Юридические исследования - ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ. Церетели Т. В (Часть 2) -

На главную >>>

Уголовное право: ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ. Церетели Т. В (Часть 2)


    Настоящая книга посвящена, одной из цен­тральных проблем социалистического уголовного права — проблеме установления наличия причинной связи между действием лица и общественно опасным последствием действия как одной из основных гарантий социалистической законности при привлечении лица к, уголовной ответствен­ности.

    Книга рассчитана на научных работников в области права, на профессорско-преподаватель­ский состав и студентов высших юридических учебных заведений, а также на практических  ра­ботников суда, прокуратуры и адвокатуры.


    Т. О. ЦЕРЕТЕЛИ

    ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

    ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

    ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

    МОСКВА

    1963




    Введение.

    I. ПОНЯТИЯ ПОСТУПКА ЧЕЛОВЕКА И ПОСЛЕДСТВИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

    § 1. Понятие волевого поступка 2. Понятие преступного последствия.

    II. КРИТИКА УЧЕНИЯ О ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ В БУРЖУАЗНОЙ НАУКЕ УГОЛОВНОГО ПРАВА

    § 1. Общее состояние вопроса.

    § 2. Теория эквивалентности.

    § 3. Теория адэкватной причинной связи.

    § 4. Теория неравноценности условий.

    § 5. Теория «ближайшей причины» англо-американского права.

    III. ВОПРОС О ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ В СОВЕТСКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ


    § 1. Теория «необходимого причинения»

    § 2. Другие попытки решения вопроса о причинной связи в советской юридической литературе.

    IV. ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

    § 1. Основные черты понятия причинной связи с точки зре­ния диалектического материализма.

    § 2. Понятие причинной связи в советском уголовном праве. § 3. Общественно опасное причинение.

    § 4. Вопрос о так называемом «перерыве причинной связи».

    § 5. Влияние особых свойств организма потерпевшего на развитие причинной связи.

    V- ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ ПРИ БЕЗДЕЙСТВИИ

    $ 1. Вопрос о .причинной связи при бездействии в буржуаз­ной уголовноправовой литературе.

    § 2. Вопрос о причинной связи при бездействии й советской юридическом литературе.

    § 3. Обоснование причиняющего характера бездействия.

    VI. ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ И ВИНА

    $ 1. Причинная связь и вина как необходимые предпосылки уголовной ответственности.

    § 2. Диалектическое единство вины и причинной связи в общем понятии преступления.

    VII. ПРИЧИННАЯ СВЯЗЬ И НЕОКОНЧЕННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ                   

    § 1. Непригодность буржуазных учений о причинной связи для обоснования ответственности за неоконченное пре­ступление.

    § 2. Применение понятия реальной опасности для построения понятия покушения.

    § 3. Значение причинной связи для решения вопроса об от­ветственности за негодное покушение.






    ------------------- П-------------------- и

    КРИТИКА УЧЕНИЯ О ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ

    в буржуазной науке

    УГОЛОВНОГО ПРАВА

    § 1.

    ОБЩЕЕ СОСТОЯНИЕ ВОПРОСА

    1/1 следование проблемы причинной связи приобрета- * *ет самостоятельное значение с Бозиикновением и раз­витием буржуазной науки уголовного права. Средневе­ковая доктрина интересовалась причинной связью как частным вопросом, возникающим при обосновании от­ветственности за убийство и телесное повреждение. Ис­следование понятия причинной связи по существу отсутствовало. Дело ограничивалось выставлением не сведенных к каким-либо общим принципам положений, которые касались отдельных казуистических вопросов, возникавших на практике в связи с рассмотрением пре­ступлений против жизни и здоровья. Так, предлагалось принимать во внимание свойство орудий, которыми на­несена рана, состояние организма потерпевшего, опре­деленный срок, который прошел между причинением телесного повреждения и смертью и т. п.[1]. При этом вопросы материального уголовного права строго не от­делялись от вопросов чисто процессуального характера, от установления формальных доказательств существо­вания определенных фактов.

    Начиная с XIX столетия, буржуазные криминалисты решительно обрушиваются на казуистичность средневе-
    нового учения о вменении убийства и телесного повреж­дения[2]. Наряду с отрицательным, критическим отноше-^ нием к существующему положению вопроса нарастает потребность в положительной разработке понятия при­чинной связи в уголовном праве[3].

    Интерес к чисто теоретической разработке проблемы причинной связи не является одинаковым в разных ка­питалистических странах. Так, французские кримина­листы не дают развернутого теоретического учения о причинной связи, а предоставляют решение этого вопро­са судебной практике. Англо-американские кримина­листу? следуя за установившейся традицией, обычно ир^щрфют вопрос о причинной связи без соответствую­щих теоретических обобщений применительно к раз* .личным категориям преступных деяний, в особенности применительно к убийству[4].

    Значительно глубже разработан вопрос о причинной связи в русской дореволюционной и немецкой уголовно­правовой литературе. Почти все крупные дореволюцион­ные русские криминалисты занимались решением этого вопроса или в специальных работах, или в связи с раз­работкой других проблем уголовного права.

