния, но их внимание могут привлечь такие второстепен­ные, несущественные, случайные для самого преступного действия моменты, которые для них имеют значение вви­ду их индивидуальных интересов и могут иметь весьма важное значение для доказательства вины обвиняемого и вообще для расследования преступлений. А. А. Пионт* ковский пишет: «...в системе собранных следователем до­казательств этим обстоятельствам, случайным для харак­теристики самой сущности совершенного преступного действия, может принадлежать главное, решающее или, во всяком случае, существенное значение при установлен нии вины определенного лица в инкриминируемом ему преступлении»[90].

    Изучение интересующих следователя фактов с точки зрения того, для каких лиц они могут представлять зна­чение, может способствовать и выявлению свидетелей. Установление примерного круга интересов и могущих иметь значение для личности допрашиваемого фактов яв­ляется основным условием правильного сопоставления контрольных вопросов. Ясно, что если путем допроса нужно проверить определенный факт, например, был ли допрашиваемый в определенной местности, состоялась ли встреча и где, задаваемые в отношении этих обстоя­тельств контрольные вопросы должны быть направлены на выяснение фактов, имеющих определенную значимость для допрашиваемого. Если, например, относительно об­становки данной квартиры или условий встречи задают­ся вопросы, касающиеся таких подробностей, которые не могут иметь значения для допрашиваемого, и он не мо­жет ответить на них, то это еще не будет опровержением его показаний о посещении им данной квартиры или об участии в данной встрече и т. д.

    Значимость предмета, явления для личности может быть обусловлена внешними причинами, особенностями этих предметов, а также интересами, убеждениями самой личности и общественным долгом человека. Изучение действия таких факторов в определенных конкретных условиях дает следователю возможность получить пред­ставление о тех предметах и явлениях, которые дол­жны были обратить на себя внимание допрашивае­мого и на которые он должен был обращать свое вни­мание.

    Непроизвольное, или, как еще называют, непредна­меренное, внимание вызывается внешними причинами, особенностями предметов и явлений. Так, обращают на себя внимание яркие предметы и явления, поскольку они на нас действуют более сильно, чем остальные (сильный звонок, яркое платье и т. д.), и особенно контрастно вы­деляющиеся предметы и явления, пока они не станут привычными. Выделяются из безразличного для нас фо­на предметы также по своей новизне и необычности. Особенно ярко бросаются в глаза изменения, даже не­значительные, в привычной обстановке. Некоторые пред­меты и явления сами по себе привлекают внимание по динамичности. Так, выделяются события, характеризу­ющиеся резкой сменой обстоятельств: движущиеся пред­меты на неподвижном фоне или, наоборот, покоящиеся среди движущихся. Непроизвольное внимание способны вызвать также предметы, связанные с нашей деятельно­стью, отвечающие потребностям и интересам, вызываю­щие у нас те или иные чувства.

    Из изложенного можно сделать некоторые выводы относительно тактики допроса.

    Прежде всего нужно сказать, что такие явления, как хулиганство, драки и иные аморальные и антиобщест­венные деяния в социалистическом обществе, всегда являются контрастно выделяющимся явлением, которое поэтому всегда привлекает внимание окружающих. Если установлено время совершения преступления, то, выявив лиц, бывших вблизи от места преступления, можно найти и свидетелей. Если время совершения пре­ступления не установлено, оно может быть установлено путем допроса лиц, находившихся вблизи от места про­исшествия в разное время, если эти свидетели не заме­тили совершения преступления, то время их пребывания
    на указанном месте исключается как время совершения преступления.

    Правильно поступил следователь, к которому 2 нояб­ря 1957 г. во втором часу ночи поступило сообщение об обнаружении трупа неизвестного мужчины с явными при- знаками насильственной смерти. Поставив перед собой задачу установить очевидцев происшествия, если таковые были, следователь собрал сведения о том, на каких пред­приятиях в городе происходит смена рабочих около часа ночи, и выяснил, что ровно в час ночи смена производи­лась в карбюраторном цехе завода и в городском отде­лении связи, расположенных недалеко от места проис­шествия. Выехав на эти предприятия, следователь нашел ряд свидетелей, которые видели, как трое мужчин дра­лись с одним, приметы которого совпадали с приметами потерпевшего. Свидетели описали внешность преступни­ков, что способствовало быстрому раскрытию убийства1.

    Из того, что бросаются в глаза прежде всего яркие и особенно контрастные, выделяющиеся предметы и явле­ния, можно сделать некоторые тактические выводы. У до­прашиваемых следует выяснить, прежде всего о броских, особенных приметах вещей и лиц, потому что они боль­ше всего выделяются как предметы восприятия. Напри­мер, когда разыскивается похищенный предмет, в отно­шении которого известны его размеры, цвет и некоторые особые приметы, у свидетелей нужно выяснить прежде всего, не заметили ли они предмет с такими особыми приметами. Точно так же, если нас интересует, например, видел ли свидетель раньше определенное лицо в данной местности, то в вопросе следует перечислять не все из­вестные признаки его, а только некоторые, самые броские из них.

