Юридические исследования - СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА В СОВЕТСКОЙ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЕ. С.Н. Братусь Часть 2 -

На главную >>>

Судебная система и правоохранительные органы: СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА В СОВЕТСКОЙ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЕ. С.Н. Братусь Часть 2


    В работе рассматриваются основные проблемы судебной прак­тики в СССР, ее понятие, роль и место в правовой системе. Впер­вые комплексно показывается значение судебной практики для развития различных отраслей советского права. В работе приво­дится большой фактический материал, на основе которого дела­ются теоретические выводы и практические рекомендации.

    Книга представляет интерес для практических и научных ра­ботников— юристов, а также для преподавателей и студентов юридических вузов.


    ВСЕСОЮЗНЫЙ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ СОВЕТСКОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА

    В

    СОВЕТСКОЙ

    ПРАВОВОЙ

    СИСТЕМЕ

    Ответственный редактор — заслуженный деятель науки РСФСР, доктор юридических наук, профессор С. Н. БРАТУСЬ

    «Юридическая литература» Москва — 1975

    Судебная практика в советской правовой си­стеме, под ред. С. Н. Братуся. М., «Юрид. лит»., 1975.

    328 с.

    В работе рассматриваются основные проблемы судебной прак­тики в СССР, ее понятие, роль и место в правовой системе. Впер­вые комплексно показывается значение судебной практики для развития различных отраслей советского права. В работе приво­дится большой фактический материал, на основе которого дела­ются теоретические выводы и практические рекомендации.

    Книга представляет интерес для практических и научных ра­ботников— юристов, а также для преподавателей и студентов юридических вузов.

    11001-135 С -——         —0-75

    012(01)^75                                                                                      34

    (С) Издательство «Юридическая литература», 1975


    СОДЕРЖАНИЕ

    ПРЕДИСЛОВИЕ ...............................................................................

    С.  Н. Братусь, А. Б. Венгеров

    ПОНЯТИЕ, СОДЕРЖАНИЕ И ФОРМЫ СУДЕБНОЙ ПРАК­ТИКИ ...........

    А. Б. Венгеров, И. Н. Кузнецов

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ИНИЦИ­АТИВА ВЕРХОВНОГО СУДА СССР И ВЕРХОВНЫХ СУДОВ СОЮЗНЫХ РЕСПУБЛИК......................................................................................................................

    А. Б. Венгеров

    КОНСТИТУЦИОННЫЕ НОРМЫ В СУДЕБНОЙ ПРАКТИКЕ К- Б. Ярошенко

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ГРАЖДАНСКОЕ ПРАВО

    А. К- Безина, В. И. Никитинский

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ТРУДОВОЕ ПРАВО

    А.  И. Пергамент

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И СЕМЕЙНОЕ ПРАВО И. Ф. Панкратов

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И КОЛХОЗНОЕ ПРАВО Ю. Г. Жариков

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ЗЕМЕЛЬНОЕ ПРАВО . . . М. С. Студеникина

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И АДМИНИСТРАТИВНОЕ ПРАВО Е. В. Болдырев, В. Н. Иванов

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И УГОЛОВНОЕ ПРАВО П. Ф. Пашкевич

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И УГОЛОВНЫЙ ПРОЦЕСС

    Л. Ф. Лесницкай

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ГРАЖДАНСКИЙ ПРОЦЕСС . 286

    В.  П. Кашепов

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И СУДОУСТРОЙСТВО .... 307 ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ . . . . 323

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ИНИЦИАТИВА ВЕРХОВНОГО СУДА СССР И ВЕРХОВНЫХ СУДОВ СОЮЗНЫХ РЕСПУБЛИК

    Критерии и предпосылки законодательной инициативы судебных органов

    1.     Анализ сложного и малоизученного вопроса о за­конодательной инициативе судебных органов является весьма актуальным в связи с выявлением конкретных путей влияния судебной практики на совершенствование советского законодательства. От правильного решения многих проблем, возникающих в этой области, зависит и значительное улучшение деятельности Верховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик по реали­зации предоставленного им права законодательной ини­циативы.

    Разумеется, в рамках данной работы мы лишены возможности рассмотреть весь комплекс теоретических проблем, связанных с функционированием государст­венно-правового института законодательной инициативы. Предметом анализа являются только те особенности этого института, которые характеризуют законодатель­ную инициативу судебных органов. Но поскольку все основные выводы, сделанные юридичеокой наукой в от­ношении законодательной инициативы как особой ста­дии законодательного процесса в СССР, непосредствен­но относятся и к законодательной инициативе судебных органов, необходимо вкратце остановиться на этих об­щих выводах.

    Это касается прежде всего двух вопросов — о прояв­лении законодательной инициативы и о содержании пра­ва законодательной инициативы.

    Законодательная инициатива, несомненно, связана с подготовкой законопроектов. О внесении проектов зако­нов как о реализации права законодательной инициати­вы говорится в Программе КПСС. О праве постоянных комиссий законодательных предположений Совета

    Союза и Совета Национальностей разрабатывать зако­нопроекты в порядке собственной законодательной ини­циативы говорится в ст. 3 Положения о постоянных комиссиях.

    Таким образом, проявление законодательной иници­ативы, как правило, предполагает подготовку и передачу на рассмотрение законодательного органа уже готового законопроекта. В этом и заключается одно из основных отличий законодательной инициативы от иных законо­дательных предложений, от мнений, высказываний по вопросам совершенствования законодательства и т. п. Разумеется,, допустимо проявление законодательной инициативы и в иных формах, но наиболее целесообраз- ной следует считать подготовку и внесение законопроек­та на рассмотрение законодательного органа.

    Что же касается содержания права законодательной инициативы, то необходимо отметить, что такое право должно предполагать и соответствующую обязанность руководящих лиц законодательного органа поставить за­конопроект на рассмотрение этого органа.

    Именно так и раскрывают понятие права законода­тельной инициативы многие советские авторы. А. И. Ле- пешкин, М. Г. Кириченко, Я. Н. Уманский, Т. Н. Добро- Вольская и другие определяют законодательную инициа­тиву как внесение законопроекта в Верховный Совет СССР и обязанность руководителей палат Верховного Совета СССР поставить данный законопроект на рас­смотрение Верховного Совета[1].

    Однако есть и другая точка зрения. Некоторые авто­ры ограничиваются тем, что под законодательной ини­циативой понимают только внесение законопроекта на рассмотрение законодательного органа, не дополняя это определение указанием на обязанность соответствующих руководящих лиц поставить законопроект на рассмотре­ние.

    С нашей точки зрения, право законодательной иници­ативы предполагает и обязанность соответствующих ру­ководителей поставить законопроект на рассмотрение законодательного органа. Поэтому определения права законодательной инициативы, которые опускают момент обязательного рассмотрения законопроектов, представ­ляются нам неверными[2].

    Содержание права законодательной инициативы сле­довало бы расширить с учетом и практики реализации этого права, в_том числе Верховным Судом СССР и Вер­ховными судами союзных республик.

    2.     В 1957 году Верховному Суду СССР было предо­ставлено право законодательной инициативы (ст. 1 По­ложения о Верховном Суде СССР)[3]. Республиканскими законами о судоустройстве право законодательной ини­циативы было предоставлено Верховным судам союзных республик[4]. Эти мероприятия, несомненно, имели своей целью способствовать активизации процесса создания и совершенствования правовых норм, играющих столь важную роль в коммунистическом строительстве.

    По Закону о судоустройстве СССР, союзных и авто­номных республик (1938 г.) Верховный Суд СССР пра­ва законодательной инициативы не имел. Это привело к тому, что в прошлой своей деятельности, т. е. до при­нятия Положения о Верховном Суде СССР 1957 года, Верховный Суд СССР законодательной инициативы не проявлял.

    Следует напомнить, что в конце 20-х годов, когда в
    силу Положения о Верховном Суде СССР (1929 г.) выс­ший судебный орган страны имел право законодатель­ной инициативы, в некоторых случаях он весьма успеш­но реализовывал его. Так, Верховный Суд СССР внес проект закона о децентрализации кассационных функций Военной коллегии и о передаче их военным трибуналам округов. ЦИК и СНК СССР согласились с этим предло­жением и 26 октября 1929 г. вынесли постановление «Об изменении и дополнении Положения о военных трибуна­лах и военной прокуратуре». Но в последующем Верхов­ный Суд СССР законодательной инициативы не прояв­лял.

    На наш взгляд, Положение о Верховном Суде СССР (1957 г.) не только устанавливает его право законода­тельной инициативы, но и указывает в ст. 9 наиболее важную форму ее осуществления — Пленум Верховного Суда вправе входить в Президиум Верховного Совета СССР с представлениями по вопросам, подлежащим разрешению в законодательном порядке, и по вопросам толкования законов. Пленумы Верховных судов союз­ных республик в свою очередь вправе входить с пред­ставлениями по аналогичным вопросам в Президиумы Верховных Советов союзных республик.

    С нашей точки зрения, именно эта форма в первую очередь характеризует особенности реализации права законодательной инициативы судебными органами. Это — первая особенность.

    В юридической литературе высказано мнение, что только внесение законопроектов на рассмотрение Вер­ховного Совета СССР представляет собой форму осуще­ствления законодательной инициативы[5]. С этим согла­ситься нельзя. Как известно, практика издания норма­тивных актов сложилась таким образом, что в период между сессиями Верховного Совета Президиум издает указы, носящие законодательный характер, которые за­тем утверждаются законодательным органом. Президиу­му предоставлено право толкования законов. Поэтому вполне закономерно, что в осуществлении своего права законодательной инициативы для оперативного решения возникающих вопросов судебные органы связаны с Пре-

    зидиумами Верховных Советов[6]. Это не исключает, ра­зумеется, и возможности внесения законопроектов на рас- | смотрение непосредственно в Верховный Совет (см. схе­му на стр. 322).

    Осуществление права законодательной инициативы не является основной стороной деятельности Верховного I Суда СССР[7]. В работе Верховного Суда СССР как выс­шего судебного органа основным является надзор за су­дебной деятельностью органов правосудия СССР, а так­же судебных органов союзных республик в пределах, установленных законом. Судебная деятельность являет-

    I                  ся подзаконной — это конституционный принцип Совет­ского государства. Тем не менее практика показывает, что своевременное, научно обоснованное использование ! судебными органами права законодательной инициативы служит делу укрепления социалистической законности, повышению качества отправления правосудия, совершен­ствованию законодательства.

    Это обстоятельство было подчер'КНVто в постановле-

    I                  нии № 1 Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 апоеля

    1972    г. «О работе Президиума Верховного Суда РСФСР». Пункт 12 постановления предписывает «выявлять во­просы, связанные с дальнейшим совершенствованием и развитием советского законодательства, вносить их на

    I                  рассмотрение Пленума Верховного Суда РСФСР для по­становки вопроса в порядке проявления законодатель­ной инициативы перед соответствующими органами»[8].

    Что же лежит в основе деятельности судебных орга­нов по осуществлению законодательной инициативы? С нашей точки зрения, основным «двигателем», который вызывает к жизни те или иные представления Верховно­го Суда СССР в Президиум Верховного Совета СССР по вопросам, подлежащим разрешению в законодательном порядке, и по вопросам толкования законов, является

    судебная практика’. Именно судебная практика как определенная совокупность общих положений сигнали­зирует в ряде случаев о назревших потребностях изме­нения правового регулирования, о наличии протаворе- | чий в нормах права, о необходимости внесения дополне- 1 ний, изменений в нормы права и т. п.[9]. И это — вторая особенность реализации права законодательной ини- ] циативы судебными органами. Основной источник зако- [10] нодателыюй инициативы судебных органов — судебная практика.

    Разумеется, и иные факторы могут приводить в дви­жение механизм законодательной инициативы судебных органов, например юридическая наука. Более того, по нашему мнению, на этапе развитого социалистического общества явно возникла потребность предоставить пра­во законодательной инициативы некоторым юридическим научным учреждениям. Это усилило бы научную основу руководства делами общества, способствовало бы опе­ративному внедрению в «производство» наиболее ценных выводов юридической науки.

    Тем не менее именно судебная практика—таков уж механизм правового регулирования—выступает основ­ным источником осуществления законодательной иници­ативы судебных органов.

    Правовое .регулирование проявляется во взаимодей­ствии между нормами права и общественными отноше­ниями Его нельзя рассматривать только как воздействие правовых норм на общественные отношения. Как и для всякого процесса регулирования, для процесса правово­го регулирования характерно именно взаимодействие между регулятором и (регулируемым объектом, наличие «обратной связи», т. е. определенного механизма учета

    соответствия действия (результата) поставленным це­лям. В процессе правового регулирования судебная прак­тика играет роль одной из форм «обратной связи»: с одной стороны, сигнализирует о социальной эффективно­сти правового регулирования (является одной из форм такой сигнализации), с другой — отражает факт воздей­ствия общественных отношений на нормы права.

    В свою очередь право законодательной инициативы, предоставленное судебным органам, выступает одним из каналов, по которым судебная практика может воздейст­вовать на законодателя. Разумеется, это не единствен­ный канал.

    Наиболее эффективное влияние на совершенствова­ние законодательства, как об этом уже упоминалось выше, судебная практика оказывает выработкой право­положений, конкретизирующих в рамках закона право­вые нормы. Эти правоположения в случае их восприятия законодателем могут быть преобразованы (и преобразу­ются во многих случаях) в самостоятельные правовые нормы при кодификации отраслей права, издании новых нормативных актов и т. д. Этот процесс преобразования правоположений, выработанных судебной практикой, следует отличать от процесса совершенствования зако­нодательства путем реализации Верховным Судом СССР своего права законодательной инициативы. В этом, вто­ром, случае Верховный Суд СССР вносит законопроекты в законодательный орган, что, как уже отмечалось, явля­ется основной процедурой реализации права законода­тельной инициативы.

    По этим же основаниям следует отличать от реализа­ции права законодательной инициативы судебными органами и иные формы воздействия на законодателя, например представления Председателя Верховного Суда СССР в Президиум Верховного Совета СССР, выступле­ния на Пленуме Верховного Суда СССР и в печати чле­нов Верховного Суда СССР и т. п.

    . Право законодательной инициативы судебных орга­нов является весьма важным каналом, позволяющим оперативно воздействовать на процесс совершенствова­ния законодательства. Это один из «мостов», которые связывают правоприменительный и правотворческий процессы. Но в этой области возникают сложные теоре­тические вопросы, имеющие и большое практическое зна­чение.

    3.     Дело в том, что судебная практика лежит в основе деятельности Верховного Суда СССР, связанной с изда­нием руководящих разъяснений судам по вопросам при­менения законодательства при рассмотрении судебных дел. Обобщая судебную практику, Пленум Верховного Суда СССР вырабатывает определенные правовые поло­жения, направленные на конкретизацию и детализацию правовых норм в рамках закона. Возникает вопрос, ког­да Верховный Суд должен использовать право законо­дательной инициативы, а когда должен дать руководя­щее разъяснение? Это касается прежде всего первой группы вопросов, указанных в Положении о Верховном Суде СССР, т. е. вопросов, подлежащих разрешению в законодательном порядке, а не вопросов толкования за­конов.

    Казалось бы, очень просто можно было решить эту проблему, исходя из текста самого закона. Если вопрос подлежит разрешению в законодательном порядке, сле­довательно, Верховному Суду СССР надо реализовать свое право законодательной инициативы и обратиться в Президиум Верховного Совета СССР. Но дело в том, что юридической наукой еще не разработаны надлежащие критерии, которые позволили бы в каждом конкретном случае с полной определенностью относить тот или иной вопрос, возникший в судебной практике, к вопросам, под­лежащим разрешению в законодательном порядке, или к вопросам «применения законодательства при рассмот­рении судебных дел». Грани здесь весьма относительны. И многочисленные споры в юридической литературе о пределах полномочий Пленума Верховного Суда СССР при издании руководящих разъяснений по конкретным вопросам судебной практики — яркий показатель слож­ности проблемы.

    Многолетняя практика Верховного Суда СССР так­же показывает, что в ряде случаев бывает чрезвычайно сложно провести грань между тем, когда необходимо совершенствование законодательства путем использова­ния права законодательной инициативы и когда это де­лать не нужно, ибо достаточным является разъяснение или конкретизация закона в практике его применения.

    На наш взгляд, эти критерии могут носить как «фор­мальный», так и «материальный» характер, и в практи­ческой деятельности выступают в своем взаимодействии. К «формальному» критерию следует отнести недопусти­
    мость выхода Пленума Верховного Суда СССР при даче руководящих разъяснений за рамки закона, устанавли­вающего пределы его полномочий. В частности, было бы неправильным, если при противоречии двух законода­тельных актов Пленум Верховного Суда СССР путем издания руководящих разъяснений пытался бы эти акты привести в соответствие между собой. В этом случае ему следовало бы воспользоваться правом законодательной инициативы. Относительно «материального» критерия в самом общем плане можно было бы заметить следую­щее.

    Этот критерий в первую очередь следует искать в со­циальной действительности, а именно в характере тех общественных отношений, которые опосредуются судеб­ной деятельностью.

    В общей теории права принято считать, что правовая норма направлена на регулирование определенного вида общественных отношений[11]. Как отмечал И. С. Самощен- ко, «при всей кажущейся многозначности понятия «вид общественного отношения» оно всегда обозначает группу общественных отношений, выделенных по одному, двум или нескольким более общим признакам»[12]. С. Н. Братусь отмечает, что «определенный вид общественных отноше­ний, могущий быть объектом правового регулирования,— это определенный вид поведения людей»[13]. Н. Г. Алек­сандров пишет: «Юридическая норма рассчитана не на какое-либо индивидуально-конкретное обстоятельство (или факт) и связанное с этим обстоятельством индиви­дуально-конкретное отношение, а именно на определен­ный вид обстоятельств (фактов) и соответственно опре­деленный вид общественных отношений»[14]. Об этом же в 1949 году писал и С. С. Студеникин: «В литературе без достаточных к тому оснований не указывается на общий
    характер правил поведения и, следовательно, не подчер­кивается роль юридических норм как средства регули­рования определенных видов общественных отношений. Вид —это не все, а лишь какой-то определенный комп­лекс общественных отношений[15].

    Вместе с тем правовые положения, вырабатываемые судебной практикой в процессе применения норм права и связанные с ее конкретизацией, направлены на регу­лирование некоторых особенностей соответствующего вида общественных отношений, особенностей, не учтен­ных при издании правовой нормы или учтенных в общем виде. Следовательно, если в практике применения нормы права вырабатываются положения, являющиеся допол­нительным, вспомогательным по отношению к правовой норме средством воздействия на общественные отноше­ния, то очевидно, что эти положения могут быть вопло­щены в руководящих разъяснениях Пленума Верховного Суда СССР. Их развития, учета, закрепления в законо­дательных актах (до этапа новой кодификации соответ­ствующей отрасли права) может не потребоваться.

    Напротив, там, где возникает потребность в регулиро­вании самостоятельного вида общественных отношений, там, где возникший вопрос касается не только отдельных сторон, отдельных особенностей данного вида обществен­ных отношений, а всей совокупности важнейших сторон данного вида общественных отношений, необходимо из­дание нового правового акта, который может быть при­нят посредством законодательной инициативы Верхов­ного Суда. Разумеется, мы отдаем себе отчет, что это только самая общая постановка вопроса, только прин­цип, которому, с нашей точки зрения, надлежит следо­вать при реализации права законодательной инициати­вы судебных органов.. Кроме того, в каждом конкретном случае все равно возникает вопрос о предмете правово­го регулирования: вид ли это общественных отношений или только особенности? Однако этот подход способен вует объективному и научно обоснованному изучению и обобщению социально-правовой практики реализации судебными органами права законодательной инициа­тивы.

    !

    I

    I                                            Практика осуществления законодательной

    инициативы судебными органами

    1.     Анализ практики использования Верховным Су­дом СССР права законодательной инициативы подтвер­ждает правильность выделения «формального» и «мате­риального» критериев. Так, 17 августа 1957 г. по пред­ставлению Верховного Суда СССР Президиумом Вер­ховного Совета СССР был принят Указ «О внесении из­менений в Указы Президиума Верховного Совета СССР от 14 августа 1954 г. «Об образовании президиумов в со­ставе Верховного Суда союзной и автономной республи­ки, краевых, областных судов и судов автономных обла­стей» и от 25 февраля 1955 г. «О порядке рассмотрения дел президиумами судов». Осуществление законодатель­ной инициативы в этом случае было вызвано потребно­стями судебной практики и связано с необходимостью регулирования целой категории общественных отноше­ний, возникающих в сфере судоустройства и в ходе ис­полнения приговоров. С другой стороны, решение Пле­нума Верховного Совета СССР урегулировать путем принятия руководящего разъяснения от 16 июля 1939 г. порядок передачи уголовных дел по подсудности из су­дов одной союзной республики в суды другой союзной республики было ошибочным, так как в данном случае Пленум взял на себя несвойственные ему функции дачи разъяснений по вопросам процессуального характера, подлежащих разрешению в законодательном порядке. Ныне это постановление отменено.

    В проект руководящего разъяснения Пленума Вер­ховного Суда СССР от 13 сентября 1957 г. «О судебной практике по гражданским трудовым делам» был вклю­чен п. 17, содержащий разъяснение о порядке увольне­ния работника по непригодности. Согласно этому пункту предлагалось установить, что споры по вопросам уволь­нения по п. «в» ст. 47 Кодекса законов о труде РСФСР и соответствующих статен кодексов законов о труде других союзных республик подлежат рассмотрению в со­ответствии с общими правилами Положения о порядке рассмотрения трудовых споров, в силу которого не было предусмотрено предварительное обращение администра­ции в комиссию по трудовым спорам за получением санкции на увольнение работника по п. «в» ст. 47 Ко­декса законов о труде РСФСР и соответствующих ста-

    тей кодексов законов о труде других союзных рес­публик.

    Существо возражений по п. 17 проекта сводилось к тому, что этот пункт противоречил действующему в то время закону — п. «в» ст. 47 Кодекса законов о труде РСФСР и соответствующим статьям кодексов законов о труде других союзных республик, согласно которым увольнение работника по непригодности может последо­вать не иначе как по решению расценочно-конфликтной комиссии. Многие из выступавших на Пленуме считали, что Пленум Верховного Суда СССР не вправе давать подобное разъяснение, которое, по существу, представ­ляет собой новую материальную норму, отменяющую действующий в то время закон, и что дача разъяснений подобного рода находится в компетенции законодателя. Таким образом, обсуждение проекта показало, что здесь возникла необходимость урегулирования определенного вида общественных отношений (увольнения по обнару­жившейся непригодности к работе). Пленум решил этот вопрос перенести в законодательный орган. Надо отме­тить, что, несмотря на это, вплоть до принятия Положе­ния о правах ФЗМК, т. е. почти на протяжении года, во­прос не был решен, и суды в своей деятельности испы­тывали определенные трудности[16].

    Некоторое время назад в судебной практике возник вопрос, подлежат ли условно-досрочному освобождению осужденные за совершение нескольких преступлений, если за одно из них, исключающее возможность такого освобождения, суд назначил менее строгое наказание, которое осужденный уже отбыл. В законе об этом пря^ мых указаний не было. Следовательно, поскольку суды здесь столкнулись с совершенно новым, неурегулирован­ным видом общественных отношений, вся проблема дол­жна была быть решена только путем издания нового правового акта. И действительно, хотя в юридической литературе было высказано мнение, что Пленум мог бы издать руководящее разъяснение по этому вопросу, Вер­ховный Суд СССР передал его на рассмотрение Прези­диума Верховного Совета СССР,который принял поэто­му поводу специальное постановление.

    Постановлением Президиума Верховного Совета

    СССР от 6 мая 1964 г. «О применении ст. 44 Основ уго­ловного законодательства» был разъяснен порядок при­менения условно-досрочного освобождения и замены не­отбытой части наказания более мягким наказанием к лицам, которым в порядке, предусмотренном ст. 35 или ст. 36 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, назначено наказание за совершение двух или более преступлений, если хотя бы одно из этих преступлений предусмотрено в п. 3 ч. 4 ст. 44 Основ уго­ловного законодательства Союза ССР и союзных рес­публик. Этим же постановлением были решены и неко­торые другие вопросы, связанные с усЛовно-досрочным освобождением и заменой неотбытой части наказания более мягким наказанием[17].

    При обсуждении на Пленуме Верховного Суда СССР 12—19 октября 1971 г. вопросов судебной практики по делам о выпуске недоброкачественной, нестандартной или некомплектной продукции было высказано мнение о целесообразности издания общесоюзного закона об от­ветственности за выпуск недоброкачественной продук­ции, так как законодательство в этой области нуждает­ся в совершенствовании[18].

    Предметом законодательной инициативы Верховного Суда СССР могли бы явиться и вопросы введения кас­сационного рассмотрения дел, разрешенных Верховными судами союзных республик по первой инстанции. За вве­дение такой процедуры высказывались некоторые члены Пленума Верховного Суда СССР[19].

    С другой стороны, там, где действующий закон регу­лирует общественные отношения с достаточной полно­той, а возникший вопрос касается только отдельных сто­рон, особенностей общественных отношений, осуществле­ние законодательной инициативы Верховным Судом ока­зывается нецелесообразным. Так, несмотря на то, что 23 февраля 1961 г. Пленум решил войти в порядке зако­нодательной инициативы в Президиум Верховного Сове­
    та СССР с представлением о возможности применения ст. 23 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик в части замены тюремного заключе­ния содержанием в колонии к лицам, которым лишение свободы в колонии заменено судом тюремным заключе­нием за злостное нарушение режима в исправительно- трудовой колонии, Президиум никакого постановления не принял, так как выяснилось, что этот вопрос не тре­бовал законодательного разрешения. Он достаточно пол­но регулировался действующим законодательством, а имевшиеся в практике ошибки в применении ч. 5 ст. 23 Основ уголовного законодательства могли быть устране­ны путем издания Верховным Судом руководящего разъ­яснения[20]. Постановление № 11 Пленума Верховного Суда СССР «О неправильном применении судами ч. 5 ст. 23 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союз­ных республик в отношении лиц, которым за злостное нарушение режима в колонии лишение свободы замене­но тюремным заключением» было принято 3 июля 1963 гЯ

    Кроме того, Верховный Суд СССР, проявляя законо­дательную .инициативу, вправе подготовить законопроект совместно с другими организациями.

    Так, Верховный Суд СССР совместно с Министерст­вом юстиции СССР, "Прокуратурой СССР, Министерст­вом внутренних дел СССР, Министерством здравоохра­нения СССР, Министерством финансов СССР и ВЦСПС внесли в Президиум Верховного Совета СССР проект Указа «О возмещении средств, затраченных на лечение граждан, потерпевших от преступных действий». 25 июня

    1973    г. Президиум принял этот Указ[21]. Установлено, что средства, затраченные на стационарное лечение граждан в случаях причинения вреда их здоровью в результате преступных действий, подлежат взысканию в доход го­сударства с лиц, осужденных за это преступление.

    2.    Приведенные примеры показывают определенную сложность разграничения деятельности Верховного Суда СССР в реализации законодательной инициативы по первой группе вопросов, указанной в Положении о нем, а именно по вопросам, подлежащим разрешению в зако^ нодательном порядке. Не меньшая сложность существует и по вопросам толкования законов СССР.

    В системе высших органЪв власти Союза ССР и со­юзных республик толкование действующих законов воз­ложено на Президиум Верховного Совета СССР и Пре­зидиумы Верховных Советов союзных республик.

    В конституциях осуществление указанной функции рассматривается в качестве специального полномочия Президиумов. Отсюда с очевидностью вытекает, что под толкованием в данном случае понимается не уяснение смысла закона, которое производится всеми органами шсударства в процессе издания на его основе норма­тивных и индивидуальных актов и которое служит необ­ходимой предпосылкой принятия такого рода актов, а специальное разъяснение закона, даваемое уполномочен­ным на то государственным органом в особом правовом акте толкования. Актами толкования Президиума Вер­ховного Совета СССР и Президиумов Верховных Сове­тов союзных республик, таким образом, являются лишь те акты, которые изданы со специальной целью разъяс­нить, раскрыть смысл и действительный объем содержа­ния норм закона.

    Специфическая черта таких актов заключается в том, что они составляют как бы органическую часть истолко­ванных законов. Это означает, что, во-первых, государ­ственные органы и должностные лица при применении закона обязаны руководствоваться тем разъяснением, которое было дано компетентным органом. Во-вторых, акт, изданный в целях толкования закона, сохраняет юридическую силу лишь до тех пор, пока действует соот­ветствующий закон; одновременно с отменой закона или изменением его в той части, в отношении которой было дано разъяснение, автоматически утрачивает свою обще­обязательность и акт толкования. В-третьих, когда такой акт не устанавливает каких-либо новых правовых норм, а направлен исключительно на раскрытие истинного смысла норм толкуемого закона, он обладает обратной силой: данное в нем разъяснение действующего закона обязательно и в тех случаях, когда закон применяется для регулирования отношений, возникших до издания актов Толкования.

    Наряду с Президиумами Верховных Советов офици­альное разъяснение действующих законов проводится

    Пленумом Верховного Суда СССР и пленумами Вер­ховных судов союзных республик. В связи с этим важ­ное теоретическое и практическое значение имеет вопрос о пределах полномочий Президиумов Верховных Сове­тов, с одной стороны, и пленумов Верховных судов, с другой, в сфере толкования законов. Несмотря на то, что компетенция Президиума и Верховного Суда в Союзе ССР и союзных республиках в целом четко разграниче­на законодательством, вопрос этот продолжает относить­ся к числу дискуссионных в советской правовой науке; не дает на него (в определенных отношениях) ясного от­вета и практика деятельности соответствующих государ­ственных органов.

    Говоря об основных отличиях полномочий Президи­ума на толкование законов от аналогичных полномочий Верховного Суда, следует прежде всего отметить, что они неодинаковы по своему объему.

    По предметному признаку в Конституции СССР нет никаких ограничений в отношении круга законов, подле­жащих толкованию со стороны Президиума Верховного Совета СССР. С точки зрения законодателя, стало быть, любой закон СССР в случае необходимости может быть истолкован Президиумом. Но в задачу Президиума Вер­ховного Совета СССР не входит толкование законов союзных республик, поскольку последнее советскими конституциями отнесено к исключительному ведению Президиумов Верховных Советов союзных респуб­лик[22].

    Что касается высших судебных органов, то в п. «в» ст. 9 Положения о Верховном Суде СССР подчеркивает­ся, что руководящие разъяснения Пленума Верховного Суда СССР даются «по вопросам применения законода­тельства при рассмотрении судебных дел». Следователь­но, его полномочия не простираются далее разъяснения того круга законов, конорые применяются судами в про­цессе отправления правосудия. Положение прямо не ограничивает полномочия Пленума Верховного Суда СССР дачей разъяснений только общесоюзного законо­дательства. В нем говорится о том, что такие разъясне­ния даются судами по вопросам применения законода­
    тельства вообще, без деления его на общесоюзное и рес­публиканское[23]. На практике Пленум Верховного Суда СССР разъясняет как союзные, так и республиканские законы. В отличие от этого законы о судоустройстве со­юзных республик устанавливают, что пленумы Верхов­ных судов союзных республик могут давать судам руко­водящие разъяснения только лишь по вопросам приме­нения республиканского законодательства[24].

    3.      В литературе имеются высказывания о том, что, хотя в принципе Президиум при толковании законов не связан, как Верховный Суд, рамками св;оей предметной компетенции и может истолковать закон в любой обла­сти, собственным предметом толкования для Президиу­ма является разъяснение законов, необходимое для меж­ведомственных нужд, в частности для «стыкования» административной, профсоюзной и судебной практики. Отсюда делается вывод: ввиду того что по вопросам судебной практики разъяснения могут даваться Верхов­ным Судом, «толкование законов Президиумом в этих пределах не вызывается необходимостью»[25]. С последним
    положением трудно согласиться. Тот факт, что основная масса разъяснений по вопросам судебной практики да­ется непосредственно Верховными судами, вовсе не исключает необходимости для Президиума Верховного Совета СССР и Президиумов Верховных СоветЪв союз­ных республик в определенных случаях самим высту­пать с разъяснениями законов, применяемых в процессе отправления правосудия[26]. В подобных случаях Верхов­ный Суд СССР и Верховные суды союзных республик не только вправе, но и обязаны входить с представле­ниями соответственно в Президиум Верховного Совета СССР или Президиум Верховного Совета союзной рес­публики для получения легального толкования дейст­вующих законов[27].

    Как известно, под легальным толкованием в правовой науке понимается такое толкование нормативных актов, которое исходит от самого органа власти, издавшего данный нормативный акт, или, по его поручению, от дру­гого органа государственной власти (в первом случае оно называется аутентическим). Толкование законов Президиумом однако осуществляется не на основе от­дельных разовых или общих поручений Верховного Совета, а в силу прямого предписания Конституции. Это позволяет утверждать, что Конституция признает за Пре­зидиумом право давать разъяснение законов, имеющее
    силу и значение аутентического (хотя в строгом смысле слова оно таковым, разумеется, не является). Другими словами, постановления Президиума по вопросам толко­вания наделены такой же юридической силой, как и постановления Верховного Совета. Они являются обя­зательными для всех государственных органов, органи­заций и граждан.

    Возложение функций аутентического толкования на Президиум не вызывает никаких сомнений, ибо потреб­ность в таком толковании обыкновенных законов дол­жна удовлетворяться именно в процессе повседневного верховного руководства. Дело несколько осложняется тем, что в п. «в» ст. 49 Конституции СССР термин «за­коны СССР» употребляется без всяких оговорок, из чего можно предположить, что он распространяется не толь­ко на категорию обыкновенных законов, но и на другие виды общесоюзных законов, включая Конституцию СССР. Несмотря на то, что нашей практике не известны случаи нормативного толкования Конституции, возник­новение ситуации, требующей общеобязательного разъ­яснения тех или иных ее предписаний, в принципе впол­не вероятно, причем такое разъяснение может иметь не менее, важные последствия, чем изменение или дополне­ние Конституции. Поскольку Конституции СССР при­надлежит определяющая роль в системе советских пра­вовых актов, представляется несомненным, что полномо­чия на нормативное разъяснение ее предписаний долж­ны быть всецело сосредоточены в руках Верховного Со­вета СССР.

    Специфическая особенность руководящих разъясне­ний пленумов Верховных судов состоит в том, что они представляют собой особую форму судебного, а не ле­гального толкования, чтЪ, однако, не дает никаких осно­ваний сомневаться в . официальном, характере таких разъяснений. Эта специфика ясно проступает, во-первых, в том, что разъяснения пленумов,-как уже отмечалось, касаются исключительно применения законов в сфере социалистического правосудия, во-вторых, в том, что они адресуются только судам и участникам процесса и обя­зательны только для последних, и, наконец, в том, что вся соответствующая деятельность Верховного Суда под­контрольна Президиуму Верховного Совета, который имеет право в случае своего несогласия с позицией суда отменять или изменять (полностью или частично) любые
    руководящие разъяснения высшего судебного органа по вопросам применения законодательства при рассмотре­нии судебных дел[28].

    В ряде вышедших в последние годы работ отрицается обязательность руководящих разъяснений пленумов для судебных органов. По мнению М. А. Гурвича, суды при решении конкретных дел могут и отступать от руково­дящих разъяснений пленумов. Обязательную силу по­следних автор усматривает лишь в том, что суды не вправе оставить их вообще без внимания и учета и обя­заны мотивировать отступление от руководящих указа­ний[29]. Аналогичную позицию по этому вопросу занимает М. Г. Авдюков. С его точки зрения, руководящие разъяс­нения, которые исходят от пленумов Верховных судов, «имеют значение рекомендаций по применению норм права, помогают судам в уяснении действительного смысла закона. Их «руководящее» значение всецело определяется правильностью по существу, соответствием закону»[30]. В обоснование своего мнения М. Г. Авдюков ссылается на то, что согласно Конституции при осущест­влении правосудия судьи независимы и подчиняются только закону, а также на то, что ст. 6 Основ граждан­
    ского судопроизводства обязывает суд разрешать дела на основании нормативных актов, в числе которых не указаны постановления пленумов Верховных судов1.

    Как уже говорилось, с этой точкой зрения согласить­ся нельзя.

    Анализ соотношения полномочий Пленума Верховно­го Суда СССР и Президиума Верховного Совета СССР в области толкования законов позволяет также наметить правильный подход в реализации Верховным Судом СССР и Верховными судами союзных республик законо­дательной инициативы по второй группе вопросов, т. е. по вопросам толкования законов.

    Рассмотрим следующий пример. Защита граждан­ских прав в настоящее время осуществляется в установ­ленном порядке не только судом, но и товарищескими судами, профсоюзными и иными общественными органи­зациями. Это означает, что субъекты применения норм права стали более многочисленными, что в эту катего­рию вошли и общественные организации. Но если одни и те же. вопросы в определенной последовательности решаются совместно общественными и государственны­ми органами, то в таком случае неизбежно возникает правовая проблема взаимоотношений этих органов в процессе применения норм права. Возникает вопрос о преюдициальном значении решений этих органов, о зна­чении актов административных органов для судов. Что это не надуманная проблема, показывает чрезвычайно характерное постановление Пленума Верховного Суда СССР по конкретному делу Надточия, где как раз воз­ник вопрос о взаимоотношении различных органов. Пле­нум указал, что «в числе органов, которым по закону предоставлено право решать вопрос о возмещении вре­да, причиненного повреждением здоровья, судебные органы являются последним звеном, на котором закан­чивается разрешение спора. Ни администрации предпри­ятия, ни ФЗМК профсоюза не предоставлено право от­менять или изменять судебное решение»2.

    4.     Руководящие разъяснения обязательны для судов. А как сделать их обязательными для профсоюзных орга­нов, товарищеских судов И т. п.? Только ли путем конт­роля суда за законностью применения нормы права об­щественной организацией? Нам представляется, что зна­чительную помощь здесь могла бы оказать именно зако­нодательная инициатива судебных органов по изданию нойого правового акта. Если конкретизация закона свя­зана с необходимостью предписания определенного по­ведения не только судебному органу, но и иным орга­нам, если общественные отношения опосредуются в свя­зи с применением норм права не только судами, но и другими органами, то в таком случае весьма целесооб­разной может оказаться законодательная инициатива Верховного Суда. Здесь также лежит водораздел между изданием им руководящих разъяснений и законодатель­ной инициативой.

    Так, в свое время весьма ценной оказалась законода­тельная инициатива Верховного Суда СССР в связи с коллизией, возникшей между двумя законодательными актами (Положением о порядке рассмотрения трудовых споров 1957 года и Положением о правах ФЗМК 1958 года) по вопросу о порядке рассмотрения трудового спо­ра работника, уволенного по инициативе администрации с согласия ФЗМК. Поскольку здесь также возникла про­блема взаимоотношения суда и профсоюзных органов, Пленум Верховного Суда СССР 26 сентября 1958 г. внес в порядке законодательной инициативы на рассмотрение Президиума Верховного Совета СССР представление по вопросу о некоторых изменениях и дополнениях Поло­жения о порядке рассмотрения опоров. 27 января 1959 г. Президиум Верховного Совета СССР принял постанов­ление «О порядке рассмотрения трудовых споров лиц, уволенных с работы по инициативе администрации с со­гласия ФЗМК».

    Обобщая аналогичные примеры, Т. Н. Добровольская выдвинула критерий, который, по ее мнению, должен определять деятельность Пленума Верховного Суда СССР по толкованию законов. Таким критерием она счи­тает «предел власти субъекта толкования». Это озна­чает, что объектом Толкования со стороны Пленума дол­жны быть только те нормы, которые ограничиваются в своем применении сферой судебной деятельности[31]. Одна­
    ко применительно К деятельности Президиума Верхов­ного Совета СССР этот критерий является недостаточ­ным, так как в ряде случаев Президиум толкует как раз те нормы, которые прямо относятся к сфере судебной деятельности и могут быть истолкованы Пленумом Вер­ховного Суда.

    Например, несмотря на то, что раскрытие смысла по­нятий, терминов, являющихся составной частью нормы, представляет собой сферу руководящих разъяснений Пленума, известны случаи, когда ввиду большой обще­ственной значимости какого-либо понятия его конкрети­зация становилась предметом законодательной инициа­тивы судебных органов. Так, Президиум Верховного Со­вета РСФСР своим постановлением от 7 августа 1961 г. разъяснил, что транспортные средства, принадлежащие лицам, привлеченным к уголовной ответственности за хищения, совершенные с их использованием, должны рассматриваться как орудие преступления и подлежат конфискации. Следовательно, конкретизация понятия «орудие преступления» была произведена не путем ру­ководящего разъяснения (что, по нашему мнению, вовсе не исключалось в данном случае), а путем толкования закона Президиумом Верховного Совета РСФСР. Разу­меется, этот пример вовсе не означает, что Президиум Верховного Совета РСФСР подменяет компетенцию Пле- нума Верховного Суда РСФСР. В прошлом (об этом мы упоминали выше) дело обстояло в ряде случаев как раз наоборот.

    В итоге следует прий-ти к выводу, что имеются объек^ тивные критерии разграничения полномочий Президиума Верховного Совета и Пленума Верховного Суда по тол- кованию законов. В настоящее время эти критерии — «предел власти субъекта толкования» и «общественная значимость объекта толкования».

    За последнее время в деятельности Президиума Вер­ховного Совета СССР появилась специфическая форма реализации законодательной инициативы судебных орга­нов по вопросам толкования законов. Речь идет о поста^ новлениях Президиума Верховного Совета СССР. В при­веденном выше примере акт толкования облечен в фор^ му постановления Президиума Верховного Совета РСФСР. На наш взгляд, издание таких актов Толкова­ния в форме постановлений следовало бы нормативно закрепить в соответствующем акте.

    В заключение хотелось бы выразить пожелание, что­бы Верховный Суд СССР и Верховные суды союзных республик осуществляли принадлежащее им право зако­нодательной инициативы на основе изучения и обобще­ния материалов, положений и потребностей судебной практики, потребностей общественного развития чаще и более оперативно, чем это они делают в настоящее время.


    КОНСТИТУЦИОННЫЕ НОРМЫ В СУДЕБНОЙ ПРАКТИКЕ

    Конституционный ^контроль за законностью и применение судами конституционных норм

    1.    Весьма важна роль судебной практики в области конституционного права. В отличие от других отраслей права для конституционного права само применение конституционных норм в судебной деятельности имеет принципиальное значение. Во-первых, такое применение характеризует Конституцию как непосредственно дейст­вующее право. Во-вторых, обеспечивает судебной защи­той конституционные субъективные права граждан и организаций. В-третьих, применение конституционных норм в судебной практике — это один из важных кон­кретных путей повышения роли Конституции в повсе­дневной социально-экономической и политической жизни советского общества.