    В немецкой буржуазной уголовноправовой литера­туре интерес к проблеме причинной связи достигает кульминационного пункта в начале XX столетия, когда эта проблема становится одной из самых модных тем для диссертаций, монографий, статей и т. п.

    Однако, несмотря на огромное, почти необозримое
    количество работ, посвященных проблеме причиннойй связи в буржуазном уголовном праве, научно обосно-^ ванное и ясное решение этого вопроса все еще не до-; стигнуто. Напротив того: чем больше появляется ис-;> следований, тем больше запутывается вопрос, тец^ глубже разрастаются противоречия между представку телями различных теорий и тем резче делаются напад
    -2 ки на взгляды противников. Неудовлетворительное со-*! стояние разработки вопроса о причинной связи вынужу дены признать даже сами буржуазное юристы. Это^ состояние «настолько мало радующее,— замечает в| начале нашего столетия немецкий юрист М. Рюмелин,^ что. большинство криминалистов охватывает тихий ужас,| когда они на заголовке книги или статьи встречают п{^б-^ лему каузальности»[5]. А через четверть века такую же оценку состояния вопроса о причинной связи в уголовном,, праве дает другой буржуазный криминалист Г. Тарное- ский: «...Несмотря на то, что за последние пятьдесят лет появилось большое количество фундаментальных[6] исследований проблема, все же до сих пор не удалось свести различные направления к одной единой точке зрения. Наоборот, чем более увеличивается количество теорий, тем резче выступают разногласия»[7].

    Классовая ограниченность не позволяет буржуаз­ным криминалистам вскрыть действительные причины их теоретической беспомощности. Более того, некоторые из них пытаются сгладить впечатление от хаотического состояния вопроса. Так, тот же Тарновский утверждает, что эти разногласия носят чисто теоретический харак­тер, но не затрагивают практической стороны вопрбса, что при решении отдельных жизненных случаев иссле­дователи проблемы причинности, несмотря на различие теоретических взглядов, в основном приходят к одина­ковым выводам и «только в отдельных пограничных случаях и школьных примерах, большей частью не свя­занных с практической жизнью, существуют разногла­сия»[8]*

    Причину э'гого явления нетрудно угадать. Несмотря на разногласия теоретического характера, все буржуаз­ные теории служат одной и той же цели — способство­вать укреплению и защите определенного классового правопорядка. И эта одинаковая целеустремленность буржуазных теорий заставляет их приходить к одина­ковым практическим выводам при решении отдельных жизненных случаев. Другое дело — каким путем дости­гаются эти согласованные решения. Как мы в дальней­шем увидим, они достигаются или за счет логической последовательности теоретических построений и подме­ны принципов, на основании которых должны быть разрешены вопросы причинности,' принципами, извле­ченными из других предпосылок ответственности, или же путем привлечения к решению вопроса о причинной связи понятий «правового чувства», «здравого смысла» и тому подобных неясных субъективных источников познания, подлинная сущность которых неоднократно вскрывалась в советской юридической литературе.

    Одним из коренных методологических вопросов, со­ставляющих обычно предмет оживленных дискуссий в буржуазной уголовноправовой литературе, является во­прос о том, должна ли наука уголовного права приме­нять установленное в философии понятие причинной связи или же она может произвольно вкладывать в это понятие особый смысл, делающий его пригодным для специальных потребностей уголовного права. Многие буржуазные криминалисты, занимающиеся указанным вопросом, приходят к мнению, что «философское» по­нятие причинной связи непригодно для целей уголовного права.Шри этом большинство буржуазных криминалис­тов единственно правильным «философским» понятием причины считает понятие, установленное английским позитивистом Д. С. Миллем: «...Говоря философски, причина есть полная сумма положительных и отрица­тельных условий явления, взятых вместе, вся совокуп­ность всякого рода случайностей (сотШп^епыез), налич­ность которых неизменно влечет за собой следствие»

    Отказ от «философского» понятия причины проис­ходит в основном по двум направлениям.

    Одна часть буржуазных криминалистов, сохраняя в неприкосновенности миллевское понятие причины, утверждает, однако, что уголовное право не интересует­ся выяснением всех без исключения условий наступив­шего результата. Для уголовного права важно лишь выяснить, является ли определенное человеческое дей­ствие одним из необходимых условий наступившего ре­зультата. Это — путь, которым идет так называемая теория эквивалентности. Строго говоря, тут еще нет отхода от «философского» понятия причины в том смыс­ле, как его понимал Милль. Различие между «философ­ским» и «юридическим» пониманием причины заклю­чается лишь в том, что в первом случае принимаются во внимание все антецеденты (предшествующие момлф- ты) явлений, а во втором — лишь те, которые имеют значение для уголовного права, т. е. те, с которыми может связываться уголовная ответственность. Но дей­ствие человека еще не превращается в причину, нося­щую особый отпечаток, а остается одним из необходи­мых условий, равнозначным всем другим бесчисленным условиям явления.