    О том, что движущийся предмет среди покоящихся, а покоящийся среди движущихся предметов выделяется, хорошо знают и преступники. Поэтому, например, они обычно замирают без движения, когда слышат шаги сторожа. Это должно быть учтено при допросе лиц сто­рожевой охраны, когда они заявляют, что «непременно заметили бы преступника», если он находился бы на месте во время их обхода, а также при привлечении таких лиц к уголовной ответственности за халатное отно­
    шение к своим служебным обязанностям. Особенно пло­хо воспринимается неподвижный предмет на фоне покоя­щихся при плохих условиях освещения и при малой раз­нице в яркости и цвете фона и объекта. Поэтому при возникновении такого вопроса нужно выяснить в ходе допроса, какого цвета одежда была одета на преступни­ке, где он скрывался, какое было общее освещение и пользовался ли сторож во время обхода фонарем.

    Если нужно установить какое-то изменение в обста­новке квартиры, одежде и вещах определенного лица и т. д., следует выявить свидетелей, хорошо знакомых с данной обстановкой, данным лицом. Свидетель, напри­мер, если он только один раз был в квартире обвиняемо­го, вряд ли обратил внимание на интересующий нас бу­дильник, стоявший на столе. Свидетель, часто бывавший в этой же квартире, наоборот, вряд ли не обратит вни­мания на появление новых, до сих пор не виденных им там часов.

    Чтобы можно было проверить и оценить показания подозреваемого и обвиняемого, нужно выяснить в отно­шении данного предмета или явления все те условия, ко­торые могут вызвать непреднамеренное внимание. В слу­чае покупки краденого исследуются обстоятельства не­обычности обстановки и цены продажи, наличие штем- пелей и других знаков принадлежности данной вещи, на­пример, государственным, общественным организациям. Если грабитель поджег дом и при этом сгорел лежащий в постели ребенок, следует выяснить, спал ли ребенок или нет, кричал ли, двигался ли и т. д.— без выясне­ния этих обстоятельств нельзя оценить показание обви­няемого о том, что он не заметил лежащего ребенка.

    Особое место среди предметов и явлений, могущих вызвать непроизвольное внимание, занимают предметы и явления, вызывающие чувства ужаса или отвращения. Некоторые люди с пристальным вниманием наблюдают такие вещи, а иные даже не могут себя заставить посмот­реть на них. У некоторых лиц разные уродства, недостат­ки, раны привлекают внимание, а у других отталкивают. Об этом необходимо помнить и даже в случае необходи­мости в деликатной форме спросить у свидетеля или его знакомых.

    Преднамеренное внимание характеризуется целена­правленностью и по сравнению с непроизвольным повы­
    шенной устойчивостью. Преднамеренное внимание всег­да связано с волевым процессом и с сознательно постав­ленной целью. Воля, направленная на сознательное напряжение внимания, побуждается интересами челове­ка, с одной стороны, и сознанием долга, обязанности и убеждением — с другой. Возможность волевого предна­меренного напряжения внимания в соответствии с обще­ственным долгом и обязанностями лежит в основе уго­ловной ответственности за совершение преступного дея­ния по неосторожности и по халатности. Преднамерен­ное внимание при исполнении обязанностей должно быть более сосредоточенным, чем непроизвольное.

    Усиление роли общественности в борьбе с нарушени­ями общественного порядка и с преступностью в СССР и других социалистических странах проявляется, между прочим, и в том, что все большее значение в расследова­нии преступлений приобретают заявления и показания граждан, в основе которых лежат факты, воспринятые с сознательно поставленной целью оказать помощь орга­нам расследования в предупреждении и раскрытии пре­ступлений.

    В монографиях буржуазных криминалистов по проб­лемам психологии свидетельских показаний вопросы про­извольного внимания обычно освещаются крайне поверх­ностно. Они считают, что свидетели могут сооб­щать следствию и суду только факты, которые случайно ими восприняты, на которые они обратили внимание не­произвольно.

    В странах социализма все больше и чаще мы встре­чаемся с показаниями, в которых свидетели сообщают, например, приметы преступников, номера автомашин, со­вершивших наезды, и при этом добавляют, что факты эти вызвали подозрение у них, они наблюдали за ними с сознательно поставленной целью сообщить о них в со­ответствующие государственные органы и даже записа­ли их, чтобы не забыть. И как бывают огорчены такие свидетели, когда не могут ответить на некоторые допол­нительные вопросы следователя, заявляя при этом: «...ес­ли бы я знал, что об этом у меня спросят, я бы обратил на это внимание». Поэтому необходимо разъяснять граж­данам, на что они должны обращать внимание, если за­метят совершение антиобщественного, преступного дей­ствия. Такая правовая пропаганда содействует усилению
    роли общественности в охране общественного по­рядка.