    Как известно, за годы, прошедшие со времени при­нятия Конституции СССР 1936 года, в развитии совет­ского общества, в мировом развитии, в расстановке классовых сил на международной арене произошли принципиальные изменения. «Есть основания счи­тать, — отметил Л. И. Брежнев в докладе «О пятиде­сятилетии Союза Советских Социалистических Респуб­лик»,— что все эти изменения в жизни нашей Родины и задачи, вставшие перед нашим обществом в новых усло­виях, должны найти свое отражение в Конституции Сою­за Советских Социалистических Республик»[32].

    Непосредственное применение конституционных норм судебными органами СССР ставит перед теорией права весьма сложные вопросы.

    Однако необходимо подчеркнуть, что сам вывод о конституционном праве как о непосредственно действую­щем праве, в том числе и о возможности применения
    норм Конституции судебными органами СССР, получил определенное признание в юридической литературе.

    Так, С. С. Алексеев отмечает, что неверно сводить по­ложения Конституции к программным требованиям или же к такого рода общим нормам, которые действуют только или преимущественно через конкретные норма­тивные положения, содержащиеся в иных отраслях пра- ва. Он пишет, что «конституционные нормы (за некото­рыми исключениями, установленными Конституцией) могут и должны быть предметом непосредственного су­дебного применения»[33].

    Две формы реализации конституционных норм выде­ляет И. Е. Фарбер. Такая реализация происходит «пу­тем применения норм Конституции совместно с нормами отраслевого законодательства и путем самостоятельного применения конституционных норм органами государст­ва и общественными организациями. Первая из назван­ных форм находит широкое применение на практике. Что касается самостоятельного применения норм Конститу­ции, то эти случаи довольно редки»[34].

    Применительно к конституциям социалистических стран, в литературе было отмечено следующее положе­ние: «Конституционные принципы и иные предписания сохраняют свойства норм прямого действия, непосредст­венных регуляторов общественных отношений даже в тех случаях, когда в действующем законодательстве во­обще отсутствуют правила, определяющие порядок их применения. Сам по себе факт отсутствия таких правил не может препятствовать субъектам права (органам го­сударства, социалистическим организациям, гражданам) ссылаться в обоснование своих притязаний на соответст­вующие положения Конституции, а компетентным госу­дарственным органам издавать необходимые индивиду­альные правовые акты непосредственно во исполнение конституционных предписаний»[35].

    Ю. П. Еременко рассматривает непосредственно-регу­лятивное свойство Конституции как важный элемент кон­ституционной законности в Советском государстве1.

    2.      Применение судебными органами конституцион­ных положений, закрепивших социально-экономические и политические основы социалистического строя, основ­ные права и обязанности советских граждан, возможно лишь в том случае, если эти положения обладают всеми свойствами правовых норм. Вот почему, с нашей точки зрения, рассмотрение вопроса о нормативности консти­туционных положений является первоочередным.

    Воздействие на общественные отношения при помощи общих и обязательных правил поведения представляет собой качественно новый этап в управлении социально- экономическими и политическими процессами, важней­ший способ нормативного руководства обществом. Глу­боко правы те авторы, которые в выработке самого этого способа видят большое завоевание человеческой куль­туры, а нормативность считают одним из главных со­циальных свойств права2.

    Однако нормативность права следует усматривать не только в том, что право создает, по выражению

    С.   С. Алексеева, «единую непрерывно действующую си­стему типовых масштабов поведения людей», но и в том,

    1     См. Ю. П. Е р е м е и к о, Личность и конституционная закон­ность в Советском государстве, Труды ВШ МВД СССР, вып. 6. Волгоград, 1972, стр. 39—50; но, к сожалению, несмотря на то, что проблема непосредственного, в том числе и судебного, применения конституционных норм является одной из самых узловых в теории конституционного права (см. об этом, например, Г. В. Б а р а б а- шев, Принципы социалистических конституций, «Советское государ­ство и право» 1968 г. № 3, стр. 152), не все авторы, анализирующие природу конституционных норм, уделяют внимание этому вопросу. Так, обошли молчанием проблему непосредственного действия кон­ституционных норм, а также судебной защиты конституционных и субъективных прав от нарушений авторы двух последних, в целом весьма интересных, работ по конституционно-правовой проблема­тике — Л. Д. Воеводин и Н. И. Матузов (см. Л. Д. Воеводин, Конституционные права и обязанности советских граждан, изд-во МГУ, 1972; Н. И. Матузов, Личность, права, демократия, Сара­тов, 1972).

    ,2 См., найример, «Общая теория советского права» под ред. С. Н. Братуся и. Й. С. Самощенко, «Юридическая литература», 1966, стр. 169—193; П. Е. Недбайло, Применение советских правовых норм, Госюриздат, 1960; А. В. Мицкевич, Акты высших органов Советского государства, «Юридическая литература», 1967, стр. 31; С. С* А л ё к с е е в, указ. работа, стр. 18.

    Ш /

    что данный масштаб (мера) становится в силу возмож­ности государственного принуждения обязательным для лиц и организаций. Нормативность права проявляется в диалектическом единстве таких свойств правил поведе­ния как обобщенность и обязательность.

    Конституционные правовые предписания в высшей степени обладают такой нормативностью. Их обяза­тельность — неотъемлемый элемент высшей юридической силы Конституции. Обобщенность же конституционных норм находит свое выражение в высокой масштабности, направленной на урегулирование самых важных, основ­ных социально-экономических и политических общест­венных отношений, составляющих основы социалистиче­ского строя. Эти отношения наиболее массовые и соци­ально значимые. Поэтому-то нормы, опосредствующие их, обладают наивысшими юридической силой и сте­пенью обобщенности, всеми качествами непосредственно действующего права.

    Разумеется, в Конституции СССР, равно как и в дру­гих социалистических конституциях, выражен ряд основ­ных принципов социалистического права. Но разделяет ли принципы права и нормы права непреодолимая стена?

    Под правовыми принципами чаще всего понимают ведущие начала советской правовой системы, отражаю­щие основные социально-экономические закономерности социализма. Однако свое выражение эти принципы на­ходят в нормах различных отраслей права, объединяя их в стройную, единую социалистическую систему права. Наиболее полно правовые принципы воплощаются в нор­мах Конституции. Они усиливают ее нормативность, при­дают Конституции значение основного политико-право­вого и социально-экономического документа.

    Что же касается механизма, обеспечивающего воз­можность непосредственного применения конституцион­ных норм; то в связи с этим надо отметить следующее.

    Развитое В. И. Лениным учение о сущности социали­стической конституции исходит из гармоничного единст­ва материальных и правовых гарантий, реализующих основные социально-экономические и политические пра­ва и свободы трудящихся. Советская власть, писаЛ

    В.   И. Ленин, обеспечила «для трудящихся классов, т. ё. для громадного большинства населения, такую факти­ческую возможность пользоваться демократическими правами и свободами, которой никогда не было, Даже
    приблизительно, в самых лучших й демократических буржуазных республиках»[36]. Однако это не исключает, а предполагает и создание широких юридических гаран­тий. Известно, что В. И. Ленин призывал научить тру­дящихся «•воевать за свое право по всем прави­лам законной в РСФСР войны за права»[37]. Важ­нейшей составной частью системы юридических гарантий является организация и деятельность судебных учреж­дений, В юридической литературе отмечается, что кон­ституционные субъективные права граждан и организа­ций должны иметь повышенную судебную и адми­нистративную защиту[38].

    Социальный механизм правовых гарантий тесно свя­зан с самой сущностью нормативного способа управле­ния социально-экономическими и политическими процес­сами общественной жизни. Способ регулирования обще­ственных отношений при помощи масштабов (мер), об­щих правил поведения, как было уже выяснено, обус­ловливает и такое неотъемлемое свойство права, как конкретизация права. Конкретизация права предпола­гает и наличие механизма, обеспечивающего правильное соотношение общего и частного в правовом регулирова­нии. Одним из наиболее результативных социальных ме­ханизмов в этой сфере являются судебные учреждения.

    Конкретизация права — необходимый процесс, связанный с развитием конституционных норм. Эти нор­мы конкретизируются в предписаниях иных отраслей права. С одной стороны, это означает, что отдельные
    элементы конституционных норм (главным образом санкции) получают свое развитие в правовых предписа­ниях других нормативных актов. Санкции норм Консти­туции мы обнаруживаем в правовых предписаниях уго­ловного, гражданского, трудового законодательства. И. Е. Фарбер и В. А. Ржевский верно отмечают, что «нормы государственного права имеют санкции в дру­гих отраслях права»[39]. В. Н. Иванов специально выделяет уголовно-правовые нормы, защищающие конституцион­ное право на труд, на образование (в Узбекской, Киргиз­ской, Таджикской и Туркменской республиках), равен­ство прав женщин с мужчиной (в семи союзных респуб­ликах), национальное равноправие (ст. 11 Закона об уго­ловной ответственности за государственные преступле­ния), свободу совести, избирательные права, право на объединение в общественные организации (норма о нака­зуемости «воспрепятствования законной деятельности профсоюзов»), право на неприкосновенность личности, неприкосновенность жилища и тайну переписки[40].

    Такой способ правового обеспечения конституцион­ных предписаний обусловлен тем, что конституционные нормы имеют высокую степень обобщенности. Поскольку возможные нарушения могут носить самый разнообраз­ный характер, необходимо создание разветвленной систе­мы санкций, которую и целесообразно закрепить в раз­личных отраслях права. Специфическая форма изложе­ния конституционных предписаний (замена повелитель­ной формы изложения описательной) также делает из­лишним указание в конституционных нормах на кон­кретные виды санкций.

    Характерно, что там, где законодатель счел необхо­димым в самой Конституции предусмотреть возможность государственного принуждения, он сделал это в самой общей форме. В ст. 123 Конституции СССР, например, сказано, что какое бы то ни было прямое или косвенное ограничение прав или, наоборот, установление прямых или косвенных преимуществ граждан в зависимости от
    их расовой или национальной принадлежности, равно как всякая проповедь расовой или национальной исклю­чительности, ненависти и пренебрежения, караются за­коном. Конкретную же санкцию мы находим в ст. 11 Закона об уголовной ответственности за государствен­ные преступления.

    И вместе с тем отнюдь не конкретизация превра­щает конституционные предписания в нормы права. Конкретизация конституционных норм, как и других норм права,— лишь составная часть механизма применения права. С нашей точки зрения, весьма важно, что про­цесс взаимопроникновения норм Конституции и норм иных отраслей права имеет еще и другую сторону. Выс­шая юридическая сила Конституции означает, что все нормативные акты и акты применения права в конечном счете должны соответствовать законам и Конституции страны[41].

    Это свойство конституционных норм можно рассмат­ривать и в качестве специфической санкции иных норм права, направленной на обеспечение законного порядка принятия и применения правовых актов. Ее именуют санкцией недействительности, ничтожности для противо­законных актов. О. Э. Лейст относит данный вид санк­ций к -более общему типу, а именно к правовосстанови­тельным санкциям[42]. Как такие санкции действуют?

    Конкретизация как свойство правовой системы с не­обходимостью приводит к созданию правового механиз­ма, проверяющего соответствие обычных норм права конституционным нормам. Эта проблема может быть ре­шена двояким путем: непосредственной, «по специально­му заданию» законодателя проверкой соответствия иных норм нормам Конституции (в таком случае говорят о конституционном надзоре, контроле), а также косвенно, когда конституционные нормы и иные нормы права сопо­ставляются в процессе применения права судебными органами. В процессе применения права используется в большинстве случаев определенная совокупность норм,
    обладающих различной юридической силой, разным соот­ношением своих элементов. Орган, применяющий эти нормы, проверяет их логическую взаимосвязь, согласо­ванность и т. п. (процесс толкования норм права). Выс­шим критерием здесь служат нормы Конституции.

    О.    Э. Лейст указывает на встречающиеся в судебной практике случаи, когда суд, разрешая дело, отказывает в применении локальных норм, актов органов управле­ния именно на основании ст. 112 Конституции СССР, если данные нормы и иные акты признаются судом про­тиворечащими закону[43]. Эта статья обязывает судей про­верять соответствие различных норм права более общим нормам и в конечном счете самой Конституции. Воз­можность объявления судом, арбитражем определенных локальных норм права (положений о премировании, кон­кретных норм уставов сельскохозяйственных артелей и т. п.) не соответствующими нормам высшей юридиче­ской силы и отказ в их применении приобретают важ­ное значение в укреплении социалистической законности. По мнению О. Э. Лейста, отказ судебных органов в силу ст. 112 Конституции применять акты органов управле­ния, противоречащие закону, по своему практическому значению близок к осуществлению правовосстановитель­ной санкции[44]. Возможность таких процессов в судебной деятельности в конечном счете обусловлена высшей юри­дической силой Конституции, ее первичностью по отно­шению к остальным источникам права. Это обстоятель­ство предопределяет также и тесную связь двух процес­сов, вытекающих из нормативности 'Конституционных норм, а именно: конституционного надзора и непосредст­венного применения конституционных норм судебными органами.

    3.     Под конституционным надзором следует понимать деятельность специально созданных государственных органов (в частности, судов), направленную на проверку соответствия обыкновенных законов и иных нормативных актов конституционным нормам с целью отмены (при помощи специально разработанной процедуры) тех актов, которые противоречат Конституции. Непосредст­венное применение правовых норм (в том числе судеб­
    ными органами) обычно рассматривают как юридиче­ский способ властной организации исполнения закона государственными органами
    [45]. Акты применения права — это всегда индивидуальные юридические акты, влекущие возникновение, изменение или прекращение конкретных правовых отношений. Между конституционным надзо­ром и непосредственным судебным применением консти­туционных норм существует сложная взаимосвязь, рас­крывающая как сходство, так и различие указанных процессов.

    Специальным органом конституционного надзора в свое время являлся Верховный Суд СССР. В соответст^ вии со ст. ст. 43—48 Конституции СССР 1924 года Вер^ ховному Суду СССР было предоставлено полномочие давать по требованию Президиума ЦИК заключения о законности с точки зрения Конституции СССР постанов­лений ЦИК и СНК союзных республик, а также СНК СССР, представлять в Президиум ЦИК Союза ССР за­ключения о приостановлении и отмене постановлений, действий и распоряжений центральных органов и от­дельных народных комиссариатов Союза ССР, кроме по­становлений Центрального Исполнительного Комитета и его Президиума, по мотивам несогласованности указан­ных актов с Конституцией как по предложению цент­ральных органов, так и по инициативе самого Верховного Суда[46]. Деятельность Верховного Суда СССР по осуще­ствлению функций конституционного надзора имела своей целью укрепление социалистической законности, приведение законодательства в единую согласованную правовую систему.

    В настоящее время высший конституционный конт­роль осуществляет Президиум Верховного Совета СССР. В руководящей деятельности Коммунистической партии заключены основные политические гарантии согласован­ности важнейших нормативных актов и Конституции. Однако это не исключает и возможности создания спе­циальных органов, деятельность которых, строго регла­ментированная законом, была бы направлена на про­
    верку соответствия различных законодательных акт'ов Конституции СССР[47].

    Для современного этапа хозяйственной реформы, процесса разработки правового обеспечения автоматизи­рованных систем управления разного уровня характерны бурное нормотворчество на местах, разработка различ­ных локальных норм, направленных на осуществление принципов материального стимулирования, установление прав и обязанностей должностных лиц и т. п. В развитие Положения о предприятии принимаются нормативные акты, непосредственно затрагивающие основные консти­туционные права (например, право на оплату труда в соответствии с его количеством и качеством, закреплен­ное ст. 118 Конституции СССР). Проверка специальным органом в необходимых случаях соответствия таких ло­кальных положений Конституции могла бы сыграть большую роль в укреплении законности в хозяйственной деятельности. В то же время функцией конституционного надзора целесообразно было бы признать и защиту основных прав предприятий и объединений в социально- экономической области.

    Еще на одну область деятельности конституционно­надзорных органов в свое время указывали И. Михайлов и Г. Ясинский. Они отмечали явное несоответствие неко­торых положений уголовно-процессуального законода­тельства конституционной норме об обеспечении обви­няемому права на защиту. В соответствии с действую­щим уголовно-процессуальным законодательством по­мощь обвиняемому со стороны защитника ставится в зависимость от того, какой орган ведет расследование. В делах, по которым ведется предварительное следствие, защитник участвует, как правило, с момента объявления обвиняемому об окончании предварительного следствия. Однако по делам о преступлениях, расследуемых органа­ми дознания, обвиняемый таким правом не пользуется. И. Михайлов и Г. Ясинский приходят к выводу, что в со­ответствии со ст. 111 Конституции СССР, гарантирую­щей обвиняемому обеспечение права на защиту, защита интересов обвиняемого должна осуществляться по всем
    уголовным делам независимо от органа, ведущего рас­следование[48].

    Как показывает социально-экономический и полити­ческий опыт, социалистическая демократия не исключает и создания специальной судебной системы для выполне­ния функций конституционного надзора. Следует иметь в виду, что конституционнный надзор в условиях социа­лизма по своей социальной сущности резко отличается от подобного механизма в капиталистических стра­нах.

    Освещая практику деятельности Верховного суда США по конституционному надзору, Т. Н. Доброволь­ская отмечает, что Верховный суд США фактически при­своил себе право осуществлять конституционный надзор, нередко используя его для санкционирования прямых нарушений конституции в интересах монополистов[49]. Пра­во судебных органов США решать вопрос о соответствии того или иного закона требованиям конституции прямо не предусмотрено ни конституцией, ни иными законода­тельными актами. Оно обосновывается казуистическими толкованиями отдельных положений конституции[50]. Вопрос о конституционности законодательных актов, из­даваемых конгрессом и законодательными собраниями штатов, обычно ставится перед судом в связи с рассмат­риваемым конкретным делом лицами, заинтересованны­ми в исходе дела. Система судебных прецедентов пре­вращает такое решение в обязательное для всех дел с аналогичным фактическим составом. В основе деятель­ности судов США по конституционному надзору лежит доктрина так называемого судебного верховенства. Со­гласно этой доктрине суд объявляется хранителем кон­ституции, судебная власть получает приоритет над властью законодательной[51].

    При социализме сущность конституционного надзора состоит в укреплении правопорядка, в защите социаль­но-экономических завоеваний трудящихся, в разверты­вании социалистической демократии. Конституционный надзор в социалистических странах есть один из спосо­бов укрепления конституционной законности.

    Конституционный надзор, осуществляемый судебны­ми органами, очень близок к непосредственному судебно­му применению норм Конституции, причем особенно тогда, когда осуществляется оценка отдельных актов и действий с точки зрения их соответствия закрепленным в Конституции основным правам и свободам личности. В этих случаях для стабильности конституционного ре­шения имеет значение распространение уже принятых решений на аналогичные дела и нормативные акты. Эта сторона деятельности судов в области конституционного надзора уже непосредственно смыкается с судебным применением конституционных норм.

    Судебная практика применения конституционных норм

    ции»[52]. Что же это за исключения, о каких пределах са­мостоятельного применения норм Конституции идет речь?

    Конституция как основной закон является важней­шей юридико-политической базой для применения и тол­кования уголовно-правовых норм. Однако конкретная уголовная ответственность должна основываться только на уголовном законодательстве. Вне этого предела кон­ституционные нормы могут и должны в необходимых случаях применяться самостоятельно, т. е. без обязатель­ного предварительного их развития и конкретизации в отраслевом законодательстве. В первую очередь это от­носится к основным социально-экономическим и поли­тическим правам и свободам. Отсутствие законов, кон­кретизирующих те или иные предписания Конституции, не означает, что такие предписания не следует применять в необходимых случаях[53]. Судебная практика показывает, что самостоятельное применение конституционных норм осуществляется тогда, когда суд сталкивается с необхо­димостью урегулировать общественные отношения, имею­щие наибольшую социальную значимость, а обыкновен­ные законы по данному вопросу ничего «не гласят».

    Как уже отмечалось, Верховный Суд СССР в 1940 году применил ст. 131 Конституции СССР для регулиро­вания обязательств, возникающих нз спасания социали­стического имущества. В 1949 году Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда СССР по иску Бычковой-Гончаренко к обществу «Динамо» о возмеще­нии вреда вновь применила эту конституционную норму. Коллегия указала: «Отсутствие в ГК нормы, регулирую­щей в подобных случаях взаимоотношения между пост­радавшим и организацией, в интересах которой он дей­ствовал, не может служить основанием к отказу в иске... Суду следовало исходить из начал, заложенных в Кон­ституции СССР, в частности из ст. 131 Конституции СССР, установившей обязанность граждан беречь соци­алистическую собственность, и из общей политики Со­ветского правительства»[54].

    Судебная практика, конкретизируя конституционные нормы, таким образом сформулировала важное право- положение о том, что в соответствии с началами, про­возглашенными Конституцией СССР, и общей политикой Советского правительства суд может возложить на орга­низацию обязанность возместить гражданину вред, поне­сенный им при спасании общественной собственности. Как известно, Основы гражданского законодательства закрепили сложившуюся судебную практику.

    Своеобразное применение в судебной практике полу­чил абз. 2 ст. 7 Конституции СССР. Как известно, су­дебные органы встречают большие трудности при реше­нии вопроса об отнесении того или иного «смешанного двора» к типу хозяйства рабочих и служащих или к типу колхозного двора. Правильное решение проблемы «смешанных дворов» имеет большое практическое зна­чение, ибо отнесение смешанной семьи к той или иной социальной категории, как известно, влечет существенно различные правовые последствия[55].

    В решении этого вопроса судебная практика, как правило, опирается на абз. 2 ст. 7 Конституции СССР. Конституция устанавливает, что основной доход колхоз­ный двор имеет от общественного колхозного хозяйства. Поэтому-то при решении вопроса суд основное внимание уделяет источникам дохода «смешанного двора». В юри­дической литературе справедливо критикуются взгляды тех, кто в решении проблемы «смешанного двора» пред­лагает опираться на формальные признаки — регистра­цию двора в сельском Совете, уплату сельхозналога и т. п.[56]. Применение конституционной нормы в этом слу­чае также оказывается возможным и необходимым по­тому, что правовое регулирование касается важнейших социально-экономических отношений.

    Молено сделать вывод, что приведенные случаи ана­логии права связаны с различными формами непосредст­венного применения судом конституционных норм.

    Кодификация многих отраслей права в 50—60 годах привела к тому, что непосредственное самостоятельное применение судами конституционных норм стало весьма редким. Однако сфера такого применения существует и ныне. Например, суд вправе непосредственно и само­стоятельно применить ст. 118 Конституции СССР для восстановления нарушенного права, если будет обнару­жена для этого недостаточность или неполнота норм те­кущего трудового законодательства. Эта область обще­ственных отношений, тесно связанная с товарно-денеж­ным механизмом распределения результатов труда, является объектом конституционного регулирования. Конституция не содержит никаких ограничений для не­посредственного применения судебными органами кон­ституционных норм, регулирующих такие отношения.

    В ряде случаев и охрана права личной собственно­сти граждан может быть осуществлена путем непосред­ственного применения конституционной нормы. Такое применение имело место по конкретному делу Поляно- ва, когда Верховный Суд СССР сослался на ст. 10 Конституции СССР[57].

    По делу Мукановой Президиум Московского город­ского суда тоже сослался на ст. 10 Конституции СССР, гласящей, что право личной собственности гражданина на жилой дом охраняется законом. Муканова на праве личной собственности владела в Москве жилым домом, для проживания в котором она в 1968 году вернулась в Москву. Однако ей было отказано в прописке. Неза­конный отказ в прописке лишил Муканову права поль­зования жилой площадью, принадлежащей ей на праве личной собственности, что повлекло за собой и незакон­ное привлечение ее к уголовной ответственности за на­рушение паспортного режима. Она была осуждена по ст. 198 УК РСФСР к 30 руб. штрафа за злостное нару­шение паспортных правил. Президиум Московского го­родского суда, прекращая дело по жалобе осужденной, указал, что в данном случае Муканова была незаконно

    привлечена к уголовной ответственности, так как ст. 10 Конституции СССР предусматривает, что право личной собственности гражданина на жилой дом охраняется законом[58].

    Непосредственное применение конституционной нор­мы имеет место в судебной практике в связи с защитой основного права советского гражданина на бесплат­ность всех видов образования (ст. 121 Конституции СССР).

    Так, Президиум Верховного Суда Коми АССР, от­казывая в иске Визигинскому автохозяйству к Лушко- ву о взыскании стоимости обучения с лиц, окончивших какие-либо учебные заведения или курсы и уклоняю­щихся от работы по месту распределения, опирался на ст. 121 Конституции СССР, согласно которой гражда­нин СССР имеет право на образование. Это право обес­печивается всеобщи^ восьмилетним образованием, все-д мерным развитием вечернего, заочного и других форм обучения, бесплатностью всех видов образования. В на­шем законодательстве не предусмотрена, обязанность рабочих и служащих возмещать расходы, связанные с обучением на курсах, в случае невозвращения в от­командировавшие их на учебу предприятия и учреж­дения[59].

    Аналогичную позицию заняла и Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда СССР, указав в определении от 10 февраля 1965 г., что действующий закон не предусматривает обязанности рабочих и слу­жащих возмещать расходы, связанные с обучением на профессиональных курсах[60].

    3.     В первой главе настоящей работы рассмотрен вопрос о пробелах в праве и способах их восполнения (преодоления). Если эти пробелы затрагивают регули­рование важнейших общественных отношений, судеб­ные органы опираются при решении конкретных дел на конституционные нормы, применяя их наряду с отрас­левыми нормами права.

    Такая практика в регулировании уголовно-процес­суальных отношений, связанных с обеспечением обви­
    няемому права на защиту, сложилась в 30—50-х годах. Поскольку вопросы участия защитника в уголовном процессе не были детально регламентированы в законо­дательстве, суды при решении их, вырабатывая право­положения, конкретизирующие общие нормы, неодно­кратно применяли ст. 111 Конституции СССР наряду с иными нормами уголовно-процессуального законода­тельства союзных республик.

    Судебная практика знает целый ряд дел, когда вы­шестоящие суды, отменяя приговоры, ссылались на на­рушение права обвиняемого на защиту на том основа­нии, что защитник или обвиняемый были поставлены в условия, при которых конституционное право обвиняе­мого на защиту не было реально обеспечено[61]. Так, отме­нив определение областного суда по делу Гурова, Су­дебная коллегия Верховного Суда СССР указала, что суд грубо нарушил ст. 111 Конституции СССР и ст. 409 УПК РСФСР. Право на защиту — одно из основных демократических прав, характеризующих положение личности в условиях социализма. Применение судами в этой области конституционных норм соответствует со­циальной функции конституционного права, регулирую­щего важнейшие социально-экономические и политиче­ские общественные отношения.

    Последующая кодификация уголовно-процессуально­го законодательства (в конце 50-х и начале 60-х годов) привела к изменению практики. В настоящее время в случае нарушения права обвиняемого на защиту суды применяют те нормы УПК, которые конкретно и де­тально регулируют различные стороны соответствую­щих уголовно-процессуальных отношений.

    4.     Иногда суды, применяя нормы отраслевого зако­нодательства, используют конституционные нормы для мотивировки и обоснования своих решений. Толкование норм обыкновенных законов применительно к конкрет­ным обстоятельствам дела также происходит нередко с учетом норм Конституции. В этих случаях суды сопо­ставляют с нормой Конституции различные юридиче­ские индивидуальные акты, приговоры и решения ни­жестоящих судебных органов, локальные правовые нор­
    мы и т. п. Если вопрос общественно значим и актуален, такое толкование приводит к конкретизации общей нор­мы права, к выработке правоположения, которое начи­нает играть роль прецедента толкования в судебной практике.

    Так, Судебная коллегия Верховного Суда Туркмен­ской ССР по делу, возбужденному по иску Кравченко к Джамбаеву и другим, о порядке пользования земель­ным участком, указала: «Ст. 6 Конституции СССР уста­навливает, что земля является государственной собст­венностью. Отдельным гражданам она предоставляется для определенных целей на праве пользования (в част­ности, для возведения жилых строений). В силу этого спор совладельцев о порядке пользования земельным участком решается судом». При отчуждении части домо­владения земельный участок, на котором расположено домовладение, остается в общем пользовании совладель­цев соответственно их долям[62]. Вывод суда о соразмерно­сти долей домовладения и землепользования вошел в качестве правоположения в судебную практику. В его выработке сыграла свою роль и норма Конституции, в самой общей форме опосредующая отношения собствен­ности на землю в СССР. Кроме того, ссылка на норму Конституции в данном случае способствовала обоснова­нию решения о подведомственности суду споров о зем­лепользовании.

    В другом случае Президиум Верховного Суда РСФСР, отменяя определение Судебной коллегии Вер­ховного Суда РСФСР, в обоснование своего решения сослался на ст. 19 Конституции РСФСР.

    Согласно ст. 19 Конституции РСФСР издание зако­нов, устанавливающих уголовную ответственность, вхо­дит в компетенцию высших органов государственной власти. Никакие иные акты, в том числе и правила вы­дачи напрокат предметов культурно-бытового и домаш­него обихода, спортивных принадлежностей, музыкаль­ных инструментов, такой ответственности устанавли­вать не могут. Поэтому, с точки зрения Президиума, является беспредметной ссылка Коллегии на то, что Правила выдачи напрокат, утвержденные исполкомом Ленгорсовета депутатов трудящихся, уголовной ответст­
    венности за нейозв{>ат взятой напрокат вещи не уста* навливают. Президиум, согласившись с Коллегией, что сам по себе невозврат вещи, взятой напрокат, еще не является преступлением, решил, однако, что продажа вещи, взятой напрокат,— это преступление — присвоение государственного имущества (во время рассмотрения дела действовал ныне отмененный Указ Президиума Вер­ховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общест­венного имущества»), И в этом случае судебный орган также использовал ссылку на Конституцию для обосно­вания и мотивировки своего решения[63].

    5.    Анализ теоретических положений о применении судебными органами конституционных норм, в особенно­сти закрепляющих основные права советских граждан, и рассмотрение судебной практики показывают, что нет никаких теоретических или практических препятствий для непосредственного судебного применения конститу­ционных норм в необходимых случаях (за некоторыми исключениями, устанавливаемыми самой Конституцией).

    Судебной практике уже известны случаи, хотя и ред­кого, но успешного применения судебными органами норм Конституции, и этот процесс, тесно связанный с дальнейшим развитием социалистической демократии, в современных условиях может и должен быть расширен. Это касается всех трех форм непосредственного приме­нения конституционных норм в судебной практике, но, разумеется, особенное значение имело бы развитие пер­вой формы. Для этого необходимо усовершенствовать механизм конституционного надзора в направлении про­верки соответствия локальных правовых норм нормам Конституции. Осуществление надзора за соблюдением основных прав и обязанностей предприятий и объедине­ний могло бы сыграть положительную роль в дальней­шем развитии демократического централизма в области экономики. Необходимо отметить, что непосредственное применение конституционных норм имеет место не толь­ко в судебной практике, но и в практике общего надзора прокуратуры.

    Правильно отмечает Г. Мурашин, что «отсутствие норм, конкретизирующих конституционные права совет­ских граждан, не может быть основанием для отказа в
    защите конкретных действий, которые направлены на осуществление конституционного права. Органы проку­ратуры могут-н. должны более решительно опираться на положения советских конституций относительно прав и обязанностей советских граждан, учитывая их высшую юридическую силу»[64].

    В этом отношении весьма показательным является протест прокурора Дрогобычекого района на решение общего собрания .колхозников колхоза им. Энгельса от 3 апреля 1969 г., протокол № 20.

    Этим решением ряд колхозников за нарушение трудо­вой дисциплины, выразившемся в невыходе на работы, лишены в 1969 году отпуска. «Указанное решение,— от­мечал .прокурор района,— как незаконное — подлежит отмене по следующим основаниям: ст. 25 Устава колхоза им. Энгельса не предусматривает взыскание за наруше­ние трудовой дисциплины в виде лишения отпуска. В данном случае была . нарушена ст. 119 Конституции СССР, предусматривающая право граждан на отдых».

    Исполком Дрогобычекого районного Совета депута­тов трудящихся своим решением от 4 ноября 1969 г. от­менил решение общего собрания колхозников, сослав­шись на нарушение им ст. 119 Конституции СССР[65].

    Развитие механизма непосредственного судебного применения конституционных норм способствовало, бы дальнейшей реализации важнейших мероприятий Ком­мунистической партии в области совершенствования ле­нинских норм в государственной жизни, укрепления со­циалистической законности, охраны и защиты прав и законных интересов советских граждан.

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ГРАЖДАНСКОЕ ПРАВО

    Роль судебной практики в совершенствовании гражданско-правового регулирования

    1.    Исключительно важное значение судебной практи­ки в совершенствовании гражданско-правового регулиро­вания социалистических общественных отношений пред­определяется рядом обстоятельств.

    Во-первых, это связано с тем, что регулирующее воздействие судебной практики на гражданские право­отношения весьма широко. В силу ст. 6 Основ граждан­ского законодательства защита гражданских прав осу­ществляется в установленном законом порядке судом, арбитражем или третейским судом, а в случаях, особо предусмотренных законодательством,— товарищескими судами, профсоюзами и иными общественными органи­зациями, а также в административном порядке.

    Компетенция основных органов, осуществляющих за­щиту субъективных гражданских прав,—суда и арбит­ража— разграничивается главным образом по кругу участников возникшего спора. Поэтому в принципе все типы правоотношений, по поводу которых возбуждаются дела в арбитраже, могут при определенных обстоятель­ствах (при ином субъектном составе) стать предме-' том судебного разбирательства. В качестве примера можно указать на разрешение судами хозяйственных споров (из договоров поставки, подряда на капитальное строительство, перевозки грузов и др.), в которых хотя бы одной из сторон выступает колхоз. Кроме того, в су­дах разрешаются все виды споров, возникающих из до­говоров перевозки в прямом международном железнодо­рожном и воздушном грузовом сообщении между госу­дарственными учреждениями, предприятиями, коопера­тивными и общественными организациями, с одной сто­роны, и органами железнодорожного и воздушного транспорта, с другой, которые вытекают из соответст­вующих международных соглашений.

    Следует указать и на то, что в соответствии с поста­новлением Совета Министров СССР от 19 июля 1972 г.1 •не только органы арбитража, но и суды разрешают определенные категории преддоговорных споров (в ко­торых одной из сторон выступает колхоз).

    Что же касается третейских и товарищеских судов, то передача на их разрешение гражданско-правового спора вообще зависит исключительно от субъективного момента — положительного изъявления на то сторона­ми в споре своей воли. Наконец, профсоюзные и иные общественные организации, о которых идет речь в ст. 6 Основ гражданского законодательства, являются при разрешении спора лишь первой инстанцией, поскольку сторона, недовольная их решением, вправе, по общему правилу, перенести дальнейшее рассмотрение спора в суд.

    Из перечисленных в ст. 6 Основ гражданского законодательства органов, осуществляющих защиту гражданских прав, исключительной предметной компе­тенцией обладают лишь те, которые рассматривают дела в административном порядке. Однако, как известно, круг предусмотренных законом случаев защиты граж­данских прав в административном порядке весьма узок.

    Таким образом, можно сделать вывод, что в сферу судебной деятельности попадает основная масса много­образных типов гражданских правоотношений.

    Во-вторых, в силу ст. 4 Основ гражданского за­конодательства гражданские права и обязанности воз­никают не только из оснований, предусмотренных зако­нодательством Союза ССР и союзных республик, но и из таких действий граждан и организаций, которые хотя и не предусмотрены законом, но в силу общих начал и смысла гражданского законодательства порождают гражданские права и обязанности. Таким образом, при разрешении гражданских дел судам часто приходится сталкиваться с тем, что участники гражданского оборо­та собственной волей либо конструируют в установлен­ных законом рамках новые типы гражданских правоот­ношений, либо создают определенные модификации уже известных законодательных типов правоотношений.

    Широким возможностям, которые предоставляются участникам гражданского оборота по созданию новых
    правоотношений либо новых модификаций существую­щих правоотношений, корреспондирует закрепленное за судами в соответствии со ст. 12 Основ гражданского судопроизводства Союза ССР и союзных республик право выносить постановления по гражданским делам, руководствуясь аналогией закона или аналогией права. В этих условиях судебная практика приобретает особое значение для формирования единообразной позиции при разрешении судами дел с аналогичным составом юри­дических фактов, для установления и преодоления про­белов в законодательстве, а также определения путей его дальнейшего совершенствования.

    Сформулированные в судебной практике правополо­жения во многих случаях санкционируются законодате­лем и превращаются в нормы действующего права. Такой путь прошел целый ряд правоположений, вошед­ших в корпус основных действующих гражданско-пра­вовых норм. Например, в судебной практике, руководст­вовавшейся в соответствующих случаях аналогией пра­ва или аналогией закона, были впервые сформулирова­ны положения о необходимости возмещения социалисти­ческими организациями вреда лицам, участвовавшим в спасании социалистического имущества (ст. 95 Основ гражданского законодательства)о Двустороннем ха­рактере договора пожизненного содержания (ст. 253 ГК' РСФСР)[66], который по этой причине не может быть уло­жен в рамки договора дарения, и др.

    2.      Воздействие судебной практики на совершенство­вание гражданско-правового регулирования осуществ­ляется двумя путями: прямым и косвенным.

    Прямое воздействие предполагает обязательность выводов судебной практики для суда, разрешающего конкретное дело. В советском гражданском процессе это имеет место, когда результаты обобщения судебной практики облекаются в форму постановлений Пленума Верховного Суда СССР и соответственно представляют собой руководящие разъяснения по вопросам примене­ния законодательства.

    Косвенное воздействие судебной практики проявля­ется в том, что сформулированные в постановлениях су­дебных органов положения принимаются во внимание другими судами, рассматривающими аналогичные дела, исключительно в силу убедительности аргументации принятого решения с позиций действующего законода­тельства.

    Поскольку присущая прямому воздействию обяза­тельность заменяется здесь убеждением, постольку кос­венное воздействие на совершенствование применения норм — а это в равной мере относится к косвенному воз­действию на совершенствование действующего законо­дательства— в принципе может исходить от любого су­дебного органа независимо от его места в иерархической структуре соответствующей системы.

    Прямое и косвенное воздействие судебной практики на регулирование гражданских отношений и совершен­ствование гражданского законодательства можно про­следить на примерах, которые относятся к истории раз­вития некоторых институтов гражданского права: иско­вой давности, обязательств из причинения вреда и дого­вора жилищного найма.

    3.     Положительное воздействие судебной практики сказалось на совершенствовании четырех важнейших норм института исковой давности. Первая из них опре­деляет сущность соответствующего института, вторая — момент, с которого начинается течение срока исковой давности, третья — круг оснований для приостановления течения срока исковой давности, четвертая — пределы ее действия.

              Статья 44 ГК РСФСР 1922 года предусматривала, что «право на предъявление иска погашается по исте­чении срока, указанного в законе (исковая давность)». Буквальный текст статьи давал повод для вывода о том, что с истечением установленных сроков лицо утрачивает право на иск в процессуальном смысле и, следователь­но, лишается возможности обратиться со своим притя­занием к органу, который разрешает соответствующие споры.

    Именно по такому пути шла на протяжении длитель­ного периода времени арбитражная практика. В частно­сти, в приказе по Государственному арбитражу при Со­
    вете Министров СССР от 4 октября 1949 г. разъясня­лось, что пропуск срока исковой давности является основанием к отказу в приеме искового заявления, а если это обстоятельство установлено в процессе рассмотре­ния спора — то к прекращению производства по делу[67].

    В отличие от арбитражей[68] суды после, некоторых ко­лебаний[69] заняли прямо противоположную позицию. Судебная практика признавала, что с истечением давно­сти лицо, утрачивая возможность «осуществления су­дебным порядком гражданских имущественных прав»[70], все же сохраняет за собой право обратиться в соответ­ствующих случаях за их защитой. Поэтому, несмотря на пропуск срока исковой давности, суд обязан рассматри­вать возникший спор по существу. Приведенная точка зрения нашла отражение в определении Судебной кол­легии по гражданским делам Верховного Суда СССР в деле по иску Галкина к «Ташкепризстрою». «Пропуск срока исковой давности,— указала коллегия,— не лишал истца права на предъявление иска, так как в силу ст. 49 ГК стороне, пропустившей установленный срок по при­чинам, признанным судом уважительными, пропущенный срок может быть восстановлен судом»5. Аналогичная точка зрения, основанная на систематическом толкова­нии соответствующей нормы (в совокупности со ст. 49 ГК РСФСР), была выражена в п. 5 постановления Пле­нума Верховного Суда СССР от 21 февраля 1958 г. «О судебной практике по спорам, вытекающим из пере­возки грузов по железнодорожным и водным путям». «Споры по поводу соблюдения срока на предъявление
    иска,— указал Пленум,— разрешаются при рассмотре­нии иска по существу»1.

    Статьей 45 ГК РСФСР 1922 года начальный момент течения срока исковой давности был отнесен ко време­ни, «когда возникло право на предъявление иска». Вна­чале суды при применении этой нормы исходили из «объективного начала», придавая решающее значение тому, когда именно возникло обстоятельство, порождаю­щее у лица право на иск в материальном смысле. Тем самым признавалось, что исковая давность начинает течь с момента, в который принадлежащее лицу субъектив­ное гражданское право было нарушено или оспорено. Однако впоследствии судебная практика пошла по ино­му пути. При определении начального момента течения сроков исковой давности стали придавать решающее значение моменту, с которого лицо узнало или должно было узнать о нарушении или оспаривании его прав. В качестве примера можно сослаться на определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда СССР по делу по иску Кравцовой и других к Се­машко Н. А. о признании права собственности на дом. В определении было разъяснено, что «течение исковой давности по спорам о праве собственности начинается с момента, когда собственнику стало известно о наруше­нии его права»2.

    Статья 48 ГК РСФСР 1922 года предусматривала, в частности, что течение сроков исковой давности приоста­навливается «для состава Красной Армии и Флота, переведенного на военное положение, пока последнее продолжается». Редакция этой статьи оставляла откры­тым вопрос о том, касается ли это правило случаев, когда в действующей армии находится только кредитор, либо также случаев, когда в ней находится и должник. В период Отечественной войны, когда данная норма по­лучила широкое применение, судебная практика сразу же заняла твердую позицию. Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 10 июня 1943 г. указал, что

    1     «Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924—1963», М., 1964, стр. 88. Перечень аналогичных дел приведен в кн. «Научно-практический комментарий к Основам гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик», Госюриздат, 1962, стр. 98.

    2    «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1954 г. № % стр. 38.