    Другая группа буржуазных ученых, исходя из не­возможности применения «философского», или «есте­ственного», понятия причинной связи в области уголов­ного права, приходит к необходимости создания особого, юридического понятия причинной связи, пригод­ного для обоснования уголовной ответственности. Все попытки построения понятия причины «в смысле уго­ловного права», причины «в условном житейском смыс­ле», «вульгарного понятия причины», «адэкватной при­чины» и т. п. представляют собой отход от «философ­ского» понятия причины и установление специфического прарового понятия причинной связи.

    Некоторые буржуазные криминалисты пытаются теоретически обосновать этот отход от «философского» понятия причины. Они стремятся доказать, что теоре­тико-познавательные вопросы причинности не имеют ни­какого значения для правовых наук. Так, например, Трегер писал: «Нас не занимает сомнение Юма об оправдании понятия причинности... Нас не занимает во­прос о том, происходит ли закон причинности из опыта или же он является априорным понятием... Преследуя чисто практические цели, мы шагаем через все эти труд­
    ные вопросы, от фйлософии нельзя ожидать разреше­ния вопроса о причинной связи в праве. Ей свойственны другие задачи, чем те, которые призвано решать право» [9].

    Создавая особое юридическое понятие причины, не­которые буржуазные юристы ссылаются на то, что за­кон имеет право придавать используемым им понятиям особый юридический смысл, вовсе не заботясь о том, применяются ли эти понятия в таком же смысле в фи­лософии и в других науках[10]. Установление содержания понятия причинной связи объявляется многими крими­налистами делом толкования закона. Задача правовых наук ограничивается, по их мнению, лишь выяснением того, как следует понимать слова закона, когда он гово­рит о «причинении» смерти или телесного повреждения и т. п.[11].

    Стремление отойти от «философского», или «есте- ственно-научного», понятия причины доводит некоторых криминалистов до полного отказа от понятия причин­ной связи, которое, по их мнению, неспособно выразить отношение, существующее между поступком человека и преступным результатом. По этому пути идет, напри­мер, буржуазный криминалист Зауэр.

    Уголовное право, по мнению Зауэра, не может ин­тересоваться причинной связью между действием чело­века и наступившим в мире фактов изменением, так как причинная связь относится к области закономер­ности природы; в области уголовного права понятие причинной связи должно быть заменено понятием телео­логической связи между действием как средством и ре­зультатом как целью[12]. Таким образом, Зауэр ухитрился не только внести телеологические элементы в понятие причинности, но даже превратить это чисто фактическое понятие целиком в нормативное.

    Как видно из вышеизложенного, положение Канта

    о разрыве между сущим и должным возводится неокан^ тианцами в «принципиальный» дуализм. Неокантианцы^ отказываются перекинуть мост через глубокую про-1 пасть, отделяющую, по ях мнению, мир правовых иоод! от мира действительности. Выхолащивая из правовой^ формы ее материальное содержание, провозглашая пра~? вовые нормы и понятия самобытными и оторванным^ от реальной действительности, неокантианцы пытаются?, не только скрыть социальную обусловленность клас^ сового правопорядка, но и внушить народным массац! особое почтение к буржуазному праву, якобы покоя^ щемуся на каких-то. высших, неземных началах.

    Против «философского» понятия причинности ВЫ-: ступают также и некоторые представители «финаль­ного» учения о действии. Так, по мнению МаурФха, уголовное право интересуется не тем, когда действие;-; человека является причиной преступного последствия, а какой характер должна носить эта связь для того, чтобы с привлечением других элементов состава мож­но было обосновать уголовную ответственность лица. А для 'этих специфических практических задач уголов­ного права буржуазный юрист считает непригодным понятие «реально действующего и измеримого причи­нения» [13].

    Как правильно указывают криминалисты Герман­ской Демократической Республики, «этот тезис очень йсно показывает, насколько упорно не обращают вни­мания буржуазные идеологи в уголовном праве на реальность и насколько они далеки от подлинной науч­ности» 2.

    Изгнание «естественно-научного» понятия причины из области уголовного права отнюдь не означает осво­бождения рассматриваемой проблемы от влияния раз­личных буржуазных философских систем. Как в том случае, когда буржуазные криминалисты создают осо­бое юридическое понятие причинности, так и в том случае, когда они вовсе отказываются от этого понятия,

    ' они все же сознательно или инстинктивно отражают то

    или иное философское направление, в конечном итоге определяющее их юридические построения. Советские криминалисты совершенно правильно отмечают зависи­мость юридических конструкций буржуазных юристов от их философских представлений. «Юрист-догматик полагает,— говорит проф. А. А. Пионтковский,— что он занимается лишь описанием, анализом, обобщением и классификацией норм действующего права, что в свою работу он не привносит никакого материала, лежащего за пределами самих правовых норм»На деле же «в теоретических построениях буржуазной догматиче­ской юриспруденции можно обнаружить печать опре­деленного 'философского мировоззрения»[14]. Эти слова имеют значение и в отношении концепций буржуазных юристов, касающихся причинной связи. Понятно поэто­му, что, критикуя буржуазные теории о причинной свя­зи, необходимо выявлять лежащие в их основе идеали­стические философские представления.