    Практика работы следственных органов социалисти­ческих стран знает немало случаев мобилизации созна­тельного, произвольного внимания граждан не только на факты, связанные с преступностью вообще, но и на кон­кретные обстоятельства, необходимые для раскрытия от­дельных опасных преступлений[91].

    Внимание общественности по конкретным делам мо­билизуется на выявление свидетелей, потерпевших, по­хищенных вещей, предметов спекуляции, орудий пре­ступления и других вещественных доказательств. Для это­го следователь, чаще всего лично, обращается к гражда­нам на собраниях, а иногда использует печать и радио. Следственные органы ГДР практикуют также издание листовок и плакатов, в которых описывается совершен­ное преступление, с обращением к населению активно включаться в выявление преступников.

    В процессе допроса нередко возникают вопросы, свя­занные с распределением внимания. Человек, занятый определенной работой, произвольно сосредоточивает свое внимание на ее выполнении. При оценке показаний часто возникает вопрос о возможности распределения внима­ния, т. е. о том, можно ли при концентрации внимания на одной деятельности одновременно выполнять и дру­гую или наблюдать за другими событиями.

    Опыты показали, что одновременно невозможно вы­полнять две работы, если каждая из них требует полно­го сосредоточения внимания. Выполнение одновременно нескольких дел возможно, если только они хорошо зна­комы, и одно из них частично автоматизировано, что до­стигается большой тренировкой. Поэтому, например, опытный водитель кроме управления машиной может разговаривать или слушать радио, хороший студент — слушать лекцию и в то же время конспектировать ее, опытная вязальщица вязать и читать газету.

    Но в то же время невозможно распределить внима­ние, особенно на более длительный срок, если одна дея­тельность не автоматизирована или сама по себе требует
    большого внимания. Так, не может быть правдивым по­казание о выслушанном состоявшемся у соседнего стола длительном разговоре того лица, которое само активно участвовало в другом разговоре, состоявшемся у его стола.

    Восприятия, возникшие при распределенном внима­нии, часто являются предметом допроса. Это те случаи, когда свидетель был занят каким-то своим делом и, не приостанавливая работу, как бы «побочно» воспринял факты, не относящиеся к ней. Такие восприятия обычно очень бледны, в них отсутствуют подробности, они чрез­вычайно быстро предаются забвению. Показания эти крайне неточны и недостоверны. Это положение мож­но проиллюстрировать экспериментальными данными А. С. Новомейского[92].

    35 испытуемым была предъявлена репродукция изве­стной картины советского художника А. Лактионова «Письмо с фронта». Картина экспонировалась в течение 30 сек. При ее воспроизведении по поводу позы изобра­женной на ней женщины правильно ответили все испы­туемые, 29 человек могли указать на возраст этой жен­щины. Позу и возраст девочки верно воспроизвели соот­ветственно 34 и 31 испытуемый. Близкой к этому была продуктивность воспроизведения цвета одежды девочки. Цвет блузки запомнили 27, а окраску сарафана — 29 че­ловек. Общий вид фигуры девушки-дежурной воспроиз­вели все испытуемые, возраст ее — 33 человека. Не ху­же был воспроизведен цвет ее кофты: его правильно на­звали 34 испытуемых.

    В следующей серии опытов та же картина восприни­малась в течение того же времени, но ее восприятие про­текало одновременно с выслушиванием условий арифме­тической задачи, решаемой испытуемыми. На этот раз лишь немногие испытуемые сохранили в памяти цвет одежды изображенных на картине людей. Фигуры лю­дей, представленных на картине, запомнились лучше. Характерно, что в этой серии у испытуемых чаще всего сохранились лишь самые общие и порой очень смутные представления о цвете одежды.

    Равным образом они могли назвать фигуры людей, но не могли точно описать их вид, позу и возраст.

    Иногда какая-то деятельность так поглощает лич­ность, что человек «не видит и не слышит» ничего, но разные явления, сопровождающие преступления, напри­мер крики, взрывы, выстрелы, обычно являются столь ин­тенсивными раздражителями, что невольно обращают на себя внимание даже самого сосредоточенного человека. В таких случаях внимание отвлекается и переключается на другой предмет. Переключение взимания всегда от­ражается и на лице, и на позе человека. Это имеет зна­чение, когда путем допросов требуется установить, какой субъект и на что обратил внимание в определенный мо­мент.

    Иногда все внимание человека поглощают его мысли или сильные чувства — в этих случаях внимание к явле­ниям окружающего мира может временно полностью притупиться. Очень возбужденное состояние само собой еще не исключает внимания к окружающему миру и да­же, наоборот, часто приводит к очень ярким и тонким наблюдениям. И. П. Павлов[93] на одной из своих «сред» привел пример из романа Jl. Н. Толстого «Анна Карени­на». Когда Анна Каренина ехала к вокзалу, чтобы покон­чить жизнь самоубийством, она была поражена яркостью всех домов и вывесок, на что раньше никогда не обраща­ла внимание. Великий художник Толстой правильно подметил, что при чрезвычайно сильном возбуждении нервной системы острота и яркость восприятий необык­новенно усиливаются.