    ш

    «течение исковой давности приостанавливается по всем вытекающим из гражданских правоотношений обяза­тельствам, независимо от того, является ли лицо, нахо­дящееся в составе Красной Армии и Военно-Морского Флота, кредитором или должником»[71].

    В практике применения ст. 49 ГК РСФСР 1922 года, допускавшей продление судами сроков исковой давно­сти, пропущенных по уважительным причинам, возник вопрос о возможности ее распространения на специаль­ные (сокращенные) сроки. Вначале судебная практика давала на этот вопрос отрицательный ответ, считая, что в подобных случаях восстановление сроков в принципе недопустимо[72]. Однако позиция судебной практики стала постепенно меняться, что нашло отражение в постанов­лениях Пленума Верховного Суда СССР от 7 мая 1948 г. «О судебной практике по искам граждан к железным дорогам о возмещении стоимости утраченного багажа» и от 10 апреля 1957 г. «О судебной практике по делам о наследовании»[73]. Ими была признана возможность вос­становления пропущенных по уважительным причинам сроков в отношении требований отправителей (получа­телей) о возмещении стоимости утраченного или по­врежденного багажа и соответственно требований на­следников, изъявивших желание принять наследство.

    Наконец, впервые в судебной практике был сформу­лирован принцип, в соответствии с которым ряд право­отношений не подчинен действию исковой давности. Прежде всего речь шла об исках государственных орга­нов об истребовании имущества от незаконных вла­дельцев[74].

    Известно, что сформулированные судебной практикой положения, одни из которых были направлены на приве­дение смысла нормы в полное соответствие с подлинной волей законодателя, а другие в известной мере воспол­няли обнаружившиеся пробелы в соответствующем
    институте, 'восприняты законодателем. Так, ст. 16 Основ гражданского законодательства установила, что «требо­вание о защите нарушенного права принимается к рас­смотрению судом, арбитражем или третейским судом не­зависимо от истечения срока исковой давности». В той же статье предусмотрено, что «течение срока исковой давности начинается со дня возникновения права на иск; право на иск возникает со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права». В силу ст. 17 Основ исковая давность не распространяется, в частности, на «требования государственных организа­ций о возврате государственного имущества из незакон­ного владения колхозов и иных кооперативных и общест­венных организаций или граждан». Статья 88 ГК РСФСР предусматривает, что «правила о приостанов­лении, перерыве и восстановлении сроков 'исковой дав­ности... распространяются также на сокращенные сроки давности, если законом не установлено иное». Согласно ст. 85 ГК РСФСР «течение срока исковой давности при­останавливается... 3) если истец или ответчик находится в составе Вооруженных Сил СССР, переведенных на военное положение».

    Принятие перечисленных норм имело, несомненно, важное значение для обеспечения более полной защиты имущественных и личных неимущественных субъектив­ных гражданских прав.

    4.     Судебная практика в известной мере определила пути развития норм, регулирующих обязательства из причинения вреда.

    Как известно, ст. 413 ГК РСФСР 1922 года преду­сматривала, что лицо или предприятие, вносящее стра­ховые взносы за потерпевшего, обязано возместить ему вред лишь в случае, если этот вред причинен преступны­ми действиями или бездействием страхователя.

    В первые же годы применения указанной нормы практика столкнулась с необходимостью раскрыть поня­тие «преступное действие или бездействие», и нужно от­метить, что в интересах потерпевших — граждан она истолковала его расширительно. В постановлении Пле­нума Верховного Суда РСФСР от 9 июня 1924 г. было указано, что в ст. 413 ГК РСФСР «слова «преступное дей­ствие» или «бездействие» здесь понимаются в широком смысле несоблюдения мер предосторожности или постав- ления работающего в условия труда, при которых он
    вполне или отчасти утратил или мог утратить трудоспо­собность (ст. 156 УК), безразлично, был ли вопрос на рассмотрении уголовного суда или нет»[75]. Хотя и впо­следствии, используя формулу ст. 413 ГК, суды говорили

    о  преступном действии или бездействии страхователя как необходимом условии его ответственности, смысл этой формулы истолковывался ими расширительно.

    В 1939 году в определении по иску Сороки Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда СССР отметила, что «на основании ст. 455 ГК БССР (соответст­вовала ст. 413 ГК РСФСР. — К. Я.) предприятие, внося^ щее страховые взносы за потерпевшего, может быть при­знано обязанным выплачивать дополнительное вознагра­ждение потерпевшему... только в том случае, если вред причинен преступным действием или бездействием на­нимателя. В силу этого иск Сороки мог быть удовлетво­рен судом лишь в том случае, если бы по делу было установлено, что несчастный случай с истцом произошел по вине ответчика, вследствие непринятия им соответст­вующих мер по охране труда»[76].

    Сложившаяся к тому времени судебная практика нашла закрепление в руководящем разъяснении Плену* ма Верховного Суда СССР от 10 июня 1943 г. В п. 18 этого постановления было разъяснено, что «под преступи ным действием или бездействием страхователя понима­ется установленное компетентными органами несоблю* дение страхователем или лицами, осуществляющими технический надзор за работами, действующих правил об охране труда, технике безопасности и иных постановле­ний, регулирующих применение труда, имевшее своим последствием несчастный случай с потерпевшим». Таким образом, понятие «преступное действие или бездействие» рассматривалось как синоним гражданско-правовой вины.

    Впоследствии судебная практика, достаточно твердо проводившая указанную линию, пошла еще дальше в
    расширительном толковании ст. 413 ГК РСФСР. Она стала исходить из того, что вину страхователя как необ­ходимое условие его ответственности перед потерпевшим работником могли и должны были устанавливать сами суды при разрешении соответствующего спора. «Нали­чие условий, определяющих дополнительную ответствен­ность страхователя за вред, причиненный застрахован­ному работнику (ст. 413 ГК РСФСР),— отмечалось в по­становлении Пленума Верховного Суда СССР от 20 октября 1959 г. по делу по иску Лихачева,— устанав­ливается судом с учетом конкретных обстоятельств и всех имеющихся в деле материалов»[77].

    Основой для такого расширительного толкования ст. 413 ГК РСФСР 1922 года (по существу, далеко вы­ходящего за пределы приведения словесного смысла за­кона в соответствие с его подлинным содержанием) яви­лась ст. 5 Вводного закона к ГК.

    Интересно отметить, что в конце 1958 года, обсуждая вопрос о работе Судебной коллегии по гражданским де­лам, Пленум Верховного Суда СССР предложил разра­ботать и представить на очередное заседание Пленума проект руководящего разъяснения по ряду принципиаль­ных вопросов, связанных с рассмотрением дел о возме­щении вреда. Учитывая, что судебная практика стала на путь широкого возложения на страхователя ответствен­ности за причиненный вред, составители проекта попы­тались возвратиться к буквальному толкованию ст. 413 ГК- В связи с этим предлагалось возлагать на страхова­теля дополнительную ответственность за причиненный вред только в тех случаях, когда имелось суждение су­дебно-следственных органов о наличии в действиях администраций признаков уголовного деяния.

    Однако большинство учреждений и ведомств, кото­рым проект был направлен на обсуждение, отстаивали воспринятое судебной практикой широкое толкование рассматриваемого понятия, изложенное в п. 18 постанов­ления Пленума Верховного Суда СССР от 10 июня 1943 г.[78].

    Новое руководящее разъяснение порядка применения ст. 413 ГК РСФСР 1922 года так и не было принято. В то же время многолетняя устойчивая судебная практи­ка, относящаяся к основаниям ответственности страхова­теля за вред, причиненный застрахованному лицу, полу* чила закрепление в ст. 91 Основ гражданского законода­тельства. Соответствующая норма, как известно, преду­сматривает, что, «если работнику в связи с исполнением им своих трудовых (служебных) обязанностей причине­но увечье или иное повреждение здоровья по вине орга­низации или гражданина, обязанных уплачивать за него взносы по государственному социальному страхованию, эта организация или гражданин должны возместить по­терпевшему вред...».

    5.    Аналогичный путь (норма права — судебная прак­тика ее применения — руководящее постановление Пле­нума— новая норма права) под влиянием судебной прак­тики прошло правило, определяющее основания растор­жения договора жилищного найма вследствие создания условий, невозможных для совместного проживания.

    Статья 171 ГК РСФСР 1922 года предусматривала возможность расторжения договора жилищного найма, помимо иных условий, в случае, «если наниматель жило­го помещения своим поведением делает для других жильцов невозможным совместное с ним жительство в комнате или квартире».

    Ограничительно толкуя приведенную норму, Пленум1 Верховного Суда РСФСР в постановлении от 2 марта 1928 г. пришел к выводу, что выселение трудящихся за невозможностью совместного проживания должно допу­скаться лишь в тех исключительных случаях, когда на­ниматель помещения является настолько неисправимым, что другие меры воздействия в отношении его, по мне­нию суда, являются уже недостаточными, во всех же остальных случаях суд применяет другие меры воздей­ствия, например предостережение или внушение с пре­дупреждением1.

    Хотя принятое 17 октября 1937 г. постановление ЦИК и СНК СССР «О сохранении жилищного фонда и улуч­шении жилищного хозяйства в городах» не закрепило выводов практики об исключительности такой меры лик­видации жилищного конфликта, как выселение без пре­доставления другого жилого помещения, суды твердо придерживались выработанной ими линии в этом во- пррсе[79].

    Более того, не ограничиваясь требованием о необхо­димости применения предварительных мер общественно­го воздействия к нарушителям правил социалистическо­го общежития, практика стала на путь дальнейшего огра­ничения случаев выселения, допуская принудительный обмен. В п. 18 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 12 декабря 1940 г. было разъяснено, что при разрешении исков о выселении в связи с невозможностью совместного проживания суд может в целях ликвидации жилищного конфликта обязать стороны произвести в определенный срок обмен занимаемого ими помещения, если заинтересованная сторона укажет другое годное для жилья помещение, на которое можно произвести обмен. В случае неисполнения решения суда в назначенный срок сторона, виновная в противодействии обмену, может быть выселена судом без предоставления другой жилой площади.

    Принудительный обмен как способ ликвидации жи­лищного конфликта широко использовался в судебной практике[80].

    Положения, направленные на ограничительное толко­вание ст. 171 ГК (а, по существу, явившиеся судебным правотворчеством), нашли свое закрепление в постанов­лении Пленума Верховного Суда СССР от 17 сентября 1960 г.[81], которым были внесены изменения в постановле­ние Пленума Верховного Суда СССР от 12 декабря

    1940    г.: «... выселение за невозможностью совместного проживания может допускаться лишь в тех случаях, когда съемщик жилого помещения является злостным нарушителем правил социалистического общежития и применение в отношении его мер воздействия (преду­
    преждение, принудительный обмен жилой площади и др.), по мнению суда, является недостаточным» (п. 17).

    При кодификации гражданского законодательства основные положения, выработанные судебной практикой по этому вопросу, получили нормативное закрепление. Как предусмотрено ст. 61 Основ гражданского законода­тельства, для выселения по мотивам систематического нарушения правил социалистического общежития необ­ходимо, чтобы применяемые к нарушителю меры преду­преждения и общественного воздействия оказались без­результатными. Таким образом, законодатель подчерк­нул исключительный характер выселения без предостав­ления жилого помещения.

    Вместе с тем следует отметить, что, указав на необ­ходимость принятия предварительных мер общественно­го воздействия, законодатель не закрепил практики про­изводства принудительного обмена. Однако Пленум Вер­ховного Суда СССР в постановлении от 25 марта 1964 г. «О судебной практике по гражданским жилищным де­лам» в п. 13 вновь разъяснил судам их право применять в качестве одной из мер ликвидации жилищного конф­ликта принудительный обмен. Учитывая вскрытые ранее судебной практикой недочеты, Пленум при даче соответ­ствующего разъяснения подчеркнул, что к принудитель­ному обмену может быть обязан лишь тот, кто своим виновным поведением создал невозможность совместного проживания. Соответственно только нарушитель может быть выселен в случае отказа от обмена.

    6.     В приведенных примерах воздействия судебной практики на совершенствование правового регулирова­ния гражданских отношений сочеталось как прямое, так и косвенное воздействие. Однако не всегда вырабатывае­мые судебной практикой положения проходят такой путь: косвенное воздействие — прямое воздействие —за­конодательное закрепление.

    В ряде случаев законодатель непосредственно санк­ционирует положения, выработанные судебной практи­кой, и тогда, когда они не принимают форму руководя­щих разъяснений Пленума Верховного Суда СССР.

    Так, на протяжении длительного времени судебная практика более или менее последовательно проводила линию, направленную на признание того, что издатель­ство вправе взыскивать с автора выплаченный ему гоно­рар только в тех случаях, когда расторжение договора
    имело место по вине автора[82]. В связи с этим, например, при рассмотрении дела по иску Киргизского государст­венного издательства к Арунгазиевой 3. Ю. Пленум Вер­ховного Суда СССР подчеркнул, что возврат выданного издательством аванса недопустим в тех случаях, когда непригодность написанного произведения явилась ре­зультатом творческой неудачи автора[83]. В настоящее вре­мя принцип вины как непременного основания ответст­венности автора в форме возврата ранее полученного аванса прямо закреплен в ст. 511 ГК РСФСР.

    Роль судебной практики в применении гражданского законодательства

    1.     Особое значение для создания устойчивой практи­ки имеет деятельность Пленума Верховного Суда СССР и пленумов Верховных судов союзных республик, выра­жающаяся в издании ими руководящих разъяонений.

    Поскольку, как уже отмечалось, особая роль судеб­ной практики в совершенствовании гражданско-право­вого регулирования связана с широкими полномочиями суда по применению аналогии права и аналогии закона, постольку подробнее следует остановиться на руководя­щих разъяснениях, основанных на применении аналогии.

    Спорным в литературе является вопрос о возможно­сти применения судами аналогии лишь при разрешении конкретных гражданских дел либо не только в этих слу­чаях, но и при издании Пленумом Верховного Суда СССР руководящих разъяснений по гражданским делам. Пра­вильную, на наш взгляд, позицию занимают авторы, ко­торые придерживаются второй точки зрения.

    Последовательным сторонником первой точки зрения, которая сводится к тому, что Пленум лишен права да­вать руководящие разъяснения, руководствуясь анало­гией права и аналогией закона, был И. Б. Новицкий. Он обосновывал свою точку зрения тем, что Пленум Верхов­
    ного Суда СССР не является нормотворческим орга­ном1.

    С. С. Алексеев и И. Я- Дюрягин допускают осу­ществление при применении законодательства как кон­кретизирующей, так и правоисполнительной деятель­ности. В последнем случае имеются в виду не только при­менение аналогии закона, но и субсидиарное применение норм смежных отраслей, а также выработка «правопо­ложений». Однако отрицая возможность придания пра­воприменительным органам правотворческих функций, С. С. Алексеев и И. Я. Дюрягин подчеркивают, что речь может идти только о восполнении пробелов в порядке индивидуального поднормативного регулирования, т. е. для данного конкретного случая2.

    Иную позицию занимает М. А. Гурвич. Убедительно опровергая приведенные И. Б. Новицким доводы, М. А. Гурвич указывает, что «при неправильной практи­ке применения закона или права по аналогии Пленум Верховного Суда СССР не может не дать обобщающего разъяснения по вопросу о том, как в данном случае при­менять законы по аналогии. Это будет разъяснение по применению закона»3. Однако в свою очередь сам М. А. Гурвич, соглашаясь с возможностью издания ру­ководящих разъяснений Пленумом Верховного Суда СССР, основанных на аналогии права или закона, вме­сте с тем отрицает их обязательность для нижестоящих судов. В подтверждение своей позиции М. А. Гурвич ссылается на ст. 52 Основ гражданского судопроизвод­ства. Как известно, эта статья, в частности, устанавли­вает, что суд, рассматривающий дело в кассационном порядке или в порядке судебного надзора, не вправе предрешать, какая норма материального права должна быть применена при новом рассмотрении дела. Из этого М. А. Гурвич делает вывод, что «если указания суда по этому вопросу не связывают суд по конкретному делу, то тем более они не могут связывать суды, если указа­ния даны в виде общего правила»4.

    Думается, что соответствующий вывод не вытекает из

    1     См. И. Б. Новицкий, Источники советского гражданского права, Госюриздат, 1959, стр. 134 и сл.

    2   См. С. С. А л е к с е е в, И. Я- Дюрягин, Функции примене­ния права, «Правоведение» 1972 г. № 2, стр. 25 и сл.

    3    М. А. Гурвич,-О применении советским судом'гражданских законов, «Ученые записки ВЮЗИ», вып. XVI, М„; 1969, стр. 278.. г

    4   Т а м же, стр. 278.

    лзй

    ст. 52 Основ, поскольку она, как это прямо ею преду­смотрено, адресует содержащееся в ней запрещение предрешать вопрос о применении нормы материального права лишь суду, рассматривающему конкретное дело в кассационном или надзорном порядке. Таким образом, ст. 52 Основ, очевидно, не затрагивает правомочий Пле­нума, закрепленных в ст. 9 Положения о Верховном Суде СССР. Как нам кажется, речь идет о различных актах, различных органах и о различных нормах, регла­ментирующих соответствующую компетенцию.

    Поэтому следует признать вполне правомерным изда­ние Пленумом Верховного Суда СССР таких руководя­щих разъяснений, которые содержатся, например, в п. 4 постановления от 25 февраля 1967 г. «О некоторых во­просах применения законодательства при рассмотрении судами дел по спорам между гражданами и жилищно­строительными кооперативами». В нем предусмотрена необходимость применять основания и порядок выселе­ния наймодателем нанимателей и членов их семей без предоставления выселяемому другого жилого помеще­ния (ст. 333 ГК РСФСР) к отношениям между членами жилищно-строительного кооператива и членами их се­мей. Между тем юридическая природа последних отно­шений существенно отличается от договора жилищного найма.

    Точно так же руководящим разъяснением Пленума Верховного Суда СССР от 23 октября 1963 г. «О судеб­ной црактике по искам о возмещении вреда» предусмот­рено применение по аналогии закона Правил возмеще­ния предприятиями, учреждениями, организациями ущерба, причиненного рабочим и служащим увечьем либо иным повреждением здоровья, связанным с их ра­ботой. Хотя Правила регулируют порядок -возмещения вреда страхователем своим работникам, п. 9 постановле­ния Пленума предусмотрено распространение соответст­вующих норм и на отношения, возникающие вследствие причинения вреда организацией или гражданином, не обязанными уплачивать за потерпевшего страховые взносы.

    С^-нашей точки зрения, прав был С. В. Курылев, ко­торый, оспаривая взгляды сторонников «гибкого» при­менения закона, полагавших, что «аналогия должна при­меняться судами только по отдельным конкретным де­лам, не создавая прецедента», указывал: «Такой взгляд
    фактически означает, что одно и то же обстоятельство, которое должно быть признано юридическим фактом путём применения аналогии, при разрешении одного дела может получить такое значение, при разрешении друго­го— нет, что ведет к неединообразному применению за­кона. Не случайно практика Верховного Суда СССР идет по другому пути — имеющиеся в законодательстве про­белы до принятия необходимого закона заполняются путем издания постановлений, имеющих обязательное значение для Судебных органов и обеспечивающих вслед­ствие этого единообразие в заполнении законодательных пробелов»[84].

    Применительно к постановлениям Пленума Верхов­ного Суда СССР была высказана точка зрения, что «в указанных актах центральных органов юрисдикции мо­гут содержаться отдельные конкретизирующие нормы»[85]. Эта точка зрения в основном соответствует практике. Вместе с тем среди руководящих разъяснений есть и та- {сие, значение которых выходит за рамки конкретизации какой-либо нормы. Соответственно они имеют свое са­мостоятельное значение и свою самостоятельную судьбу.

    Так, значительное число разъяснений Пленума Вер­ховного Суда СССР и Верховного Суда РСФСР, кото­рые восполняли пробелы в действующем законодательст­ве, в 1959—1964 годах было воспроизведено в отдельных статьях Основ и ГК.

    В качестве примера можно сослаться на правополо­жения, выработанные судебной практикой в связи с при­менением норм о наследовании.

    Глава ГК РСФСР 1922 года «Наследственное право» с дополнениями, внесенными Указом Президиума Вер­ховного Совета РСФСР от 12 июня 1945 г., не содержала норм, регламентирующих вопросы времени, места от­крытия наследства, а также наследственной трансмиссии (перехода права на принятие наследства).

    Эти вопросы разрешались Пленумом Верховного Суда СССР в постановлении от 10 апреля 1957 г. «О су­
    деб,ноя практике по делам о наследовании». Пленум разъяснял, что временем открытия наследства считается день смерти наследодателя, а в случаях признания без­вестно отсутствующего умершим либо установления су­дом факта смерти наследодателя— соответственно день вступления в законную силу определения суда либо ука­занный в определении суда день фактической смерти наследодателя (п. 1).

    Местом открытия наследства считается последнее по­стоянное местожительство наследодателя, а при неизве­стности местожительства — местонахождение наследст­венного имущества (п. 2).

    В п. 14 было разъяснено, что если наследник, при­званный к наследованию, умер после открытия наслед­ства, не уопев его принять, то его право на причитаю­щуюся ему долю в наследстве переходит к его наслед­никам.

    Эти, по существу, новые правоположения, выработан­ные судебной практикой, были воспроизведены в граж­данских кодексах союзных республик (ст. ст. 528. 529 и 548 ГК РСФСР), и таким образом им была придана высшая юридическая сила.

    2.     Поскольку многие постановления Пленума Вер­ховного Суда СССР содержат разъяснения нормативного характера, их принятие приобретает черты иравосоздаю- щей деятельности. Однако такая деятельность, несомнен­но, должна носить подзаконный характер. Поэтому вы­зывает сомнение возможность принятия Пленумом Вер­ховного Суда СССР разъяснений нормативного харак­тера, выходящих за пределы применения аналогии или конкретизации действующих норм.

    /Примером может служить, с нашей точки зрения, п. 13 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 25. марта 1964 г., о котором уже шла речь. Пленум Вер­ховного Суда СССР разъяснил, что в отношении лиц, создающих своим виновным поведением невозможность совместного с -ними проживания, может быть примене­на такая мера, как принудительный обмен жилой пло­щади. В данном случае императивная норма Основ, пре­дусматривающая лишь выселение этих лиц, превращена ' в факультативную. Вряд ли можно оспаривать целесооб­разность подобного нормативного разъяснения, что, однако, не исключает сомнений по поводу правомочности Пленума на такое разъяснение.

    С нашей точки зрения, Пленум Верховного Суда СССР вышел за пределы своих правомочий и тогда, когда разъяснил в п. 16 постановления от 23 октября . 1963 г. «О судебной практике по искам о возмещении . вреда», что при определении размера дополнительных расходов не применяются правила, допускающие умень­шение размера возмещения в зависимости от степени вины потерпевшего. Формулировка ст. 93 Основ граж­данского законодательства не содержала никаких указа­ний на возможность ограничения рамок ее применения. Поэтому установленное Пленумом Верховного Суда СССР правило, безусловно целесообразное, могло быть введено лишь законодательным путем. Этот вывод под­тверждается новой редакцией ст. 93.

    Можно привести и другие примеры. Согласно ст. 533 ГК РСФСР «предметы обычной домашней обстановки и обихода переходят к наследникам по закону, проживав­шим совместно с наследодателем до его смерти не менее одного года, независимо от их очереди и наследственной доли». Такую же норму содержат и ГК многих других союзных республик.

    Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от

    1    июля 1966 г. «О судебной практике по делам о насле­довании» в п. 5 разъяснил, что «по смыслу закона здесь (идет речь о ст. 533 ГК РСФСР.— К. Я-) имеются ввиду те наследники, которые, проживая совместно с наследо­дателем, пользовались указанными предметами для удовлетворения повседневных бытовых нужд».

    Представляется, что подобное разъяснение не осно­вано на логическом толковании смысла закона. Более того, это скорее ограничительное толкование, не выте­кающее из смысла закона, а потому введение его могло быть осуществлено лишь законодательным путем. Такой вывод подтверждается и тем, что, например, ст. 545 ГК Грузинской ССР, соответствующая ст. 533 ГК РСФСР, . содержит указание на то, что предметы обычной до­машней обстановки и обихода переходят к наследникам . по закону, проживающим совместно с наследодателем в течение 1 года до его смерти, если эти наследники «вели с ним общее хозяйство или находились на его иждивении».

    Таким образом, ГК Грузинской ССР несколько по- иному, чем это сделал Пленум Верховного Суда СССР, ограничил круг наследников по закону, которые могут
    наследовать предметы обычной домашней обстановки, независимо от очереди и наследственной доли.

    Практика применения указанной нормы, изданное Пленумом Верховного Суда СССР руководящее разъяс­нение свидетельствуют о необходимости уточнения во­проса о наследовании предметов обычной домашней об­становки и обихода, но сделать это должен, очевидно, республиканский законодатель, которому в силу ст. 118 Основ гражданского законодательства предоставлено право определять условия наследования этого имуще­ства.

    Следует согласиться и с Б. С. Лесиным, и Ю. К. Тол­стым в том, что Пленум Верховного Суда СССР вышел за рамки своей компетенции при даче руководящего разъяснения в п. 9 постановления от 25 марта 1964 г. «О судебной практике по гражданским жилищным де­лам» в части условий применения ст. 59 Основ граждан­ского законодательства[86].

    Статья 59 Основ предусматривает, в частности, что, «если в квартире, в которой проживает наниматель, осво­бодилась комната, не изолированная от занимаемого им жилого помещения и смежная с ним, эта комната под­лежит передаче в его пользование».

    В отношении приведенной нормы Пленум разъяснил, что суды могут отказать в требовании нанимателя о пе­редаче ему освободившейся смежной комнаты, если име­ются технические возможности превращения освободив­шейся смежной комнаты в изолированную при условии, что освободившаяся комната по размеру является из­лишней для нанимателя и если переоборудованием не ухудшаются жилищные условия этого нанимателя или других нанимателей жилых помещений в той же кварти­ре. Установленное Пленумом ограничение, как пред­ставляется, ущемляет интересы нанимателей и не выте­кает ни из буквального текста, ни даже из смысла ст. 59 Основ.

    3.    Руководящие разъяснения Пленума не могут кон­курировать и с подзаконными нормами, издаваемыми правотворческими органами. Они не должны противоре­
    чить этим нормам и не могут охватывать область отно­шений, уже урегулированную такими нормами.

    Например, подп. «в» п. 21 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 23 октября 1963 г. «О судеб­ной практике по искам о возмещении вреда» предусмат­ривалось, что «если потерпевшему, получавшему пен­сию, после происшедшего с ним несчастного случая раз­мер пенсии увеличен, то, независимо от основания уве­личения размера пенсии, подлежит зачету в счет возме­щения вреда та сумма пенсии, на которую она была уве­личена». Вместе с тем постановлением Государственного комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы и Секретариата ВЦСПС от 28 августа 1968 г. было установлено, что если размер пенсии по инвалидности увеличен не в связи с увечьем или иным повреждением здоровья, то сумма, на которую увеличен размер пенсии, зачету не подлежит. В связи с этим п. 21 постановления фактически утратил свое значение и суды не должны были им руководствоваться. В настоя­щее время постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 30 марта 1973 г. п. 21 приведен в соответствие с указанным актом Государственного комитета[87].

    4.     Хотя новое гражданское законодательство, несом­ненно, более широко и полно урегулировало личные и имущественные отношения, судебная практика, форми­рующаяся на базе действующего законодательства, уже ставит много вопросов, которые требуют законодатель­ного урегулирования либо дачи Пленумом Верховного Суда СССР руководящих разъяснений. При этом значе­ние судебной практики не сводится только к выработке единообразной линии в решении определенных вопросов. Дело в том, что несовпадение в позициях различных су­дебных органов указывает на пробелы в действующем законодательстве, которые должны быть устранены, либо на необходимость путем толкования разъяснить действи­тельный смысл той или иной нормы.

    Например, уже на протяжении ряда лет в юридиче­ской литературе дискутируется[88], а на практике по-раз­ному решается вопрос об учете вины родителей малолет­него ребенка, которому причинен вред.

    Как известно, ст. 93 Основ гражданского законода­тельства допускает возможность уменьшения размера возмещения либо отказа в возмещении в тех случаях, когда грубая неосторожность самого потерпевшего со­действовала возникновению или увеличению вреда.

    Поскольку несовершеннолетний в возрасте до 15 лет полностью неделиктоспособен[89], его вина учитываться не должна, а следовательно, ст. 93 Основ не может быть применена.

    Между тем на практике поведение малолетнего по­терпевшего нередко содействует возникновению либо увеличению вреда. В этих случаях и возникает вопрос о возможности учета вины его родителей, которые не осу­ществляли за своим ребенком надлежащего надзора или ненадлежащим образом его воспитывали.

    Московский городской суд по делу по иску Приходько учел вину родителей потерпевшего ребенка и снизил раз­мер возмещения. Судебная коллегия по гражданским де­лам Верховного Суда РСФСР поддержала линию Мо­сковского городского суда[90].

    На позицию возможности учета вины родителей ма­лолетнего потерпевшего встал и Президиум Верховного Суда Грузинской ССР по делу по иску С. к Тбилисскому участку энергоснабжения[91].

    Иную позицию занял Владимирский областной суд в - деле по иску Ефимовой к Волошину[92].

    Несовпадение в позициях судебных органов по рас­сматриваемому вопросу свидетельствует о необходимо­сти его скорейшего законодательного урегулирования.

    5.     В связи с тем что Пленум Верховного Суда СССР формулирует свои руководящие разъяснения непосред­ственно под влиянием судебной практики и достаточно оперативно, очевидно, сохраняет значение осуществляе­мая им деятельность по созданию как новых правополо-

    жений (вплоть до момента, когда законодатель устранит обнаруженный судебной практикой и восполненный по­становлением Пленума пробел путем издания новых норм), так и конкретизирующих правоположений.

    В настоящее время действует 22 постановления Пле­нума Верховного Суда СССР по гражданским делам. Два из них посвящены общим вопросам гражданского права[93], пять — праву собственности, три — жилищному праву, одно—договору перевозки, семь—обязатель­ствам из причиненного вреда, три — авторскому и изо­бретательскому праву и одно — наследственному праву.

    Ряд принципиальных руководящих разъяснений по отдельным категориям гражданских дел содержится и. в постановлениях Пленума Верховного Суда РСФСР.

    Хотя постановления Пленума Верховного Суда СССР и постановления пленумов Верховных судов союзных республик уже охватили весьма значительный круг граж­данских правоотношений, изучение судебной практики подтверждает целесообразность издания высшими орга­нами судебных систем руководящих разъяснений по во­просам применения ряда норм, в частности норм общей части гражданского права (прежде всего об исковой дав­ности, сделках), а также обязательственного права. Последнее относится к правилам о государственных за­купках сельскохозяйственной продукции в колхозах, о договорах, призванных обслуживать бытовые потребно­сти граждан, и т. п.

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ТРУДОВОЕ ПРАВО

    Роль судебной практики в совершенствовании трудового законодательства на различных этапах его развития

    Роль судебной практики в совершенствовании тру­дового законодательства имеет некоторые особенности.

    Ни в одной другой отрасли права нельзя найти тако­го обилия правовых норм, созданных или усовершенст­вованных под влиянием судебной практики. Указанное обстоятельство можно объяснить прежде всего тем, что советское трудовое право как отрасль права создава­лось впервые в мире.

    Регулирование трудовых отношений в условиях ка­питализма осуществлялось, как известно, весьма фраг­ментарно в рамках гражданского законодательства. Общие закономерности правового регулирования трудо­вых отношений в буржуазной правовой науке остава­лись неразработанными. Указанное обстоятельство су­щественно отличало формирование советского трудового законодательства от формирования советского граждан­ского и уголовного законодательства.

    Специфические трудности в создании системы трудо­вого законодательства определялись также необходи­мостью широкой дифференциации правового регулиро­вания в зависимости от технической стороны организа­ции производства, климатических условий труда, физио­логических, возрастных особенностей работников и т. д., что было связано с необходимостью детальной конкрети­зации многих правовых установлений.

    В этих условиях практика применения трудового за­конодательства, особенно судебная практика, часто вскрывала в нем серьезные недостатки: наличие пробе­лов в системе правовых норм; их неувязку между собой и с правовыми нормами других отраслей права; неточ­ности в формулировках гипотез правовых норм, требую­щие применения ограничительного или распространи­тельного толкования; отсутствие санкций, обеспечиваю­
    щих исполнение правовых предписаний, и т. д. Указанные недостатки не только вскрывались судебной практикой, но в известной мере и исправлялись ею.

    Вот почему количество правоположений, выработан­ных судебной практикой по трудовым делам, могущих служить базой для совершенствования законодательст­ва, значительно превышало их количество по другим ка­тегориям дел.

    Подчеркивая существенное влияние судебной прак­тики на развитие трудового законодательства, нельзя забывать о том, что трудовые споры рассматриваются не только и не главным образом судебными органами. Судебная практика представляет собой лишь часть мно­гообразной практики разрешения прудовых споров. Материалы судебных органов по применению норм тру­дового права являются ограниченными. Помимо судеб­ной практики в целях совершенствования трудового за­конодательства. могут быть с успехом использованы и другие виды правоприменительной практики (практика комиссий по трудовым спорам и фабзавместкомов; прак­тика вышестоящих органов в порядке подчиненности; практика органов, осуществляющих государственный надзор и общественный контроль за соблюдением зако­нодательства о труде и т. д.). Влияние же судебной прак­тики на совершенствование трудового законодательства касается в основном таких институтов, как прудовой до­говор, заработная плата, материальная ответственность, порядок разрешения трудовых споров.

    Использование правоположений, выработанных су­дебной практикой, для совершенствования законодатель­ства, действовавшего до принятия Основ законодатель­ства о труде. Хотя регулирование трудовых и тесно свя­занных с ними отношений после принятия КЗоТ РСФСР 1922 года в целом приобрело зрелую форму, процесс всестороннего совершенствования регулирования этих отношений продолжался.

    Анализ истории развития советского трудового права дает немало примеров того, как конкретные нормы тру­дового законодательства складывались и совершенство­вались под непосредственным влиянием судебной прак­тики.         1'

    Так, под воздействием судебной практики складыва­лось правовое регулирование материальной ответствен­ности рабочих и служащих за ущерб, причиненный ими

    предприятию, учреждению. КЗоТ РСФСР 1922 года в

    ; его первоначальной редакции не предусматривал осно­ваний привлечения работников к ответственности за ущерб в размере, превышающем !/з тарифной ставки.

    Необходимость применения полной материальной от­ветственности впервые была выявлена Пленумом Вер­ховного Суда РСФСР. В своем разъяснении от 26 октяб­ря 1925 г. при разрешении споров по искам кооперати­вов к его работникам, ответственным за сохранность вверенных им товаров, о возмещении ущерба, причинен­ного недостачей товаров, Пленум Верховного Суда пред­лагал руководствоваться ст. 403 и последующими стать­ями ГК РСФСР 1922 года. Таким образом, обнаружен­ный пробел в трудовом законодательстве рекомендова-

    -   лось преодолеть путем применения по аналогии граж-

    -  данско-правовых норм[94].

    30 ноября 1925 г. Верховный Суд РСФСР распрост­ранил действие вышеуказанного разъяснения и на слу­жащих государственных торговых предприятий и учреж-

    дений[95].

    Судебная практика первоначально определила и условия привлечения работников к полной материаль­ной ответственности. Так, в 1927 году гражданская кас­сационная коллегия Верховного Суда РСФСР указала, что полная материальная ответственность работников

    кооперативов и государственных торговых предприятий, учреждений должна вытекать из особых договорных от­ношений, доверенности или особого служебного положе­ния[96].

    Выработанные судебной практикой правоположения получили затем законодательное закрепление в поста­новлениях СНК РСФСР от 29 июля 1927 г.[97] и от 20 апре­ля 1928 г.[98], предусмотревших полную материальную от­ветственность торговых служащих государственных и кооперативных предприятий, учреждений и складов, а также служащих кредитных учреждений.

    В дальнейшем судебная практика установила необ­ходимость распространения полной ответственности и на другие категории служащих, не являющихся торговыми, но обслуживающих товарные и денежные ценности[99], что и получило отражение в постановлении ЦИК и СНК СССР от 12 июня 1929 г.[100].

    Судебные органы выявили также необходимость уче­та производственной обстановки и материального поло­жения трудящегося с целью снижения размера суммы иска, подлежащего удовлетворению. Так, в постановле­нии Пленума Верховного Суда РСФСР от 28 июня 1926 г. обращалось, в частности, внимание на то, что было бы бессмысленно выносить решения о взыскании с ответчиков — мелких служащих многотысячных сумм за причиненный ими при исполнении трудовых обязан­ностей вред[101].

    Впервые данную идею законодатель воспроизвел в ст. 2 постановления СНК РСФСР от 29 июля 1927 г., в которой предусматривалось, что при установлении судебными органами размеров подлежащего возмеще­нию ущерба должны учитываться не только причинен­ные убытки, но и та конкретная обстановка, при кото­рой эти убытки были причинены, а также материальное положение торгового служащего.

    В дальнейшем указанное правило было закреплено в новой редакции статьи 83-6 КЗоТ РСФСР 1922 года и распространено на все категории работников.

    Судебная практика оказала бесспорное влияние и на формирование правовых норм, регулирующих порядок удержаний, производимых по инициативе администра­ции предприятий и учреждений. Еще в 1926 году Пле­нум Верховного Суда РСФСР разъяснил, что обязатель­ства, возникающие из неосновательного обогащения (ст. 399 и последующие статьи ГК РСФСР 1922года), не применимы к трудовым делам: недопустимо обратное взыскание сумм, добровольно выплаченных админист­
    рацией рабочему или служащему на основании трудо­вого договора[102]. Впоследствии судебные же органы пре­дусмотрели исключения из этого правила, в частности в отношении сумм, полученных в качестве аванса или лич­ного долга в счет жалования[103]. Указанные правоположе- ння с определенными коррективами нашли отражение в законодательстве[104].

    При применении статьи 36 КЗоТ РСФСР 1922 года, допускающей временные переводы рабочего или служа­щего на другую работу только в случаях отсутствия на предприятии (в учреждении) работы, для которой при­глашен трудящийся, и для предотвращения угрожающей опасности,'суды установили целесообразность подобных временных переводов и при других производственных ситуациях. Например, рассмотрев дело бухгалтера Бе- лорецкого треста Шоткова, отказавшегося выполнить работу заболевшего сотрудника, Гражданская кассаци­онная коллегия Верховного Суда РСФСР указала: «Переброска работников внутри предприятия или меж­ду предприятиями, объединенными одним общим управ­лением, на какой-либо из слабых участков работы или по другим уважительным и деловым соображениям, при условии, если работа, на которую они перебрасываются, им достаточно знакома, если их заработок не уменьшит­ся и перевод не связан с необходимостью перемены ме­стожительства, следует признать правом администра­ции, вытекающим из трудового договора, и не является нарушением ст.ст. 36 и 37 КЗоТ»[105].

    Через некоторое время такой перечень оснований, допускающих временные переводы на другую работу, с определенными коррективами был закреплен в ст. 5 по­становления ЦИК и СНК СССР от 3 июня 1931 г.[106]; администрации предоставлялось право переводить ра­ботников на срок до одного месяца на другую работу в случаях производственной .необходимости. В дальней­
    шем эта норма была воспроизведена в ст. 37[107] КЗоТ РСФСР1.

    Табель взысканий, приложенная к примерным Пра­вилам внутреннего распорядка для промышленных пред­приятий и утвержденная НКТ СССР 19 июля 1927 г.[108], а равно табель взысканий за нарушение трудовой дис­циплины в государственных учреждениях и управленче­ском аппарате государственных, промышленных и тор­говых предприятий и акционерных обществ с преобла­дающим участием государственного капитала, утверж­денная постановлением НКТ РСФСР от 11 января 1928 г.[109], в качестве мер взыскания предусматривали лишь выговор с объявлением по цеху или отделу и изве­щением фабзавместкома или месткома и увольнение.

    Между тем на практике администрация в качестве меры дисциплинарного взыскания довольно часто при­меняла перевод на другую работу.

    Рассматривая конкретные дела, связанные с такими переводами, судебные органы стали признавать их за­конными, мотивируя это тем, что перевод является бо­лее мягкой мерой взыскания, чем увольнение[110].

    Законодатель отразил эти моменты в последующих нормативных актах. В Типовых правилах внутреннего трудового распорядка для рабочих и служащих госу­дарственных, кооперативных и общественных предприя­тий и учреждений, утвержденных СНК СССР 18 января

    1941     г., в числе прочих мер дисциплинарного воздейст­вия значился и перевод на другую, нижеоплачиваемую работу сроком до 3 месяцев или смещение на низ­шую должность[111].

    Восстановление на прежней работе (должности) ра­бочего (служащего), ранее уволенного, вызывало необ­ходимость расторжения трудового договора с работни­ком, позднее принятым на ту же должность или работу. Однако соответствующего законодательного обоснова­ния таких действий администрации КЗоТ РСФСР 1922 года в его первоначальной редакции не предусмотрел.

    Пленум Верховного Суда РСФСР преодолел этот про­бел путем применения аналогии закона. В разъяснении от 7 февраля 1927 г. (п. 2) Пленум пришел к выводу, что администрация вправе уволить позже принятого работника применительно к п. «а» ст. 47 КЗоТ (т. е. по мотивам сокращения штатов), если нет возможности' дать работу обоим трудящимся[112].

    В ст. 71 Правил о примирительно-третейском и су­дебном рассмотрении трудовых конфликтов, утвержден­ных ЦИК и СНК СССР 29 августа 1928 г.[113], вскрытый судебной практикой пробел был восполнен. Впоследст­вии ст. 47 КЗоТ РСФСР 1922 года была дополнена пунк­том «з», которым предусматривалось право админист­рации на расторжение трудового договора, когда на должности, занимаемой нанявшимся, восстановлен су­дом или расценочно-конфликтной комиссией работник, ранее занимавший эту должность[114].

    Судебным органам принадлежит также идея о том, что выплата заработной платы за время вынужденного прогула, вызванного незаконным расторжением трудо­вого договора по вине администрации, должна быть ограничена определенным календарным сроком. В п. 7 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 февраля 1927 г. предусматривалось: «...Вознагражде­ние за время безработицы в отношении лиц, уволенных из государственных и общественных организаций, не может превышать 6-месячного заработка». Законо­датель в ст. 68 Правил о примирительно-третейском и судебном разбирательстве трудовых конфликтов уста­новил, что «право на получение вознаграждения за вре­мя вынужденного прогула[115] сохраняется за неправильно уволенным работником на время до одного месяца во
    всех случаях; сверх же 1 месяца лишь в случаях, если неправильно уволенный работник в течение 1 месяца со дня увольнения зарегистрировался на бирже труда и не отказывался без уважительных причин от предлагаемой работы»[116].