    Однако задача критики, буржуазных учений о при­чинности не исчерпывается вскрытием классовых корней и философских основ этих учений. Необходимо показать также, нажолько последовательно развивают свои по­ложения буржуазные криминалисты и насколько увя­зываются их основные 'теоретические положения с пред­лагаемыми ими практическими критериями. Только в этом случае может быть полностью выявлена научная несостоятельность, внутренняя противоречивость и по­рочность уголовноправовых взглядов, господствующих в капиталистическом обществе.

    § 2.

    ТЕОРИЯ ЭКВИВАЛЕНТНОСТИ

    Почти сто лет тому назад были впервые сформули­рованы основные положения теории условий или, как ее называют в последнее время, теории эквивалент­ности, но она продолжает до сих пор господствовать в буржуазной науке уголовного права. Вскрытие фило­софских основ этой теории и вытекающих из нее прак­тических выводов должно объяснить нам «секрет* ее господства на различных этапах развития капиталист*' ческого общества.

    Философские корни теории эквивалентности следует искать в английской позитивной философии, выражаясь точнее, в английском агностицизме.

    Согласно основным принципам учения о причинной связи, развиваемого английскими агностиками, поня­тие причины добывается нами из опыта. Однако сам опыт понимается не как отображение того, -что проис­ходит в объективной действительности, а в узком, субъективно-психологическом смысле. Источником «^ся­кого познания для агностицизма являются наши ощу­щения и только они.

    Противопоставляя основные философские направле­ния, В. И. Ленин отмечает две линии развития научной мысли: «Одна линия — что чувства дают нам верные изображения вещей, что мы знаем самые эти вещи, что внешний мир воздействует на наши органы чувств. Это — материализм, с которым не согласен агностик. В чем же суть его линии? В том, что он не идет дальше ощущений, в том, что он останавливается по сю сторону явлений, отказываясь видеть что бы то ни было «досто­верное» за пределами ощущений. О самых этих вещах (т. е. о вещах в себе, об «объектах самих по себе», как говорили материалисты, с которыми спорил Беркли) мы ничего достоверного знать не можем,— таково со­вершенно определенное заявление агностика»

    В отношении вопроса о причинной связи отсюда вы­текают весьма важные выводы. Если предмет никогда не обнаруживается ни при помощи качеств, которые открываются нашим чувствам, ни при помощи причин, которые произвели его, ни при помощи порожденных им последствий, то, следовательно, в понятии причинной связи нет ничего субстанционального. Опыт, по мнению Юма, дает нам только постоянное чередование явлений, «путем опыта мы только узнаем частое соединение объектов, никогда не будучи в состоянии постигнуть что либо вроде" связи между ними»[15]. Отсюда Юм фактически пришел к отрицанию закона причинности: «...Необходимо, по -видимому, придти к тому заклю­чению, что у нас совсем нет идеи связи или силы и эти слова совершенно лишены значения..»[16]. Мысль о при­чинности, по Юму, покоится на привычке, на чувстве ожидания, наступающем при наличии в сознании двух представлений через ассоциативную их связь и при том таким образом, что, когда одно из этих представлений возникает в сознании, мы переходим к другому благо­даря чисто субъективному верованию, путем переноса понуждения внутреннего чувства на само внешнее яв­ление [17].

    Подпись: 81[20].

    Формулировка понятия причины, данная Миллем, легла в основу так называемой теории эквивалентности условий. Основателем этой теории считается немецкий криминалист М. Бури,который посвятил ей многочислен­ные исследования[21]. Правда,""в настоящее время немец­кие буржуазные криминалисты утверждают, что Бури вовсе не был знаком с трудами английского философа и совершенно самостоятельно пришел -к аналогичным выводам[22]. Однако как бы то ни было все последующее развитие теории эквивалентности пошло йменно^р на­правлении, указанном Миллем.

    Теория эквивалентности вскоре начинает занимать господствующее положение в буржуазной уголовно­правовой литературе и судебной практике. Она имеет многочисленных сторонников как среди русских доре­волюционных [23], так и зарубежных[24] юристов-теорети- ков. Этой теории придерживались уголовный сена* Германского имперского суда и Высший суд Австрии[25]. Теория эквивалентности является Господствующей так­же в судебной практике Японии[26].

    Основная идея, которая проходит через все работы Бури, особенно четко была сформулирована им в сле­дующих словах:

    «Под причинной связью следует понимать процесс возникновения явления. Если мы хотим установить при­чинную зависимость конкретного явления, то мы долж­ны в определенной последовательности установить все те силы, которые выявили какую-либо действенность для возникновения этого явления. Однако с тем же правом и каждая единичная из этих сил может рас­сматриваться как причина явления, ибо существование последнего настолько зависит от каждой единичной си­лы, что, если исключить из причинной связи хотя бы одну единичную силу, то отпадает само явление. Поэто­му каждая единичная сила, которая сообщает жизнен­ную силу всей массе остальных сил, являющейся без нее мертвой, тем самым делает каузальными все осталь­ные силы»[27].