    В искренних признаниях обвиняемых часто встреча­ются очень точное и яркое описание обстановки и собы­тий, предшествовавших совершению преступления. Они должны быть точно зафиксированы в протоколе допроса, потому что мелкие, никакого отношения не имеющие к делу, видимо, особенности, могут получить впоследствии большое доказательственное значение. В то же время они дают возможность следователю проверить правди­вость показания и затрудняют обвиняемому впоследст­вии отказаться от ранее данного правдивого показания. Они имеют большое значение и в том отношении, что подтверждают факт действительного знакомства допра­
    шиваемого с местом происшествия, с событиями, пред­шествовавшими совершению преступления, а с этими об­стоятельствами может быть знаком только человек, дей­ствительно побывавший в то время в данной местности.

    Даже в тех случаях, когда преступление было совер­шено в состоянии сильного душевного переживания, от­мечается, что даже самое искреннее показание обвиняе­мого, отличающееся точностью описания событий, пред­шествовавших совершению преступления, становится все тусклее и беднее, как только допрашиваемый прибли­жается в своем рассказе к самому факту совершения преступления. Это объясняется тем, что общее возбужде­ние переходит в концентрированное, когда возбужден только какой-нибудь центр коры, а окружающие этот участок зоны заторможены. У лиц, совершивших преступ­ление без подготовки к нему, в состоянии аффекта, от­сутствует стадия общего возбуждения или оно является очень коротким. Это обстоятельство отражается и на их показаниях.

    «Чем внезапнее впечатление, вызывающее сильное душевное движение,— писал А. Ф. Кони,— тем более оно овладевает вниманием и тем быстрее внутренние пере­живания заслоняют собою внешние обстоятельства. Весьма редкие из подсудимых, совершивших преступле­ние под влиянием аффекта, в состоянии изложить под­робности решительного момента, но это не мешает им помнить быструю смену и перекрещивание в их душе мыслей, образов, чувств — до сделанного ими удара, до оскорбления, выстрела, до расправы ножом»[94].

    Точность рассказа о предыдущих событиях и непол­нота о самом факте совершения преступления иногда приводят следователя к подозрению в неискренности по­казаний. Преступники действительно относительно часто прибегают к ухищрениям такого рода, когда признаются на следствии в совершении преступления, чтобы потом на суде отказаться от своих показаний. При этом они стараются поменьше рассказывать о совершенном пре­ступлении, говорят, что не могут припомнить подробно­сти, чтобы их признание было голым, не подтверждае­мым другими доказательствами. В этой части действи­тельно похожи показания как искренне признавшихся
    обвиняемых, так и тех, которые признаются только с целью ввести следствие в заблуждение, чтобы дело ско­рее было передано в суд, а следствие было лишено воз­можности собрать все доказательства.

    Отличить такие показания друг от друга — чрезвы­чайно важная задача расследования. С одной стороны, чистосердечное раскаяние согласно ст. 33 Основ уголов­ного законодательства Союза ССР и союзных республик является смягчающим ответственность обстоятельством, а с другой — и дальнейший ход самого расследования в целом, и тактика допроса обвиняемого во многом отли­чаются друг от друга в случае его чистосердечного при­знания или попыток путем разных ухищрений запутать следствие.

    Поэтому в случае неискренности признания обвиняе­мого допрос рекомендуется вести в направлении разоб­лачения неискренности путем выявления противоречий в показаниях обвиняемого, используя для этого и ранее данные показания, и другие доказательства.

    Тактика допроса в случае искренности признания направляется на закрепление показаний. В подобных случаях следователь ставит цель добиться от обвиняемо­го изложения таких фактических данных, которые могут быть известны только человеку, совершившему данное преступление, а также указания на выявляемых свиде­телей и вещественные доказательства преступлений. Проверка показаний обвиняемого и их подкрепление другими доказательствами являются важным условием всестороннего, полного и объективного исследования об­стоятельств дела. Причем нужно помнить, что такая про­верка и подкрепление показаний никогда не терпят отла­гательства. Нельзя надеяться на то, что обвиняемый, дающий сегодня чистосердечные показания, будет да­вать их и завтра, и мы успеем тогда же уточнить их.

    Практика расследования преступлений, совершенных из-за ревности, под влиянием сильного душевного вол­нения, знает много случаев явки с повинной и чистосер* дечного раскаяния в начале расследования, которое с от­далением времени от момента совершения преступления все больше уступает место самой отчаянной борьбе со стороны обвиняемого, в интересах опровержения ранее им же данных показаний.