    В последующем законодательстве идея ограничения выплаты заработной платы за время вынужденного про­гула приобрела еще более обобщенную форму. Соглас­но постановлению СНК СССР, ЦК ВКП(б) и ВЦСПС от 28 декабря 1938 г.[117] заработная плата за время вы­нужденного прогула была ограничена 20 рабочими днями.

    Судебная практика, обобщенная в разъяснении Пле­нума Верховного Суда РСФСР от 7 февраля 1927 г.[118], в свое время предусмотрела изъятие трудовых споров по поводу увольнения и восстановления в должности опре­деленных категорий работников[119] из общей подведомст­венности судебных органов и установление администра­тивного порядка разрешения таких споров. Впоследст­вии данное положение было закреплено в ст. 65 Правил о примириТельно-третейском и судебном рассмотрении трудовых: конфликтов. При этом законодатель признал необходимым установление специальных перечней кате­горий ответственных работников, дела которых об увольнении и восстановлении в должности не подлежат рассмотрению в общих органах по рассмотрению тру­довых споров[120].

    Даже приведенные примеры (число их могло бы быть значительно увеличено) свидетельствуют о кон­кретном влиянии судебной практики 20-х и 30-х годов на последующее развитие трудового законодательства.

    Судебная практика военных и первых послевоенных лет существенного влияния на совершенствование тру­дового законодательства не оказала. В годы, предшест­вовавшие принятию Основ законодательства Союза ССР и союзных республик о труде 1970 года[121] (далее Основы законодательства о труде), трудовое законода­тельство обновлялось весьма незначительно. Тем не ме­нее факты использования судебной практики в целях совершенствования законодательства о труде встреча­ются и в этот период.

    Так, в постановлении от 13 сентября 1957 г. (п, 8) Пленум Верховного Суда СССР разъяснил, что если на предприятии, в учреждении или организации нет ни фабзавместкома, ни профсоюзного организатора, то тру­довые споры между работником и администрацией рас­сматриваются непосредственно в судебном порядке[122]. Данное разъяснение без каких-либо текстуальных изме­нений было закреплено в ст. 1692 КЗоТ РСФСР 1922 года (в редакции от 31 января 1958 г.).

    Весьма своеобразно сказалось влияние судебной практики на издание Госкомтрудом и ВЦСПС 29 августа 1963 г. специального разъяснения по поводу применения п. 21 действовавшего ранее Положения о порядке рас­смотрения трудовых споров[123]. В этом пункте говорилось о том, что денежные требования работников могут быть удовлетворены комиссией, а следовательно, и другими органами, рассматривающими трудовой спор, «за время до подачи заявления, но не более чем за три месяца».

    Поскольку нечеткая формулировка п. 21 Положения на практике толковалась по-разному и вызывала большие споры, Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 13 сентября 1957 г. (п. 8) разъяснил, что «при разре­шении споров о денежных требованиях суд вправе выне­сти решение о присуждении работнику сумм, причитаю­щихся за прошлое время, но не более чем за три месяца, предшествующие (разрядка наша.— Авт.) подаче им заявления в комиссию по трудовым спорам». Таким образом, Пленум истолковал правило, содержавшееся в п. 21 Положения, как своеобразный срок исковой давно­сти[124]. Иначе толковали указанную норму профсоюзные ор­ганы. В ответах на запросы с мест правовая комиссия ВЦСПС разъяснила, что органы, рассматривающие тру­довые опоры, могут удовлетворять денежные требования работника за любые три месяца независимо от време­ни обращения последнего в комиссию[125]. Таким образом, сложилось явно ненормальное положение, при котором при применении п. 21 Положения фабзавместкомы ори­ентировались на разъяснение ВЦСПС, а судебные орга­ны— на разъяснение Пленума Верховного Суда СССР[126]. Естественно, что при создавшихся условиях требовалось соответствующее разъяснение компетентного органа.

    В разъяснении Госкомтруда и ВЦСПС от 29 августа

    1963     г. отмечалось, что для обращения работников с де­нежными требованиями (или иными) в комиссию по тру­довым спорам сроков давности не установлено. Поэто­му требования рабочих и служащих о заработной пла­те, премиях, надбавках, доплатах и т. д. могут быть удовлетворены независимо от того, когда работник об­ратился в комиссию, но не более чем за три месяца.

    Таким образом, даже ошибочная судебная практика

    в конечном счете послужила целям совершенствования правового регулирования.

    Именно судебной практикой была подмечена необхо­димость ограничительного применения п. 10 Положения о правах фабричного, заводского, местного комитета профессионального союза 1958 года[127], по которому за­прещалось увольнение с работы по инициативе админи­страции без согласия фабзавместкома. Под влиянием су­дебной практики было издано постановление Президи­ума Верховного Совета СССР от 30 сентября 1965 г.[128], определившее круг случаев', когда расторжение трудо­вого договора по инициативе администрации, в изъятие из общего правила, производится без согласия фабзав­месткома.

    Использование правоположений, выработанных су­дебной практикой при разработке Основ законодатель­ства о труде и новых КЗоТ союзных республик. При

    разработке Основ законодательства о труде и новых КЗоТ союзных республик были весьма широко исполь­зованы материалы судебной практики.

    Особенно заметно влияние судебной практики на совершенствование правовых норм, относящихся к институту трудового договора. Так, в главе «Трудовой договор» нового КЗоТ РСФСР 26 статей. В 20 из них содержатся новые правовые нормы. При этом новеллы, содержащиеся в 11 статьях указанной главы, сформу­лированы под непосредственным влиянием материалов судебной практики.

    Приведем конкретные примеры.

    В ст. 18 КЗоТ РСФСР и соответствующих статьях КЗоТ других союзных республик закреплено правило о том, что «фактическое допущение к работе считается заключением трудового договора, независимо от того, был ли прием на работу надлежащим образом оформ­
    лен»’. Соответствующее правоположение было вырабо­тано ранее судебной практикой[129].

    ■Судебные органы впервые ограничительно истолко­вали право администрации на установление испытания при приеме на работу. Так, оно исключалось при зачис­лении на работу в порядке перевода[130]. Пленум Верхов­ного Суда РСФСР в постановлении от 26 мая 1965 г. указал на незаконность установления испытания подро­сткам, принятым на работу по броне, направленным комиссиями по делам несовершеннолетних в порядке трудоустройства, принимаемым на индивидуальное или бригадное обучение и после окончания училищ системы профессионально-технического образования, а также по­ступившим на работу впервые по личному заявлению, так как зачисление их на работу имеет целью получение квалификации или полное овладение профессией[131].

    Данное положение получило законодательное за­крепление, например, в ст. 21 КЗоТ РСФСР. Восприняв выдвинутую судебной практикой идею, законодатель развил ее, распространив правило о запрещении уста­новления испытания и на некоторые другие категории работников.

    Судебные органы ранее исходили из того, что ра­ботник, освобожденный от работы по результатам испы­тания, не вправе предъявить иск о восстановлении на прежнем месте[132]. Позднее судебная практика выработа­ла прямо противоположную установку по данному во­просу[133], что было признано законодателем правильным и закреплено в новых КЗоТ. В них говорится, что осво­бождение от работы по результатам испытания рабочий или служащий вправе обжаловать в районный (город­ской) народный суд, а в соответствующих случаях — в вышестоящий в порядке подчиненности орган (см., на­пример, ст. 23 КЗоТ РСФСР).

    В ст. 25 КЗоТ РСФСР впервые раскрывается поня­тие перевода на другую работу путем отграничения его от понятия перемещения на другое рабочее место, при котором не требуется получения согласия работника. В этой норме, несомненно, были учтены материалы су­дебной практики, квалифицирующие как перевод не только изменение специальности, квалификации, долж­ности, но и такие изменения трудовой функции, которые влияют на размер заработной платы или влекут изме­нения льгот, преимуществ и иных существенных условий труда[134].

    При применении ст. 371 КЗоТ РСФСР 1922 года су­дебной практикой была выявлена необходимость рас­крытия круга обстоятельств, которые бы подпадали под понятие «производственная необходимость» и давали бы право администрации предприятий, учреждений произ­водить временный перевод рабочих и служащих на дру­гую работу.

    Так, в определении Судебной коллегии по граждан­ским делам Верховного Суда РСФСР от 27 сентября 1967 г. указывалось, что под производственной необхо­димостью надо понимать необходимость выполнения срочных, заранее не предвиденных администрацией ра­бот, от своевременного выполнения которых зависит нормальная работа предприятия, предотвращение или ликвидация стихийного бедствия, аварии и т. п.[135]. С уче­том указанной практики понятие, «производственная не­обходимость» было впервые раскрыто законодателем в ст. 14 Основ законодательства о труде, а также в соот­ветствующих статьях новых КЗоТ союзных республик.

    В постановлении от 13 сентября 1957 г. (п. 10) Пле­нум Верховного Суда СССР разъяснил, что суды не должны принимать к рассмотрению заявления о растор­жении работником трудового договора, заключенного на неопределенный срок, так как «по истечении двух не­дель со дня предупреждения работником администра­ции об увольнении его по собственному желанию трудо­вой договор признается прекращенным, и работник дол­жен считаться уволенным по собственному желанию»5. С учетом данного разъяснения, например, в ст. 31 КЗоТ РСФСР было уточнено, что по истечении двухнедельно­го срока предупреждения «рабочий или служащий впра­ве прекратить работу, а администрация предприятия, учреждения, организации обязана выдать работнику трудовую книжку и произвести с ним расчет».

    Как известно, п. «а» ст. 47 КЗоТ РСФСР 1922 года предусмотрел в качестве основания расторжения тру­дового договора по инициативе администрации лишь полную или частичную ликвидацию предприятия, учреж­дения или хозяйства, а равно сокращение объема ра­бот в них. Однако вскоре выяснилось, что типичным для социалистического производства является не сокраще­ние объема работ, а сокращение численности или шта­та, связанное с совершенствованием организации произ­водства и управления. В результате судебные органы стали рассматривать сокращение численности или шта­та работников как основание для расторжения трудо­вого договора по п. «а» ст. 47 КЗоТ[136]. С учетом этого по­ложения и был сформулирован п. 1 ст. 17 Основ законо­дательства о труде, который затем вошел в новые КЗоТ союзных республик.

    Пункт «г» ст. 47 КЗоТ РСФСР 1922 года предусмат­ривал возможность увольнения работника в случае си­стематического неисполнения им без уважительных при­чин обязанностей, возлагаемых на него договором или правилами внутреннего распорядка. В процессе приме­нения указанной нормы последняя была существенным образом конкретизирована судебной практикой.

    В постановлении Верховного Суда РСФСР от 25 де­кабря 1941 г.[137] разъяснялось, что увольнение по п. «г» ст. 47 КЗоТ допускается при условии применения к ра­ботнику в прошлом мер дисциплинарного воздействия, которые не привели к должным результатам. В связи с усилением роли общественных организаций в борьбе за укрепление трудовой дисциплины Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 13 сентября 1957 г. (п. 17) разъяснил, что увольнение по п. «г» ст. 47 КЗоТ в связи с систематическим нарушением работником тру­довых обязанностей возможно лишь в случае, когда примененные к нему меры общественного или дисцип­линарного воздействия не привели к должным результа­там, ввиду чего дальнейшее оставление работника на работе находится в противоречии с интересами произ­водства.

    Указанное разъяснение вошло в п. 3 ст. 17 Основ законодательства о труде, воспроизведенный затем в новых КЗоТ союзных республик. Однако увольнение за систематическое неисполнение без уважительных при­чин трудовых обязанностей законодатель допустил лишь в случае, если к работнику ранее применялись меры дисциплинарного или общественного взыскания[138].

    Судебная практика всегда исходила из того, что предпочтение при увольнении по сокращению штатов при равных условиях производительности труда и ква­лификации должно предоставляться значительно боль­шему числу категорий работников, чем это непосредст­венно предусмотрено законом[139]. Так, постановлением от

    11    января 1952 г.[140] Пленум Верховного Суда СССР

    разъяснил, что таким преимуществом должны пользо­ваться инвалиды Отечественной войны. При рассмотре­нии конкретных дел судебные органы оказывали пред­почтение в оставлении на работе также в связи с дли­тельным непрерывным стажем[141]; в связи с получением увечья на данном предприятии[142] и т. д. Указанные пра­воположения были восприняты законодателем (см., на­пример, ст. 34 КЗоТ РСФСР)[143].

    Судебной практикой была выявлена потребность установления предельных сроков, в течение которых администрация имела бы возможность реализовать по­лученное от фабзавместкома согласие на увольнение. Пленум Верховного Суда СССР разъяснил, что приме­нительно к п. 25 Типовых правил внутреннего трудово­го распорядка администрация может расторгнуть тру­довой договор по предусмотренным законом основаниям не позднее одного месяца со дня получения согласия фабзавместкома на увольнение работника. Увольнение за нарушение трудовой дисциплины допускается не по­зднее одного месяца со дня обнаружения проступка[144]. Пункт 25 Типовых правил[145], на который сослался Пле­
    нум, содержал положение о том, что «дисциплинарное взыскание налагается не позднее одного месяца со дня обнаружения проступка». Нет сомнений в том, что и увольнение с работы за нарушения трудовой дисципли­ны (как один из видов дисциплинарных взысканий) м;о- жет быть произведено в течение месяца со дня обнару­жения проступка. Однако установление предельного срока реализации согласия ФЗМК на увольнение ра­ботника (к тому же по самым различным основаниям) путем применения по аналогии п. 25 Типовых правил явно неправомерно. В данном случае под видом приме­нения аналогии закона Пленум Верховного Суда пре­высил свою компетенцию. Но целесообразность приня­того решения, по существу, сомнений не вызывала и по­этому получила законодательное закрепление в новых КЗоТ (например, ст. 35 КЗоТ РСФСР).

    Установив, что увольнение с работы по инициативе администрации без согласия фабзавместкома не допу­скается[146], законодатель первоначально прямо не указал на какие-либо организационно-правовые гарантии, на­правленные на неуклонное обеспечение выполнения дан­ного правила. В связи с этим одни судебные работники стали оценивать нарушение ст. 10 как безусловное осно­вание для признания увольнения незаконным, тогда как другие рассматривали вопрос о правильности увольне­ния «по существу». Многие суды отказывали в исках о восстановлении на работе, хотя в самих решениях от­мечали факт нарушения администрацией установленно­го порядка увольнения работника по согласованию с ФЗМК[147]. Поэтому закономерным явилось принятие Пле­нумом Верховного Суда СССР постановления от 30 июня

    1964    г., разъяснившего, что при установлении судом на­рушения администрацией закона о порядке увольнения рабочих и служащих, т. е. без согласия ФЗМК, уволен­ные подлежат восстановлению на работе[148]. Соответст­
    вующее правило получило законодательное закрепление в ст. 18 Основ законодательства о труде и в соответст­вующих статьях КЗоТ союзных республик.

    Также под влиянием судебной практики, например, в ст. 64 КЗоТ РСФСР предусмотрено правило о том, что оплата в двойном размере работы, произведенной в вы­ходной день, допускается, если предоставление другого дня отдыха (отгула) невозможно (в связи с увольнением рабочего, служащего и в других случаях, предусмотрен­ных законодательством)[149].

    Можно также отметить, что в ст. 210 КЗоТ РСФСР была включена норма, заимствованная из судебной практики, предусматривающая, что непосредственно в районном (городском) народном суде рассматривается трудовой спор между работником и администрацией по такому вопросу применения трудового законодательст­ва, который в отношении этого работника предвари- , льно оыл решен администрацией по согласованию с фабзавместкомом в пределах предоставленных им прав.

    Действующее законодательство долгое время не ре­гулировало порядка оплаты вынужденного прогула при признании незаконным перевода работника на другую работу, хотя необходимость в таком регулировании была очевидной. Пытаясь восполнить указанный пробел, Пле­нум Верховного Суда СССР в постановлении от 11 янва­ря 1952 г. (п. 7) разъяснил, что в случае признания пе­ревода незаконным работнику, который, прекратив прежнюю работу, не приступил к новой, время отсутст­вия на работе не оплачивается. При этом Пленум, оче­видно, исходил из того, что ответственность за невыпол­нение приказа администрации во всех случаях должна возлагаться на работника. На основе указанного разъ­яснения на протяжении более пяти лет и решались кон­кретные дела не только судами, но и другими органами, рассматривавшими трудовые споры. В дальнейшем, хотя никаких изменений в законодательство, регулирующее порядок оплаты времени вынужденного прогула, вне­сено не было, Пленум Верховного Суда СССР счел не­
    обходимым дать новое разъяснение. В постановлении от 13 сентября 1957 г. (п. 9) Пленум указал, что, при­знавая перевод работника на другую работу или в дру­гую местность незаконным и восстанавливая работника на прежней работе, суд может взыскать с предприятия, учреждения в пользу работника, не приступившего к но­вой работе, заработную плату за время вынужденного прогула, но не более чем за 20 рабочих дней. Такое ре­шение вопроса являлось принципиально правильным, поскольку действующее законодательство не обязывает работника выполнять незаконное распоряжение адми­нистрации, а предприятие, учреждение не может быть освобождено от обязанности возместить работнику ущерб, возникший в результате незаконных действий администрации. Указанный подход к вопросу и был вос­принят законодателем. В ст. 92 Основ законодательства о труде впервые было установлено, что рабочему или служащему, незаконно переведенному на другую работу и восстановленному на прежней работе, выплачивается по решению или постановлению органа по рассмотрению трудовых споров средний заработок за время вынуж­денного прогула или разница в заработке за время вы­полнения нижеоплачиваемой работы, но не более чем за три месяца.

    Количество примеров, иллюстрирующих влияние су­дебной практики на разработку Основ законодательства о труде и новых КЗоТ, при необходимости можно и уве­личить.

    Возможности использования судебной практики для дальнейшего совершенствования трудового законодательства

    Широкое использование судебной практики при раз­работке Основ законодательства о труде и новых КЗоТ союзных республик еще не означает, что соответствую­щие возможности были реализованы полностью. Многие правоположения, выработанные судебной практикой, могут быть с успехом использованы в процессе приве­дения различных подзаконных актов в соответствие с Основами и новыми КЗоТ.

    Некоторые пути дальнейшего совершенствования законодательства о труде на основе материалов судеб­
    ной практики представляется возможным наметить уже сейчас.

    На наш взгляд, потребность в дополнительном пра­вовом регулировании очевидна в тех вопросах, где су* дебная практика претерпевала коренные изменения без изменения содержания трудового законодательства. Ведь подобное положение явно свидетельствует о недо- статках правотворчества.

    К сожалению, отдельные вопросы такого рода до сих пор не получили должного разрешения. К их числу от­носится, например, вопрос о понятии сверхурочной ра­боты и условиях ее оплаты.

    В свое время, обобщив сложившуюся судебную практику[150], Пленум Верховного Суда СССР в постанов­лении от 30 декабря 1937 г. (п. 13) разъяснил, что при доказанности производства сверхурочных работ с ведо­ма администрации последние подлежат повышенной оплате[151]. Коренное изменение в указанную практику бы­ло внесено постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 11 января 1952 г. Судам предлагалось взыски­вать оплату лишь за те сверхурочные работы, которые производились по распоряжению администрации. В даль­нейшем это положение было повторено в п. 14 поста­новления Пленума Верховного Суда СССР от 13 сен­тября 1957 г. В отменившем его постановлении Плену­ма Верховного Суда СССР от 19 октября 1971 г.1 уже не содержится указания на то, что оплате подлежит лишь сверхурочная работа, выполненная по распоря­жению администрации. Вместе с тем в нем непосредст­венно не предусматривается взыскание оплаты за сверх- урочную работу, произведенную с ведома администра­ции.

    Таким образом, дав в разные периоды несовпадаю­щие разъяснения по рассматриваемому вопросу, Пле­нум в дальнейшем уклонился от каких бы то Ни было рекомендаций на этот счет. К сожалению, содержащее-
    ея в Основах и в новых КЗоТ союзных республик опре* деление понятия сверхурочной работы не дает прямого ответа на рассмотренный вопрос. Лишь в ст. 57 КЗоТ Таджикской ССР содержится определение сверхурочной работы как работы сверх нормального рабочего време­ни, производимой «по распоряжению администрации». В то же время ст. 1 постановления ЦИК и СНК БССР от 15 сентября 1927 г.[152] предусматривает оплату сверх­урочной работы, произведенной не только по распоря­жению, но и с ведома администрации[153]. Представляется, что интересы укрепления социалистической законности требуют урегулирования рассмотренного вопроса в об­щесоюзном законодательстве применительно к тому, как он урегулирован в законодательстве БССР.

    На практике уже давно возникал вопрос, вправе ли работник, предупредивший за две недели администра­цию о своем желании расторгнуть трудовой договор, заключенный на неопределенный срок, отказаться в течение срока предупреждения от поданного заявле­ния.

    Верховный Суд РСФСР в свое время исходил из того, что до истечения двухнедельного срока предупреж­дения об уходе по собственному желанию работник вправе в любое время взять свое заявление обратно или подать новое заявление, отменяющее прежнее, и что при таких обстоятельствах администрация не может его уволить, основываясь на ранее поданном заявле­нии[154].

    Менее устойчивой была позиция Пленума Верховно­го Суда БССР. В постановлении от 26 августа 1970 г. он разъяснил, что работник, предупредивший админи­страцию о своем уходе по собственному желанию, может отозвать свое заявление обратно лишь до издания адми­нистрацией приказа о его увольнении. Однако постанов­лением от 22 декабря 1971 г. указанное выше разъясне­ние было отменено. Последующее разъяснение соответ­ствовало судебной практике, сложившейся в РСФСР.

    В справочной литературе была помещена консульта­ция, утверждающая в категорической форме, что работ­ник в рассматриваемой ситуации может взять свое заяв­ление обратно только с согласия руководителя пред­приятия, учреждения[155].

    Несмотря на подобный разнобой в практике и в спра­вочной литературе, рассматриваемый вопрос не полу­чил разрешения в общесоюзном законодательстве.

    Не урегулирован данный вопрос и большинством КЗоТ союзных республик. В то же время в некоторых КЗоТ дано различное решение рассматриваемого вопро­са. Согласно ст. 41 КЗоТ Литовской ССР работник вправе отозвать свое заявление о расторжении трудо­вого договора только до издания администрацией при­каза о его увольнении в связи с этим заявлением. В со­ответствии же со ст. 34 КЗоТ Армянской ССР и ст. 36 КЗоТ Молдавской ССР работник вправе до истечения срока предупреждения взять свое заявление обратно или подать новое заявление, отменяющее прежнее.

    В таком случае администрация может уволить ра­ботника, если до подачи им заявления, отменяющего первое, на его место приглашен новый работник.

    Со своей стороны Пленум Верховного Суда СССР разъяснил, что работник, предупредивший администра­цию о расторжении трудового договора, заключенного на неопределенный срок, вправе до истечения срока предупреждения отозвать свое заявление, и увольнение в таком случае не производится, если на его место не приглашен другой работник, которому в соответствии с законом не может быть отказано в заключении трудо­вого договора, и в иных случаях, если они предусмотре­ны кодексами законов о труде союзных республик[156]. На наш взгляд, рассматриваемый вопрос целесообразно
    было бы урегулировать в общесоюзном законодатель­стве применительно к тому, как он решен в КЗоТ Ар­мянской и Молдавской ССР.

    Известную сложность представляет на практике воп­рос о возможности зачета полученного работником вы­ходного пособия при выплате ему в дальнейшем зара­ботной платы за время вынужденного прогула, вызван­ного незаконным увольнением.

    В одних случаях суды допускали такой зачет[157], в дру­гих— нет[158]. В связи с этим Пленум Верховного Суда СССР разъяснил, что при взыскании среднего заработка в пользу работника, восстановленного на прежней ра­боте, выплаченное ему выходное пособие подлежит за­чету[159].

    Урегулирование рассматриваемого вопроса в зако­нодательном порядке нам представляется целесообраз­ным.

    Непоследовательно решен, с нашей точки зрения, в законодательстве вопрос о дополнительных основаниях для прекращения трудового договора некоторых кате­горий рабочих и служащих при определенных условиях (см. ст. 106 Основ законодательства о труде, ст. 254 КЗоТ РСФСР). Если большинство таких оснований чет­ко регламентируется законом, то в отношении дополни­тельных оснований прекращения трудового договора при нарушении установленных правил приема на работу здесь сказано лишь о том, что они «могут устанавливать­ся законодательством Союза ССР» и, «в определяемых им пределах, законодательством союзных республик».

    Действующее же законодательство, как известно, по­добных дополнительных оснований не предусматривает1.

    Между тем судебная практика и практика органов прокуратуры выявили круг тех нарушений правил при­ема на роботу, которые служат основанием для прекра­щения трудового договора.

    Так, прекращению на практике, в частности, подле­жат:

    а)    трудовые договоры с молодыми специалистами, если они были заключены с нарушением установленно­го порядка направления на работу молодых специали­стов[160];

    б)    трудовые договоры со специалистами, окончив­шими аспирантуру, если они были заключены с нару­шением установленного порядка направления на работу лиц, окончивших аспирантуру[161];

    в)    трудовые договоры с совместителями, если они были заключены с нарушением действующих правил об упорядочении совместительства.

    Положение, при котором вопросы прекращения тру­дового договора решаются не в соответствии с законом, а на основании сложившейся практики, никак нельзя признать нормальным.

    Возможности дальнейшего совершенствования совет­ского трудового законодательства на основе анализа уже сложившейся судебной практики, разумеется, дале­ко не исчерпываются теми конкретными примерами, ко­торые были приведены выше.

    Следует также учесть, что практика применения судебными органами Основ законодательства о труде и новых КЗоТ союзных республик, несомненно, приве­дет к необходимости конкретизации многих .содержа­щихся в них правовых норм, что даст ценнейший мате­риал для дальнейшего совершенствования трудового законодательства.

    Роль судебной практики в регулировании трудовых отношений

    Судебная .практика может и обязана вырабатывать конкретизирующие правоположения лишь в рамках за­кона[162].

    Однако, как показано выше, недостаточная разрабо­танность трудового законодательства, его некоторое от­ставание от требований жизни[163] приводили в прошлом к тому, что нередко назревшие уточнения, дополнения и даже изменения трудового законодательства проводи­лись в жизнь не путем издания соответствующих норма­тивных актов, а через «установившуюся практику». Такая практика в основном была правильной и разум­ной, но она иногда дополняла нормативные акты или даже отступала от них[164], т. е. фактически временно вы­полняла правотворческие функции[165].

    Как и в других отраслях права, наиболее принципи­альные правоположения, вырабатываемые судебной практикой по трудовым делам, содержатся в руководя­щих разъяснениях Пленума Верховного Суда СССР и пленумов Верховных судов союзных республик. Извест­но, что эти разъяснения обязательны лишь для судов,
    а через них и для спорящих сторон, и для граждан, ор­ганизаций и должностных лиц, которых связывает за­конная сила судебного решения. Необходимо, однако, отметить, что фактическая роль руководящих разъясне­ний Пленума Верховного Суда СССР и пленумов Вер­ховных судов союзных республик по трудовым делам имеет некоторые особенности.

    Дело в том, как уже отмечалось, что судебные орга­ны, по общему правилу, рассматривают трудовые спо­ры лишь в том случае, если они предварительно были рассмотрены комиссией по трудЬвым спорам и фабзав- месткомом. Рассмотрение трудовых споров в комиссиях, ФЗМК и судах представляет собой единую систему их разбирательства, состоящую из трех стадий[166]. При этом рассмотрение опоров в суде (3-я стадия) является за* вершающим. Следовательно, разъяснения Пленума Вер­ховного СуДа СССР и пленумов Верховных судов союз­ных республик, официально обязательные лишь для судебных органов, фактически становятся обязательны­ми и для комиссий, и для ФЗМК. Не случайно, анали­зируя протоколы заседаний комиссий по трудовым спо­рам и постановления ФЗМК, в них зачастую можно встретить ссылки на руководящие разъяснения высших судебных органов, которыми и обосновывается пра­вильность вынесенного решения (постановления).

    В силу недостаточного уровня правовой культуры многих членов комиссий и ФЗМК руководящие разъяс­нения высших судебных органов воспринимаются ими как один из видов подзаконных нормативных актов, обязательных для исполнения всеми органами и лица­ми, осуществляющими правоприменительную деятель­ность[167]. Так, из 100 опрошенных членов комисий и ФЗМК лишь четверо (юристы по профессии) ответили, что разъяснения Пленума Верховного Суда СССР обя­зательны только для судебных органов, 16% опрошен­ных резонно заметили, что, если в своей работе по рас­смотрению трудовых споров они не будут руководство­ваться разъяснениями Пленума, заинтересованная сто­
    рона доведет дело до суда, где спор все равно будет разрешен в соответствии с указанными разъяснениями. А более 80% не усмотрели принципиальной разницы между разъяснениями Госкомтруда и ВЦСПС и разъ­яснениями Пленума Верховного Суда СССР, полагая, что те и другие являются для них обязательными в рав­ной мере.

    Такие результаты опроса позволяют выдвинуть гипо­тезу о том, что указанные выше работники воспринима­ют опубликованные постановления и даже определения высших судебных органов по конкретным делам в ка­честве своеобразных эталонов, соблюдение которых обя­зательно при разрешении аналогичных трудовых спо­ров.

    Для проверки указанной гипотезы 100 слушателям курсов повышения квалификации председателей ФЗМК было предложено решить конкретные казусы по вопро­сам, непосредственно законодательством не урегулиро­ванным, или таким, в которых судебная практика не­сколько отклоняется от требований правовой нормы.

    В частности, предлагалось решить задачу, связанную с возможностью перегруппировки работников при со­кращении штатов, с тем чтобы сохранить наиболее ква­лифицированные кадры. В ответах предлагалось дать ссылки на соответствующие нормативные акты и общее теоретическое обоснование решения. А вот ре­зультаты: 5% слушателей решить задачу не смогли; 89% слушателей ответили, что при сокращении штатов, если должность квалифицированного работника упразд­няется, администрация вправе перевести этого работни­ка (с его согласия) на другую должность, уволив с нее менее квалифицированного работника. Из их числа 65% обосновали свое решение ссылкой на определение Су­дебной коллегии по гражданским делам Верховного Су­да РСФСР по иску Коваленко[168], а 35%—сослались на § 21 Комментария к ст. 47 КЗоТ 1922 года, где содер­жалась ссылка на указанное определение. 6% слушате­лей пришли к выводу о недопустимости перегруппиров­ки работников при сокращении штата, обосновав свое суждение тем, что в противном случае администрация может допустить ничем не ограниченный произвол.

    Как известно, новый КЗоТ РСФСР (ст. 99) устано­вил, что в случае задержки по вине администрации рас­чета с уволенным работником организация обязана уплатить работнику средний заработок за все время за­держки по день фактического расчета. Никаких допол­нительных условий для производства соответствующей выплаты КЗоТ не устанавливает.

    В предложенном же слушателям для решения казу­се дважды подчеркивалось то обстоятельство, что за­держка расчета не служила уволенному работнику препятствием для поступления на другую работу.

    Любопытно, что лишь 27% слушателей решили ка­зус в соответствии со ст. 99 КЗоТ РСФСР и предложи­ли взыскать в пользу работника заработную плату за все время задержки расчета. 61% слушателей указали .на то, что следует оплатить время задержки производ­ства расчета с уволенным работником лишь тогда, ког­да такая задержка послужила препятствием для по­ступления работника .на другую работу. В качестве обоснования решения были даны ссылки на определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда СССР от 26 мая 1949 г. по таску Рабаева[169] или на § 1 комментария к ст. 674 КЗоТ РСФСР 1922 года, где содержалась ссылка на это определение. 12% слушате­лей задачу не решили, подчеркнув, что рассматривае­мый вопрос является .очень опорным.

    Таким образом, проведенное нами выборочное иссле­дование подтвердило обоснованность выдвинутой гипо­тезы[170].

    Судьи в своей повседневной практической деятельно­сти, как правило, .неукоснительно ориентируются на практику вышестоящих судебных органов. Указанная ориентация судебных работников практически не меня­ется даже (в тех случаях, когда те или иные .щравехполю- жения, выработанные судебной практикой вышестоящих судебных органов, .находятся в явном противоречии с нормами действующего законодательства.

    Приведем пример. В постановлении от 25 июня 1958 г. по иску Косенко к Ташкентскому индустриаль­ному техникуму о восстановлении на работе Пленум

    Верховного Суда СССР указал, что увольнение с рабо­ты по требованию профсоюза может быть произведено лишь ло основаниям, предусмотренным в ст. 47 КЗоТ 1922 года, и может быть обжаловано в том же порядке, что и увольнение по инициативе администрации. Пле­нум отметил также, что Положение о порядке рассмот­рения трудовых споров не делает никаких изъятий для разрешения споров лиц, уволенных по требованию проф­союзных органов[171].

    Хотя указанное постановление н не имело общего значения и формально не являлось обязательным при решении в судах подобных дел, оно в корне изменило судебную практику и явилось образцом разрешения аналогичных дел всеми судебными органами.

    Между тем постановление Пленума Верховного Су­да СССР по делу Косенко явно противоречило действу­ющему законодательству, что неоднократно отмечалось в юридической литературе[172]. При этом справедливо под­черкивалось, что увольнение по требованию профсоюза (ст. 49 КЗоТ 1922 г.) является самостоятельным основа­нием увольнения. В доказательство приводилась ст. 90 КЗоТ, предусматривающая в качестве возможной при­чины увольнения, не дающей права на выходное посо­бие, увольнение по ст. 49 КЗоТ. Указывалось и на то, что Положение о порядке рассмотрения трудовых спо­ров не должно и не могло предусматривать каких-либо изъятий для рассмотрения споров лиц, уволенных по требованию профсоюза.

    Дело в том, что это Положение регулирует лишь по­рядок рассмотрения трудовых споров, возникающих между рабочими и служащими, с одной стороны, и ад­министрацией— с другой. При увольнении же по тре­бованию профсоюза никакого спора между работником
    н администрацией не возникает, поскольку требование профсоюза является для администрации юридически обязательным и может быть лишь обжаловано как за­интересованным работником, так и администрацией предприятия, учреждения в вышестоящий профсоюзный орган, решение которого является окончательным[173]. Не­смотря на очевидную убедительность этих аргументов, материалы доктринального толкования практически не оказали заметного влияния на судебную практику. Лишь после введения в действие Основ законодатель­ства о труде и утверждения Госкомтрудом и ВЦСПС 23 июня 1971 г. соответствующего специального разъ­яснения[174] Верховный Суд СССР пересмотрел свою пози­цию.

    В чем же причина стабильности подобной ошибочной судебной практики? Нами были проинтервьюированы по данному вопросу 30 судей г. Москвы и Московской области. Девять из них принимали в свое время участие в разрешении трудовых споров, аналогичных делу Ко­сенко, и разрешили их по образцу упомянутого поста­новления Пленума Верховного Суда СССР. Лишь двое судей сослались на то, что аргументы, изложенные в по­становлении Пленума, казались им убедительными. Все остальные сообщили, что данное постановление служи­ло для них эталоном лишь в силу нежелания иметь отмененные решения.

    Это, разумеется, неправильная позиция. Суды впра­ве и должны руководствоваться законом, а не ориенти­роваться при разрешении аналогичных дел на ошибоч­ное определение по конкретному делу даже такой вы­сокой инстанции, какой является Судебная коллегия или Пленум Верховного Суда СССР. Постановле­ния Пленума, так же как и определения судебных кол­легий, не могут служить эталоном при рассмотрении других аналогичных дел. Такие постановления и опре­деления— лишь примерные ориентиры («прецеденты толкования») для нижестоящих судов в тех случаях, когда в них нет отступлений от закона, а содержится лишь необходимая для решения аналогичных дел его конкретизация. Как уже неоднократно подчеркивалось,
    судебная практика может вырабатывать конкретизиру­ющие лравоположения лишь в рамках применяемого закона. И тем не менее изложенные выше материалы убеждают нас в том, что, если и возможны различные точки зрения по вопросу о том, является ли судебная практика дополнительным вспомогательным средством правового регулирования, то вся полемика в этой плос­кости может вестись лишь в аспекте должного.

    Анализ же фактической роли судебной практики по трудовым делам полностью подтверждает общетеорети­ческий вывод о том, что как итог, результат, судебная практика выступает в виде положений, конкретизирую­щих, а иногда и дополняющих правовые нормы.


    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И СЕМЕЙНОЕ ПРАВО

    Роль судебной практики в восполнении пробелов законодательства о браке и семье

    1.     Среди рассматриваемых судами дел значительное место занимают споры, вытекающие из брачно-семей­ных отношений[175]. По своему характеру эти отношения чрезвычайно индивидуальны и разнообразны, в связи с чем применение к отдельному случаю общей нормы права, рассчитанной на типичные отношения, нередко вызывает большие затруднения. Следовательно, и в этой отрасли права судебная практика имеет большое значе­ние[176].

    Разумеется, в рамках одной работы нет возможности по всем без исключения институтам советского семейно­го права проследить полностью роль судебной практики. Но исследование данного вопроса хотя бы частично, по отдельным группам отношений, раскроет достаточно яркую картину, показывающую роль судебной практи*
    ки в совершенствовании правового регулирования в этой отрасли законодательства.

    2.     Судебная практика протекает в рамках закона; положения, противоречащие действующему законода­тельству, не могут иметь места. В то же время изучение судебной практики, в том числе и наиболее характер­ных ошибок, встречающихся при применения законода­тельства, имеет большое значение. Ошибки далеко не всегда показатель недостаточной квалификации или плохой работы судебных органов. Нередко они свиде­тельствуют о неясности, пробельности закона и даже

    о  его несоответствии требованиям времени.

    В качестве примера можно было бы-привести поло­жения закона, определяющего размер алиментов, взы­скиваемых на детей с их родителей. До издания поста­новления ЦИК и СНК СССР от 27 июня 1936 г. этот размер должен был определяться судами, исходя из по­требностей ребенка и материального положения сторон, в твердой сумме. Между тем практика как народных судов, так и кассационных и надзорных инстанций на­стойчиво определяла алименты не в твердой определен­ной сумме, а в процентном отношении к заработку ответчика[177]. В связи с этим Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 7 июня 1934 г. разъяснил: «При -определении размера алиментов суды должны, учитывая материальное, семейное, социальное положе­ние родителей, стремиться к тому, чтобы полностью обеспечить все необходимые потребности по пропита­нию и воспитанию ребенка. Между тем, определение размеров алиментов в процентном отношении к зарпла­те базируется на искусственном, механическом подходе без учета действительных потребностей ребенка приме­нительно к материальному, семейному и социальному положению родителей. На практике это может создать присуждение явно преувеличенных сумм, которые не вызываются необходимыми потребностями ребенка и по существу создают возможность наиболее благоприятных условий существования одного из супругов за счет дру­
    гого супруга. Поэтому определение размера алиментов с зарплаты должно производиться в твердо установлен­ной сумме, обеспечивающей необходимые потребности ребенка и определяемой в зависимости от материально' го, семейного и социального положения ответчика»[178].

    Это разъяснение соответствовало закону[179]. В то же время для нас сейчас очевидно, что оно не соответство­вало жизненным потребностям. Именно поэтому спустя всего два года ЦИК и СНК СССР издают закон, кото­рым кардинально меняется принцип определения али­ментов[180], т. е. устанавливается взыскание алиментов в долях к заработку родителей. Этот вопрос был предме­том оживленной дискуссии при разработке Основ зако­нодательства о браке и семье, и, как известно, зако­нодатель пришел к выводу, что определение али­ментов в доле к заработку (доходу) ответчика провере­но и оправдано жизнью и наиболее полно обеспечивает интересы детей. Именно такой порядок и установлен ныне действующим законодательством. Необходимость его введения была выявлена судебной практикой.

    3.    До принятия союзными республиками ныне дей­ствующих кодексов о браке и семье в законодательстве

    о  браке и семье отсутствовали нормы об исковой давно­сти. Этот пробел закона вынуждена была восполнять судебная практика.

    В КЗоБСО РСФСР (до внесения в него изменений в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г.) о давностном сроке говори­лось лишь в одном случае, а именно: лицу, записанному по заявлению матери отцом ребенка, предоставлялось право оспорить произведенную запись в течение годич­
    ного срока (ст. 29)[181]. В постановлении Пленума Верхов­ного Суда СССР от 15 ноября 1939 г. «О судебной прак­тике по делам о признании отцовства и о взыскании средств на содержание детей» в связи с этим обраща­лось внимание судов на то, что, «если ответчик, запи­санный при регистрации рождения ребенка отцом по­следнего, получил извещение о такой записи и без ува­жительных причин в установленный законом срок не предъявил иска о признании этой записи неправильной, суд не должен входить в обсуждение вопроса, является ли ответчик отцом ребенка, и разрешает только иск об алиментах»[182].

    О   сроках, в течение которых запись могла быть оспо­рена другими лицами, никаких указаний не имелось. Одно время практика считала необходимым применять установленный ГК трехгодичный срок давности. Так, по делу по иску гр-ки Василенко к гр-ну Сыч об уста­новлении отцовства и взыскании алиментов Пленум Верховного Суда РСФСР вынес постановление, в кото­ром указал, что поскольку отцом ребенка был записан муж истицы, постольку эта запись «могла быть оспоре­на гр-ном Сыч в течение годичного срока со дня полу­чения извещения загса о регистрации его отцом ребен­ка, а другими заинтересованными в этом лицами в течение общего давностного срока — 3 года». Так как иск был предъявлен по истечении пяти лет, все судеб­ные решения были отменены и дело за пропуском дав­ностного срока дальнейшим производством прекращено[183].

    Впоследствии положительное отношение к примене­нию давностных сроков по требованиям матери об уста­новлении отцовства в тех случаях, когда в книгах запи­си актов гражданского состояния отцом уже было запи­сано другое лицо, изменилось, и суд~ принимал к рас­смотрению такие требования независимо от истечения какого-либо срока. Например, в одном из определений Верховного Суда РСФСР было указано: «Независимо от срока, прошедшего со дня регистрации рождения ребенка, мать ребенка вправе предъявить иск о призна-

    нии отцовства и об алиментах и не к тому лицу, которое записано отцом в книгах загса, и суд не должен отка­зывать в таком иске на том лишь исключительно осно­вании, что отцом ребенка записан не ответчик, а другое лицо»1.