    Некоторые буржуазные криминалисты усмотрели в этих положениях Бури противоречие, заключающееся в том, что, с одной стороны, он считает причиной воз­никновения явления полную сумму предшествующих условий, а, с другой стороны, и каждое единичное усло­вие обозначает как причину[28].

    Однако приведенное положение Бури-на самом деле не содержит такого противоречия. Бури, конечно, не мог утверждать такой бессмыслицы, что причиной воз­никновения явления можно считать одновременно и сумму условий, и каждое отдельное условие, изолиро­ванно взятое, и, таким образом, не уравнивал целого с частью. Мысль Бури заключалась в другом. Он хотел доказать, что каждое условие, без которого последствие не могло бы возникнуть, находится в неразрывной связи со всеми остальными и при отпадении каждого необхо­димого условия все остальные условия превращаются в инертную массу, не способную произвести данное яв­ление. Следовательно, каждое необходимое условие каузально для последствия и в этом смысле может быть названо причиной. Именно в таком условном смысле и называют необходимое условие «причиной» последова­тели Бури.       Ч

    Таким образом, теория эквивалентности признает причинную связь между действием человека и насту­пившим преступным последствием во всех тех случаях, когда это действие было необходимым предшествующим условием (соп<Шю зте яиа поп) результата.

    Установление того, было ли данное условие действи­тельно необходимым предшествующим условием наступившего преступного результата, должно проис­ходить, по мнению представителей теории эквивалент­ности, при помощи так называемого метода мысленного исключения (гипотетического элиминирования). Сущ­ность данного метода заключается в следующем: из суммы предшествующих условий мысленно исключает­ся интересующее нас действие человека; если при этом мысленном исключении окажется, что без данного дей­ствия последствие или вовсе Не наступило бы, или на­ступило бы в ином фактическом оформлении, чем оно произошло на самом деле, то, значит, это действие было необходимым условием, сопёШо $те яиа поп интересующего нас результата. В этом случае вопрос

    о   наличии объективной предпосылки уголовной ответ­ственности считается решенным. Напротив, если при таком мысленном исключении окажется, что результат и без содействия данного поступка все равно наступил бы и притом наступил бы совершенно тем же путем, как он и произошел на самом деле, то обсуждаемое действие нельзя считать сопйШо эте яиа поп наступив­шего результата.

    При этом, ^гласно теории эквивалентности, причин­ная связь (или связь обусловления) не исключается: а) если результат наступил лишь благодаря особым свойствам физической или психической конституции по­терпевшего; б) если между первоначальным действием и наступившим результатом вклиниваются силы приро­ды либо деятельность потерпевшего или других лиц. Наконец, и сознательная волевая деятельность исполни­теля не прерывает причинной связи между действиями соучастников (подстрекателей и пособников) и насту­пившим последствием.

    Некоторые критики теории эквивалентности направо ляют свои возражения прчтив того положения, что каж­дое отдельное предшествующее условие, как бы отда­лено оно ни было от последствия, обосновывает при­чинную связь, если без этого необходимого усло­вия последствие не наступило бы в данном офор­млении. Теория эквивалентности, как заявляют указан­ные критики, приводит к безграничной причинности и к неправильному осуждению лиц, создавших лишь отдаленное условие для возникшего вредного послед­ствия.

    Некоторые буржуазные криминалисты указывают, что если придерживаться этой точки зрения, то причи­ной любого явления пришлось бы признать все пред­шествующее состояние мира, а последствием — все по­следующее состояние, что, следовательно, при таком понимании причинной связи между причиной и послед­ствием не будет, по существу, иного различия, как меж­ду состоянием «до» и «после».

    Сторонники теории эквивалентности защищаются от этого упрека ссылкой на то, что одна лишь причинная связь, самостоятельно взятая, не обосновывает уголов­ной ответственности, для которой требуется еще су­ществование виновной связи с последствием. Требова­ние виновности, по мнению представителей рассматри­ваемой теории, является вполне надежной гарантией для соответствующего ограничения уголовной ответ­ственности.