    Сильное душевное волиение, поглощающее все вни­
    мание, может иметь место не только у лиц, совершив­ших преступление в состоянии аффекта, но и у потерпев­ших и свидетелей, пораженных трагизмом момента, вне­запностью печального для них происшествия. В этих случаях следует создать картину происшедшего из сово­купности показаний разных свидетелей в соответствии с другими доказательствами по делу. Парализованность внимания свидетелей, потерпевшего не должна быть по­ставлена следователем под подозрение, если обстоятель­ства говорят о действительно большом расстройстве, вол­нении, внутренней борьбе, которую они пережили.

    А. Ф. Кони так характеризует ошибочный и правиль­ный подход к оценке таких показаний: «Этот человек лжет,— скажет поверхностный и поспешный наблюда­тель,— он с точностью определяет, в котором часу дня и где именно он нанял извозчика, чтобы ехать с визитом к знакомым, и не может определительно припомнить, от кого именно вечером в тот же день, в котором часу и в какой комнате он услышал о самоубийстве сына или о трагической смерти жены...». «Он говорит правду,— ска­жет опытный судья,— и эта правда тем вероятнее, чем больше различия между обыденным фактом и потрясаю­щим событием, между обычным спокойствием после пер­вого и ошеломляющим вихрем второго...»[95].

    Внимание в зависимости от возраста может продол­жаться от 10—15 мин. до больших промежутков времени. По Арямову[96], ребенок в 5—7 лет может быть сосредото­ченным около 15 мин., в 7—10 лет — 20 мин., в 10—12 лет — 25 мин., после 12 лет — 30 мин. Это может ориен­тировать следователя при оценке показаний малолетних и несовершеннолетних о долго длящемся событии. У взрослых произвольное внимание может продолжаться неопределенно длительные промежутки времени, в зави­симости от тех связей, которые его поддерживают и ко­торые зависят от прежнего опыта[97].

    Учитывая особенности внимания несовершеннолетних, допрос не должен быть длительным, чтобы не отвлекать внимания допрашиваемого от темы допроса. Напряже­ние внимания приводит к усталости.

    Устойчивость внимания зависит от волевого усилия, интереса и от сознания необходимости поддерживать внимание. Интерес свидетеля к событию может пропа­дать, внимание устанет, и новые подробности иногда не замечаются, а вновь прибывший на место свидетель мо­жет обратить внимание на эти моменты, упущенные пер­вым свидетелем.

    Путем допроса и другими следственными действиями, по возможности, следует выявлять, сколько времени до­прашиваемый имел возможность наблюдать за данным предметом, явлением. При анализе достоверности и пол­ноты показания нужно также учитывать, было ли у до­прашиваемого достаточно времени для полного восприя­тия интересующей нас вещи. При прочих равных усло­виях предпочтение отдается показанию лица, имевшего в своем распоряжении больше времени для восприятия, но при этом всегда нужно исходить из оценки индивиду­альных качеств внимания допрашиваемого. В этом отно­шении на первом месте по важности стоит наблюдатель­ность допрашиваемого.

    Под наблюдением мы понимаем не стихийное, а си­стематически осмысленное, устойчивое восприятие како­го-то предмета или явления при преднамеренном внима­нии. Способность наблюдать — важное качество свиде­теля, дающее ему возможность правильно ориентиро­ваться в окружающей его среде, подмечать важное, необходимое. Насколько неодинакова наблюдательность у разных допрашиваемых, знает каждый криминалист. При возможности всегда нужно искать свидетелей более наблюдательных. Следователь, задавая контрольные во­просы, относящиеся к хорошо известным ему фактам, всегда ставит цель — выяснить степень наблюдательно­сти допрашиваемого.

    У одних внимание возникает легко, но достигает боль­шой интенсивности сразу. Это называется статическим вниманием. Другие долго «раскачиваются», имеют так называемое динамическое внимание. У одних внимание очень устойчиво сконцентрировано, но его трудно пере­ключить на другой объект, у других же оно, наоборот, очень легко отвлекается. Есть люди очень рассеянные, потому что настолько устойчиво и сильно концентрируют свое внимание на одной деятельности, на одних вопросах, что остальным це могут уделять никакого внимания.

    Другие рассеянны из-за большой отвлекаемости, неустой­чивости внимания, что чаще всего бывает при переутом­лении. Все эти качества обычно обнаруживаются во вре­мя допроса, о них легко можно получить справку и от хороших знакомых допрашиваемого. Они должы быть учтены при оценке показаний.

    А. Ф. Кони, характеризуя внимание свидетелей, вы­деляет еще так называемое центробежное и центростре­мительное внимание.

    Социалистический общественный строй обеспечивает всестороннее развитие личности, воспитывает людей в духе дружбы народов и уважения к правилам социали­стического общежития. Однако встречаются еще отдель­ные люди, «которые, о чем бы они ни думали, ни говори­ли, делают центром своих мыслей и представлений самих себя и проявляют это в своем изложении. Для них — сознательно или невольно — все имеет значение лишь постольку, поскольку и в чем оно их касается»1. Таких повествователей можно узнать на допросе. У них в каж­дом предложении «я», все смотрят через призму «я». Их показания могут быть очень точными в части, касающей­ся их личности, но обычно они очень поверхностны, бедны и неточны, если речь идет не о них.