    После издания Указа Президиума Верховного Сове­та СССР от 8 июля 1944 г., в соответствии с которым мать, не состоящая в зарегистрированном браке, не имела права обращаться с иском об установлении от­цовства, ст. 29 КЗоБСО РСФСР была отменена. В прак­тике встал вопрос о том, в какой срок муж матери, за­писанный отцом рожденного ею ребенка, вправе остю- рить произведенную запись, если не считает себя отцом ребенка. В связи с этим Пленум Верховного Суда СССР I в постановлении от 4 августа 1950 г. разъяснил, что такие иски «могут быть предъявлены в суде по месту жительства ответчика в пределах общего срока исковой давности, установленной ГК союзных республик и ис­числяемой с того момента, когда истцу стало известно I о регистрации ребенка на его имя»2.

    Таким образом, суд по аналогии применил нормы гражданского законодательства3.

    В названном постановлении Пленума было повторе­но и выработанное ранее судебной практикой правило

    (            1 «Советская юстиция» 1937 г. № 10/11, стр. 113. В таких слу­

    чаях указывалось на необходимость привлечения лица, записанного отцом, в качестве соответчика (см., например, «Сборник действую­щих постановлений Пленума Верховного Суда СССР и определений коллегий Верховного Суда СССР. Второе полугодие 1939 г.», Юриз­дат, 1941, стр. 127).

    ,           2 «Сборник действующих постановлений Пленума Верховного

    Суда СССР. 1924—1951 гг.», Госюриздат, 1952, стр. 179.

    3    Как представляется, в настоящее время, поскольку в соответ­ствии со ст. 2 Основ гражданского законодательства семейные от­ношения регулируются семейным законодательством, применять к этим отношениям по аналогии нормы гражданского законодатель­ства нельзя. Исключение составляют те случаи, когда нормы семей-

    *                ного законодательства содержат прямую отсылку к нормам граж­данского законодательства. Такова точка зрения и судебной прак­тики. Например, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР г от 1 декабря 1966 г. по делу Фроловых, в частности, указано на то, что Пленум Верховного Суда Белорусской ССР «нарушил ст. 2 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных рес­публик, применив к семейным отношениям нормы, регулирующие условия действительности сделки в гражданских отношениях» («Бюллетень Верховного Суда СССР» 1967 г. № 2, стр. 37).

    о  сроках по требованиям о присуждении алиментов и взыскании задолженности по алиментным платежам[184].

    Судебная практика выявила, таким образом, имев­шийся в законодательстве пробел, а выработанные ею положения оказали прямое влияние на решение законо­дателем вопроса о возможности применения исковой давности по спорам, вытекающим из брачно-семейных отношений. Во вновь принятые всеми союзными респуб­ликами кодексы о браке и семье включены главы, по­священные исковой давности. Как общее правило, уста­новлено, что на требования, вытекающие из брачно­семейных отношений, исковая давность не распростра­няется. Исключения сделаны для трех случаев: требо­вания о разделе общего имущества супругов, оспарива­ния записи об отцовстве (или материнстве) и взыска­ния алиментов за прошлое время[185].

    Для лиц, записанных в качестве отца или матери ребенка, срок оспаривания произведенной записи уста­новлен в один год (напомним, что именно такой срок предусматривала в свое время ст. 29 КЗоБСО РСФСР[186].

    Новое законодательство восстановило право обра­щаться в суд с иском об установлении отцовства к лицу, с которым мать ребенка не состояла в браке. Поскольку исковая давность к требованиям, вытекающим из брач­ных и семейных правоотношений, применяется лишь в случаях, прямо предусмотренных законом, с несомнен­ностью следует, что на требования об установлении от­
    цовства правила об исковой давности не могут быть распространены. Тем не менее на практике некоторые сомнения и на этот счет возникали, в связи с чем поста­новлением Пленума Верховного Суда РСФСР от 21 февраля 1973 г. было разъяснено: «Иск об установле­нии в судебном .порядке отцовства в отношении ребенка, родившегося после 1 октября 1968 года, может быть предъявлен лицами, перечисленными в ст. 48 КоБС, в любое время после его рождения, поскольку срок дав* ности по делам такого рода Кодексом о браке и семье не предусмотрен»[187].

    4.     В законодательстве всех союзных республик (кроме УССР) отсутствовали нормы, предусматривающие воз­можность восстановления в родительских правах лиц, лишенных эгих прав по суду. Отсутствие таких норм понималось некоторыми судами как невозможность восстановления в родительских правах. Верховный Суд РСФСР в постановлении от 5 августа 1963 г. на основе общих положений закона, устанавливающего, что любые вопросы, касающиеся несовершеннолетних детей, разре­шаются исходя из их интересов, разъяснил, что в тех случаях, когда условия, .послужившие основанием для лишения родительских прав, изменились и восстановле­ние в правах не будет противоречить интересам ребен­ка, вопрос о восстановлении может быть разрешен су­дом в общеисковом порядке. В постановлении подчер­кивалось, что «только интересы детей могут являться основанием для удовлетворения иска». Таким образом, изменение условий жизни родителя само по себе не может явиться основанием для восстановления его в ро­дительских правах. Именно так решен вопрос всеми вновь принятыми кодексами о браке и семье союзных республик1. В данном случае судебная практика при­бегла к аналогии права.

    Детализация судебной практикой брачно-семейных норм и их истолкование

    1. Теперь остановимся на рассмотрении волроса о детализации судебной практикой отдельных норм зако­на и их истолковании.

    Выше было отмечено, что в соответствии -с постанов­лением ЦИК и СНК СССР от 27 июня 1936 г. родители обязывались уделять детям часть получаемой заработ­ной платы в виде твердых ее отчислений, размеры кото­рых определялись числом детей. Следуемая на содер­жание детей часть ([/4, ’/з, '/2) определялась безотноси­тельно к потребностям каждого отдельного ребенка, от заработной платы (материального положения) родите­ля, требующего выплаты алиментов. В отношении кол­хозников исчисление производилось в трудоднях по тем же нормам. В постановлении упоминались только заработная плата и выплаты по трудодням, но на прак­тике удержание всегда распространялось и на другие виды выплат и доходов[188]. Возникал, однако, вопрос, из каких именно выплат (или доходов, кроме заработной плах-ы) при взыскании присужденных алиментов следу­ет удерживать определенную судом часть. Выявилось также, что в тех случаях, когда заработок (доход) пла­тельщика носит меняющийся, неравномерный характер, удержание алиментов в доле к такому заработку ставит взыскателя в затруднительное положение, поскольку выявление отдельных сумм, получаемых плательщиком, для взыскателя чрезвычайно затруднительно. Кроме того, такой способ взыскания не обеспечивал равномер­ное периодическое получение средств на содержание детей.

    Практика в этих случаях стала прибегать к опреде­лению алиментов в твердой сумме, размер которой устанавливался применительно к предусмотренным за­коном долям из расчета У12 части всего годового дохода плательщика[189]. Выработанные судебной практикой поло­жения нашли закрепление в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 4 августа 1950 г.[190]. В нем перечислялись те виды выплат, которые должны учиты­ваться при удержании присужденной судом части зара­ботка ответчика. Таким образом, закон был конкрети­зирован в соответствии с общим принципом, положен­ным в его основу. Такая конкретизация способствовала правильному правовому регулированию алиментных отношений.

    При проведении последней кодификации в 1968—

    1969     годах законодатель пришел к выводу о необходи­мости детализировать непосредственно в законодатель­стве те виды выплат, которые учитываются при взыска­нии алиментов. В связи с этим в Основах законодатель­ства о браке и семье Совету Министров СССР было да­но поручение установить порядок определения видов заработка (дохода), подлежащих учету. Постановлени­
    ем Совета Министров
    СССР от 9 декабря 1968 г.[191] издание соответствующего акта было отнесено к компетенции Государственного комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы совместно с ВЦСПС, которые в январе 1969 года приняли такой акт[192]. Необходимость издания данного акта была, таким образом, подсказана судебной практикой, а выработан­ные ею положения легли в его основу.

    Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 4 августа 1950 г. предусматривало также в интересах детей возможность в отдельных случаях определять алименты в.твердой денежной сумме. Представляется, что это разъяснение не выходило бы за рамки закона, если бы соответствовало принципу, который лежал в ос­нове самого закона (взыскание определенной доли без­относительно к потребностям ребенка и материальному положению другого родителя), и лишь конкретизирова­ло бы данную норму для тех случаев, когда буквальное применение закона поставило бы детей и матерей в за­труднительное положение и не обеспечивало бы интере­сов ребенка. Однако Пленум указал, что в этих случаях алименты определяются в твердой сумме «с учетом ин­тересов ребенка и материального положения сторон», тем самым создав по существу новую норму, в основу которой был положен совершенно иной принцип опре­деления размера алиментов, неизвестный действующему законодательству.

    В настоящее время возможность определения в неко­торых случаях алиментов в твердой сумме предусмот­рена непосредственно законом. Действующее законода­тельство предусматривает единый принцип определения размера алиментов безотносительно к тому, устанавли­ваются ли они в доле к заработку или в твердой сумме. В последнем случае суд устанавливает их размер хотя и в твердой сумме, но исходя из предполагаемого заработ­ка применительно к общим положениям. Итак, в данном случае выработанные судебной практикой положения не были восприняты законодателем.

    Можно указать и на другие примеры истолкования судами нормы о взыскании алиментов в доле заработка обязанного лица, без которых данная норма не получи­ла бы своего правильного применения. Так, постановле­нием Пленума Верховного Суда СССР № 2/5/у от 22 ян­варя 1942 г. было разъяснено, что соответствующая доля удерживается с ответчика исходя не из всей начислен­ной ему заработной платы, а лишь из той суммы, кото­рая причитается после удержания из заработной платы всех налогов и сборов, которыми он облагается по его заработной плате[193]. Понятие «заработная плата» было истолковано ограничительно, такое толкование соответ­ствует смыслу закона, который, как указывалось, обя­зывает родителей уделять детям определенную часть от тех сумм, которые данный родитель сам получает.

    Сомнение вызывал вопрос о том, в какой части дол­жен определяться размер алиментов, когда к ответчи­ку предъявлены требования двумя матерями: имеет ли право каждая из них на получение части заработка (дохода) на ребенка или исходя из общего числа детей алименты следует установить в размере ’/з и соответ­ственно на содержание каждого ребенка взыскивать по ’/б? Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 9 марта 1939 г. разъяснило, что размер алиментов дол­жен определяться исходя из общего числа детей[194].

    В то же время судебная практика всегда придержи­валась того взгляда, что дети, проживающие совместно с плательщиком и находящиеся на его иждивении, не должны приниматься во внимание при определении раз­мера алиментов на других отдельно от него проживаю­щих детей. Предъявление женой ответчика иска о взы­скании алиментов рассматривалось как действие, имев­шее своей целью уменьшить установленный законом размер алиментов, т. е. как попытка использовать свое субъективное право не в соответствии с его назначени­ем и в нарушение интересов детей, которых обязан
    содержать ответчик. Поэтому Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 4 августа 1950 г. обратил внимание судов на следующее: в иске о взыскании али­ментов должно быть отказано, если будет установлено, что требование об алиментах предъявлено лишь с целью добиться в обход закона снижения алиментов, выплачиваемых ответчиком на детей от другой матери (п. 3)>.

    Такое разъяснение в настоящее время содержится в постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от

    21     февраля 1973 г. Это положение применяется и суда­ми других республик. В то же время изучение судебной практики в свое время показало, что в некоторых слу­чаях дети, проживающие совместно с плательщиком, могут оказаться значительно хуже материально обеспе­ченными по -сравнению с детьми, на которых выплачи­ваются алименты. В связи с этим в ч. 2 ст. 22 Основ за­конодательства о браке н семье предусмотрена возмож­ность снижения в таких случаях установленного зако­ном размера алиментов. Эта норма, необходимость принятия которой была подсказана судебной практи­кой, в свою очередь потребовала детализации, посколь­ку оставляла нерешенным вопрос о том, какими крите­риями должен руководствоваться суд при сопоставле­нии материального положения детей, проживающих со­вместно с ответчиком, и детей, не проживающих с ним. Такая детализация, исходя из общего принципа опреде­ления алиментных платежей, была дана в постановле­нии Пленума Верховного Суда СССР от 4 декабря

    1969     г.[195]. Общий принцип, как отмечалось, заключается в том, что заработок взыскателя не оказывает влияния на размер алиментов. В соответствии с этим положени­ем в названном постановлении разъяснено, что для сравнения материального положения детей принимает­ся во внимание лишь заработок плательщика и нали- [

    I

    чие тех нетрудоспособных членов его семьи, которых он обязан содержать по закону.

    I                  2. Как известно, в нашем законодательстве не уста-

    I новлено не только исчерпывающего, но даже примерно­го перечня оснований для расторжения брака. Един­ственным основанием признается распад семьи и не­возможность ее восстановления[196]. Брак расторгается, [ говорит ч. 4 ст. 14 Основ законодательства о браке и ' семье, «если судом будет установлено, что дальнейшая совместная жизнь супругов и сохранение семьи стали невозможными». В нашей литературе подчеркивается правильность такого решения[197]. Действительно, одни и } те же факты в зависимости от конкретных обстоя­тельств каждого дела и индивидуальных особенностей | супругов в одном случае свидетельствуют о действи­тельном распаде семьи, в другом не исключают воз­можности примирения супругов и восстановления семьи. Поэтому детализация закона в данном случае была бы только вредна[198].

    Такое решение законодателя, как правильно отме­тил Г. М. Свердлов, «высоко поднимает правотворче­скую роль судебной практики в этих делах и делает

    исключительно важным ее теоретическое обобщение»[199]-. Законодатель установил лишь оценочный критерий и предоставил суду возможность наполнить его конкрет­ным содержанием.

    Поскольку установление конкретного перечня осно­ваний для расторжения брака не предусмотрено законо­дателем, такой .перечень не щожет быть выработан и судебной практикой[200]. Однако судебная практика пока­зывает, как следует оценивать те конкретные факты, на которые ссылаются супруги при предъявлении требова­ния о расторжении брака. Исходя из общих принципов законодательства о браке и семье и из смысла нормы, устанавливающей основание расторжения брака, мож­но прийти к выводу, какие факты сами по себе не явля­ются свидетельством распада семьи, не исключают воз­можности ее восстановления и, следовательно, как пра­вило, должны влечь за собой отказ в иске. В связи с этим Верховный Суд СССР разъяснил, что «временный разлад в семье и конфликты между супругами, вызван­ные случайными причинами, а также не обоснованное серьезными доводами нежелание одного или обоих супругов продолжать брак не могут считаться доста­точным основанием к расторжению брака»[201].

    Правильное применение норм о расторжении брака потребовало толкования некоторых из этих норм. Так, ст. 14 Основ законодательства о браке и семье при на­личии взаимного согласия супругов, не имеющих несо­вершеннолетних детей, допускает расторжение брака в органах загса. Эта норма вызвала разноречивые толко­вания на практике в отношении понятия «несовершенно­летние дети». Некоторые суды полагали, что только

    наличие общих детей служит препятствием к расторже­нию брака в органах загса, другие считали, что брак не может быть расторгнут и при том условии, что у одно­го из супругов имеются несовершеннолетние дети от первого брака. Сомнение вызывало также толкование этой нормы при наличии не родных, а усыновленных детей.

    Правила ст. 14 Основ воспроизведены в ст. 38 КоБС РСФСР.

    Верховный Суд РСФСР, обобщив судебную практи­ку, в постановлении от 21 февраля 1973 г. разъяснил, что только наличие общих детей, в том числе усынов­ленных супругами, служит препятствием для расторже­ния брака в органах загса. В тех случаях, когда у одно­го из супругов имеются дети, родителем или усынови­телем которых не является второй супруг, наличие не­совершеннолетних детей не делает обязательным рас­смотрение дела о расторжении брака в суде.

    Одной из основных задач семьи является воспитание детей (ст. 1 Основ и ст. 1 КоБС). Именно для обеспе­чения интересов воспитания детей в первую очередь закон требует судебной проверки основания расторже­ния брака. Очевидно, что, если отчим (или мачеха) не желают продолжения брака, нет оснований рассчиты­вать на надлежащее их отношение к воспитанию чужо­го ребенка и не в интересах последнего принуждать

    I           супругов к продолжению семейной жизни. Поэтому [ такое ограничительное толкование, исходящее из общих ! задач и принципов семейного законодательства, несом- | не'нно, правильно выражает заложенную в рассматри- ! ваемой норме мысль законодателя.

    Ранее действовавшее законодательство оставляло открытым вопрос о том, с какого момента брак счита­ется прекращенным. Судебная практика исходила из того, что примирение супругов возможно и после выне­сения решения суда о расторжении брака, а потому • целесообразно отдалить момент признания брака рас­торгнутым, предоставив супругам еще одну возмож­ность обдумать свои взаимоотношения и сохранить семью. В практике было выработано положение, соглас­но которому брак признавался расторгнутым только с момента регистрации расторжения брака на основании решения суда в органах загса. Это положение вошло в

    качестве законодательной нормы во в-се новые кодексы

    о  браке и семье союзных республик[202].

    3.     Особенно большое значение имеет судебная прак­тика рассмотрения споров по поводу имущественных от­ношений супругов. В советской семье основными яв­ляются личные взаимоотношения ее членов, имуществен­ные отношения подчинены им и носят вспомогательный характер. В то же время характер личных отношений не дает возможности их исчерпывающего урегулирования правовыми нормами. Здесь в основном устанавливаются лишь общие задачи и принципы. Значительно большую роль в личных отношениях играют нормы морали. Кро­ме того, принудительное исполнение лежащих на супру­гах личных обязанностей, как правило, неосуществимо.

    Что касается имущественных отношений, то они мо­гут быть исчерпывающе урегулированы законодатель­ством. Решение суда по спорам об имуществе может быть принудительно исполнено. Те или иные имущест­венные права и обязанности членов семьи устанавлива­ются законодателем исходя именно из тех общих задач, которые должна выполнять семья в социалистическом обществе. Поэтому точное исполнение лежащих на чле­нах семьи, в том числе и на супругах, имущественных обязанностей воспитывает в них должное отношение к выполнению семейного долга. •

    Судебная практика сыграла значительную роль в выработке основного принципа, на котором строятся имущественные отношения супругов.

    Как известно, первым семейным кодексом (КЗАГС 1918 г.) все имущество, принадлежащее супругам, как добрачное, так и приобретенное в браке, считалось раздельной собственностью каждого из них. Принцип раздельности имущества супругов существовал и в до­
    революционном русском праве[203]. Менять это положение, которое, как казалось, подчеркивало полное равенство и независимость обоих супругов, законодатель в то время нё стал. Представляется, что такое решение было вы­звано, кроме того, некоторой недооценкой роли семьи и роли имущественных отношений не только в буржу­азной, но и в пролетарской семье.

    К- А. Граве показал, почему принцип раздельности имущества не соответствовал требованиям того време­ни (и не соответствует условиям социалистического об­щества вообще) и почему судебная практика стала от него отходить, пытаясь истолковать ст. 105 КЗАГС не в соответствии с ее буквальным смыслом[204]. Так, ГКК Верховного Суда РСФСР в определении по делу, рас­смотренному в 1924 году (супруги спорили о праве соб­ственности на жилой дом, приобретенный мужем в течение брака), указала, что в силу ст. 105 КЗАГС брак не создает общности имущества, что следует понимать как относящееся, с одной стороны, к имуществу, при­обретенному супругами до вступления в брак, и, с дру­гой стороны, приобретенному во время состояния в бра­
    ке, ло без .всякого участия другого супруга; что же касается имущества, приобретенного супругами сов­местно, то таковое имущество может быть на основании ст. 61 и следующих статей ГК признаваемо в соответ­ствии с фактическими обстоятельствами дела общей собственностью. Это соображение находит себе под­тверждение в ст. 106 КЗАГС, дающей возможность суп­ругам вступать между собой во все дозволенные зако­ном договорные отношения[205].

    В КЗоБСО 1926 года был установлен принцип ■общности всего нажитого в течение брака имущества, в то же время сохранено правило о раздельности иму­щества, принадлежавшего каждому из супругов до вступ­ления в брак. Такое решение вопроса оправдало себя на практике, и этот принцип вновь провозглашен Осно­вами законодательства о браке и семье.

    Редакция ст. 10 КЗоБСО РСФСР 1926 года была предельно краткой: в ней не детализировалось, что сле­дует понимать под словом «имущество», не пояснялось понятие «нажитое», не давалось указаний, чем следует руководствоваться при определении долей супругов в общем имуществе[206], и т. д.

    Разумеется, если бы судебной практикой не были выработаны по всем возникающим вопросам опреде­ленные положения, норма закона не нашла бы надле­жащего 'применения, а субъективные права граждан необходимой защиты.

    До 1969 года по всем этим вопросам не было изда­но руководящих разъяснений Пленума Верховного Су­да СССР и Пленума Верховного Суда РСФСР. В поста­новлениях этих судов разрешались лишь процессуаль­ные вопросы: возможность предъявления требования о разделе имущества независимо от требования о рас­торжении брака, необходимость выделения исков о раз­деле имущества между супругами, если раздел затра-
    гнвает права третьих лиц[207], и некоторые другие. По иным вопросам имелись .постановления и определения по от­дельным делам, которые стали образцом для разреше­ния аналогичных споров и отражали выработанные судебной практикой положения. Только в постановле­нии Пленума Верховного Суда СССР от 4 декабря

    1969     г. и в постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 21 февраля 1973 г. содержатся разъяснения по некоторым вопросам, касающимся существа этих отношений.

    Еще в 1930 году было опубликовано определение Верховного Суда РСФСР, в котором указывалось, что вещи, имеющие назначением специальное обслуживание одного из супругов, не подлежат разделу[208]. Такие вещи судебная практика относила к раздельному имуществу супругов. В то же время предметы роскоши, хотя бы и находившиеся в индивидуальном пользовании одного из супругов, всегда относились к общему имуществу супругов[209]. Из этих положений исходили не только суды Российской Федерации; аналогичные выводы были сде­ланы и судами других союзных республик. В настоящее время в КоБС всех союзных республик включены эти правила (ст. 22 КоБС РСФСР и соответствующие ста­тьи семейных кодексов других союзных республик). В ст.

    22     КоБС РСФСР имеется, кроме того, правило, предус­матривающее, что раздельное имущество каждого из су­пругов может быть признано их общей собственностью, если будет установлено, что в течение брака были произ­ведены вложения, значительно увеличившие стоимость этого имущества (капитальный ремонт, достройка, пе­реоборудование и т. п.). И эта норма закрепляет поло­жения[210], выработанные многолетней судебной прак­тикой.

    Судебная практика под понятием «нажитое имуще ство» всегда понимала только имущество, приобретен­ное в результате деятельности супругов. Соответственно имущество, приобретенное по безвозмездным сделкам (дарение, наследование), исключалось из состава обще­го имущества и признавалось раздельной собственно­стью того из супругов, кому оно было подарено или пе­решло по наследству. По одному из дел судом был признан недействительным договор дарения дома вви­ду того, что собственник дома Корчагин подарил его без согласия своей жены Дженковой. С учетом того, что спорный дом был получен Корчагиным в дар от его отца, Судебная коллегия по гражданским делам Вер­ховного Суда СССР отменила решение суда, указав в определении: «Нельзя согласиться с решением суда и в части расторжения договора дарения дома от 28 янва­ря 1950 г., так как этот договор прав Дженковой также не затрагивает, поскольку к имуществу, перешедшему к одному из супругов в порядке дарения, требования ст. 10 КЗоБСО РСФСР (в смысле признания этого иму­щества общим) неприменимы»1.

    Аналогичный вывод был сделан судебной практикой и в отношении имущества, перешедшего к одному из супругов в порядке наследования, хотя бы такой пере­ход имел место в течение брака. Имущество, получен­ное по наследству, признавалось личной собственностью супруга-наследника.

    Эти положения нашли прямое выражение в нормах новых кодексов о браке и семье (см. ст. 22 КоБС РСФСР и соответствующие статьи семейных кодексов других союзных республик).

    Статья 10 КЗоБСО РСФСР, как уже отмечалось, не содержала указаний на то, чем должен руководство­ваться суд, определяя доли супругов в общем имуще­стве. Исходя из общего принципа полного равенства обоих супругов в их правах и обязанностях, вытекаю­щих из брака, суды, как правило, производили раздел имущества на равные доли, допуская отступление от начала равенства лишь при наличии особых обстоя­тельств. «Согласно ст. 10 КЗоБСО РСФСР размер при­надлежащей каждому супругу доли в общем имуществе в случае спора определяется судом, однако следует признать, что если суд приходит к убеждению, что суп­руги имеют право на неравные доли в имуществе, то соображения суда должны быть мотивированы ссылкой на такие доказательства, которые подтверждали бы правильность сделанных судом выводов»[211].

    Достаточного единства в решении вопроса о том, ка­кие именно обстоятельства должны служить основани­ем к определению доли супругов в неравном размере, в судебной практике не было. Иногда таким основанием считалась разная степень трудовых и денежных вложе­ний. Подобный подход подвергался критике в литерату­ре[212]. В отдельных определениях основанием как для того или иного распределения конкретных вещей, так и для определения самих долей признавалось наличие детей[213].

    Этот вопрос нашел разрешение в новом законода­тельстве. Статья 12 Основ законодательства о браке и семье устанавливает, что доли супругов в имуществе, являющемся общей совместной собственностью супру­гов, признаются равными. Отступление от начала ра­венства возможно в отдельных случаях с учетом инте­ресов несовершеннолетних детей или заслуживающих внимания интересов одного из супругов. Таким образом, размер участия в приобретении того или иного имуще­ства сам по себе не может служить основанием для отхода от начала равенства[214].

    Надо отметить, что применение нового законодатель­ства вызвало необходимость разъяснения судебной практикой таких общих оценочных понятий, данных в ст. 12, как «интересы детей» и «заслуживающие внима­ния интересы супругов». В постановлении Пленума Вер­ховного Суда СССР от 4 декабря 1969 г., однако, не да­ется достаточного разъяснения этих понятий. Пункт 14 названного постановления, по существу, только напоми­нает судам о необходимости учитывать при разделе
    имущества интересы детей и супруга. Лишь в отноше­нии супругов отмечается, что нетрудоспособность одно­го из них может быть признана основанием для увели­чения его доли.

    Судебная практика постепенно вырабатывает поло­жения, разъясняющие указанные понятия. Можно сде­лать вывод, что в настоящее время судебная практика под интересами детей понимает не самый факт остав­ления у данного супруга детей, а необходимость созда­ния детям благоприятных материально-бытовых усло­вий воспитания, если это не может быть обеспечено без соответствующего увеличения доли того супруга, с ко­торым дети остались проживать[215].

    4.     Сказанное далеко не исчерпывает всех вопросов, по которым судебной практикой выработаны положе­ния, обеспечивающие надлежащее правовое регулиро­вание брачно-семейных отношений; не были приведены все нормы, применение которых требует дальнейших разъяснений.

    Представляется, однако, что рассмотренные приме­ры в достаточной степени выявляют роль судебной практики в этой отрасли законодательства.


    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И КОЛХОЗНОЕ ПРАВО

    1.    В процессе своей многообразной деятельности колхозы вступают в правоотношения с различными ор­ганизациями и лицами. Нередко между ними возникают споры, вытекающие из этих правоотношений. Характер­ней чертой таких споров является то, что одной из сторон в них выступает колхоз. Суды рассматривают большое число подобных споров. Таких категорий дел в судах насчитывается более 20.

    •Колхоз — сложный производственный и хозяйствен­ный организм. В соответствии с законодательством, в том числе с Примерным Уставом, он ведет разносто­роннюю производственно-хозяйственную и финансовую деятельность. Законодательство, регулирующее отноше­ния с участием колхозов, обширно и многообразно.

    Следует подчеркнуть, что отношения, в которые вступает колхоз, регламентируются не только колхоз­ным правом. (Колхозное право, как известно, регулиру­ет лишь колхозные отношения.) Многие стороны дея­тельности колхозов охватываются другими отраслями права — гражданским, земельным, трудовым, админи­стративным, финансовым и пр. Соответственно эти отношения являются гражданско-правовыми, земельно­правовыми, административно-правовыми, финансово­правовыми отношениями и трудовыми правоотношения­ми. Поэтому в науке колхозного права совершенно правильно разграничивается колхозное законодатель­ство и законодательство о колхозах как более широ­кая область законодательства, включающая и акты колхозного законодательства, и акты других отраслей законодательства, относящиеся к колхозам и охваты­вающие все отношения, одной из сторон которых яв­ляется колхоз.

    В процессе регулирования отношений по организа­ции и деятельности колхозов, в применении законода­тельства о колхозах и его совершенствовании большую роль играет судебная практика.

    Судебная практика означает непосредственное при­менение судами законодательства о колхозах и его кон­кретизацию, что в свою очередь оказывает большое влияние на совершенствование законодательства о кол­хозах.

    Известное влияние на практику регулирования дея­тельности колхозов оказывают обобщения и обзоры судебной практики, имеющие своей целью обеспечение правильного, единообразного применения закона.

    Следует отметить, что судебная практика по разре­шению споров с участием колхозов широко освещалась и освещается в юридической литературе — монографи­ческой, в специальных научно-практических и методиче­ских пособиях, комментариях, в журнальных статьях[216]. Однако основное внимание обращалось на то, как в су­дебной практике применяется законодательство о кол­хозах— правильно или неправильно, имелись ли в судах ошибки при разрешении споров с участием; колхозов. Вопросы конкретизации закона при разрешении судами таких дел почти не освещались. Не рассматривался так­же вопрос о роли судебной практики в совершенствова­нии законодательства о колхозах.

    2.    В истории развития судебной практики по рас­смотрению колхозных споров принималось несколько специальных постановлений Пленума Верховного Суда СССР, постановлений пленумов Верховных судов союз­
    ных республик. Среди них следует назвать постановле­ния Пленума Верховного Суда СССР от 14 августа 1942 г. «О судебной практике по гражданским колхоз­ным делам», от 5 мая 1950 г. «О судебной.практике по гражданским колхозным делам», от 26 марта 1960 г. «О судебной практике по гражданским колхозным де­лам»[217]; ныне действующее постановление — от 6 октября 1970 г. «О применении судами законодательства при разрешении споров, одной из сторон в которых является колхоз»[218]. Пленумом Верховного Суда СССР принима­лись также постановления, которыми вносились соот­ветствующие изменения в названные выше постановле­ния (например, от 31 марта 1962 г., от 28 июня 1963 г., от 23 октября 1963 г., от 24 июня 1968 г.), Принимались, кроме того, постановления Пленума Верховного Суда СССР по отдельным категориям гражданских колхозных дел (например, от 29 июля 1943 г. «О рассмотрении су­дами дел о разделе и выделе имущества колхозных -и единоличных крестьянских дворов в тех случаях, когда член двора находится в Красной Армии или Военно- Морском Флоте»)[219]. Выносились постановления по кол­хозным делам и пленумами Верховных судов союзных республик (например, в РСФСР от 1 августа 1964 г. «Об улучшении работы судов по рассмотрению граж­данских колхозных дел»)[220].

    3.      Судебная практика по колхозным делам, конкре­тизируя закон, создает благоприятные условия для его правильного применения, повышения его эффективности в регулировании колхозных отношений. Можно для иллюстрации этого положения привести ряд-интересных примеров из судебной практики. Учитывая специфику колхозных отношений, целесообразно сослаться на ру­ководящие разъяснения не только по гражданским кол­хозным делам, но и по уголовным делам, поскольку
    они имеют определенное отношение к вопросам органи­зации и деятельности колхозов.

    Известно, что в некоторых ранее действовавших уго­ловных кодексах союзных республик содержалось опре­деление понятия должностного лица колхоза. Однако в различных кодексах это определение было разным и не­полным. Не было четкого определения понятия долж­ностного лица колхоза и в колхозном законодательстве. Данный вопрос затрагивает применение уголовного за­конодательства, в то же время он отражается на приме­нении гражданского и колхозного законодательства. С понятием должностного лица колхоза, естественно, приходится встречаться при рассмотрении гражданских колхозных дел.

    В постановлении 50-го Пленума Верховного Суда СССР от 27 марта 1935 г. «О судебной репрессии в от­ношении должностных лиц на селе»[221] в целях устранения разнобоя в практике определения понятия должностных лиц по преступлениям, совершаемым в колхозах и сов­хозах, было разъяснено, что под понятие должностно­го лица в колхозах и совхозах подходят категории ра­ботников: а) выполняющих административно-хозяй­ственные функции (например, председатель колхоза, члены правления, председатель и члены ревизионной комиссии, бухгалтер, счетовод, кладовщик, сторож и др.), б) выполняющих оперативно-распорядительные функции в порученной им отрасли работы (например, старший пастух, бригадир и др.).

    Конечно, определение понятия должностного лица колхоза могло бы быть дано более полно в норматив­ном, законодательном порядке. Этого сделано не было. Судебная практика ощущала необходимость в конкре­тизации слишком общих определений должностного лица, имевшихся в уголовных кодексах союзных-рес­публик, и поэтому Пленум Верховного Суда СССР дал' соответствующие разъяснения по этому вопросу.'

    Хотя определение понятия должностного лица--кол­хоза было сформулировано Пленумом Верховного. Суда СССР применительно к уголовной ответственности, тем- не менее оно имеет отношение и к рассмотрению гражк данских колхозных дел. Указанное определение также не раскрывает всех характерных черт и особенностей
    понятия должностного лица колхоза. Его недостаточная, четкость, его неполнота уже подчеркивались в нашей юридической литературе’.

    Представляет интерес руководящее разъяснение, ко­торое было дано в упомянутом выше постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 26 марта 1960 г. Дело в том, что вопросы возмещения вреда, причинен­ного колхозу, в то время разрешались в соответствии с нормами ГК. По общему требованию для наступления материальной ответственности за причиненный ущерб необходимо установление конкретной вины причините­ля. Однако в ГК о должностных лицах колхоза прямо ничего не говорилось, поэтому в судебной практике были очень широко распространены случаи, когда пред­седатели, бригадиры и другие должностные лица колхо­зов отвечали, по существу, «за все», за любые упуще­ния в хозяйственной деятельности независимо от нали­чия их конкретной вины в причинении ущерба. Пленум Верховного Суда СССР дал судам очень важное руко­водящее разъяснение того, что при рассмотрении дел по искам колхозов к председателям колхозов, бригадирам, заведующим фермами и другим должностным лицам колхозов о возмещении причиненного колхозу матери* ального ущерба на них не может возлагаться матери­альная ответственность за всякого рода упущения в хо­зяйственной деятельности колхоза, если не будет уста­новлено их непосредственной вины в причинении вреда. С еще большей силой это требование подчеркнуто в ны­не действующем (также упомянутом выше) постановле­нии Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября

    1970    г. (п. 15).

    4.     В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 26 марта 1960 г. было указано, что поскольку уста­новление тарифных ставок, должностных окладов, норм выработки и обслуживания животных относится к ком­петенции колхозных органов управления, постольку споры по этим вопросам не могут быть предметом су­дебного рассмотрения (п. 12). Это положение следует рассматривать как правильный логический вывод из закона. Оно предусмотрено ныне действующим поста­новлением Пленума Верховного Суда СССР от 6 октяб­ря 1970 г. (п. 23).

    В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 26 марта 1960 г. предусматривалось право колхозни­ка обращаться с иском в суд лишь в том случае, когда оплата ему начислялась правлением, но по каким-либо причинам вознаграждение не было выплачено. Поста­новление Пленума Верховного Суда СССР от 24 июня 1968 г. «О внесении изменений в некоторые постановле­ния Пленума Верховного Суда СССР по гражданским делам»[222] уже предусматривало, что колхозник вправе обратиться в суд с иском об оплате труда не только в одном вышеуказанном случае, но и еще в двух случаях: а) когда оплата труда не начислена и б) когда оплата начислена не полностью. Эти положения включены и в постановление Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября 1970 г. Известно, что в 1966 году в колхозах была введена ежемесячная гарантированная оплата тру­да колхозников вместо оплаты по трудодням[223]. Эта же норма содержится и в Примерном Уставе колхоза, при­нятом в ноябре 1969 года. Оплата труда колхозников стала осуществляться, в отличие от ранее действовав­шего законодательства, в первоочередном порядке, не реже одного раза в месяц. Расширение в соответствии с новым законодательством числа случаев, когда кол­хозник может обратиться в суд с иском об оплате труда, нельзя не рассматривать в качестве конкретизации это­го законодательства Пленумом Верховного Суда СССР, ибо в законе не содержится точных указаний на то, ка­кие споры, вытекающие из отношений членства в колхо­зе, подведомственны судам.

    Одним из интересных и важных вопросов, связанных с применением законодательства об оплате труда кол­хозников, является вопрос об оплате за время вынуж­денного прогула. Ни в законодательстве о колхозах,
    ведущих сельскохозяйственное производство, ни в зако­нодательстве о рыболовецких колхозах этот вопрос не нашел своего разрешения. Однако в судебной практике суды встречаются с исками колхозников об оплате им за время вынужденного прогула. Как же поступают в дан­ном случае суды? Они по-разному подходят к решению этого вопроса: одни отказывают либо в приеме исковых заявлений, либо в иске, другие — удовлетворяют иски .колхозников, применяя по аналогии законодательство о труде рабочих и служащих.

    Так, Усть-Ордынский окружной суд Иркутской обла­сти решением от 22 февраля 1972 г. удовлетворил иск колхозника Ш. о взыскании с колхоза имени Фрунзе 1154 руб. за 225 дней, вынужденного .прогула по тем основаниям, что истец незаконно был отстранен от работы председателем колхоза, в связи с чем за это время не имел заработка. Судебная коллегия Верховно­го Суда РСФСР определением от 4 апреля 1972 г. отме­нила решение окружного суда и отказала истцу в иске, сославшись на то, что, поскольку в период с 27 марта

    1971    г. по 16 декабря 1971 г. истец в колхозе не работал и заработка ему не начислялось, его исковые требова­ния в соответствии с Примерным Уставом колхоза удов­летворены быть не могут. Между тем по делу было уста­новлено, что в указанный период истец не работал исключительно по вине колхоза, так как ранее выпол­нявшаяся им работа была поручена председателем кол­хоза другому лицу, а иной работы ему не предоставля­лось.

    Другой пример. X. был исключен из членов колхоза имени XX партсъезда Олюторского района Корякского национального округа Камчатской области за система­тическое пьянство и неучастие в работах в обществен­ном хозяйстве. Считая свое исключение неправильным, X. обратился в суд с иском к колхозу о восстановлении в правах члена колхоза и оплате за время вынужден­ного прогула, начиная со дня исключения его из членов колхоза. Член того же колхоза О., работая на рыбопро­мысловом судне МРС-8 № 1453 помощником механика, 'Получил травму, в связи с чем был списан с судна. По окончании болезни он не получал работу от колхоза в ■течение 9 дней, и заработок за эти дни ему не был на­числен. Считая, что эти дни он не работал вынужденно,

    е. не до своей вине, а по вине колхоза, он обратился

    в суд с иском о взыскании заработка за 9 дней вынуж­денного прогула.

    Определением народного суда, который сначала при­нял иск X. к своему производству, дело было потом пре­кращено за неподведомственностью суду спора о восста­новлении в правах члена колхоза (основное требование) и о выплате за время вынужденного прогула (производ­ное от основного иска требование). В данном случае народный суд с самого начала поступил неправильно, приняв к своему производству явно неподведомственное дело, и поэтому затем вынужден был прекратить его про­изводством. Известно, что исключение из членов колхо­за может быть обжаловано только в райисполком. Но как решить второй вопрос — о взыскании за время вы­нужденного прогула?

    Обстоятельства, указанные О. в исковом заявлении, в суде полностью подтвердились, а потому народный суд взыскал с колхоза в его пользу 136 р. 89 к. Опреде­лением судебной коллегии по гражданским делам Ко­рякского окружного суда, рассматривавшей дело по кассационной жалобе колхоза, решение народного суда было оставлено без изменения. Какой же правовой нор­мой руководствовались народный и окружной суды, раз­решая именно таким образом указанный спор? Ведь в законодательстве о рыболовецких колхозах (как и о сельскохозяйственных колхозах) прямо такая норма не сформулирована. В данном случае судами была приме­нена аналогия закона: в определении Судебной колле­гии ссылка была сделана на ст. ст. 36 и 1721 КЗоТ РСФСР, что в свою очередь было обосновано ссылкой на ст. 10 ГПК РСФСР, позволяющую применить в дан­ном случае ло аналогии сходный закон.

    Представляется, что суды, удовлетворяя иски кол­хозников об оплате за время вынужденного -прогула, поступают правильно. В данном случае они применили по аналогии сходный закон, закон, регулирующий тру­довые отношения рабочих и служащих. Но, конечно, идеальным решением вопроса было бы его законода­тельное урегулирование.

    Применение по аналогии трудового законодатель* ства к колхозным отношениям допускается Верховным Судом СССР. Так, колхозным правом не урегулирован вопрос о полной материальной ответственности матери­ально ответственных лиц (кладовщиков, кассиров и др).

    В одном из Обзоров судебной практики Верховный Суд СССР разъяснил, что с такими лицами следует заклю­чать договоры о полной материальной ответственности применительно к трудовому законодательству[224].

    Применение гражданского и трудового закона по аналогии не запрещено нашим законодательством. Из­вестно, например, что длительное время споры о возме­щении причиненного колхозу имущественного ущерба разрешались на основе гражданского законодательства, поскольку не было специального закона, регулирующе­го данное отношение[225]. Не может быть никакого со­мнения и в том, что вполне возможно и допустимо так­же применение по аналогии трудового законодательства. Тем более что это необходимо в интересах усиления защиты прав колхозников, в чем заинтересовано и госу­дарство. Применению по аналогии трудового законода­тельства не препятствует сформулированное в Основах законодательства о труде положение о том, что оно ре­гулирует отношения рабочих и служащих. Ведь здесь речь идет не о прямом и механическом распространении трудового законодательства на трудовые отношения в колхозах, не о так называемой широкой сфере трудово­го права, а именно о применении к ним трудового зако­нодательства по аналогии.

    Следует учитывать, что Примерный Устав колхоза и Примерный Устав рыболовецкого колхоза закрепили право членов колхоза на получение работы в общест­венном хозяйстве с гарантированной оплатой их труда. Поэтому правильно поступают те суды, которые удов­летворяют иски колхозников о взыскании за время вы­нужденного прогула.

    В силу этого необходимо признать правильными ре­шение Олюторского народного суда Корякского нацио­нального округа и определение Корякского окружного суда в отношении члена рыболовецкого колхоза О., а также решение Усть-Ордынского окружного суда Иркутской области в отношении члена колхоза Ш. Определение же судебной коллегии Верховного Суда РСФСР ло делу Ш. нельзя считать правильным.