    На это противники теории эквивалентности указы­вали, что с помощью «корректива виновности» не всег­да можно достигнуть справедливого ограничения уго­
    ловной ответственности, так как существуют преступ­ления, для которых виновное отношение к преступному деянию не требуется. И в самом деле, уголовные ко­дексы ряда капиталистических стран содержат так на­зываемые деликты, квалифицируемые по тяжелому последствию, которые допускают повышение наказания и в случае наступления определенного тяжелого послед­ствия, не охватываемого виной лица. Это последствие является лишь объективным условием для применения более сурового наказания. Поскольку теория эквива­лентности признает причинную связь и в тех случаях, когда действие лица является незначительным или от­даленным условием наступившего последствия, в делик­тах, квалифицируемых по последствию, она, безусловно, приводит к чрезмерному расширению уголовной ответ­ственности. В этом легко убедиться, если обратиться к решениям уголовного сената Германского имперского суда (Райхсгерихта), который последовательно прово­дил в своей практике теорию условий. Так, Райхсгерйхт осудил лицо, нанесшее легкий удар в глаз, по ст. 224 Германского УК[29], несмотря на то, что ослепление на оба глаза наступило в результате золотушного заболе­вания глаз, которое нельзя было распознать. Аналогич­ное решение было вынесено в отношении лица, на­несшего легкий удар другому лицу, которое заболело душевной болезнью вследствие наследственного пред­расположения к таким заболеваниям. Далее, натравив­ший злую собаку на другое лицо был признан винов­ным по ст. 226 Германского УК[30], несмотря на то, что укушенный умер от инфекции, которая проникла в ра­ну из-за неосторожности самого потерпевшего. При желании можно было бы привести много подобных решений.

    Однако правильнее было бы сказать, что несправед­ливые решения при деликтах, квалифицируемых по ре­зультату, вызваны не положением, что всякое необходи­мое условие стоит в причинной связи с наступившим результатом, а существованием в уголовном праве ка-
    питалистическод^государств невиновного объективного вменения[31].

    Порочность рассматриваемой теории заключается вовсе не в тезисе сопс1Шо зте 411а поп, который являет­ся логически неопровержимым. Более того, в этом тезисе нет ничего идеалистического, как это утверждают некоторые криминалисты. Как правильно отмечал проф. А. Н, Трайнин, «вытекает этот тезис не из того или иного понимания природы причинности, а из самого понятия причины...» [32]. Точно так же И. Лекшас пишет: «тезис сопёШо зше ^иа поп, который касается, только связи между причиной и действием, ни в коей мере не может выражать отношения к материализму или идеа­лизму. Как материалист, т^к и идеалист признают пра­вильность этого тезиса и должны его признавать, если не хотят просто-напросто отрицать причинную связь»[33].

    Порочность разбираемой теории заключается в дру­гом тезисе, а именно — в тезисе о равноценности или эквивалентности условий[34]. Именно вследствие призна­ния равноценности всех необходимых условий эта тео­рия в последнее время начала именоваться теорией эквивалентности. Наоборот, следует признать непра­вильным наименование указанной теории, теорией соп-
    йШо зше ^иа поп, распространенное в советской юриди­ческой литературе.

    Из того положения, что каждое сопс1Шо зше ^иа поп необходимо для последствия и что ни одно из них не может быть вычтено без того, чтобы не отпало все последствие в целом, Бури и его сторон­ники делают вывод, который логически из него не вы­текает: все необходимые условия последствия имеют равноценное каузальное значение[35]. Это положение представители теории эквивалентности связывают с не­делимостью последствия. Поскольку результат неде­лим, заявляют они, нет никакой возможности расчле­нить сцепившиеся силы и проследить их действие до самого конца, т. е. до последствия. Поэтому все послед­ствие в целом, а не его часть должно быть сведено, к каждой единичной силе, и между условиями неЛ^зя проводить никакого различия в отношении степени их содействия результату.

    По мнению Бури, «нужно отказаться от принципа делимости последствия и признать, чТо каждая сила, независимо от того, каким образом она была действен­на, причиняет все последствие в целом»2.

    Вот это положение о равноценности условий, без­оговорочно принимаемое всеми представителями рас­сматриваемой теории, составляет сущность всей теории. Причем ни Бури, ни его сторонники, даже Гартман, посвятивший значительную часть своего труда доказа­тельству положения о равноценностй условий, не при­водят каких-либо доводов для обоснования выдвинутого положения. Более того, приведение каких-либо положи­тельных доказательств они считают излишним, «ибо в неизбежности всех решительно условий, не допускаю­щей никакого степенения, мы имеем, по крайней мере, весьма важное свойство, в каковом они, бесспорно, рав­ны друг другу, и поэтому мы вправе и даже обязаны

    трактовать их равноценные, пока не будет ясного доказательства, что в каком-то другом отношении они каузально различны»

    Положение о равноценности условий влечет за собой разрушительные выводы для уголовного права.

    Из этого положения прежде всего последовательно вытекает невозможность указать объективный разгра­ничительный признак между приготовлением и покуше­нием. Если все условия результата играют совершенно одинаковую роль в его возникновении, то нет никакой возможности придавать большее юридическое значе­ние действию, представляющему приступ к осуществле­нию преступного результата, по сравнению с отдален­ным приготовительным действием. Поэтому представи­тели теории условий должны разграничивать понятия приготовления и покушения в зависимости от субъектив­ных признаков, т. е. признаков, относящихся к психи­ческой сфере действующего лица. От субъективных теорий покушения, как мы постараемся в дальнейшем подробно обосновать, один шаг до полного упразднения понятия покушения и признания наказуемости любого действия, свидетельствующего о преступном настроении лица[36].