    Концентрация внимания характеризуется обычно очень выразительными внешними признаками позы, ми­мики, заторможенностью лишних движений, расслабле­нием мышц, органов, не участвующих в восприятии, по­воротом тела или только лица к воспринимаемому явле­нию, широко открытыми глазами и т. д. Обычно именно такими признаками характеризуют свидетели концентра­цию внимания определенного лица.

    Так, мотоцикл наехал на грузовик. Вследствие ава­рии двое погибли. Свидетели рассказывали, что водитель мотоцикла Ф. не следил за дорогой, а все свое внимание концентрировал на своей спутнице, сидевшей за ним на мотоцикле, поворачивался назад и разговаривал с ней.

    Краткое изложение тактических вопросов допроса, связанных с психологией восприятия, наглядно показы­вает важность знания следователем основных законо­мерностей этого психологического процесса, являющего­ся важной ступенью формирования показания. Как вид­
    но из конкретных примеров видов восприятия, условия, от которых зависит его качество, могут быть разделены на две группы:

    1)    объективные условия восприятия. Сюда относятся объективные свойства самих воспринимаемых предметов и явлений, их цвет, громкость и т. д., а также сама обста­новка, в которой происходят восприятия, например рас­стояние, освещенность, наличие или отсутствие шума;

    2)      объективные условия, от которых зависит качество восприятия. Сюда относятся представления, опыт, навы­ки, мышление и чувства человека, состояние здоровья, усталость, влияние наркотиков, адаптированность. Учет следователем этих условий при проведении допроса бу­дет способствовать улучшению качества этого важней­шего следственного действия, а их учет при оценке по­казаний поможет разобраться в трудных вопросах суж­дений о достоверности доказательств.




    [1] Здесь и в дальнейшем при ссылках на статьи УПК имеются в виду статьи УПК РСФСР и соответствующие им статьи УПК других союзных республик, если не оговорено иное.

    [2] По этому поводу А. С. Прангишвили пишет, что «психология свидетельских показаний, но существу,— это психология воспомина­ния» («К проблеме основ уверенности в воспоминании», «Труды Ин­ститута психологии им. Д. Н. Узнадзе Академии паук Грузинской ССР», т. X, 1956, стр. 396).

    [3] В. И. Ленин, Соч., т. 1, стр 149.

    [4] С. А. Г о л у н с к и й, Допрос на предварительном следствии. М., 1942, стр. 2.

    б

    [5] В. М. Шавер, Предмет и метод советской криминалистики, «Социалистическая законность» 1938 г. № 6.

    [6] «Коммунист» 195G г. Ли 4, стр. 87.

    [7] См. С. А. Голунский, цит. работа, стр. 49.

    [8] См. А. У. Фрезе, Очерк судебной психологии, Казань, 1871, стр. 26.

    [9] Н. Gross, Kriminalpsychologle, Leipzig, 1905, S. 230.

    [10] В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 43.

    [11] В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 223.

    •Там же, стр. 166.

    [13] См. там ж е, сгр. 39.

    [14]    См. С. В. Кравков, Глаз и его работа, М., 1950, стр. 406.

    [15] См. Л,, И. Селецкая, Упражнения и перенос упражнения в функции различения яркостей, «Бюллетень ВИЭМ» 1936 г. № 6.

    [16] См. В. И. Кауфман, Различение громкости звука, «Труды Государственного института мозга им. В. М. Бехтерева», т. 15, 1947.

    [17] См. Л. А. Шварц, Влияние светового освещения на чувстви­тельность слуха при различных состояниях человека, «Проблемы физиологии» 1949 г. № 7.

    [18]                   Имре Кер1эс

    [19]  См. С. В. К р а в к о в, Взаимодействие органов чувств, М.—Л.,

    1948, стр. 17.              г    /

    [20] См. П. А. Шеварев, Психология, М., 1946, стр. 60—61.

    [21] Farago Istvan Alhohol, koffein, kabitoszerek, Budapest, 1959, 34—35 old.

    [22] См. В. А. Артемов, Курс лекций по психологии, Харьков, 1953, стр. 86—89.

    [23]  См. А. Л. Ярбус, Адэкватность восприятия на материале ис­следования оптических иллюзий, М., 1950, рукопись, стр. 125.

    [24] В. А. Артемов, цит. работа.

    [25] В. М. К о в а л ч и н, Проблема ощущений и рефлекторная тео­рия, Минск, 1959, стр. 231.

    [26] См. 3. М. Беркенблит, К вопросу о влиянии представле­ний на изменение болевой чувствительности, «Труды Государствен­ного института по изучению мозга им. В. М. Бехтерева», т. XII, под ред. В. П. Осипова, стр. 49—50.