    Представляется, что в случае требования истца-кол- хозника об оплате за время вынужденного прогула право этого истца, нарушенное по вине колхоза-ответ- чика, должно быть восстановлено в соответствии со ст. 10 ГПК. РСФСР и соответствующими статьями ГПК других союзных республик путем применения по анало­гии трудового законодательства, регулирующего сходные отношения, а именно ст. 92 Основ законодательства Союза ССР и союзных республик о труде. (Следует только учесть, что в соответствии с этой статьей зарабо­ток за время вынужденного прогула может взыскивать­ся не более чем за 3 месяца.) В противном случае член колхоза (сельскохозяйственного или рыболовецкого) при наличии грубого нарушения его трудовых прав, вытекающих из членства в колхозе, по существу, лишен возможности на их судебную защиту.

    Конечно, вопрос об оплате колхозникам за время вынужденного прогула необходимо было бы решить в нормативном, законодательном порядке. Но пока этого нет, к данным случаям, возникающим в судебной прак­тике, необходимо по аналогии применять трудовое зако­нодательство.

    5.    Постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 26 марта 1960 г. было установлено правило (п. 8), со­гласно которому применение к колхознику взыскания в соответствии с уставом данного колхоза не исключает возможности привлечения колхозника при наличии вины и других соответствующих условий к материаль­ной ответственности за причиненный колхозу ущерб. Это правило прочно вошло в практику. Оно удачно раз­решило вопрос о соотношении дисциплинарной и мате­риальной ответственности колхозников в соответствии с нормами колхозного и гражданского законодательства (поскольку в то время, т. е. до .принятия Примерного Устава колхоза, споры о возмещении колхозу ущерба разрешались судами в соответствии с гражданским за­конодательством). К сожалению, указанное правило не вошло в ныне действующее постановление Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября 1970 г.

    Одним из примеров конкретизации закона являются выработанные судебной практикой правоположения о возмещении ущерба, причиненного колхозному имуще­ству. Согласно постановлению Совета Министров СССР от 17 февраля 1954 г! «О материальной ответственности
    лиц, виновных в гибели или хищении скота, принадле­жащего колхозам и совхозам», сумма убытков, подле­жащих взысканию с лиц, виновных в гибели и хищении крупного рогатого скота, свиней, овец и коз, принадле­жащих колхозу, определяется в размере однократной стоимости скота по закупочным ценам, а лри гибели племенного и местного улучшенного скота по ценам на племенной и местный улучшенный скот. При гибели ло­шадей сумма убытков, подлежащих взысканию с винов­ных лиц, определяется в размере однократной их стоимо­сти по ценам, установленным облкрайисполкомами и Со­ветами Министров республик, а при гибели племенных лошадей — по ценам на племенных лошадей[226]. Но в дан­ном постановлении ничего не говорится о том, по каким ценам следует определять убытки, причиненные хищени­ем и гибелью птицы, кроликов и других мелких живот­ных. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября 1970 г. сказано, что материальная ответствен­ность членов колхоза за ущерб, причиненный гибелью птицы, кроликов и других животных, не предусмотрен­ная постановлением Совета Министров СССР от 17 фев­раля 1954 г., определяется по общим принципам, уста­новленным л. 13 Примерного Устава колхоза.

    6.     Значительна роль правоположений, выработан­ных судебной практикой, о соотношении ограниченной, полной и повышенной материальной ответственности. На этот вопрос в законе, в частности в Примерном Уставе колхоза, не дано исчерпывающего ответа.

    Уже отмечалось, что до 1969 года (т. е. до принятия Примерного Устава колхоза) материальная ответствен­ность колхозника за причинение вреда имуществу кол­хоза регулировалась гражданским законодательством. А, как известно, гражданское законодательство по об­щему правилу предполагает полную материальную от­ветственность. В юридической литературе еще много лет назад совершенно справедливо вносились предло­жения о введении ограниченной материальной ответст­венности колхозников[227].


    В настоящее время в соответствии с п. 13 Примерно­го Устава колхоза его члены, причинившие имуществен- , ный вред колхозу, обязаны возместить ему этот вред в размере действительного ущерба, но не свыше одной трети месячного основного заработка колхозника, если ущерб причинен небрежностью в работе. При умышлен-

    I                       ном причинении ущерба, а также в случаях, предусмот-:

    ренных законодательством, члены колхоза несут мате­риальную ответственность в полном или повышенном размере.                                                                                                                                   1

    Но в законодательстве совершенно не определено, в

    I                       каких же случаях наступает полная ответственность колхозников за причиненный колхозу ущерб. Круг этих .                 случаев очерчен постановлением Пленума Верховного

    ! Суда СССР от 6 октября 1970 г. В п. 12 данного поста­новления говорится, что материальная ответственность в полном размере причиненного ущерба, в частности, наступает: при умышленном причинении ущерба; когда ущерб причинен преступными действиями члена колхо-

    1                       за, преследуемыми в уголовном порядке; когда ущерб причинен не в связи с выполнением работы в колхозе, а также при самовольном использовании тракторов, автомобилей, сельскохозяйственных машин, рабочего скота.

    ^                      7. В силу п. 41 Примерного Устава колхоза его чле­

    ны, направленные колхозом на учебу в высшие и сред-

    I                      ние специальные учебные заведения, профессионально- технические училища и школы, на курсы повышения ква­лификации, после окончания учебного заведения обяза­ны возвратиться на. работу по специальности в этот колхоз. Никаких других указаний о последствиях не­возвращения в колхоз указанных лиц в Примерном Уставе нет. Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября 1970 г. предусмотрело, что в случае оставления колхозниками без уважительных причин учебы, а равно лри их отказе возвратиться на работу в колхоз они обязаны возместить колхозу выплаченную им за время обучения стипендию, если это было обус­ловлено соглашением сторон или обязательством.

    с к и й, Охрана имущественных прав колхозов и колхозников, «Со­циалистическая законность» 1955 г. № 1, стр. 12; «Советское госу­дарство и право» 1956 г. № 1, стр. 137—138. Аналогичные предло­жения вносились и позднее.

    Является ли указанное положение конкретизацией закона, или же Пленум вышел за пределы своей компе­тенции и решил вопрос, который должен был быть ре­шен в нормативном, законодательном порядке? Конеч­но, этот вопрос, учитывая закрепленное Конституцией СССР право граждан на бесплатное образование, сле­довало бы, на наш взгляд, решить в законодательном порядке. Но думается, что Пленум Верховного Суда ‘СССР все же не вышел за рамки закона, не превысил своих полномочий. Ведь в постановлении Пленума пре­дусмотрено, что стипендию можно взыскивать не во всех случаях, а лишь при соблюдении двух условий: если взыскание стипендии было обусловлено соглашением сторон или лее обязательством колхозника, направлен­ного на учебу.

    8.     В некоторых случаях Пленум Верховного Суда СССР в своих руководящих разъяснениях явно выхо­дил за рамки закона. Известно, что в соответствии со ст. 2 ранее действовавшего ГПК РСФСР (ныне ст. 4) и аналогичными статьями ГПК других союзных респуб­лик прокурор вправе предъявить по своей инициативе в суде иск в интересах колхоза. Однако в п. 10 поста­новления Пленума Верховного Суда СССР от 26 марта 1960 г. было записано, что судебному рассмотрению де­ла о возмещении ущерба, причиненного колхозу, долж­но предшествовать решение органа управления колхоза, компетентного рассмотреть вопрос о возмещении тако­го ущерба. Это положение распространялось и на дей­ствия прокурора.

    Оно обосновывалось тем, что колхозы самостоятель­ны в решении всех вопросов колхозной жизни. Однако хорошо известно, что демократия и законность нераз­рывно взаимосвязаны, расширение прав и повышение самостоятельности колхозов ни в коей мере не может вести к ослаблению охраны колхозной собственности, к нарушению законности. Судебная практика показала, что в те годы число исков прокуроров в интересах кол­хозов резко сократилось; значительно уменьшилось также число исков, предъявляемых самими колхозами, Ибо колхозы стали часто списывать в убытки ущерб, причиняемый отдельными лицами, «прощать их», не взыскивать с виновных причиненный колхозу ущерб. Это наносило вред делу охраны колхозной собственно­сти и законным интересам колхозов. Право прокурора
    предъявлять иски от своего имени в интересах колхоза, предусмотренное законом, было необоснованно ограни­чено указанным постановлением Пленума Верховного Суда СССР. По существу, прокурор из представителя государства превратился в представителя колхоза: он мог предъявить иск, если органы управления колхоза решили взыскать ущерб, и суд отказывал ему в приеме искового заявления, если не было решения колхоза о взыскании ущерба.

    В 1962 году сам же Верховный Суд СССР отменил охарактеризованное выше правило, ограничивавшее права прокурора, что полностью соответствует закону[228].

    Любопытно в связи с этим привести пример из су­дебной практики 50-х годов, т. е. в период, предшество­вавший изданию постановления Пленума Верховного Суда СССР от 26 марта 1960 г. По вине кладовщицы колхоза «Борьба за новую жизнь» Горицкого района Калининской области О. в 1956 году образовалась не­достача зерна в колхозной кладовой на сумму 2056 руб., что было подтверждено актом ревизии. По иску проку­рора (в порядке ст. 2 действовавшего тогда ГПК РСФСР) народный суд Горицкого района 4 сентября 1956 г. взыскал с О. указанную недостачу. В кассацион­ной жалобе О. не отрицала факта недостачи зерна, но ссылалась на то, что правление колхоза решило не предъявлять к ней иска о возмещении ущерба. Судеб­ная коллегия по гражданским делам Калининского областного суда определением от 27 сентября 1957 г. оставила жалобу без удовлетворения, а решение народ­ного суда в силе, справедливо указав, что ссылка в жа­лобе на решение правления колхоза не предъявлять к О. иск не медкет являться основанием для освобож­дения ответчицы от обязанности возместить причинен­ный колхозу ущерб.

    9.    Как отмечалось выше, судебная практика играет важную роль в совершенствовании законодательства о колхозах. Выше уже были приведены факты, свидетель­ствующие о том, что судебная практика сигнализирует

    о   неполноте некоторых нормативных актов, регулирую­щих колхозные отношения. Как представляется, назре­ла необходимость передать судам разрешение жалоб
    колхозников об исключении их из членов колхоза. В административном порядке права колхозников при их исключении из колхоза защищаются недостаточно. Ре­шения райисполкомов об отмене незаконных решений колхозов об исключении из колхозов не всегда бывают четкими и категоричными, в ряде случаев либо в тече­ние длительною времени, либо вообще не выполняются. Нередко председатели колхозов чувствуют себя безот­ветственными перед колхозниками и даже перед райис­полкомом, а колхозник, права которого грубо наруше­ны, порой не может найти защиты своих прав. Судеб­ное разрешение жалоб колхозников об исключении из колхоза усилит защиту их прав и законных интересов, что выгодно и государству, и колхозам, и колхозникам.

    О    том, как судебная практика остро и чутко улавли­вает пробелы в законе и объективную необходимость их ликвидации, свидетельствует следующий пример. В по­следние годы суды стали значительно чаще рассматри­вать споры о выселении из домов, принадлежащих кол­хозам на праве собственности. Однако в судебной прак­тике имелся разнобой. Многие суды при вынесении решений (об удовлетворении исков колхозов или об от­казе в них) вообще не ссылались на какую-либо норму материального закона. Некоторые суды применяли При­мерный Устав ЖСК либо нормы ГК о жилищном найме или об имущественном найме. При этом суды всегда от­казывали в выселении инвалидов, бывших партизан, семей военнослужащих, семей погибших на фронтах Отечественной войны и т. д. Таким образом, здесь на­лицо явная тенденция прямо или по аналогии приме­нять ст. 62 Основ гражданского законодательства, т. е. нормы жилищного законодательства. Являются ли от­ношения по выселению из колхозных домов имуществен­ными или жилищными? Пленум Верховного Суда СССР считает их одновременно теми и другими и предложил судам при разрешении споров о выселении руководство­ваться нормами о договоре имущественного найма, Примерным Уставом колхоза, соблюдая при этом усло­вия и льготы при выселении ряда категорий лиц (инва­лидов, семей погибших и т. д.), т. е. ст. 62 Основ гражданского законодательства (п. 5 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 27 июня 1975 г. «О практике применения судами жилищного законода-' тельства»). Но рассматриваемый вопрос целесообразно
    решить в законодательном порядке: ст. 62 Основ граж­данского законодательства решением Совета Министров СССР или решениями Советов Министров союзных рес­публик (как это и предусмотрено данной статьей) рас­пространить и на колхозы.

    10.     В заключение следует затронуть вопрос о значе-. нии судебной практики в регулировании отношений, вытекающих из членства в рыболовецких колхозах. -

    Суды при разрешении споров, одной из сторон в ко­торых является колхоз, руководствуются законодатель­ством, в том числе Примерным Уставом колхоза, а так­же внутриколхозными актами (Уставом колхоза, Пра­вилами внутреннего распорядка, Положениями об опла­те труда и др.).

    Для совершенствования правового регулирования колхозных отношений, в том числе внутриколхозными актами, большое значение имеет руководящее разъяс­нение Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября

    1970    г., в котором, в частности, сказано: «Установив, что отдельные положения Устава колхоза, Правил внутрен­него распорядка колхоза или других внутриколхозных актов противоречат Примерному Уставу колхоза либо действующему законодательству, суд обязан частным определением поставить перед правлением колхоза, районным сельскохозяйственным органом или перед исполнительным комитетом районного (городского) Совета депутатов трудящихся вопрос о приведении этих положений в соответствие с Примерным Уставом колхо­за и действующим законодательством» (п. 2).

    Это положение следует полностью отнести и к При­мерному Уставу рыболовецкого колхоза[229], к деятельно­сти рыболовецких колхозов.

    Как известно, деятельность рыболовецких колхозов регулируется специальным законодательством о них; эти колхозы хотя и обладают рядом общих черт с 'сель­скохозяйственными колхозами, однако имеют свою 'спе-; цифику, определяемую особенностями их рыбопромыс­ловой деятельности.                '

    В отличие от сельскохозяйственных колхозов рыболо­вецкие колхозы объединяются в систему рыбакколхоз- союзов, которые сами вправе издавать и издают ряд нормативных актов в этой области.

    При разрешении соответствующих споров суды дол­жны руководствоваться не только Примерным Уставом рыболовецкого колхоза, конкретным уставом и другими решениями органов управления отдельными рыболовец­кими колхозами, но и нормативными актами рыбаккол- хозсоюзов.

    Трудности в разрешении судами споров с участием рыболовецких колхозов усугубляется тем, что в этой об­ласти нет специальных руководящих разъяснений Пле­нума Верховного Суда СССР.

    Однако сама жизнь требует, чтобы Верховный Суд СССР изучил и обобщил судебную практику по таким делам и дал судам соответствующие руководящие разъ­яснения. Эти разъяснения, по нашему мнению, могли бы быть даны путем внесения дополнения в постановле­ние Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября

    1970     г. «О применении судами законодательства при разрешении споров, одной из сторон в которых являет­ся колхоз».

    Как представляется, в этом дополнении целесообраз­но было бы указать, что опоры с участием рыболовец­ких колхозов разрешаются судами применительно к названному постановлению Пленума Верховного Суда СССР от 6 октября 1970 г.

    Наряду с существенными особенностями рыболовец­кие и сельскохозяйственные колхозы, как отмечалось выше, имеют много общего. Их общность, единство вы­ражаются в том, что они являются кооперативными организациями, строящими свою деятельность на ос­нове членства в колхозе, на общественной собствен­ности, принципе самоуправления. И неслучайно, что после принятия Примерного Устава колхоза были вне­сены в мае 1972 года изменения в Примерный Устав рыболовецкого колхоза (по существу, это новый При­мерный Устав рыболовецкого колхоза). В него включе­ны нормы об оплате труда, о возмещении ущерба, при­чиненного колхозниками колхозному имуществу, анало­гичные соответствующим нормам Примерного Устава колхоза.

    I

    I

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И ЗЕМЕЛЬНОЕ ПРАВО

    1. Имущественные споры по поводу возмещения убытков землепользователям есть споры о праве граж­данском, поэтому при их разрешении суды руководству­ются нормами гражданского законодательства. Слож­ность этих дел состоит в том, что судам приходится учитывать особенности земельных отношений, возника­ющие при тех или иных ситуациях, приведших к иму­щественным убыткам (уничтожение посевов и насажде­ний, разрушение мелиоративных устройств и сооруже­ний при самовольном захвате земли, убытки при изъ­ятии участков для государственных и общественных нужд, временном занятии земли и т. д.). Многими осо­бенностями отлетаются также споры о потравах посе­вов и насаждений в колхозах, совхозах и других хозяй­ствах, споры о возмещении убытков, причиненных лесо- нарушением, споры о возмещении вреда, причиненного другим природным ресурсам (загрязнение водоемов, незаконная охота, незаконное занятие рыбным и иным водным промыслом). Необходимость учета особенно­стей охраняемых объектов и необычность определения имущественных убытков, а также наличие пробелов в законодательстве, действующем в данной сфере общест­венных отношений, обусловили потребность в обобще­нии практики рассмотрения указанных дел и в выработ­ке на этот счет определенных общих, единых критери­ев и руководящих положений.

    В настоящее время издан ряд постановлений Плену­ма Верховного Суда СССР и пленумов Верховных судов союзных республик, в которых судам даны руководя­щие разъяснения по всем вышеназванным категориям дел[230].

    Постановлением Пленума Верховного Суда СССР «О практике применения судами законодательства об охране природы», в частности, решен важный для пра­вильности разрешения споров вопрос о порядке опреде­ления и взыскания ущерба, причиненного природным ресурсам. В данном постановлении разъяснено, что суды должны иметь в виду:

    «а) если размер сумм, подлежащих взысканию в возмещение ущерба с граждан и организаций, специ­альным законодательством не регулируется, он опреде­ляется по общим правилам, предусмотренным ст. 88 Основ гражданского законодательства Союза ССР и со­юзных республик;

    - б) ущерб, причиненный незаконной охотой, выловом или уничтожением рыбы ценных видов, определяется согласно установленным таксам;

    в)    в соответствии с действующим законодатель­ством незаконно добытая продукция (звери, птица,, ры­ба и т. п.) подлежит изъятию у нарушителя и реализу­ется в установленном порядке. Вырученные от реализа­ции этой продукции суммы зачету в счет возмещения вреда не подлежат. Если эта продукция по каким-либо причинам не могла быть изъята у нарушителя, ее сто­имость взыскивается с него как неосновательно' при­обретенное;

    г)    суммы ущерба, причиненного незаконной охотой, незаконной добычей и уничтожением рыбы и других водных животных, взыскиваются судами в соответствии с действующим законодательством в пользу органов управления охотничьим хозяйством и органов рыбоох­раны, которые в установленном порядке перечисляют часть взысканных сумм в доход государственного бюд­жета». ,

    - 2. Вышеприведенные и другие разъяснения действу­ющего законодательства помогают судам уяснить смысл закона и избежать ошибок при его применении.

    Значение судебной практики не ограничивается, однако, только разъяснением действующих правовых норм. В ряде случаев Пленум Верховного Суда СССР
    и пленумы Верховных судов союзных республик, кон­кретизируя общие положения закона, создают (в рам­ках закона) правоположения, обязательные для испол­нения при разбирательстве отдельных судебных дел.

    Такие положения содержались и содержатся в пе­риодически издаваемых постановлениях Пленума Вер­ховного Суда СССР о судебной практике по граждан­ским колхозным делам. Эти положения касаются и воп­росов землепользования граждан. На практике было неясно, вправе ли колхоз предъявить иск к нечленам колхоза, пользующимся колхозными выпасами для ско­та, и в чем этот иск может выражаться. В земельном законодательстве конкретные условия данного вида зем­лепользования не были определены. Поскольку в СССР существует общее правило о бесплатности землепользо­вания, постольку считалось, что за пользование выпаса-, ми колхоз не может брать с владельцев скота какую- либо плату.

    Но такое толкование практикой условий пользова­ния колхозными пастбищами было неправильным. Дей­ствительно, колхозы не могут брать плату за .пользо­вание землей, однако они несут затраты по уходу за пастбищами и устройству водопоев, а потому имеют право на возмещение части понесенных затрат, связан­ных с окультуриванием пастбищных угодий. Учитывая это, Пленум Верховного Суда СССР своим постановле- ние.м от 26 марта 1960 г. дал судам руководящее разъ­яснение: «Колхозу предоставлено право взимать о нечлет нов колхоза, пользующихся с согласия колхоза колхоз­ными выпасами, денежную плату в возмещение расходов по содержанию выпасов и водопоев». Пленум указал также, что «при рассмотрении таких исков суды должны выяснить, соответствуют ли этим расходам суммы, взы­скиваемые колхозом с ответчиков, истребуя в необходи­мых случаях от поселкового Совета или райисполкома справки о результатах проверки правильности установ­ленной колхозом платы за пользование пастбищем»[231].

    Судебная практика строго придерживалась приведен­ных положений. В дальнейшем при кодификации земель­ного законодательства они вошли в «овый земельный
    закон. Так, в ст. 27 Основ земельного законодательства Союза ССР и союзных республик предусмотрено, что земельные участки для выпаса скота могут выделяться колхозами «с возмещением -владельцами скота земле­пользователям расходов по содержанию и улучшению этих участков». В земельных кодексах союзных респуб­лик, кроме того, установлено, что размеры расходов по содержанию и улучшению пастбищ определяются зем­лепользователем и утверждаются исполкомом городско­го, поселкового или сельского Совета депутатов трудя­щихся (например, ст. 70 ЗК РСФСР)[232].

    В судебной практике существуют споры о разделе придомовых земельных участков в городах (поселках). В постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 1 августа 1932 г. «О предоставлении учреждениям, предприятиям и организациям обобществленного сектора земельных участков для строительства на праве бессрочного поль­зования»[233] было предусмотрено: «Право бессрочного пользования земельными участками неотделимо от пра­ва собственности на строения, находящиеся на этих участках, и прекращается с прекращением права соб­ственности на строения» (п. 6). Значит, право земле­пользования было поставлено в прямую зависимость от права собственности на строение: «судьба» участка сле­довала «судьбе» строения. Это положение касалось не только организации-собственников, но и граждан, имею­щих в городах и поселках жилые дома на праве соб­ственности. Однако оставался неясным вопрос о порядке пользования земельным участком, обслуживающим стро­ения, принадлежащие не одному, а нескольким собствен­никам. Возникали опоры о праве пользования участками при разделе домовладения, продаже его частей, наследо­вании и т. п.

    Судебная практика выработала ряд обязательных для судов положений, которые необходимо учитывать
    при разделе общего земельного участка, находящегося при домовладении[234].

    При кодификации земельного законодательства было предусмотрено: «Порядок пользования общим земельным участком определяется с учетом частей строения, при­надлежащих гражданам. Суд может отступить от этого правила в случае, когда между совладельцами индиви­дуального строения уже сложился порядок пользования земельным участком и его изменение существенно нару­шит их интересы» (ст. 134 ЗК РСФСР).

    В судебной практике наблюдался разнобой и при рас­смотрении исков колхозов к своим членам о возмещении убытков, связанных с незаконным увеличением размеров приусадебных земельных участков. Возникал вопрос: в каких случаях нужно возмещать убытки колхозам? По­этому Пленум Верховного Суда СССР своим постанов­лением от 26 марта 1960 г. «О судебной практике по гражданским колхозным делам» дал судам необходимые руководящие разъяснения, суть которых состояла в сле­дующем: «Лица, обработавшие земельный участок после решения колхоза об отрезке этого участка, несут иму­щественную ответственность перед колхозом как за са­мовольную обработку земли, принадлежащей колхозу.

    В тех же случаях, когда решение об уменьшении раз­мера приусадебного участка было вынесено после того, как участок обработан и засеян, иски колхозов о взыска­нии собранного с этого участка урожая шги его стоимо­сти удовлетворяться не должны». Суды руководствова­лись названными положениями Пленума Верховного Су­да СССР, хотя в законе прямого указания на этот счет не было. При кодификации колхозного и земельного законодательства приведенные разъяснения, данные Пленумом Верховного Суда СССР, были учтены в дей­ствующем законе[235].

    3.     Часто встречаются в судебной практике споры о возмещении колхозам убытков, причиняемых им раз­личными государственными организациями и предприя­тиями.

    С точки зрения оценки роли судебной практики в ре-
    гулировайии отношений, которые возникают по спорам, связанным с землепользованием колхозов, можно выде­лить две крупные категории судебных дел: а) споры, возникающие из правомерного прекращения или изме­нения права землепользования, т. е. из действий, осно­ванных на правовом акте об изъятии земли для государ­ственных и общественных нужд; б) опоры, возникающие в связи с нарушениями прав и законных интересов земле­пользователей, т. е. споры, возникающие из деликтных отношений.

    При рассмотрении и тех и других опоров суды руко­водствуются нормами гражданского законодательства — ст. ст. 36, 88 Основ лраждаиекого законодательства и ст. ст. 444, 457 ГК РСФСР и соответствующими статьями ГК других союзных республик. Однако активная творче­ская роль судебной практики при рассмотрении первой и второй категорий споров проявляется по-разному.

    При разрешении споров об убытках, причиненных при изъятии земли, помимо общих норм Основ гражданского законодательства и гражданских кодексов используется специальное законодательство. Это — соответствующие статьи земельных кодексов союзных республик, поста­новление Совета Министров СССР от 15 декабря 1961 г. «О порядке возмещения гражданам стоимости принадле­жащих им строений, сносимых в городах, поселках го­родского типа и других населенных пунктах в связи с отводом земельных участков для государственных и об­щественных надобностей», постановление Совета Мини­стров СССР от 9 августа 1974 г. «О возмещении убытков землепользователям и потерь сельскохозяйственного производства при отводе земель для государственных и общественных, нужд» и ряд других нормативных актов1. Следовательно, суды применяют как общие нормы граж­данского законодательства, так и дополняющие их пра­вовые акты. Необходимость конкретизации общих норм гражданского законодательства непосредственно самими судами здесь возникает в меньшей степени. Это и понят­но: суды во всех.случаях прибегают к специальным нор­мативным актам, в которых более или менее подробно решены вопросы возмещения убытков землепользовате­лям (определен порядок возмещения убытков,' их разме­ры и способы подсчета).                                                                                           ' •

    Совершенно иначе проявляется роль судебной прак­тики при рассмотрении споров, возникающих из де­ликтных отношений. На этот счет нет специальных нор­мативных актов, а общие нормы гражданского законода­тельства, которые, несомненно, должны учитываться и действительно учитываются судами, не дают ответа на многие вопросы, связанные с возмещением убытков зем­лепользователям. Следовательно, суды при рассмотре­нии отдельных дел часто вынуждены обращаться к выра­ботанным судебной практикой правоположениям, кото­рые в соответствии с общими требованиями граждан­ского законодательства содержат ряд конкретных, дета­лизирующих в рамках закона, дополнительных требова­ний, условий, учитывающих те или иные сложные и разнообразные ситуации в развитии земельных отноше­ний.

    4.     Наиболее сложный воирос, который всегда возни­кал в судебной практике,—это вопрос о содержании убытков, подлежащих возмещению землепользователям. Он решается по-разному, в зависимости от того, идет ли речь об убытках, возникших из деликтных отношений или из отношений по поводу правомерного причинения вреда.

    При правомерном причинении убытков колхозам и другим землепользователям суды руководствуются вы­шеназванным законодательством. Однако несмотря -на, казалось бы, весьма ясное предписание закона о содер­жании убытков, подлежащих возмещению, в судебной практике и в этих случаях были трудности при опреде­лении размеров ущерба, когда речь шла о порче или уничтожении посевов сельскохозяйственных: культур. Возникал вопрос, подлежит ли возмещению при изъятии земли для государственных и общественных нужд толь­ко положительный ущерб (неиспользованные затраты, вложенные в землю), или должен взыскиваться, кроме того, ’делолученный :доход, т, е. так называемая упущен­ная выгода, состоящая в потере урожая сельскохозяй­ственных культур.

    При рассмотрении совершенно аналогичных споров суды иногда взыскивали только положительный ущерб, а иногда и неполученный доход, т. е. стоимость неполу­ченного урожая. В первом случае подсчитывались лишь понесенные хозяйством затраты —стоимость высеянных семян на изымаемом у колхоза земельном участке, сто­
    имость обработки этого участка, расходы на удобрение, мелиорацию и другие неиспользованные затраты. Во втором случае, кроме того, определялся и предполагае­мый (ожидаемый) урожай на изымаемом участке, исхо­дя из средней урожайности дайной сельскохозяйствен­ной культуры в данном хозяйстве. Брались заготовитель­ные цены на сельскохозяйственную продукцию, и путем простых арифметических действий подсчитывался размер убытков. Таким образом, возмещению подлежали непо­лученные доходы с площади изымаемых угодий.

    В 1958 году Верховный Суд РСФСР в определении судебной коллегии по конкретному делу разъяснил су­дам, что, устанавливая размер возмещения за ущерб, Причиненный колхозу повреждением посевов, суд дол­жен исходить из реального ущерба, который состоит из затрат по обработке земли, затрат семенного материала на посадку, затрат по налогам и страховым платежам. Стоимость урожая не является реальным ущербом и потому возмещению не подлежит[236].

    Пленум Верховного Суда РСФСР постановлением от

    1     августа 1964 г. «Об улучшении работы судов по рас­смотрению гражданских колхозных дел» подтвердил ука­занное положение. Вместе с тем Верховный Суд внес одно существенное дополнение: если урожай к моменту изъятия участка созрел, его стоимость подлежит взыска­нию. Размер возмещения в этих случаях устанавливает­ся исходя из стоимости данной культуры с учетом ее средней урожайности в этом колхозе[237].

    Таким образом, несмотря на наличие общего положе­ния гражданского законодательства о возмещении убыт­ков землепользователю и специального нормативного акта, дополняющего общий закон, судебная практика испытывала определенные трудности в применении этого законодательства. Требовались его разъяснения, что и было сделано вначале определением Судебной коллегии по гражданским делам, а затем постановлением Пле­
    нума Верховного Суда РСФСР по той же категории дел1.

    5.    В дальнейшем в судебной практике возник вопрос о том, следует ли руководствоваться приведенными разъ­яснениями Верховного Суда только при спорах об убыт­ках, причиненных правомерными действиями, т. е. при изъятии земли на основании решений компетентных государственных органов, или эти разъяснения Верхов­ного Суда являются руководящими для всех случаев, в том числе и для случаев неправомерного причинения вре­да (деликт). Само постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 1 августа 1964 г. не отвечает на данный вопрос, поэтому суды по-разному подходят к рассмотре­нию соответствующих опоров.

    Когда земельный участок изымается у пользователя на основании решения компетентного государственного органа, то предполагается лишение его возможности впредь получать доход с этого участка. Ведь хозяйство не может требовать возмещения тех доходов, получение которых прервано правомерными действиями по прекра­щению права землепользования. Оно вправе претендо­вать на взыскание лишь стоимости указанных выше не­использованных затрат.

    Принципиально иная ситуация складывается при неправомерном причинении вреда. Правонарушитель не может лишать землепользователя доходов с того участ­ка, урожай на котором им поврежден. Поскольку имеют­ся все условия для получения урожая (семена посеяны, участок обработан) и лишь действия ответчика помеша­ли собрать урожай, колхоз вправе требовать возмеще­ния не только положительного ущерба, но и неполучен­ного дохода. Встать на иную позицию в какой-то мере значило бы поощрять неправомерную деятельность нару­шителей земельного законодательства.

    Руководствуясь ст. ст. 36, 88 Основ гражданского законодательства, а также ст. ст. 219, 444 (ч. 1) и 457 ГК РСФСР и применяя их к условиям деликта, суды признают возможным возмещение потерпевшей стороне всех убытков, в том числе и неполученных по вине ответ­чика доходов. Под доходами в данном случае суд пони­
    мает стоимость сельскохозяйственной продукции (за вы­четом издержек производства), которую потерпевшее хозяйство могло бы получить с используемого земельно­го участка, если бы он не был испорчен и посевы на нем не были уничтожены1.

    Таким образом, при повреждении посевов и насажде­ний суды в соответствии с требованиями нового земель­ного законодательства об охране сельскохозяйственных угодий придерживаются позиции, согласно которой воз­можно и необходимо взыскание всех причиняемых кол- хозу убытков, в том числе и той их части, которую составляют неполученные по вине правонарушителя до­ходы. Такая позиция судебной практики вытекает из общих норм гражданского законодательства. Однако она не нашла закрепления в руководящих разъяснениях Верховного Суда СССР или Верховных судов союзных республик. Упомянутое выше разъяснение Пленума Верховного Суда РСФСР от 1 августа 1964 г. не отве­чает на вопрос, подлежат ли возмещению все убытки, в том числе неполученные доходы, или должна -взыски­ваться только стоимость уже созревшего, но не собран­ного по вине ответчика урожая. Все это создает опреде­ленные трудности при рассмотрении данной категории споров. Представляется, что такие трудности могли бы быть устранены, если бы правильная позиция судебной практики, выражающаяся в соблюдении принципа пол­ного возмещения убытков землепользователям, нашла свое закрепление в руководящих разъяснениях Пленума Верховного Суда СССР или пленумов Верховных судов союзных республик.

    6. Трудности возникают по спорам о возмещении убытков, вызванных порчей естественно произрастаю­щих трав на лугах и пастбищах.. Поскольку колхозы не несут затрат по содержанию этих угодий, некоторые суды считают, что не может быть и речи о возмещении
    убытков землепользователю. К тому же в законодатель­стве нет прямого ответа на вопрос, подлежат ли возме­щению только убытки, связанные с повреждением, унич­тожением посевов и насаждений, или должна выплачи­ваться также стоимость утраченной колхозом естествен-: но произрастающей растительности. Однако в судебной практике и при рассмотрении этих опоров под влиянием опять-таки общих требований нового земельного законо­дательства начинает вырабатываться определенная по-; ложительная позиция. Суды признают, что убытки, свя­занные с потерей урожая естественных трав, тоже под­лежат возмещению. Колхозам, как известно, не принад­лежит право собственности на естественно произраста­ющую растительность. Однако, признав отсутствие у колхозов права собственности на естественно произра­стающую растительность, было бы неосновательно отказывать им в защите права пользования этими объ­ектами хозяйственной эксплуатации. Если те или иные- организации и лица неправомерно вторгаются в грани­цы землепользования колхозов, совхозов и других сель­скохозяйственных предприятий ц своими незаконными действиями уничтожают не только посевы, но и естест­венные гравы на лугах и пастбищах, хозяйству должно быть предоставлено право на судебную защиту его иму­щественных интересов как в части посевов, так равно и в части поврежденных или уничтоженных естественных трав. Такое решение споров о возмещении убытков кол­хозам способствовало бы усилению охраны сельскохо­зяйственных угодий. Общее руководящее значение здерь могут иметь, по нашему мнению, те решения и опреде­ления по конкретным делам судебных коллегий как Вер?, ховного Суда РСФСР, так и областных (краевых) судов,' в которых полностью удовлетворяются вышеназванные иски колхозов1.                        -

    При нарушениях права землепользования не только уничтожаются посевы и насаждения, погибает урожай естественно произрастающих трав, но и портятся сами сельскохозяйственные угодья, разрушается верхний пло­дородный слой, участки захламляются свалками мусора и производственных отходов и т. п. Вместе с тем вопрос.

    О гражданско-правовой защите сельскохозяйственных угодий в законодательстве также прямо не решен. В са­мом деле, может ли колхоз как землепользователь тре­бовать возмещения расходов на восстановление нару­шенного плодородия сельскохозяйственных угодий (за­траты на приведение в порядок поврежденного почвен­ного покрова, внесение удобрений н т. п.)?

    Если угодья повреждаются при исполнении решения государственного органа об изъятии земли, то здесь, конечно, не может идти речь о расходах на приведение в порядок указанных земель. Эти площади выбывают из пользования на основании решения государственного органа, и земельные правоотношения по поводу соответ­ствующего земельного участка у колхоза прекращаются. Но как следует рассмотреть спор, если угодья повреж­даются при незаконном захвате земли?

    Отказывая колхозам в возмещении затрат на восста­новление плодородия испорченных угодий, суды обычно руководствуются тем, что земля в СССР изъята из обо­рота, не имеет денежной оценки, а следовательно, и иму­щественного эквивалента. Однако нельзя не учитывать, что при порче угодий колхозам причиняются реальные имущественные убытки. Кроме того, вред наносится земле как объекту права государственной собственности. Новое же земельное законодательство требует усиления охраны земель. Представляется, что возмещение ущерба при порче земель должно заключаться в восстановлении прежнего качественного состояния сельскохозяйственных угодий. Значит, предприятия и организации, допустив­шие повреждение верхнего плодородного слоя почвы или разрушение мелиоративных устройств на осушенных или орошаемых землях, обязаны провести за свой счет не­обходимые работы по восстановлению прежнего состоя­ния сельскохозяйственных угодий: заравнять изрытые места, внести удобрения, вспахать и засеять вытоптан­ные участки земли, устранить повреждения в мелиора­тивных сооружениях и т. д. Затраты ответчика на прове­дение этих работ будут составлять те расходы «кредито­ра», которые он вынужден был понести по вине другой стороны (ст. 219 ГК РСФСР).

    Таким образом, правильно поступают те суды, кото­рые при рассмотрении конкретных дел о возмещении убытков землепользователям руководствуются вырабо­танным судебной практикой общим положением о пол­
    ном возмещении вреда, в том числе йозмещении убытков, вызванных порчей сельскохозяйственных угодий. Однако прямых указаний на этот счет ни в законе, ни в поста- новлениях пленумов Верховных судов нет. По нашему мнению, вопросы, связанные с рассмотрением этой кате­гории дел, были бы решены, если бы Пленум Верховного Суда дал судам соответствующие руководящие разъяс­нения.

    Вопрос о содержании убытков, подлежащих возмеще­нию землепользователям, выходит далеко за рамки при­веденных выше категорий судебных дел. Этот вопрос касается не только колхозов, но и совхозов, возникает не только при изъятии земель для государственных и об­щественных нужд, но и при временном занятии земель, для проведения изыскательских работ, а также во мно­гих других случаях как правомерного, так и неправомер­ного причинения вреда землепользователям. Кроме воз­мещения убытков новое земельное законодательство пре­дусматривает возмещение потерь сельскохозяйственного производства (ст. 19 Основ земельного законодатель­ства). При подготовке руководящих разъяснений плену­мов Верховных судов невозможно, безусловно, не учесть те общие положения судебной практики, которые в пол­ном соответствии с требованиями нового земельного законодательства стали для судов обязательными.


    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И АДМИНИСТРАТИВНОЕ ПРАВО

    Основные [направления влияния судебной практики на административно-правовое регулирование

    Большинство административных правонарушений а также большинство споров, возникающих из админи- стративно-шраеовых отношений, рассматриваются, как правило, в административном порядке. Однако это не означает, что судебная практика вообще индифферентна к развитию и совершенствованию административного за­конодательства. С учетом специфики этой отрасли права можно выделить несколько направлений, характеризую­щих влияние судебной практики на административно^ правовую регламентацию и правоприменительную дея­тельность в области управления.

    1.     Административному праву известна множест­венность форм наложения взысканий за правона­рушения— непосредственно через административные ор­ганы (административные комиссии, различные государе ственные инспекции, органы милиции, санитарного надзора, рыбоохраны и т. д.) либо через органы судеб­ные (народный суд — коллегиально, народный судья — единолично). Множественность форм обусловлена тем, что существуют различные по своему характеру и степе­ни опасности правонарушения, и государство по-разному реагирует на них, устанавливая как различные по своей тяжести санкции, так и наиболее целесообразный и эффективный, с точки зрения борьбы с правонарушения­ми и обеспечения гарантий прав привлекаемых, порядок Применения этих санкций. За последние годы выделен значительный ряд административных проступков, меры принуждения за которые назначаются народным судом Или народным судьей единолично. К компетенции судеб­ных органов отнесено рассмотрение дел о мелком хули­ганстве, мелкой спекуляции, злостном неповиновении работнику милиции и народному дружиннику, незакон­
    ном изготовлении и использовании радиопередающих устройств, нарушении правил административного надзо­ра, мелком хищении (по законодательству Туркменской ССР, Казахской ССР, Узбекской ССР, Литовской ССР), об управлении транспортными средствами в нетрезвом состоянии (Эстонская ССР), хранении самогона (Литов­ская ССР), изготовлении, ношении и хранении огне­стрельного оружия (Эстонская ССР), нарушении поста­новлений правительства по упорядочению торговли сель­скохозяйственными продуктами (Грузинская ССР), о злоупотреблении алкоголем, наркотическими средства­ми, о возведении и приобретении на нетрудовые доходы домов, дач и других строений. Характер составов адми­нистративно наказуемых деяний, рассматриваемых в су­дебном порядке, свидетельствует о том, что в ведение суда передано разрешение таких категорий администра­тивных проступков, которые по степени своей социальной опасности примыкают к преступлениям, граничат с ними[238].

    2.      Кроме рассмотрения материалов о названных административных проступках, действующее законода­тельство возлагает на суды полномочия по непосредст­венному разбирательству и других дел, возникающих из административно-правовых отношений и связанных с за­щитой прав граждан. Речь идет о ситуациях, когда суд выступает контролирующей инстанцией в ис­полнительно-распорядительной сфере, рассматривая жалобы на действия органов государственного управле­ния и их должностных лиц. Обжалуя в суд индивиду­альный административный акт, гражданин заявляет о своем несогласии с действиями административного ор­гана (должностного лица), требует признать их неза­конными. При рассмотрении подобных дел суд сталки­вается с двумя противоположными мнениями по одному и тому же вопросу. В силу этого суд обязан определить, чья же позиция по делу (административного органа или гражданина) соответствует закону[239].

    Суду подведомственны дела по жалобам на решения об исключении из списка избирателей или неправиль­ном включении в него; на постановления о применении административных штрафов; на отказ в удовлетворении ходатайств о выдаче брони на жилую площадь и разре­шений на обмен жилых помещений; на неправильность выдачи, (с нарушением установленного порядка) ордеров на жилую площадь; на отказ нотариуса произвести нотариальные действия и др. Развитие законодательства подчеркивает наметившуюся тенденцию расширения воз­можного влияния судебных органов на разрешение административно-правовых споров. Доказательством тому служит введение в 1961 году судебного порядка обжалования постановлений о наложении администра­тивных штрафов; появление в текстах республиканских гражданско-процессуальных кодексов специальных глав, регламентирующих порядок рассмотрения дел, возника* ющих из административно-правовых отношений; предо­ставление в большинстве союзных республик суду права рассматривать жалобы на постановления администра­тивных органов о лишении водителей автотранспортных средств водительских прав.