    Вторым последовательным выводом из теории рав­ноценности условий является невозможность разгра­ничения отдельных видов соучастников в зависимости от объективных свойств деяния и необходимость строить понятие соучастия на субъективных признаках. Но так как субъективные признаки оказываются непри­годными для разграничения видов соучастников, то субъективные теории в своем логическом развитии должны привести к упразднению понятия соучастия в области уголовного права[37].

    Наконец, если все условия в каузальном отношении абсолютно равны между собой, то ясно, что причинная связь не может приниматься во внимание при установ­лении наказуемости деяния; наказуемость может зави­сеть только от субъективного основания ответствен­ности, т. е. от вины.

    Представители теории эквивалентности действитель­но приходят к такому выводу. Так, например, Гартман прямо заявляет, что единственным основанием уголов­ной ответственности является преступная воля дей­ствующего лица'.

    Но если единственным основанием уголовной ответ-,, ственности является вина, то невольно возникает вот прос: какое значение имеет для уголовного права объективный момент — действие, результат и причинная связь между «ими. На этот вопрос Гартман дает сле­дующий ответ: объективный момент — действие, при­чинная связь и результат — нужны только потому, что они являются неустранимым и главным средством для доказательства существования преступной воли и ее интенсивности. Преступная воля является внуценнин, психическим процессом, который обнаруживается исключительно при помощи результата и причинной связи. «Несмотря на большую роль, которую, несомнен­но, играют результат и причинная связь в уголовном праве.., причинная связь интересует ...уголовного судью в основном не ради ее самой, а только посред­ственно, только потому, что она является неустрани­мым средством, мостом для познания и измерения вины» 2.

    Из этих слов ясно видно, что последовательное раз­витие идей, вытекающих из теории равноценности усло­вий, привело ее представителей к отрицанию значения причинной связи и результата как объективной пред­посылки уголовной ответственности и к признанию симптоматического взгляда на преступление.

    Правда, нельзя отрицать того, что совершенное дея­ние довольно часто может быть использовано как средство для познания преступной воли. Более того, нередко степень вины и степень объективного участия в деянии бывают пропорциональны друг другу. Однако симптоматический взгляд на преступление, с одной сто­роны, значительно переоценивает роль причинной свя- 'зи и результата как средств для обнаружения вины и ее степени, а с другой стороны, недооценивает значения целого ряда других моментов, которые успешно могут

    быть использ&ваны в качестве средства для доказатель­ства существования преступной воли.

    Совершение деяния, повлекшего за собой вредное последствие, не всегда дает нам возможность сделать вывод о вине и о тяжести вины. Если А. стрелял и попал в Б., то этим доказывается лишь причинная связь между действием А. и смертью Б. Но существование причинной связи еще не доказывает существования вины. Был-ли у А. умысел убить Б., или он убил его по неосторожности, или же Б. оказался жертвой не­счастного случая — это не всегда может быть распозна­но из факта причинения смерти.

    Далее, преступная воля может быть распознана и независимо от совершения конкретного деяния, повлек­шего за собой наступление вредного последствия, на­пример, из собственного признания лица, из писем, из записей в дневнике и т. п.

    Но если причинная связь не является ни единствен­ным, ни неустранимым симптомом вины, если преступ­ная воля может быть обнаружена и при помощи обстоя­тельств, стоящих вне деяния как такового, то тогда было бы последовательным привлекать к ответствен­ности всякое лицо, которое каким-либо способом обна­ружило свою Преступную волю, хотя бы оно и не совер­шило конкретного преступного деяния. А это означало бы отказ от демократического принципа, который нашел свое выражение в пословице «с мыслей пошлин не бе­рут», и признание наказуемости «опасного состояния личности».

    Таким образом, догма о равноценности условий при ее последовательном развитии приводит к симптомати­ческому взгляду на преступление, а этот последний в свою очередь — к признанию предметом наказания «опасного состояния личности». Гартман, отстаивавший принцип равноценности условий, действительно пришел к тому выводу, что теоретически было бы мыслимо, чтобы наказание угрожало всякому антиобщественному психическому состоянию[38].

    Эти слова вполне созвучны с основными положения­ми социологической школы одной из наиболее реак­ционных школ в области уголовного права эпохи импе­риализма — положениями, вытекающими из тезиса: не
    деяние, а деятель подлежит наказанию. Подобно Гарт­ману глава социологической школы Лист прямо заяв­ляет, что теоретически вывод о наказуемости «опасного состояния» личности, не совершившей конкретно-опре­деленного поступка, не является абсурдом [39]. Однако ни Гартман, ни Лист не оказались настолько смелыми, чтобы требовать претворения в жизнь своих теоретиче­ских выводов, так как они хорошо понимали, что «тогда действительно пробил бы последний час для уголовного права»[40].