    [27] Многие немецкие и венгерские процессуалисты выделяют оче­видцев в особую группу свидетелей.

    [28] Примерно 10 люксов.

    [29] См. О. Л. Канаве ц-Я к о в л е в а, Влияние яркости фона и угла действия блесткового источника на сложные двигательные реакции человека, «Биофизика», т. 1, вып. 3, 1956.

    [30] См. Б. М. Т е п л о в, Пространственные пороги зрения, «Зри­тельные ощущения и восприятия», М.—Л., 1935.

    [31] См. Б. М. T е п л о в, Пространственные пороги зрения, «Зри­тельные ощущения и восприятия», М.—Л., 1935, стр. 219.

    [32] Дефекты цветоощущения устанавливаются очень просто при помощи цветных таблиц, состоящих из разноцветных кружочков. Цветные кружочки составляют цифры, из которых некоторые не

    могут быть прочтены человеком, имеющим дефект цветоощущения. Для проведения этого испытания не нужно иметь никаких особых знаний или навыков. Следователи, часто проводящие расследова­ние по делам об автотранспортных происшествиях, могли бы иметь такие таблицы для предварительной проверки цветного зрения до­прашиваемого перед направлением его на экспертизу.

    [33] См. «Следственная практика», вып. 37, стр. 37—38.

    [34] Н. Gross, Kriminalpsychologie, Leipzig, 1905, s. 241.

    [35] См. С. Н. Ржевский, Слух и речь в свете современных физических исследований, М., 1936, стр. 114—117.

    [36] Л. А. Андреев, Физиология органов чувств, М., 1941, стр. 207.

    [37] См. Л. А. Ш и ф м а н, К вопросу о тактильном восприятии

    [38] С, Л. Рубинштейн, Основы общей психологии, М., 1940, стр. 167.

    [39] См. П. П. Лазарев, Исследования по адаптации, М., 1947, стр. 158.

    [40] С. Л. Рубинштейн, цит. работа, стр. 173.

    [41] В определениях психологов обычно различие между поня­тиями ощущения и восприятия дается именно в зависимости от то­го, что в сознании человека отображается одно свойство предмета или предмет в целом. Но в то же время в работах говорят о вос­приятии, а не об ощущении цвета, удалении предметов (см. П. A. LII е в а р е в, Исследования в области восприятий, «Психоло­гическая наука в СССР», М., 1959, стр. 114—115).

    Эта нечеткость имеет место и в данной работе.

    [42] См. «Следственная практика», вып. 41, стр. 158—159.

    [43] С. А. Голунский, цит. работа, стр. 16.

    [44] С. В. Корнилов, Психология, М., 1946, стр. 44.

    [45]    А 1 а р у Gy ul a, A buntetoperrendtartes, Вр. 1952, 84 old.

    [46]Pavel Horoszowsky Kriminalistika, Warszawa, 1955.

    [47] См. А. А. Смирнов, Зависимость константности восприни­маемой величины объектов от угла поворота их к линии взора на­блюдателя при различных дистанциях наблюдения, «Зрительные ощущения и восприятия», М., 1935.

    [48] С. Л. Рубинштейн, цит. работа, стр. 204.

    [49] См. Е. Н. Соколов, Вопросы психологии восприятия в свете Павловского учения, канд. диссертация, М., 1950, стр. 150.

    [50]    См. С. В. К р а в к о в, Глаз и его работа, М.—Л., 1950, стр. 410.

    [51] Гросс приводит его и в своей «Криминальной психологии» и в «Руководстве для судебных следователей». В криминалистической литературе часто ссылаются на этот пример и другие авторы, в част­ности см. А. А. Красносельских, Учет психологических особен­ностей формирования свидетельских показаний, «Вестник Москов­ского университета» 1957 г. № 2, стр. 127.

    [52] См. П. А. Ш е в а р е в, цит. работа, стр. 70—71.

    [53]Скопинский, Свидетели по уголовным делам, М., 1911, стр. 22.

    [54] См. Е. Марбе, Научное и практическое значение психологии, СПб., 1913, стр. 25.

    [55] См. В. М. Бехтерев, Роль внушения, 1898, стр. 2.

    [56] См. Кулишер, Психология свидетельских показаний и су­дебное следствие, «Вестник права», 1934, кн. VIII, стр. 177.

    [57] С. В. Кравков, Глаз и его работа, М.—Л., 1950, стр. 409.

    [58] См. Б. Г. Ананьев, Пространственное различие, Л., 1955, стр. 54—72.

    [59]Zehery Lajos, Kolozsvari biintetojogi szeminarium es kri- minalisztikai praktikum, Biiaugyiszemle, 1914, old. 337.

    [60]    С. В. К р а в к о в, Глаз и его работа, М.—Л., 1950, стр. 415.