    Статистические данные свидетельствуют о том, что количество подаваемых в суд жалоб на действия адми­нистрации невелико. Однако число удовлетворенных судом жалоб все же значительно. Так, народные суды Краснодарского края в 1971 году подтвердили закон­ность действий административных органов по примене­нию штрафа только по 30% жалоб; по 41% жалоб суды признали незаконным привлечение граждан или долж­ностных лиц к административной ответственности; по 16,5%' — размер штрафа был снижен[240].

    Непосредственное применение судами мер админи­стративного принуждения по довольно обширной катего­рии дел, а также осуществление контроля за действиями ■административных органов при рассмотрении жалоб на них составляет значительную часть деятельности судеб­ных органов, которая оказывает влияние как на право­применение, так и на развитие административно-право­вой регламентации.

    3.     Еще одна возможность воздействия судебной прак­тики на административно-правовое регулирование зало'-, жена, с нашей точки зрения, в ст. 12 Основ гражданского судопроизводства Союза ССР и союзных республик. Ш смыслу ст. 12 существует два различных подхода, суда к нормативным актам управления, а именно:' 1) суд обязан разрешать дела на основании законов, указов’ и постановлений высших органов государственного управ­ления; 2) суд применяет также акты, изданные другими органами государственной власти и управления в пре<- делах предоставленной им компетенции (курсив наш,— М. С.). Таким образом, суд должен входить в оценку то­го, приняты ли акты министерств, ведомств, исполкомов местных Советов в рамках отведенной им компетенции’. В зависимости от этой оценки суд либо применяет акт управления, либо уклоняется от его применения, остав- ляя без последствий его юридические требования-. Инте­ресно в этом отношении определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РСФСР по жа­лобе Решетниковой и Пермяковой на отказ нотариуса удостоверить договор купли-продажи домовладения раз­мером в 11,5 кв. ж[241]. Нотариус, обосновывая .отказ в удостоверении договора, сослался на решение исполко­ма Ижевского городского Совета депутатов трудящихся, согласно которому лица, прибывшие из других районов и областей, могут быть прописаны в Ижевске при нали­чии на каждого члена семьи 9 кв/ м жилой площади (семья покупателя Пермякова состояла из трех • чело­век). При рассмотрении жалобы на действия нотариуса суд не счел возможным руководствоваться в этом 'кон­кретном деле нормативным актом исполкома Ижевского городского Совета, поскольку последний вышел за рам^ ки предоставленной ему компетенции и принял решение, не основанное на законе. Приведенный пример- • св-идеу тельствует о том, что может-создаться ситуация, когда нормативный акт хотя и не отменен - в- установленном •порядке, но под влиянием судебной-практики-его факти­ческое применение либо ограничивается, либо вообще исключается.- -Устойчивая судебная практика -может создать своеобразный «правовой климат» вокруг адми­нистративных актов. Такие моменты оказывают, конеч­но, влияние на правовую регламентацию общественных
    отношений, поскольку косвенно устанавливают сферу действия нормативного акта.

    4. Следует также подчеркнуть, что на формирование и применение норм административного права воздейству­ет судебная практика не только по административным, но и по гражданским, трудовым, уголов­ным делам (в реальной действительности имеются неоднократные примеры такого взаимодействия). Во многом это объясняется специфическим характером самого административного права, регулирующего отно­шения, складывающиеся в процессе государственного управления. Отношения эти многообразны, сложны и часто требуют комплексного применения норм различ­ных отраслей права — финансового, трудового, граж­данского, земельного. С уголовным правом тесное взаи­модействие обусловлено, кроме того, применением (в об­ласти института ответственности) одного и того же ме­тода регулирования — метода запрета и кары.

    Роль судебной практики в применении и совершенствовании административного законодательства

    1.     Характеризуя механизм влияния судебной прак­тики на административное законодательство, следует отметить, что судебная практика служит важным «по­ставщиком информации для канала обратной связи между нормами права и общественными отношения­ми»[242]. Выводы судебных органов (наряду с другими фак­торами) обладают большой практической ценностью в вопросах о том: соответствует ли установленная адми- нистративно-правовая норма объективным требованиям общественного развития; есть ли необходимость в ее совершенствовании; каковы могут быть пути совершен­ствования нормы как по содержанию, так и по форме. Причем выявлять дефекты в правовой регламентации общественных отношений помогает как разноречивость в применении той или иной нормы, так и выработанный судебной практикой стереотип в решений определенной категории дел.

    Действующее административное законодательство знает примеры того, как конкретные административно­правовые нормы создавались и совершенствовались под непосредственным влиянием судебной поактики.

    Так, информация, полученная от судебных органов, повлияла на определение путей формирования воли законодателя при изменении постановления от 11 апре­ля 1937 г. в части, касающейся административных штрафов. Этот закон требовал обязательного рассмот­рения судами всех дел о взыскании задолженности, возникшей в случае неуплаты административных штра­фов[243]. Судебная практика по данной категории дел по­казала, что в подавляющем числе случаев оштрафован­ные не оспаривали предъявленных к ним требований, и вопрос о законности штрафов не вызывал никаких сомнений. Взыскание же в судебном порядке совершен- но бесспорных штрафов намного увеличивало объем дел в суде, создавало очень много бесполезной работы как для административных органов, вынесших решение о наложении штрафа (оформление дел, передача их в суд, представительство на суде и т. д.), так и особенно для народных судов, обязанных проводить судебный про­цесс, несмотря на бесспорность требований. Кроме то­го, рассмотрение судами всех бесспорных требований имело и другую отрицательную сторону. При прохож­дении большой массы дел с бесспорными требованиями суд смотрел на них как на дела, решения по которым заранее известны. Это притупляло внимание суда к ним, в результате чего «иногда по инерции удовлетворялись и такие требования государственных органов, которые ме были основаны на законе»[244].

    В силу изложенных фактов, почерпнутых из матери­алов судебной практики, при упорядочении законода­тельства, регулирующего применение административ­ных штрафов, было решено изменить порядок взыскания
    неуплаченных штрафов. Согласно установленной проце­дуре судам стали подведомственны не все дела о взы­скании административных штрафов, а только те из них, по которым оштрафованный оспаривал правильность наложенного взыскания (т. е. дела по жалобам на по­становления о наложении штрафа)[245].

    .Изменение процессуального порядка взыскания штрафных сумм привело к резкому сокращению коли­чества дел о штрафах, разбираемых в суде. Так, если в период предварительного судебного контроля ежегод­ное количество этих дел в судах страны колебалось от 730 до 797 тыс., то после 1961 года число дел в судах (при том же примерно общем количестве налагаемых штрафов) стало составлять 9—11 тысяч ежегодно, т. е. сократилось более чем в 80 раз[246]. Такое резкое сокраще­ние дел является веским аргументом неэффективности существовавшего порядка взыскания штрафов. Совер­шенно правильно отмечает Д. М. Чечот, что судебная форма защиты по этой категории дел работала в боль-, шинстве случаев вхолостую. Столь чрезвычайно боль­шого сокращения не могло бы произойти, если бы рас­смотрение каждого дела (до издания Указа от 21 июня 1961 г.) было необходимо[247].

    Под непосредственным воздействием судебной прак­тики были внесены изменения в Инструкцию Министер­ства финансов СССР от 3 мая 1963 г. № 122 «О поряд­ке взыскания не внесенных в срок налогов и неналого­вых платежей»[248].

    История изменения данной Инструкции такова. Вер­ховный Суд СССР, обобщив дела о взыскании недои­мок по налогам, обязательному окладному страхо­ванию и самообложению, направил представление в Министерство финансов СССР, в котором указал на недостатки в работе финансовых органов по взысканию Недоимок.

    В представлении, к примеру, отмечались факты на­рушения финорганами правил составления описей иму­
    щества и оформления материалов, передаваемых в на­родные суды, передачи народным судам заявлений о взыскании незначительных сумм недоимок, подмены массово-разъяснительной работы принудительными ме­рами взыскания. После рассмотрения представления Министерство финансов СССР дало конкретные указа­ния всем финансовым органам о наведении порядка в работе по взысканию недоимок и улучшении предва­рительной подготовки материалов. В ходе обсуждения было подчеркнуто, что причины некоторых недостат­ков обусловлены несовершенством, неполнотой норма­тивного регулирования. Чтобы ликвидировать имеющи­еся дефекты в правовой регламентации, были внесены изменения в Инструкцию № 122. В частности, было за­креплено, что заявление о взыскании недоимки не может быть передано в народный суд ранее Ю-дневно- го срока после составления
    описи имущества (§ 55 Ин­струкции). В качестве дополнительной гарантии закон­ности при составлении описи имущества введено пра­вило, согласно которому опись имущества недоимщика для погашения недоимок может производиться в каж­дом отдельном случае лишь с разрешения заведующего районным (городским) финансовым отделом (§ 40 Ин­струкции). Для того чтобы не допускать направления в суд материалов о взыскании недоимок, сумма кото­рых намного ниже связанных с ведением дела расхо­дов, был дополнен раздел VII Инструкции нормой сле­дующего содержания: «Недоимки с населения по всем платежам на сумму не свыше 30 коп. могут списывать­ся без заявления об этом плательщика»; Таким* обра­зом, материалы обобщения судебной практики явились той концентрированной информацией, которая дала полезные сведения о необходимости совершенствования правового регулирования и направлении самого совер­шенствования.

    2.     Административному законодательству известны случаи, когда им были восприняты идеи, заложенные в постановлениях пленумов Верховного Суда СССР или Верховных судов союзных республик. Приведем не­сколько иллюстраций этого положения.

    Согласно Указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с лица­ми, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ
    жизни»[249] постановление народного суда о выселении тунеядца могло быть принято только после того, как это лицо, несмотря на сделанное ему общественными организациями или государственными органами преду­преждение, не встало на путь честной трудовой жизни. Однако в самом Указе не был установлен срок, в тече­ние которого лицо, ведущее антиобщественный образ жизни, обязано было устроиться на работу. Этот срок определяли по собственному усмотрению те обществен­ные организации и государственные органы, которые делали ему предупреждение. Как свидетельствовали материалы судебной практики, обобщенные Верховным Судом РСФСР, суды часто вынуждены были конста­тировать, что устанавливаемые для трудоустройства сроки были явно нереальны. Для того чтобы избежать в этих случаях необоснованного применения такой су­ровой санкции, как выселение, Пленум Верховного Суда РСФСР вменил в обязанность судов устанавливать дополнительные сроки, обеспечивающие возможность для трудоустройства[250]. При изменении Указа от 4 мая 1961 г. были учтены материалы судебной практики, и не­посредственно в самом Указе от 25 февраля 1970 г. был зафиксирован 15-дневный срок, в течение которого ли­цо, ведущее антиобщественный образ жизни, после сде­ланного ему предупреждения обязано устроиться на работу[251].

    3.      Нами уже отмечалось, что на развитие админи­стративного законодательства оказывает и оказывала влияние судебная практика не только по администра­тивным делам. В этом отношении интересно проанали­зировать в качестве примера одно положение из поста­новления Пленума Верховного Суда СССР от 29 апре­ля 1939 г. «О судебной практике по делам о хулиган­
    стве»[252]. Во время .принятия указанного постановления Пленума законодательством была предусмотрена толь­ко уголовная ответственность за хулиганские действия. В связи с этим к уголовной ответственности привлека­лись и лица, деяния которых не достигали, условно вы­ражаясь, минимума общественной опасности, необхо­димого для признания данного деяния преступлением. Этим в известной мере нарушался принцип соразмер­ности тяжести наказания содеянному. Именно поэтому Пленум Верховного Суда СССР, обобщив материалы судебной практики по делам о хулиганстве, дал указа­ние судам не привлекать к уголовной ответственности по ст. 74 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик лиц, впервые совершивших малозначительные антиобщественные действия и поло­жительно характеризующихся на производстве и в бы­ту. Случаи непривлечения к уголовной ответственности по отмеченному основанию оказались нередкими. И, чтобы не оставлять указанных лиц вообще без ответ* ственности, впоследствии была введена административ­ная ответственность за мелкое хулиганство.

    Приведенные примеры иллюстрируют фактическое влияние судебной практики на административно-право­вое регулирование и свидетельствуют о важности прак­тики судебных органов как источника получения опера­тивной информаций. Кроме того, они позволяют прийти к выводу, что сама судебная практика является инфор­мацией особого рода, поскольку в ней уже заложен один из вариантов модели возможного направления юриди­ческой регламентации (окончательную оценку всех име­ющихся вариантов производит законодатель). В этом находит одно из своих проявлений творческая роль судебной практики.

    4.     Значительное влияние как на правоприменитель­ную деятельность, так и на правовое регулирование общественных отношений оказывает реализация высши­ми судебными инстанциями предоставленного им права давать судам руководящие разъяснения по вопросам применения действующего законодательства (см. ст. 9 Положения о Верховном Суде СССР).

    Необходимость разъяснения Верховным Судом административных норм возникает из-за бланкетного
    характера регулирования многих административно-пра­вовых отношений, из-за слишком общего характера административной нормы, из-за введения в ее форму­лировку различных терминов, оценочных понятий.

    Особенно такая потребность возникает при исполь­зовании оценочных понятий и количественных характе­ристик в конструировании составов административно наказуемых деяний. В судебной практике после уста­новления ответственности за мелкую спекуляцию воз­никли трудности в разграничении мелкой спекуляции и спекуляции, подпадающей под признаки чч. 1 и 2 ст. 154 УК РСФСР. Пленум Верховного Суда РСФСР разъяс­нил, что спекуляция должна признаваться мелкой в тех случаях, когда перепродаются товары или иные пред­меты небольшой стоимости и в небольшом количестве, а извлеченная при этом выгода является незначитель­ной[253].

    В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 октября 1972 г. № 9 «О судебной практике по де­лам о хулиганстве» дано важное для квалификации повторного мелкого хулиганства как уголовно наказу­емого деяния разъяснение судам о том, с какого момен­та следует исчислять годичный срок применения мер административного воздействия за мелкое хулиганство[254]. «Точкой отсчета» был назван день наложения админи­стративного взыскания за первый случай мелкого хули­ганства.

    Через постановление Пленума Верховного Суда СССР было раскрыто понятие злостного неповиновения работнику милиции или народному дружиннику при применении Указа Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1962 г. «Об усилении ответствен­ности за посягательство на жизнь, здоровье и достоин­ство работников милиции и народных дружинников». «Злостным неповиновением,—как разъяснил Пленум,— следует считать отказ от исполнения настойчивых, не­однократно повторенных распоряжений или требований работника милиции или народного дружинника либо цеповнновение, выраженное в дерзкой форме, свиде­
    тельствующей о проявлении явного неуважения к орга­нам, охраняющим общественный порядок»[255].

    Разъяснения такого характера, находясь в границах логического развития суждений законодателя, раскры­вают содержание, заложенное в установленной норме права. С помощью таких разъяснений вырабатывается единая линия применения норм, возникают образцы решения аналогичных дел, что оказывает определенное воздействие на регулирование общественных отноше­ний[256].

    В ряде случаев для правильного применения нормы необходимо дать разъяснение ее словесному выраже­нию. Обычно такая потребность возникает при недоста­точном совпадении мысли законодателя и ее языковой, текстуальной формы. В названных ситуациях пленумы Верховных судов дают разъяснения путем расширитель­ного или ограничительного толкования. В постановле­нии Пленума Верховного Суда СССР от 23 октября 1963 г. № 14 разъяснено, что законодательство о безвоз­мездном изъятии домов, дач и других строений должно применяться не только в случаях, когда эти объекты возведены или приобретены на нетрудовые доходы, но и тогда, когда строения капитально восста­новлены на нетрудовые доходы или за счет неза­конного использования средств государственных пред­приятий, учреждений, колхозов и иных кооперативных и общественных организаций[257]. Применив в данном случае расширительное (по признаку объективной стороны правонарушения) толкование, Пленум Верховного Суда СССР исходил из социально-политической цели Указа от 26 июля 1962 г., выраженной в его преамбуле, и, по­влияв на правовое регулирование, тем не менее остался в границах толкуемого Указа, взятого в его полном логическом объеме.

    Результатом правильного уяснения смысла действую­щей нормы являлось разъяснение Пленума Верховного Суда РСФСР от 29 декабря 1962 г. № 13, данное по поводу ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета

    РСФСР от 4 мая 1961 г. В этой статье устанавливалось, что совершеннолетние трудоспособные граждане, не же­лающие выполнять важнейшую конституционную обя­занность— честно трудиться и ведущие антиобществен­ный паразитический образ жизни, подлежат админи­стративному выселению в специально отведенные местности. Разъясняя, кто должен охватываться поня­тием «трудоспособные граждане» при реализации на­званной санкции, Пленум, применив прием ограничи­тельного толкования, предусмотрел, что административ­ное выселение не может применяться в отношении инвалидов, лиц, не работающих вследствие временной утраты трудоспособности, беременных женщин и жен­щин, имеющих на иждивении детей до 8-летнего воз­раста. Ограничительное толкование, предпринятое Пле­нумом Верховного Суда РСФСР, позволило уяснить смысл действовавшей нормы в ее взаимосвязи с общи­ми принципами и целями нашего законодательства.

    Изучение материалов деятельности судебных орга­нов по применению расширительного и ограничительно­го толкования представляет интерес и для совершенст­вования законодательства, поскольку необходимость самого толкования свидетельствует об определенных дефектах смысловой или технико-юридической сторон нормативного акта[258].

    б. Оставаться в рамках толкуемой нормы, не созда­вая новых норм права,—таково общее требование к интерпретатору при применении всех приемов толкова­ния. Однако в практической деятельности Верховного Суда СССР и Верховных судов союзных республик име­ют место случаи, когда они (суды) становятся на не­правильный путь подмены законодателя с помощью расширительного, ограничительного и даже буквально­го толкования. С нашей точки зрения, за пределы своей компетенции вышел Пленум Верховного Суда Литов­ской ССР, дав следующее ограничительное толкование республиканского указа об ответственности за тунеяд­ство (в редакции 1961 года). Он разъяснял, что «высе­ление лица с трудоустройством в принудительном по­рядке по месту поселения может применяться, как пра­
    вило, в тех случаях, когда оно не имеет постоянного места жительства либо когда судом будет признано, что принудительное трудоустройство по месту жительства не будет иметь надлежащего воспитательного воздей- ствия»[259]. По сути дела, Пленум создал новую норму, внеся изменение в Указ Литовской ССР от 27 мая 1961 г., ибо выселение из обязательной, по смыслу Ука­за, меры принуждения превращено в факультативную, которая могла быть реализована только при определен­ных условиях. В принципе решение существа вопроса, предложенное в разъяснении Пленума, с нашей точки зрения, наиболее целесообразно, но путь проведения его в жизнь должен был
    быть иным — через использование высшим судебным органом предоставленного ему права законодательной инициативы.

    Аналогичное замечание представляется правильным и в отношении постановления Пленума Верховного Су­да СССР по вопросу о назначении административных взысканий при совершении нескольких административ­ных проступков[260]. В действующем административном праве этот вопрос о назначении наказаний вообще не урегулирован. Трудности, возникающие в связи с этим в судебной практике, и разноречивость решения ею воп­росов о назначении наказания подтверждают настоя­тельную потребность ликвидировать данный пробел в законодательстве.

    Пленум Верховного Суда СССР разъяснил, что, ес­ли в действиях правонарушителя одновременно имеют­ся два состава проступка — мелкое хулиганство и злост­ное неповиновение, народный судья должен привлечь виновного к ответственности за мелкое хулиганство, поскольку санкция за последнее правонарушение более сурова, чем санкция за злостное неповиновение. По­скольку административному законодательству не из­вестны институты ни сложения, ни поглощения наказа­ний, постольку Пленум в рассматриваемом разъяснении под видом толкования сформулировал, по существу, новую норму, причем норму принципиального характе­ра, восполняющую пробел в правовом регулировании.

    Несмотря на то, что правило о назначении наказа­ния было сформулировано Пленумом Верховного Суда СССР применительно к конкретной категории дел, воз­действие его на судебную практику оказалось более значительным. Многие судьи начали руководствоваться вышеприведенным правилом при разрешении всех дел, рассматриваемых в судебном порядке, тем самым при­дав этому правилу универсальный характер. Таким образом, судебная практика еще раз подтвердила на­зревшую потребность ликвидировать имеющийся про­бел в административном законодательстве.

    6.     Оценивая характер содержащихся в постановле­ниях пленумов Верховных судов правил, оказывающих влияние на правовое регулирование, необходимо оста­новиться на даче разъяснений о применении аналогии[261].

    Вопрос о возможности применения аналогии в адми­нистративном праве, исходя из многообразия общест­венных отношений, регулируемых данной отраслью пра­ва, не может быть решен однозначно. Для некоторых административно-правовых институтов (например, ад­министративная ответственность) вообще недопустимо применение аналогии. Исключение из института адми­нистративной ответственности аналогии призвано га­рантировать обеспечение социалистической законности в вопросах кары, неприкосновенности личности в сфере государственного управления. Неприменимость анало­гии при квалификации наказуемых деяний подтвержда-

    ют высшие судебные органы. В этом отношении инте­ресно постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 29 октября 1963 г. «О судебной практике по делам о р спекуляции», в котором взаимосвязанно решены вопро­сы ответственности за уголовно наказуемую и админи­стративно наказуемую мелкую спекуляцию. Согласно

    ч.               3 ст. 154 УК РСФСР уголовно наказуемой признается «мелкая спекуляция, совершенная лицом, ранее совер­шившим спекуляцию». На практике возник разнобой при трактовке понятия «ранее совершившим спекуля­цию». Многие суды по аналогии с ч. 1 ст. 162 и ч. 1 ст. 166 УК РСФСР считали, что уголовная ответствен­ность за мелкую спекуляцию наступает лишь при усло­вии, если лицо ранее уже привлекалось за мелкую спе­куляцию к административной ответствен­ности[262]. Ими не учитывались лица, которые совершили мелкую спекуляцию, но материалы о которых передава­лись в товарищеские суды либо направлялись по месту работы для обсуждения в коллективе. Верховный Суд РСФСР, основываясь на неприменении аналогии и бук­вально трактуя ч. 3 ст. 154 УК РСФСР, разъяснил, что ответственность за мелкую спекуляцию в уголовном порядке наступает как в случае, когда лицо ранее было судимо за спекуляцию, так и тогда, когда лицо ранее совершило мелкую спекуляцию, независимо от того, применялись ли меры административного или общест­венного воздействия. Иное разъяснение должно быть * дано, например, в Узбекской ССР, поскольку по зако­нодательству этой республики мелкая спекуляция при­знается уголовно наказуемым деянием, если она совер­шена лицом, ранее уже подвергавшимся адми­нистративной ответственности.

    <                  Если при привлечении к ответственности аналогия

    не разрешена, то она вполне допустима в других адми- нистративно-правовых институтах. Полное исключение аналогии из административного права сковывало бы процесс развития управленческой деятельности в усло- ,1 виях, когда административно-правовая регламентация неадекватно отражает потребности развития обществен-

    ных отношений[263]. Субъектами применения аналогии в административном праве могут быть и суды. В поста­новлении Пленума Верховного Суда СССР от 23 октяб­ря 1963 г. № 14 разъяснено, что при рассмотрении пра­вонарушений, связанных с возведением или приобрете­нием гражданами на нетрудовые доходы дач, домов и других строений, суды должны использовать правила гражданского судопроизводства (за отдельными изъ­ятиями, установленными непосредственно законода­тельством союзных республик)[264]. Таким образом, Пле­нум в связи с отсутствием норм, прямо регламентирую­щих процедуру рассмотрения этих дел, указал на воз­можность применения уже существующих наиболее сходных норм, существенно расширив сферу их реали­зации.

    Применение аналогии в судебной практике свиде­тельствует о наличии пробелов в правовом регулирова­нии. Поэтому, как справедливо было отмечено, длитель­ное применение аналогии не может рассматриваться как нормальное явление[265]. Случаи применения аналогии должны находиться в поле зрения законодательных органов, задача которых состоит в быстром реагирова­нии на выявленные пробелы и принятии мер по их лик­видации. Надлежащую инициативу в постановке перед правотворческими органами вытекающих из практики неотложных вопросов дополнения или изменения зако^ нодательства должны проявлять и сами высшие судеб­ные органы, обладающие правом законодательной ини­циативы.

    СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА И УГОЛОВНОЕ ПРАВО

    Особенности форм воздействия судебной практики по уголовным делам на правоприменительную деятельность и совершенствование законодательства

    1.   При рассмотрении вопроса о значении судебной практики для совершенствования как самого уголовного законодательства, так и правоприменительной деятель­ности следует учитывать следующие обстоятельства, характерные для данной отрасли законодательства.

    Представляется, что непосредственное вли­яние судебной практики на совершенствование зако­нодательства и правоприменительной деятельности в большей мере сказывается в тех отраслях законода­тельства, уровень кодификации которых недостаточно высок и правовые нормы содержатся в различных зако­нах и подзаконных актах, т. е. там, где существует не­полнота нормативного решения отдельных сторон регу­лируемых правоотношений.

    Действующее уголовное законодательство находится в сравнении с некоторыми другими отраслями советско­го законодательства на довольно высоком уровне коди­фикации. Как правило, применяемые нормы этой отрас­ли законодательства сосредоточены в одном кодифици­рованном акте — Уголовном кодексе союзной респуб­лики.

    В отличие от некоторых других отраслей законода­тельства (в частности, гражданского и гражданско-про­цессуального) уголовное законодательство полностью исключает возможность и, скажем больше, необходим мость применения аналогии.

    Воздействие судебной практики на совершенствова­ние уголовного законодательства имеет и другие отли­чительные особенности, тесно 'связанные со специфиче­скими задачами по борьбе с преступностью, важную роль в осуществлении которых играет уголовный закон.

    К ним следует отнести необходимость единства уго­
    ловной политики и централизации борьбы с преступно­стью в масштабах союзных республик и всего Союза. Разнобой же в практике применения уголовно-правовых норм союзных республик может препятствовать повы­шению эффективности уголовного закона в борьбе с те­ми или иными видами преступлений.

    Неправильное истолкование уголовного закона су­дебными органами в ряде случаев способно причинить ущерб интересам граждан в гораздо большей мере, чем в области правоотношений, возникающих по граждан­ским, трудовым и другим делам, рассматриваемым судами. Неправильное применение уголовного закона может вызвать привлечение к уголовной ответсгоенно- сти невиновных лиц, несправедливое применение уголов­ного наказания. Все это связано с применением весьма существенных правоограничений к гражданам, значи­тельно затрагивающих их коренные права и интересы.

    Отсюда возникает необходимость соблюдения боль­шой осторожности в толковании уголовного закона, тем более когда в руководящих разъяснениях высших судеб­ных инстанций вводятся какие-либо новые положения, регулирующие уголовно-правовые отношения.

    Представляется, что и роль оценочных понятий в уго­ловном законодательстве уже, чем в других отраслях права. Правда, суду предоставлены уголовным законом довольно широкие полномочия в решении ряда важных вопросов, нашедших правовое регулирование лишь в общей форме. Но учитывая, что уголовное наказание — это наиболее серьезная мера принуждения, непосред­ственно направленная на ограничение прав и интересов личности, суду необходимо строго придерживаться оце­ночных критериев, определяющих возможность судей­ского усмотрения. Суд (во всех его инстанциях) не пра­вомочен восполнять действующее уголовное законода­тельство.

    Сказанное не означает, что судебная практика не оказывает существенного влияния на совершенствование уголовного законодательства и правоприменительную деятельность. Она играет значительную роль в форми­ровании воли законодателя, обнаруживая недостатки норм' действующего уголовного законодательства и по­казывая, какие именно вопросы нуждаются в правовом регулировании.

    Рассмотрим, в каких формах это происходит.

    2,     Осуществляя судебный надзор, Верховный Суд СССР в лице его Пленума может установить, что судеб­ная практика при рассмотрении уголовных дел не соот­ветствует нормам действующего законодательства и что суды, несмотря на ясность и недвусмысленность нормы по тем или иным вопросам, не исполняют ее.

    В этих случаях задача Пленума — обратить внима­ние судов на подобные ошибки, напомнить и разъяснить содержание действующей нормы и потребовать от судов ее соблюдения.

    Например, все постановления Пленума Верховного Суда СССР, принятые в 1972 году по вопросам приме­нения уголовного законодательства, прежде всего ста­вили перед собой именно эту задачу[266].

    3.      В практике встречаются случаи, когда тот или иной вопрос (полностью или частично) не решен в дей­ствующем уголовном законодательстве и суды принима­ют по нему различные решения. В этом случае задача Верховного Суда СССР заключается в том, чтобы, обоб­щив и проанализировав судебную практику, использо­вать предоставленное ему ст. 1 Положения о Верховном Суде СССР право законодательной инициативы и вой­ти в законодательные органы с предложением о допол­нении уголовного законодательства новыми нормами или об уточнении соответствующих норм либо, если в обновлении законодательства нет необходимости, с пред­ставлением в Президиум Верховного Совета СССР о даче им толкования закона.

    Соответственно решается вопрос — через законода­тельные органы союзных республик —и в тех случаях, •когда необходимо обновление или имеющее обязатель­ную силу нормативное истолкование норм уголовных кодексов этих республик.

    Например, в 20-х годах Верховный Суд РСФСР ши­
    роко использовал право законодательной инициативы и •вносил в законодательные органы республики весьма ценные и основанные на глубоком анализе судебной практики предложения, направленные на совершенство­вание действующего уголовного законодательства. Так, 26 июня 1926 г. на очередном заседании Верховного Суда РСФСР был обсужден возникший в практике воп­рос о признании непреступными деяний, формально под­падающих под признаки какой-либо статьи Особенной части Уголовного кодекса, но в силу явной малозначи­тельности и отсутствия вредных последствий лишенных общественной опасности.

    Используя право законодательной инициативы, Вер­ховный Суд РСФСР принял решение войти во ВЦИК с соответствующим предложением. На основании этого представления ст. 6 УК РСФСР была дополнена при­мечанием, давшим положительный ответ на этот вопрос.

    В последние годы Верховный Суд РСФСР также не­однократно использовал предоставленное ему право законодательной инициативы. Так, по представлению Верховного Суда РСФСР были изменены и дополнены: в 1965 году ст. 156; в 1969 году ст. 57; в 1971 году ст. 62 Уголовного кодекса РСФСР и др.[267].

    Верховный Суд СССР в первые годы своей деятель­ности также довольно часто проявлял инициативу в по­становке перед законодательными органами вопроса о необходимости совершенствования уголовного законода­тельства. Однако в предвоенные и первые послевоенные годы эта деятельность Верховного Суда СССР уже не носила систематического характера, и только в послед­ние годы отмечается заметное усиление использования этой возможности[268].

    4.    Наиболее часто в результате обобщения судебной практики и обнаружения ошибок в применении уголов­ного закона выявляется не его пробельность, а недоста­точная ясность, неконкретность нормы, что вызывает различное ее истолкование. Если для устранения ошибок в судебной практике достаточно дать такое толкование, которое не будет создавать новой нормы, высшая судеб­ная инстанция разъясняет смысл нормы. Так, действую­
    щий закон не содержит прямого ответа на вопрос о воз­можности или невозможности совершения покушения с косвенным умыслом. В советской юридической литера­туре по этому вопросу высказаны совершенно различ­ные точки зрения. Однако большинство криминалистов считают, что покушение (как и приготовление) возмож­но лишь с прямым умыслом[269]. К такому убеждению при­водит их анализ действующего уголовного законодатель­ства. Поэтому, как нам представляется, Пленум пра­вильно разъяснил судам, что «покушение на соверше­ние преступления представляет собой целенаправлен­ную деятельность лица и может совершаться лишь с прямым умыслом, так как, не желая достигнуть опре­деленного результата, лицо не может и покушаться на его достижение»[270].

    Такое разъяснение основано на правильном толкова­нии, с одной стороны, норм, определяющих умысел и не­осторожность, а с другой — устанавливающих ответ­ственность за покушение на преступление.

    В том случае, когда необходимо существенно уточ­нить или дополнить какую-либо норму УК, Верховному Суду СССР или Верховному суду союзной республики надлежит использовать свое права законодательной инициативы.

    Анализ судебной практики по уголовным делам сви­детельствует о том, что она во многом способствует со­вершенствованию уголовного законодательства. Многие изменения уголовного законодательства были приняты в результате учета опыта судебной практики. Достаточ­но назвать, например, Закон РСФСР «О внесении изме­нений и дополнений в Уголовный кодекс РСФСР» от 25 июля 1962 г., в преамбуле которого прямо записано, что он издается, «учитывая практику применения уго­ловного законодательства». С таким же обоснованием были приняты указы Президиума Верховного Совета РСФСР от 3 июля 1965 г., от 21 мая 1970 г.[271] и др.

    В Указе Президиума Верховного Совета Армянской ССР от 29 октября 1969 г., внесшем в Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы республики ряд до­полнений и изменений, также записано, что он принят, «исходя из практики применения Уголовного и Уго­ловно-процессуального законодательства Армянской ССР»[272].

    5.     Полезные выводы из судебной практики не могут быть сделаны в короткий после издания уголовного закона срок, ибо и сама практика подвержена неизбеж­ным изменениям и складывается лишь в результате иногда довольно длительной проверки. Для иллюстра­ции приведем следующий пример.

    Статья 36 Основ уголовного законодательства Сою­за ССР и союзных республик, регламентирующая поря­док назначения наказания по нескольким приговорам, в настоящее время не решает вопроса о моменте исчис­ления срока начала отбывания наказания при его на­значении по совокупности приговоров. В союзных рес­публиках этот вопрос решили лишь Уголовные кодексы Азербайджанской и Литовской ССР. В названных ко­дексах содержатся указания, что срок начала отбыва­ния наказания исчисляется с момента вынесения приго­вора за новое преступление. Такой же практики с мо­мента принятия Основ придерживался и Верховный Суд РСФСР[273].

    Однако в судебной практике (и даже в практике высших судебных органов) по этому вопросу имеется существенный разнобой. Так, в 1960 году Верховный Суд Якутской АССР по конкретному делу определил начало отбывания наказания, назначенного по совокуп­ности приговоров в связи с совершением преступления, за которое правонарушитель осужден во второй раз со дня его перевода в изолятор, т. е. с момента избрания меры пресечения. С таким решением согласилась Су­дебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. Однако Президиум Верховного Суда РСФСР отменил приговор, указав, что начало отбытия наказа-

    ния по последнему приговору «надлежит исчислять со дня вынесения этого приговора»[274].

    Когда же в 1962 году Липецкий областной суд исчис­лил начало срока наказания по совокупности пригово­ров с момента избрания меры пресечения (предвари­тельного заключения), Судебная коллегия по уголов­ным делам Верховного Суда РСФСР в соответствии с мнением, высказанным Президиумом Верховного Суда РСФСР, приговор в этой части изменила, указав на то, что данный срок должен исчисляться со дня вынесения второго приговора. Но в 1965 году Президиум Верхов­ного Суда РСФСР это определение также отменил, ука­зав, что начало срока отбытия наказания должно исчис­ляться с момента избрания меры пресечения[275].

    Такое изменение мнения вызвано тем, что по данно­му вопросу Верховный Суд СССР в своем постановле­нии от 21 декабря 1964 г. указал на необходимость исчисления в подобных случаях срока наказания осуж­денному с момента начала предварительного заключе­ния, а не с момента вынесения приговора[276].

    Представляется, что такая позиция Верховного Суда СССР является правильной и находится в полном соот­ветствии со ст. 40 Основ, предусматривающей, что «предварительное заключение засчитывается судом в срок наказания...»[277]. Однако это не исключает необходи­мости более детального законодательного урегулиро­вания этого вопроса (в ст. 36 Основ).

    6.    Наряду с правильными разъяснениями смысла уголовного закона и конкретизацией его отдельных по­ложений известны случаи, когда Пленум Верховного Суда СССР, толкуя уголовный закон, выходил за пре­делы своей компетенции.

    Так, разъясняя порядок применения постановления

    ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. «О мерах борь­бы с преступностью несовершеннолетних», согласно ко­торому несовершеннолетние, совершившие убийство, телесное повреждение, кражу и некоторые иные пре­ступления, подлежали уголовной ответственности с 12 лет, Пленум Верховного Суда СССР в своем постанов­лении от 12 марта 1941 г. установил, что ответствен­ность за указанные преступления наступает лишь при совершении их умышленно.

    Никаких оснований для такого истолкования закона у Пленума не было. Поэтому Указом Президиума Вер­ховного Совета СССР оно совершенно справедливо бы­ло признано противоречащим Основным началам уго­ловного законодательства Союза ССР и союзных рес­публик.

    В другом .своем постановлении—от 20 апреля 1951 г.— Пленум .Верховного Суда СССР указал судам, что скупка в крупных размерах облигаций государственных займов по пониженным против номинала ценам, неза­висимо от характера их последующего использования, подлежит квалификации по ст. 5912 УК РСФСР, преду^ сматривавшей нарушение правил о валютных опера­циях.

    В соответствии с действовавшим в то время законо­дательством сделки с облигациями государственных займов не могли образовать объективную сторону дан­ного состава преступления. Таким образом, Пленум фак­тически ввел новый состав преступления, не предусмот­ренный ранее уголовным законодательством.

    Факты превышения Пленумом Верховного Суда СССР своих правомочий, издание указаний, не соответ* ствующих действующему законодательству, и фактиче­ское правотворчество было признано и самим Плену­мом. В докладе заместителя Председателя Верховного Суда СССР на Пленуме в сентябре 1957 года указыва­лось, например, что постановление Пленума от 21 мая 1954 г., касающееся вопросов ответственности за умыш­ленное убийство, «издано с превышением предоставлен­ных Верховному Суду СССР прав», и что указания, содержащиеся в этом постановлении, «противоречат как общесоюзному закону (ст. 31 Основных начал), так и республиканским законам»1.

    В принятом в связи с этим постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 10 сентября 1957 г. отмеча­лось, что указанное постановление от 21 мая 1954 г. «находится в некотором несоответствии с действующим законодательством...»[278].

    Конкретизация судебной практикой положений Общей и Особенной частей уголовного законодательства и вопросы (его совершенствования

    1.   Одна из центральных проблем уголовного законода­тельства и теории уголовного права заключается в пра­вильном определении общего понятия преступления. Закрепление этого понятия в законе позволяет точно отграничить преступные деяния от непреступных и та­ким образом исключить возможность привлечения к уголовной ответственности невиновных лиц. Законода­тельное определение общего понятия преступления в процессе развития советского уголовного законодатель­ства претерпело значительные изменения. Разумеет­ся, не все признаки преступления могут войти в законо­дательное определение преступления. Оно включает лишь общие, основные признаки преступления, содер­жание и смысл которых раскрывается в процессе осу­ществления правосудия.

    Если обратиться к судебной практике, то оказыва­ется, что в числе судебных решений высших судебных инстанций едва ли не самыми многочисленными будут решения, касающиеся именно этого вопроса. В них формулируется материальное определение преступле­ния[279], раскрывается признак противоправности[280], подчер­кивается необходимость установления таких обстоя­тельств по каждому конкретному уголовному делу, ко­торые бы исключали так называемое объективное вме-
    йение[281], указывается на необходимость установления по каждому делу причинной связи между деянием подсу­димого и наступившими последствиями[282], в известной мере разрабатываются критерии, определяющие воз­можность разграничения последствий, связанных и не связанных с уголовной ответственностью, подчеркива­ется необходимость четкого понимания признака мало­значительности в понятии преступления (ч. 2 ст. 6 Ос­нов)[283], намечаются критерии, разграничивающие пре­ступление от проступка[284], и т. д.

    Нам не представляется возможным рассмотреть все названные направления в конкретизации судебной прак­тикой тех или иных признаков понятия преступного дея­ния. Поэтому мы обратимся лишь к одному из них — оценке судебной практикой такого основного, определя­ющего преступление признака, как общественная опасность деяния, исходя из характера насту­пивших последствий и их связи не только с действиями подсудимого (и его субъективного отношения к послед­ствиям), но и с различными обстоятельствами дела.

    Для установления наличия общественной опасности деяния, как мы уже указывали, практикой выработано
    положение о том, что наступившие последствия могут быть поставлены в вину подсудимому только в том слу­чае, если они явились результатом его преступного дей­ствия или бездействия[285], а также тогда, когда по делу установлено, что устранение причин, вызвавших эти по­следствия, зависело от подсудимого[286].

    Указанное положение направлено на то, чтобы ис­ключить возможность объективного вменения и неза­конного привлечения к уголовной ответственности'лиц, в действиях которых нет вины.

    Этой идеей проникнуты многие решения высших су­дебных инстанций. В решениях указывается, что даже при наличии связи действий подсудимого с наступив­шими последствиями преступными их можно признать лишь при определенном субъективном отношении, под­судимого к этим последствиям. .

    Так, в одном из постановлений Пленума Верховного Суда СССР по конкретному делу разъясняется, что обвиняемый не может нести ответственность за послед­ствия, хотя и связанные с его действиями, но наступив­шие вследствие обстоятельств, которые .он не мог и не должен был устранить[287]. Эта же мысль положена в осно­ву ряда определений Судебной коллегии Верховного Суда СССР по другим конкретным уголовным делам[288].

    По многим уголовным делам устанавливается нали­чие неосторожных действий в той или иной форме со стороны потерпевшего лица. В связи с этим возникает необходимость оценки таких действий потерпевшего для решения вопроса об ответственности лица, обвиняемого в причинении потерпевшему вреда. Этот вопрос не нахо­див прямого урегулирования в уголовном законе, по­этому он разъясняется в ряде судебных решений.

    Так, в одном из определений Военно-железнодорож­ной коллегии Верховного Суда СССР указывается, что неосторожность потерпевшего не освобождает обвиня­емого от ответственности за нарушение, повлекшее, хо­тя и по неосторожности потерпевшего, тяжелые для не­го последствия, возможность которых была бы исклю­чена в случае недопущения инкриминированного нару­шения[289].

    Наряду с этим в других судебных решениях содер­жатся указания, предостерегающие суды от недооценки неосторожных действий потерпевшего при установлении вины подсудимого. В них раскрывается как бы другая сторона одного и того же вопроса.

    Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 9 ноября 1935 г. указывается, что подсудимый не должен отвечать за причиненный потерпевшему вред, устранение которого было невозможно вследствие не­осторожности самого потерпевшего[290]. В определении Су­дебной коллегии Верховного Суда СССР от 28 декабря 1939 г. также отмечается, что подсудимый не несет ответственности за тяжелые последствия, наступившие вследствие грубой неосторожности потерпевшего, дей­ствовавшего вопреки предупреждениям подсудимого[291].