    [61]  См. Л. А. Венгер, Восприятие отношений, канд. диссерта­ция, Л., 1955, стр. 84.

    [62] См. Р. А. К а н и ч е в а, Восприятие величины цветных объек­тов, «Труды Государственного института им. Бехтерева», т. 9, 1939.

    [63] Б. М. Т е п л о в, Пространственные пороги зрения, «Зритель­ные ощущения и восприятия», М.—Л., 1935, стр. 212—213.

    [64]     См. С. В. К р а в к о в, Глаз и его работа, М.—Л., 1950, стр. 415—416

    [65] См. В. И. Кириенко, Исследования основных способностей к рисованию (оценка пропорций), «Известия АПН РСФСР», вып. 13,

    1949.

    [66]     С. Е. Д р а п к и н а, Влияние соотношения длительности и громкости звука на его локализацию, «Вопросы психофизиологии и клиники чувствительности», Л., 1947, стр. 78.

    [67] См. М. С. Н е й м а р к, Слуховые ассиметрии в пространствен­ном восприятии, «Ученые записки ЛГУ», № 185, серия философских наук, вып. 6, 1954.

    [68] См. Ю. А. Кулагин, Попытка экспериментального исследо­вания восприятия направления звучащего предмета, «Вопросы пси­хологии» 1956 г. № 6.

    [69]     См. С. Е. Драпкина, цит. работа.

    [70] См. В. В. Белоголово в, О слуховой ориентации в прост­ранстве, «Журнал ушных, носовых и горловых болезней» 1925 г. № 7—8, стр. 464.

    8 Б. Г. Л н а н ь е в, цит. работа, стр. 81.

    [72]     С. Л..Рубинштейн, цит. работа, стр. 222.

    *   Наблюдение Рубинштейна подтвердилось и при эксперимен­тальной проверке (см. Ю. А. Кулагин, Попытка эксперименталь­ного исследования восприятия направления звучащего предмета, «Вопросы психологии» 1956 г. Mb 6).

    *  С. Е. Д р а п к и н а, цит. работа, стр. 78.

    [75] С. Н. Р ж е в с к и й, цит. работа.

    [76] См. С. Е. Д р а п к и н а, Особенности различения расстояния на основе восприятия звука, «Вопросы детской и общей психологии», М., 1954.

    [77] См. Д. Элькнн и Р Тагамлицкая, Определение рас­стояния по звуку, «Журнал ушных, носовых и горловых болезней» 1939 г. № 3, т. 16.

    *  См. Д. Элькин и Р. Тагамлицкая, цит. работа.

    [79]     Д. Элькин, Восприятие времени, канд. диссертация, 1949, стр. 58.

    Экспериментальные результаты, а также ее теоретические выво­ды взяты за основу при написании данного раздела работы.

    [80] См. К. А. Скворцов, О расстройствах восприятия времени у душевнобольных, «Советская невропатология, психиатрия, психи- гигиена», т. XV, 193G.

    [81]      Sellig Ernst, Die Ergebnisse und Problemstellungen der Aussageforschung, s. 407.

    [82] И. М. Сеченов, Элементы мысли, М., стр. 180.

    [83] «Следственная практика», вып. 38, стр. 91.

    [84]     См. Д. Г. Э л ь к и н, Восприятие времени, «Психологическая наука в СССР», М., 1959, стр. 198.

    [85]     См. Н. Марин, Влияние чувствований на течение времени, «Вопросы философии и психологии», кн. 27, 1897.

    [86] См. В. К. Ш е в а р е в а, Оценка временных промежутков в разных условиях, «Известия АПН РСФСР», вып. 8, 1947.

    [87] R Gross, Kriminal-psychologie, Leipzig, 1905, S. 264.

    [88] См. А. Н. Раевский, Психология речи в советской психоло­гической науке за 40 лет, Киев, 1958, стр. 8.

    [89] К. Д. Ушинский, Собр. соч., т. 10, М., 1950, стр. 22.

    [90] А. А. П и о н т к о в с к и и, К вопросу о теоретических основах советской криминалистики, «Советская криминалистика на службе следствия», вып. 6, стр. 21.

    [91] Проблема привлечения общественности к предупреждению и расследованию преступлений охватывает ряд вопросов, из которых здесь затрагивается только один, имеющий непосредственное отно­шение к данной части настоящей работы.

    [92] См. А. С. Новом ейский, О взаимоотношении слова и об­раза при запоминании, «Вопросы психологии памяти», М., 1958, стр. 119.

    [93] См. «Павловские среды», т. III, стр. 373—378.

    [94]             А. Ф. Кони, Избранные произведения, т. I, М., 1959, стр. 167.

    [95]     А. Ф. Кони, цит. работа, стр. 164.

    [96] См. А р я м о в, Особенности детского возраста, 1958, стр. 140.

    [97] См. Н. Ф. Добрынин, Внимание и его воспитание, М., 1951, стр. 103.