    Судебной практикой выработан также ряд положе­ний, исключающих ответственность подсудимого за по­следствия, хотя и связанные с его действиями или без­действием, но наступившие по вине третьих лиц.

    Так, в постановлении Пленума от 17 октября 1947 г. Верховный Суд СССР указал, что обвиняемый не мо­жет нести ответственность за последствия, наступившие вследствие самовольных действий другого лица[292]. В дру­гих судебных решениях по этому вопросу указывается, что за последствия, наступившие по вине третьих лиц,
    обвиняемый не отвечает, если по обстоятельствам дела он не мог предотвратить эти последствия[293].

    Как мы видим, судебной практикой довольно осно­вательно разработан вопрос и о субъективной стороне преступления, при этом совершенно справедливо основ­ное внимание уделено установлению общих критериев для правильной оценки последствий преступления в за­висимости от различных обстоятельств дела и вины под* судимого. Это во многом способствовало совершенство­ванию правоприменительной деятельности.

    На основе выработанных практикой указанных поло­жений представляется целесообразной постановка воп­роса о совершенствовании нормы, определяющей общее понятие преступления. Имеется немало предложений о том, какие признаки в этой норме следует уточнить, а какие ввести вновь[294]. Речь идет прежде всего о более четком и развернутом определении Материального эле* мента общего понятия преступления — признака об* щественной опасности. С этой целью целесообразно дополнить это определение таким признаком, как «серь­езность вреда» (т. е. наступивших последствий от пре­ступного посягательства), позволяющим дифференциро­вать преступления и тем самым более целеустремленно определить направленность уголовной политики. Одно­временно следует подумать и о том, чтобы ввести в это определение и некоторые положения, ставшие основопо* лагающими при судебном разрешении по уголовным делам вопроса о вменении в вину подсудимому насту* пивших в результате его действий последствий[295].

    2.     Одним из сложнейших институтов советского угО* ловного законодательства является институт необходи­мой обороны, впервые сформулированный еще в Руко* водящих началах по уголовному праву РСФСР 1919 го* да. Его применение в судебной деятельности вызывало
    известные трудности. Однако судебная практика сыгра­ла значительную роль в совершенствовании основных положений данного института.

    Так, первоначально в ст. 15 Руководящих начал (1919 г.) институт необходимой обороны был сформу­лирован следующим образом: «Не применяется наказа­ние к совершившему насилие над личностью нападаю­щего, если это насилие явилось в данных условиях не­обходимым средством отражения нападения или сред­ством защиты от насилия над его или других личностью и если совершенное насилие не превышает меры необ­ходимой обороны».

    Судебная практика неизбежно столкнулась с недо­статками этой формулировки. Во-первых, в ней преду­сматривалось только насилие, тогда, как кроме соб­ственно насилия при необходимой обороне могут быть совершены и такие уголовно наказуемые действия, как убийство, телесное повреждение и др. Кроме того, за­щите, согласно формуле, принятой в законе, подлежала лишь личность обороняющегося или другого лица, а су­дебная практика сталкивалась с необходимостью защи­ты имущественных и иных прав граждан.

    Поэтому, когда в 1922 году был принят первый со­ветский Уголовный кодекс —УК РСФСР, который явил­ся в значительной степени результатом «учета практики мест — наших народных судов и революционных трибу­налов»[296], норма, посвященная необходимой обороне (ст. 19), с учетом судебной практики была значительно усовершенствована. В ней говорилось уже не только о насилии, а о всяком уголовно наказуемом деянии. Одно­временно с указанием на личность обороняющегося в законе указано и на его права.

    Однако такая формулировка не могла удовлетворить судебных работников, которые сталкивались с необхо­димостью уголовно-правовой защиты не только тех, кто подвергается нападению, но и тех, кто самоотверженно встает на защиту интересов государства.

    Необходимо было признать правомерность действий указанных лиц. Это нашло свое отражение в союзном законе — ст. 9 Основных начал уголовного законода­тельства Союза ССР и союзных республик, где говори­лось о состоянии необходимой обороны от посягатель­ства на Советскую власть либо на личность и права обо­роняющегося или другого липа.

    Такая же редакция была воспринята и уголовными кодексами всех союзных республик.

    Весьма сложным и довольно длительным оказался процесс выработки критериев превышения пределов необходимой обороны. Судебная практика применяла при этом различные критерии и учитывала разнообраз­ные обстоятельства. Однако в законе такие критерии указаны не были.

    Значительную роль в их определении сыграли разъ- яснення Пленума Верховного Суда СССР по этому воп­росу. Впервые в постановлении от 7 июля 1946 г. по конкретному делу Пленум указал, что для правомер­ности совершенного акта необходимой обороны требует­ся, «чтобы интенсивность обороны соответствовала ин­тенсивности нападения»'.

    Однако в этом же постановлении Пленум дал судам, как нам представляется, неправильную рекомендацию по применению законодательства о необходимой обо­роне.

    С одной стороны, Пленум по указанному делу при­знал, что оборонявшийся имел право на необходимую оборону и что применение им оружия при установлен­ных судом обстоятельствах является правомерным, так как:, а) на него было совершено нападение и б) его жизни угрожала непосредственная опасность. С другой стороны, Пленум все же признал, что оборонявшийся виновен в убийстве, совершенном при превышении пре­делов необходимой обороны, только на том основании, что он стрелял в голову, а не в руку или плечо напада­ющего[297]. Вместе с тем в дальнейшем Пленум указал су­дам, что при применении законодательства о необходи­мой обороне они не учитывают «душевное состояние обороняющегося» и исходят зачастую «лишь из тяже­сти последствий», и разъяснил судам, что они «не дол­жны механически исходить из требования соразмерно­сти средств защиты и средств нападения, а также со­размерности интенсивности защиты и нападения»[298].

    В действующем постановлении от 4 декабря 1969 г. «О практике применения судами законодательства о не­обходимой обороне» прямо указано, что «обороняющий­ся не всегда в состоянии точно взвесить характер опас­ности и избрать соразмерные средства защиты, что, естественно, может иногда повлечь и более тяжкие по­следствия, за которые он не может нести ответствен­ность» (курсив наш.— Авт.)[299].

    Такие значительные колебания при формулировании критериев превышения пределов необходимой обороны во многом объясняются тем, что долгое время отсутство­вало его законодательное определение (хотя бы в об­щей форме). Потребности судебной практики, накоплен­ный опыт дали возможность внести в закон такое опре­деление. В Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик впервые такое определение Сыло дано.

    Не ясным был для судебной практики также вопрос о моменте, с которого следует признать правомерность действий, совершенных в состоянии необходимой обо­роны. Пленум неоднократно давал судам руководящие указания и по этой проблеме.

    В 1945 году Генеральным прокурором СССР и Пле­нумом Верховного Суда СССР были высказаны проти­воречивые мнения. В протесте Генерального прокурора СССР, внесенном в Пленум по делу Симахина и дру­гих, была высказана следующая позиция, которая пол­ностью соответствовала ст. 9 Основных начал уголовно­го законодательства Союза ССР и союзных республик: для квалификации деяния как убийства, совершенного в состоянии необходимой обороны, «необходимо, чтобы убийство явилось следствием обороны от нападения,
    чтобы нападение было действенным и реальным и чтобы оборона была осуществлена непосредственно в процессе нападения».

    Однако Пленум не согласился с таким толкованием закона и дал по данному делу следующее разъяснение: «Для состояния необходимой обороны не требуется в качестве обязательного условия, чтобы оборона была осуществлена непосредственно в процессе нападения. Состояние необходимой обороны наступает и в том слу­чае, когда по всем обстоятельствам начало реального осуществления нападения настолько очевидно и немину­емо, что непринятие предупредительных мер ставит в явную, непосредственную и неотвратимую опасность лицо, вынужденное к принятию этих мер»[300].

    Такое разъяснение, несомненно, являлось творческим развитием института необходимой обороны, конкрети­зирующим его общее определение, данное в законе. В дальнейшем Пленум неоднократно подтверждал эту позицию в своих постановлениях[301].

    В действующем постановлении Пленума о судебной практике по делам, связанным с применением законода­тельства о необходимой обороне, в п. 1 указано, что действия, совершенные в состоянии необходимой оборо­ны, не содержат состава преступления. Такое утвержде­ние полностью соответствует законодательному опреде­лению (ст. 13 Основ), в котором сказано, что подобные действия «не являются преступлениями».

    Однако впервые указание о том, что «действия, со­вершенные в состоянии необходимой обороны, не содер­жат состава преступления», было дано в постановлении Пленума от 23 октября 1956 г.[302], т. е. в период действия Основных начал, в ст. 9 которых было записано, что подобные действия «предусмотрены уголовным зако­ном», но к ним, в силу определенных условий, лишь не применяются «меры социальной защиты»[303].

    При такой законодательной формулировке указан­ное разъяснение Пленума, по нашему мнению, также следует отнести к творческому развитию данного инсти­тута.

    Таким является и действующее постановление Пле­нума Верховного Суда СССР о приравнивании к необхо­димой обороне действий, предпринятых потерпевшими или другими лицами по задержанию преступника с целью доставления его в соответствующие органы вла­сти.

    Такое решение и ранее содержалось в постановлении Пленума от 23 октября 1956 г. и было несколько уточ­нено в постановлении от 4 декабря 1969 г., где говорит­ся уже о задержании преступника как действиях «в це­лях пресечения его преступного посягательства для до­ставления преступника в соответствующие органы 'вла­сти».

    Если для такого разъяснения в 1969 году у Пленума были некоторые основания, так как его указания, сде­ланные в 1956 году, к этому времени уже были воспри­няты и законодательно закреплены в двух союзных рес­публиках, то подобные указания, сделанные в 1956 году, были явным правотворчеством. Мы полагаем, что такое правотворчество не имеет под собой достаточного теоре­тического и практического обоснования, выходит за рам­ки закона, ибо нельзя приравнивать к необходимой обо­роне действия, которые необходимой обороной не явля­ются[304].

    Одним из условий правомерности необходимой обо­роны является отражение наличного посягательства, «ибо с момента прекращения нападения (как и любого другого посягательства) прекращается и право на защи­ту в порядке необходимой обороны»[305]. Это положение разделяется всеми советскими криминалистами[306].

    Совершенно очевидно, что действия по задержанию преступника являются правомерными. Однако они явля­ются самостоятельным обстоятельством, исключающим уголовную ответственность, и в качестве такового дол­жны быть закреплены в действующем уголовном зако­нодательстве.

    Представляется, что по данному вопросу Верховному Суду СССР следовало бы воспользоваться правом зако­нодательной инициативы и войти в законодательный орган с предложением об установлении в законе нового самостоятельного обстоятельства, исключающего об­щественную опасность и противоправность деяния.

    Такое решение в настоящее время принято в УК Эстонской ССР, предусмотревшем самостоятельную норму (ст. 131) о задержании преступника, хотя уста­новление любого обстоятельства, исключающего уго­ловную ответственность* так же как и установление по­нятия преступного* полностью составляет компетенцию общесоюзного законодательства.

    3.     Серьезный вклад в развитие другого важнейшего уголовно-правового института — института соучастия — внесли указания Пленума Верховного Суда СССР, сде­ланные им на основе анализа судебной практики по этой категории дел.

    Мы имеем в виду разработку Пленумом еще в 1942 году вопроса о роли и ответственности организатора преступления. Действовавшее в то время законода­тельство (ст. 12 Основных начал и соответствующие им статьи УК союзных республик) в качестве соучастников предусматривало только исполнителей, подстрекателей и пособников. Об организаторах преступления никаких упоминаний в законе не было. Однако судебная практи­ка сталкивалась со случаями, когда такие организато­ры, не принимавшие непосредственного участия в совер­шении преступления, могли остаться безнаказанными или в лучшем случае считаться подстрекателями, что, несомненно, не соответствовало характеру и опасности их деяний.

    При рассмотрений уголовного дела по обвинению Сырцова и других Пленум 8 января 1942 г. дал развер­
    нутое определение роли организатора преступления. В постановлении указывается, что роль организатора преступления выходит за пределы соучастия в формах, указанных в законе, т. е. в форме подстрекательства или пособничества. Действия организатора являются одним из важнейших элементов исполнения преступления, и степень общественной опасности организатора, по срав­нению с разовыми исполнителями, является более вы­сокой. Поэтому он должен нести более строгую ответ­ственность[307].

    Обобщение Пленумом судебной практики по вопро* сам соучастия в преступлении во многом содействовало разработке общего понятия соучастия, закрепленного ныне в ст. 17 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, где в числе соучастников указаны и организаторы преступления.

    4.     В действующем уголовном законодательстве за­креплено правило о том, что при сложении таких раз­нородных наказаний, как лишение свободы и исправи­тельные работы, устанавливается соотношение, при котором один день лишения свободы приравнивается к трем дням исправительных работ.

    В законодательстве Союза ССР, действовавшем до его последней кодификации (1958 г.), такое правило отсутствовало, а в республиканском законодательстве оно было предусмотрено не во всех кодексах. Поэтому Пленум Верховного Суда СССР, учитывая сложившую­ся практику, своим постановлением от 22 января 1942 г. дал указание всем судам заменять в случаях определе­ния наказания по принципу сложения исправительно- трудовые работы лишением свободы из расчета трех дней исправительно-трудовых работ за один день ли­шения свободы[308].

    При кодификации уголовного законодательства, как отмечалось выше, это правило получило законода­тельное закрепление в кодексах всех союзных рес­публик.

    В данном случае мы можем констатировать, с одной стороны, благоприятное влияние судебной практики на совершенствование уголовного законодательства, а с

    другой — некоторое превышение Пленумом Верховного Суда СССР своих полномочий, выразившееся в форму­лировании положения, установление которого относится к компетенции законодательных органов Союза ССР и союзных республик.

    5.     Судебная практика оказывает существенное вли­яние и на совершенствование норм Особенной части уголовного законодательства. Здесь это влияние ска­зывается в еще большей мере, так как способствует не только уточнению и тем самым конкретизации законо­дателем тех или иных признаков составов преступлений, установлению санкций, повышающих эффективность уголовно-правовой борьбы с отдельными видами пре­ступлений, но и, исходя из потребностей борьбы с наи­более опасными для общества деяниями, судебная практика своевременно выдвигает перед законодателем вопрос об установлении за них уголовной ответствен­ности. Поэтому надо признать, что до тех пор, пока за­конодатель не возвел в закон рекомендации, вырабо­танные судебной практикой, они являются правополо- жениями, которыми руководствуются суды в своей деятельности при отправлении правосудия.

    Так, судебная практика неоднократно формулирова­ла свои выводы о содержании и порядке применения норм об ответственности за выпуск недоброкачествен­ной, нестандартной или некомплектной продукции. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 30 сентября 1949 г. было разъяснено, что ответствен­ными за выпуск недоброкачественной и некомплектной продукции являются не только перечисленные в законе лица, но и лица иных должностных наименований, фак­тически выполняющие функции поименованных в зако­не должностных лиц.

    Тем же постановлением Пленума было конкретизи­ровано понятие выпуска продукции указанием на то, что «под выпуском недоброкачественной продукции сле­дует понимать как сдачу продукции заказчикам, так и те случаи, когда продукция прошла отдел технического контроля и окончательно оформлена к сдаче»[309].

    Расширение круга ответственных за выпуск недобро-.

    качественной и некомплектной продукции лиц было воспринято законодательством. Ныне действующие уго­ловные кодексы союзных республик (за исключением УК ЛатвССР) предусматривают ответственность не только директора, главного инженера и начальника от­дела технического контроля, но и лиц, занимающих другие должности, выполняющих аналогичные обязан­ности.




    [1] См. «Курс советского государственного права» под ред.

    А.   И. Лепешкнна, Госюриздат, 1962, т. 2, стр. 410; М. Г. Киричен­ко, Советское законодательство и принципы его применения, Гос­юриздат, 1953 стр. 32; Я- Н. У м а н с к и й, «Советское государст­венное право», Госюриздат, 1959, стр. 265; Т.Н. Доброволь­ская; Верховный Суд СССР, Госюриздат, 1964, стр. 15; Основы со­ветского государственного строительства и права, Госюриздат, 1961, стр. 183.

    [2]   Вот, например, как определяет законодательную инициативу

    В.  Д. Попков: «Под законодательной инициативой, представляющей начальную стадию процесса, понимают внесение в законодательное собрание уполномоченным на то органом или лицами предложения

    об  издании закона, об отмене или изменении действующего закона» (В. Д. Попков, Демократические основы советского законода­тельства, М., 1961, стр. 26). См. также С. С. Кравчук, Советское государственное право, М., 1958; Н. Е. Андрианов, О законода­тельной инициативе, «Советское государство н право» 1964 г. № 9, стр. 63.

    [3] См. «Ведомости Верховного Совета СССР» 1957 г. № 4, ст. 85.

    [4] См., например, ст. 48 Закона о судоустройстве РСФСР и со­ответствующие статьи законов о судоустройстве других союзных республик'. Только Верховному Суду Казахской ССР (как это вид­но из текста ст. 40 Закона о судоустройстве, опубликованного в сб. «Законодательство о судоустройстве Союза ССР и союзных рес­публик», М., 1961, стр. 98) такое право не предоставлено.

    [5] См. Д. А. Коваче в, Некоторые проблемы законодательного процесса в европейских социалистических государствах, «Ученые за­писки ВНИИСЗ» 1964 г. № 3/20, стр. 204.

    [6] «По некоторым вопросам, подлежащим разрешению в зако­нодательном порядке или в порядке толкования закона,— отмечалось в статье, посвященной отчету о работе Верховного Суда СССР за пятилетний срок его полномочий (1967—1972 гг.),— Пленумом Вер­ховного Суда СССР были приняты постановления о внесении соот­ветствующих представлений в Президиум Верховного Совета СССР» («Бюллетень Верховного Суда СССР» 1972 г. № 5, стр. 5).

    [7] В главе говорится в основном о деятельности Верховного Суда СССР. Эти же положения с соответствующими коррективами отно­сятся и к деятельности Верховных судов союзных республик.

    [8] «Ркдаетень Верховного Суда РСФСР» 1972 г, № 7, стр. 4.

    [9] Это обстоятельство отмечалось в редакционной статье «За пальнейшее укрепление социалистического поавосудня» («Бюллетень Верховного Суда СССР» 1957 г. № 1, сто. 6). «Исключительно важ­ным является предоставление Верховному Суду права законопя- тельной инициативы. Наблюдая и изучая практику местных судеб­ных органов по гражданским и уголовным делам, тщательно ана­лизируя данные судебной статистики, Верховный Суд СССР должен будет использовать эти источники для практического осуществления предоставленного ему права законодательной инициативы».

    ! См. п. 2 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 30 июня 1964 г. «О мерах по улучшению систематизации законода­тельства и судебной практики в судебных органах» («Бюллетень Верховного Суда СССР» 1964 г. № 4, стр. 13).

    [11] См., например, Теоретические вопросы систематизации совет­ского законодательства, под ред. С. Н. Братуся и И. С. Самощенко, М., 1962, стр. 59; Л. С. Я в и ч, Проблемы правового регулирования советских общественных отношений, Госюриздат, 1964, стр. 75—76; С. С. Алексеев, Общие теоретические проблемы системы совет­ского права, Госюриздат, 1961, стр. 39—40, 46.

    [12] Теоретические вопросы систематизации советского законода­тельства, под ред. С. Н. Братуся и И. С. Самощенко, стр. 59.

    [13] С. Н. Братусь, Предмет и система советского гражданско­го права, М., 1963, стр. 50.

    [14] Н. Г. Александров, Сущность права, Госюриздат, 1950, стр. 34.

    [15] С. С. С т у д е н и к ,и н, Советская адмшшстратнвно-правовая норма и ее применение, автореферат докт. дисс., М., 1949, стр. 8—9.

    [16]    См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1957 г. № 5, стр. 12,

    [17] См. А. Мишут и н, Не допускать нарушений закона о досроч­ном и условно-досрочном освобождении осужденных от наказания, «Социалистическая законность» 1964 г. № 2, стр. 19—20; см. также постановление Президиума Верховного Совета СССР от 6 мая 1964 г. «О применении ст. 44 Основ уголовного законодательства» («Ведомости Верховного Совета СССР» 1964 г. № 20, ст. 244).

    [18]    См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1971 г. № 6, стр. 5.

    [19]    См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1972 г. № 3, стр, 3,

    [20]    См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1961 г. № 3, стр. 6.

    [21] См. «Ведомости Верховного Совета СССР» 1973 г. № 27, СТ. 348.

    [22] См. п. «в» ст. 49 Конституции СССР, п. «в» ст. 33 Конститу­ции РСФСР и соответствующие ему положения конституций других союзных республик.

    [23] Такая же общая формулировка повторена в ст. 3 Указа Пре­зидиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1971 г. «О внесении изменений и дополнений в законодательство СССР в связи с обра­зованием союзно-республиканского Министерства юстиции СССР» («Ведомости Верховного Совета СССР» 1971 г. № 33, ст. 332).

    [24] См. п. «а» ст. 57 Закона о судоустройстве РСФСР и соответ­ствующие статьи законов о судоустройстве других союзных респуб­лик. В юридической печати уже подвергались сомнению правомер­ность и целесообразность практики разъяснения Пленумом Верхов­ного Суда СССР республиканских законов (см. Т. Н. Добро­вольская, Верховный Суд СССР. «Юридическая литература», 1964, стр. 102—104). К выдвинутым Т. Н. Добровольской аргументам против такой практики можно добавить и некоторые соображения конституционного порядка. Вряд ли допустим какой-либо разрыв в полномочиях высшего органа государственной власти и высшего судебного органа СССР с точки зрения установленного Конститу­цией СССР деления законодательства на общесоюзное и республи­канское. Между тем Конституция СССР (как уже отмечалось) за­прещает Президиуму Верховного Совета СССР давать толкование республиканских законов. Толкование республиканских законов Вер­ховным Судом СССР едва ли можно обосновать и интересами обес­печения единства судебной практики в общесоюзном масштабе, ибо они в достаточной степени обеспечиваются общим надзором Верхов­ного Суда СССР за соблюдением судами общесоюзного законода­тельства.

    [25] А. В. Мицкевич, Акты высших органов Советского госу­дарства,. «Юридическая литература», 1967, стр. 106.

    [26] См., например, постановление Президиума Верховного Совета СССР от 3 сентября 1965 г. «О разъяснении статьи 34 Основ уго­ловного судопроизводства Союза ССР и союзных республик» («Ве­домости Верховного Совета СССР» 1965 г. №37, ст. 533). постанов­ление Президиума Верховного Совета СССР от 3 сентября 1965 г. «О применении Указа Президиума Верховного Совета СССР от

    4              марта 1965 г. «О наказании лиц, виновных в преступлениях про­тив мира и человечности и военных преступлениях, независимо от времени совершения преступлений» (там же, ст. 532), постановле­ние Президиума Верховного Совета СССР от 16 мая 1968 г. «О при­менении статьи 9 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июля 1966 г. «Об усилении ответственности за хулиганство» («Ведомости Верховного Совета СССР» 1968 г. № 21, ст. 170).

    [27]                                    Как и тогда, когда они испытывают потребность в получении- легального толкования законов, действие которых не замыкается сферой отправления правосудия и оазъяснение которых вообще не' выходит за границы компетенции Верховного Суда. В п. «г» ст. 9 Положения о Верховном Суде СССР говорится о том, что Пленум Верховного Суда СССР входит в Президиум с представлениями «шг вопросам толкования законов» («Ведомости Верховного Совета СССР» 1957 г. № 4, ст. 85).    -

    [28] Так, причиной издания Указа Президиума Верховного Совета СССР от 7 июля 1941 г. «О применении судами постановления ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних» явилась неверная практика Верховного Суда СССР по применению данного постановления.

    Президиум Верховного Совета СССР разъяснил, что трактовка Верховным Судом упомянутого постановления в том плане, что несовершеннолетние подлежат судебной ответственности лишь в тех случаях, когда они совершили преступление умышленно, не соответ­ствует тексту закона, вводит не предусмотренные законом ограни­чения и находится в противоречии со ст. 6 Основных начал уголов­ного законодательства СССР и союзных республик, согласно кото­рой уголовная ответственность наступает как в случаях совершения преступления умышленно, так и по неосторожности.

    В связи с этим Президиум предложил Верховному Суду СССР применять постановление ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. в точном соответствии с текстом закона и действующим уголовным законодательством СССР («Ведомости Верховного Совета СССР» 1941 г. № 32).

    [29] См. М. А. Г у р в и ч, О применении советским судом граж­данских законов, «Ученые записки ВЮЗИ», 1969, вып. XVI, стр. 273— 279.

    [30] М. Г. Авдюков, Принцип законности в гражданском судо­производстве, изд-во МГУ, 1970, стр. 193.

    [31] См. Т. Н. Добровольская, указ. работа, стр. 101.

    [32]               «Коммунист» 1972 г. № 18, стр. 40. 7*                   991

    [33] С. С. Алексеев, Социальная ценность права в советском обществе, «Юридическая литература», 1971, стр. 190.

    [34] «XXIV съезд КПСС и вопросы теории государства и права», М., 1972, стр. 161.

    [35] И. Н. К у з н е ц о в, Роль конституционного законодательства европейских социалистических стран в утверждении режима социа­листической законности, «Ученые записки ВНИИСЗ» 1971 г. № 25, стр. 55.

    [36] В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 37, стр. 499.

    [37] В. И. Ленин, Поли. собр. соч., т. 53, стр. 149.

    [38] См. И. Е. Ф а р б е р, В. А. Ржевски й, Вопросы теории со­ветского конституционного права, вып. 1, Саратов, 1967, стр. 53, 64; И. Н. Кузнецов, Тридцатилетие конституции победившего социа­лизма, «Ученые записки ВНИИСЗ», вып. 10, М., 1967, стр. 187;

    С.  С. Алексеев, Социальная ценность социалистического права как регулятора общественных отношений, «Советское государство и право» 1968 г. № 3, стр. 20; Г. В. Б а р а б а ш е в, Принципы социа­листических конституций, «Советское государство и право» 1968 г. № 3, стр. 152.

    На научной конференции государствоведов социалистических стран, состоявшейся в 1964 году в г. Сегеде (ВНР), проблема су­дебной защиты конституционных прав была названа одной из самых узловых в теории конституционного права (см. «Международная государственно-правовая конференция по вопросам развития социа­листических конституций» (Ас1а ^ипШса, XVI, Виёарез!, !аг. 3—4).

    [39]   И. Е. Ф а р б е р, В. А. Р ж ев с к и й, указ. работа, стр. 37—38.

    [40] См. В. Н. Иванов, Уголовно-правовая охрана основных прав советских граждан, «Ученые записки ВНИИСЗ», вып. 10, М., 1967, стр. 212; его же, Защита основных прав граждан по УК союзных республик, «Советское государство и право» 1973 г. № 2.

    [41] См. И. С. С а м о щ е н к о, Основные черты нормативных актов социалистического государства, «Советское государство и право» 1968 г. № 4, стр. 24.

    [42]     См. О. Э. Лейст, Санкции в советском праве, Госюриздат, 1962, стр. 116.

    [43] См. О. Э. Лейст, указ. работа, стр. 130—131.

    [44] См. там ж е, стр. 131.

    [45] См. «К итогам дискуссии о применении норм советского пра ва», «Советское государство н право» 1955 г. № 3.

    [46] СЗ СССР 1924 г. № 19, Ст. 18 (II).

    [47] См. И. Н. Кузнецов, указ. статья, стр. 190; А. Е. Лунев, Обеспечение законности в советском государственном управлении, Госюриздат, 1963, стр. 19; М. А. Ш а ф и р, Компетенция Союза ССР и союзных роспублик, автореферат докт. днсс., М., 1969, стр. 36.

    [48] См. И. Михайлов, Г. Ясинский, Совершенствование некоторых норм УПК союзных республик, «Социалистическая закон­ность» 1968 г. № 1, стр. 27.

    [49] См. Т. Н. Добровольская, указ. работа, стр. 22.

    [50] См. К- Ф. Г у ц е н к о, Судебная система США и ее классовая сущность, Госюриздат, 1961, стр. 49—50.

    [51] Как подчеркивает Т. Н. Добровольская, «фактически Верхов­ный суд США, прикрываясь разговорами о необходимости соблюде­ния конституции путем «проверки конституционности», вкладывает в ее отдельные статьи и пункты тот смысл, который выгоден пра­вящим кругам в данной конкретной политической ситуации» (Т. Н. Добровольская, указ. работа, стр. 22).

    [52] Анализ судебной практики, основанной на приме­нении норм Конституции СССР, свидетельствует о том, что можно говорить, по существу, о трех формах такого применения: обособленном от других норм самостоя­тельном применении судебными органами норм Консти­туции; применении норм Конституции наряду с иными нормами права; использовании конституционных норм для мотивировки судебных актов и для толкования иных правовых норм.

    [53]  За определенным исключением нормы Конститу­ции СССР, в особенности закрепляющие основные права советских граждан, могут применяться судебными орга­нами самостоятельно. Аналогичное положение сложи­лось и в других социалистических странах. Как отмечает

    С.          Розмарин, характеризуя Конституцию ПНР, «нормы конституции, из которых возникают основные права и свободы граждан, могут и должны применяться само­стоятельно, без предварительного издания обыкновенно­го закона, развивающего и конкретизирующего нормы конституции, если иное не вытекает из самой конститу-

    [54] «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1955 г. Ка 4, стр. 40.

    [55] См., например, «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1955 г. № 4, стр. 40.

    [56] См. И. В. Павлов, Право личной собственности колхозного двора, изд-во АН СССР, 1955, стр. 18; В. Ф. Маслов, Вопросы общей собственности в судебной практике, Госюриздат, 1963, стр. 109—Ш.

    [57] См. «Судебная практика 1944 г.», вып. IV, стр. 9; см. также О. С. Иоффе, Советское гражданское право, Общая часть, т. 1, изд-во ЛГУ, 1958, стр. 333.

    [58] См. «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1972 г. № 3, , стр. 16.

    [59]    См. «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1965 г. № 3, стр. 14.

    [60] См. «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1965 г. № 10, стр. 2—3.

    [61] См. «Сборник постановлений Пленума и определений Коллегий Верховного Суда СССР по вопросам уголовного процесса. 1946“-

    1962  гг.», Госюриздат, 1964, стр. 22, 25, 28, 29 и др.,

    [62] См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1957 г. № 4, стр. 46—47.

    [63]    См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1961 г. № 4, стр. 45.

    ] Г. М у р а ш и н, Советский прокурорский надзор как гарантия прав человека, «Социалистическая законность» 1969 г. № 2, стр. 10.

    [65]   См. «Архив Дрогобычской райпрокуратуры за 1969 год».

    [66] См. определение ГСК Верховного Суда СССР по иску Пах­тусовой к Михеенко, «Судебная практика Верховного Суда СССР», вып. IV, М., 1948, стр. 7—8.

    [67] См. «Сборник инструктивных указаний Государственного арбитража при Совете Министров СССР», вып. 3, Госюриздат, 1956, стр. 67.

    [68] См. об отрицательных последствиях подобной линии О. С. Иоффе, Ю. К. Толстой, Основы советского гражданского законодательства, изд-во ЛГУ, 1962, стр. 52.

    5 См. постановление Пленума Верховного Суда СССР от 9 августа 1941 г. «Об условиях восстановления сроков исковой давно­сти по искам к индивидуальным заемщикам о возврате полученных ими государственных ссуд» («Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924—1957 гг.», Госюриздат, 1958, стр. 125).

    . 4 И. Б. Новицкий, Сделки. Исковая давность, Госюриздат, 1954, стр. 137.

    [69]  «Сборник постановлений Пленума и определении коллегий

    Верховного Суда СССР. 1943 год», М., 1948, стр. 168.

    [71] См. «Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924—1963», стр. 6.

    [72] См. постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 16 ноября 1925 г. в кн. «Гражданский кодекс РСФСР», Госюриздат, 1957, стр. 149.

    [73]                        См. «Судебная практика Верховного Суда СССР», вып. VI, М., 1948, стр. 3; «Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР. 1924—1963», стр. 23.            

    [74] См. постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 2§ йгоня 1925 г. в кй. «Гражданский кодекс РСФСР», стр. 145.

    [75] «Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР», Юриздат, 1932, стр. 111.

    [76] «Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда Союза ССР. Второе полугодие 1939 г.», Юриздат, 1941, стр. 116; см. также определение по иску Межевова, «Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда Союза ССР. 1942 год», Юриздат, 1947, стр. 158.

    [77]   «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1960 г. № 1, стр. 15.

    [78] См. Н. Гусев, О судебной практике по искам о возмещении вреда личности, «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1959 г, № 1, стр. 28—29.

    [79] См. определения Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда СССР по делу Воропаева, «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1951 г. № 7, стр. 36; по делу Ворониной, «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1955 г. № 2, стр. 35.

    [80] См. определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда СССР по делу Круминь, «Судебная практика Вер­ховного Суда СССР» 1951 г. № 7, стр. 38; по делу Коммунального управления объединения «Азнефтезаводы» к Куприянову, «Судебная практика Верховного Суда СССР» 1953 г. № 3, стр. 31.

    [81] См. «Сборник жилищного законодательства», «Юридическая литература», 1963, стр. 34.

    5    См. об этом, например, М. В. Гордон, Советское авторское право/.Госюриздат, 1955, стр. 172; А. И. Ваксберг, Издательство и автор, «Искусство», 1957, стр. 150—151; Б. С. Антимонов, Е. А. Флейшиц, Авторское право, Госюриздат, 1957, ст. 191 и ел:

    [83] См. «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1960 г. № 1, стр. 19—20.

    [84] С. В. К у р ы л е в, Значение конкретных обстоятельств дела для применения норм советского права, «Вопросы советского госу­дарства и права», Иркутск, 1965, стр. 209.

    [85] С. С. Алексеев, Общая теория социалистического права, вып. 3, Свердловск, 1964, стр. 206.

    [86] См. Б. С. Леси н, Спорный вопрос изменения договора жи­лищного найма, «Правоведение» 1964 г. № 4; Ю. К. Т о л с т о й, Совершенствование жилищного законодательства в СССР, «Право­ведение» 1962 г. № 2, стр. 72.

    [87] См. «Сборник постановлений Пленума Верховного Суда СССР (1924—1973)», М., 1974, стр. 147.

    [88] Обзор соответствующих точек зрения см.: А. М. Белякова, Возмещение причиненного вреда, изд-во МГУ, 1972, стр. 53—55.

    [89] Исключением являются такие ситуации, при которых причине­ние вреда связано с совершением преступлений, предусмотренных ч. 2 ст. 10 Основ уголовного законодательства, т. е. преступлений, по которым ответственность наступает с 14 лет.

    [90] Дело описано в «Научном комментарии судебной практики за 1972 г.», «Юридическая литература», 1973, стр. 34.

    8 Дело описано в статье Л. Майданника и П. Стависского «Зна­чение вины родителей малолетнего потерпевшего в ненадлежащем за ним надзоре» («Советская юстиция» 1972 г. № 9, стр. 11—12).

    [92] См. «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1971 г. № 5, стр. 1112.

    [93] Имеется в виду также постановление Пленума Верховного Суда СССР от 24 марта 1959 г. «О судебной практике по искам о взыскании вознаграждения за составление проектов и смет по капи­тальному строительству», которое в основной своей части посвяще­но применению к соответствующим соглашениям норм о действитель­ности гражданско-правовых сделок.

    [94]    См. Е. Н. Данилова, Действующее законодательство о тру­де Союза ССР и союзных республик, т. I. М., 1927, стр. 240.

    [95]    См. «Известия НКТ СССР» 1925 г. № 10—11.

    [96] См. определение Гражданской кассационной коллегии Вер- - ховного Суда РСФСР по делу Ленинградского губкомхоза от 7 июня

    1927 г., «Судебная практика РСФСР» 1927 г. № 17, стр. 8—9.

    [97]    СУ РСФСР 1927 г. № 77, ст. 527.

    [98]    СУ РСФСР 1928 г. № 44, ст. 332.

    [99]    Например, Верховный Суд РСФСР признал возможным уста­новить ответственность агентов Госстраха за сохранность денежных сумм в полном размере причиненного ущерба (см. определение Гражданской кассационной коллегии от 5 ноября 1927 г. по делу Гудошникова, «Судебная практика РСФСР» 1927 г. № 24, стр. 8).

    [100]    СЗ СССР 1929 г. № 42, ст. 367; 1931 г. № 51, ст. 334.

    [101]     См. «Известия НКТ СССР» 1926 г. № 35. В последующей су­дебной практике эта мысль неоднократно повторялась.

    [102] См. «Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР», изд. 2-е, «Советское законодательство», 1931, стр. 8.

    [103] См. определение Гражданской кассационной коллегии Вер­ховного Суда РСФСР от 27 января 1927 г. по иску Зельдовича («Судебная практика РСФСР» 1928 г. № 7, стр. 8).

    [104] См. постановление СНК СССР от 26 августа 1929 г. («Сбор­ник законодательных актов о труде», «Юридическая литература», 1970, стр. 521).

    [105] «Судебная практика РСФСР» 1929 г. № 17, стр. 6.

    8 См. «Известия НКТ СССР» 1931 г. № 16—17.

    [107] СУ РСФСР 1932 г. № 59, ст. 262.

    [108] См. «Известия НКТ СССР» 1927 г. № 32—33.

    [109] См. «Известия НКТ СССР» 1928 г. № 6.

    [110] См., например, определение Гражданской кассационной кол­легии Верховного Суда РСФСР от 30 мая 1930 г. по иску Волкова, «Судебная практика РСФСР» 1930 г. № 14—15, стр. 12—13.

    [111] СП СССР 1941 г. № 4, ст. 63.

    [112] См. «Судебная практика РСФСР» 1927 г. № 7.

    [113] СЗ СССР 1928 г. № 56, ст. ст. 494—495.

    [114] СУ РСФСР 1929 г. № 26, ст. 274.

    [115] Наименование периода, в течение которого рабочий или слу­жащий не работал по вине администрации, было выработано судеб­ной практикой. Первоначально говорилось о времени отстранения по день обратного приема (см., например, определение Гражданской кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР по делу № 31607 от 15 апреля 1926 г., «Определения Гражданской кассационной кол­легии Верховного Суда РСФСР за 1926 г.», вып. I, Юриздат, М., 1926, стр. 138), о вознаграждении за прошлое время (см., напри­мер, разъяснение Пленума Верховного Суда РСФСР'от 7 июля

    1926     г. по делу Станиславовой, «Пролетарский суд» 1926 г. № 13— 14, стр. 15), о вознаграждении за время безработицы (см., например,

    [116]    СЗ СССР 1928 г. № 56, ст. ст. 494—495.

    [117]    СП СССР 1939 г. № 1, ст. 1.

    [118]    См. «Известия НКТ СССР» 1927 г. № 24.

    [119] К такого рода работникам Пленум Верховного Суда РСФСР относил сотрудников госучреждений и госпредприятий, работа кото­рых требует не только надлежащей квалификации, но и особого до­верия к данному лицу, а также лиц, получающих ставки ответпо- литработников.

    [120] Указанные перечни были утверждены постановлением НКТ СССР от 18 октября 1929 г. («Известия НКТ СССР» 1930 г. № 1—2). Действующий в настоящее время перечень категорий работников, трудовые споры которых по вопросам увольнения, изменения форму­лировки причины увольнения, перевода на другую работу и наложе­ния дисциплинарных взысканий разрешаются вышестоящими в по-

    [121] См. «Ведомости Верховного Совета СССР» 1970 г. № 29, ст. 265.

    [122] Необходимость такого разъяснения вызывалась тем, что Положением о порядке рассмотрения трудовых споров было уста­новлено: все трудовые споры, связанные с применением трудового законодательства, подлежат рассмотрению в комиссии по трудовым спорам, как в обязательном первичном органе.

    [123] Утверждено Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 января 1971 г., «Ведомости Верховного Совета СССР» 1957 г. № 4, ст. 58.

    [124] Аналогично был истолкован п. 21 Положения рядом авторов (см., например, А. Е. П а ш е р с т н и к, Рассмотрение трудовых спо­ров, Госюриздат, 1958, стр. 37; В. Н. Скобелкин, Рассмотрение трудовых споров, Ульяновск, 1959, стр. 19).

    [125] Указанная позиция была поддержана и рядом авторов (см., например, В. В. К а р а в а е в, А. М. К а ф т а н о в с к а я, Р. 3. Лив­шиц, Разрешение трудовых споров, комментарий, Госюриздат, 1960, стр. 83—84).

    [126] См., например, определение Судебной коллегии по граждан­ским делам Верховного Суда РСФСР по иску группы работников строительной организации («Бюллетень Верховного Суда РСФСР»

    1963      г. № 4, стр. 4).

    [127]     Так, Пленум Верховного Суда Казахской ССР в постановле­нии от 19 июня 1963 г. и Пленум Верховного Суда Латвийской ССР в постановлении от 31 августа 1963 г. разъяснили, что согласия ФЗМК не требуется При увольнении по инициативе администрации работающих по совместительству с совмещаемой должности. Плену­мы Верховных судов в постановлениях: в БССР от 11 сентября 1963 г. (п. 10); в Казахской ССР от 19 июля 1963 г. (п. 3); в УССР ,от 22 февраля 1964г.— разъяснили, что увольнение лиц, не выдержавших испытания, производится без согласия фабзавместкома.

    [128]                              См. «Ведомости Верховного Совета СССР» 1965 г. № 40, ОТ. 587.                 

    [129] См., например, определение Судебной коллегии по граждан­ским делам Верховного Суда РСФСР от 24 апреля 1954 г. по иску Каткова («Сборник постановлений и определений Верховного Суда РСФСР по трудовым делам. 1953—1958 гг.», стр. 7).

    [130] См., например, постановление Президиума Волгоградского об­ластного суда от 11 июля 1964 г. по иску Чебыкина («Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1964 г. № 11, стр. 13).

    ■ 4 См. «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1965 г. №8, стр. 8.

    [132] См., например, определение Гражданской кассационной колле­гии Верховного Суда РСФСР от 11 ноября 1926 г. по делу № 35024 («Практика Верховного Суда по гражданским и уголовным делам за 1927 г.», М., 1928, стр. 161).

    [133] См., например, определение Гражданской кассационной кол­легии Верховного Суда СССР от 10 января 1942 г. по иску Ми­хеева, «Судебная практика Верховного Суда СССР. 1942 г.», вып. 1, Юриздат, 1943, стр. 24; постановление Пленума Верховного Суда

    [134] См., например, постановление президиума Московского го­родского народного суда по иску Мышляевой («Бюллетень Верхов­ного Суда РСФСР» 1965 г. № 4, стр. 13).

    [135]   См. «Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1968 г. № з; СТр. 1,