    К каким разрушительным выводам привело бы осу­ществление симптоматического взгляда на преступле­ние,— этого никто не показал с большей наглядностью, чем сам Лист. Описанные в Особенной части уголов­ных кодексов конкретные составы преступлений цриш- лось бы заменить лишь одним основным положением, что «всякий общественно опасный человек в общих инте­ресах должен быть обезврежен», а это в свою очередь означало бы, по признанию Листа, замену уголовного правосудия «социальной гигиеной»; это означало бы вообще отмену уголовных кодексов и отмену самого судопроизводства, так как судопроизводство немыслимо без юридико-формального метода, без понятия права и порядка: оценка общественной опасности личности це­ликом перешла бы в руки администрации[41]. Лист не считал всего этого абсурдом, и если он не посмел сде­лать последовательных /выводов, вытекающих из отри­цания за объективной стороной преступления самостоя­тельного значения, то потому, что он еще признавал значение принципов формальной буржуазной демокра­тии. Сохранение кодекса он аргументировал интересами индивидуальной свободы, объявляя кодекс та§па сЬаг!а для преступника. Причину этого следует искать в двойной тактике социологической школы, которая свои реакционные положения пыталась прикрыть требо­ваниями либерального характера.

    Но если представители социологической школы еще прикрывали свои реакционные взгляды либеральными идеями, то фашистски настроенные криминалисты ци­нично встали на путь открытого упразднения правовых начал и утверждения неслыханного произвола и наси­лия. Для этого они широко использовали реакционные идеи социологической школы, которые получили прямое отражение не только в «трудах» фашистских крими­налистов, но и в фашистском уголовном законода­тельстве. «В фашистских «теориях»,— говорил проф. А. Н. Трайнин,— реакционный субъективизм антрополо­гов и социологов доведен до крайнего предела или, вер­нее, за пределы предельного» [42].

    Исследование взглядов, господствовавших в фа­шистском уголовном праве, а также взглядов неоантро- пологоб и неосоциологов, получивших широкое распро­странение в современном англо-американском праве, выходит за пределы настоящей работы. Наша цель за­ключалась лишь в том, чтобы показать реакционные выводы, к которым приводит представителей теории эквивалентности провозглашаемый ею принцип равно­ценности всех каузальных факторов. Эти выводы заклю­чаются в следующем:    ,

    1)    Логическим следствием из положения о равно­ценности условий является симптоматический взгляд на преступление.

    2)    В этом смысле можно утверждать, что принцип равноценности условий теоретически подготовил почву для появления различных субъективистических взгля­дов на понятия покушения, соучастия и, наконец, са­мого преступления.

    3)    Субъективное учение о преступлении отражает реакционные тенденции, заложенные в буржуазном уго­ловном праве эпохи империализма.

    Полученные нами выводы с абсолютной ясностью опровергают утверждение некоторых буржуазных кри­миналистов, что гносеологические вопросы причинной связи не имеют значения для правовых наук[43]. На ярин- ципе равноценности условий, который является цен­тральным положением теории эквивалентности, мы убе­дились в правильности именно противоположного взгля­да. Идея равноценности каузальных факторов является последовательным выводом агностицизма. Ведь если в причинной связи нет ничего субстанционального, если , идея связи, существующей во внешнем мире, недоступна •; для нашего восприятия и, следовательно, для нашего ' познания, если мы в состоянии констатировать лишь некоторое чередование явлений, то ясно, что мы не . можем выделить из общей цепи причинности некоторые условия и приписать этим условиям более активную силу по сравнению, с другими. Такое разграничение условий возможно лишь для того, кто понимает причин­ную связь материалистически, кто видит в ней действи­тельную реальную связь между явлениями внешнего мира, кто путем практической деятельности человека неопровержимо доказывает как реальный характер при­чинных связей, так и неравноценность условий, став­ших действенными для последствия.

    Что допущение неравноценности условий является последовательным выводом из агностицизма, в этом открыто признаются буржуазные криминалисты-. Так, упоминавшийся уже Гартман пряма заявляет, что по­скольку действительное взаимодействие явлений скрыто от познания человека и мы никогда не сумеем познать действенность отдельных сил, то у нас остается лишь единственная возйожность — обсуждать все условия как равноценные'.

    В связи с этим становится понятным, что слова Тре- гера о том, будто философские учения о причинной связи не имеют значения для правовых наук, являют­ся затемнением действительного положения вещей, обычным стремлением буржуазных криминалистов прикрыть политический смысл их теоретических кон­цепций.

    Однако возникает вопрос: чем объяснить, что догму о равноценности условий разделяют не только сторон­ники позитивной философии, но и некоторые хторонники Канта, который, как известно, расходился по вопросу о причинности с Юмом во многих существенных пунк­
    тах. На этот вопрос нетрудно ответить. Кант, подобно Юму, был агностиком, а принцип равноценности усло­вий является выводом из агностицизма всякой масти. Общим для Юма и Канта является то, что «они
    прин­ципиально отгораживают «явления» от того, что являет­ся, ощущение от ощущаемого, вещь для нас от «вещи в себе», причем Юм ничего знать не хочет о «вещи в себе», самую мысль о ней считает философски недо­пустимой, считает «метафизикой» (как говорят юмисты и кантианцы); Кант же допускает существование «ве[44]. щи в себе», но объявляет ее «непознаваемой», принци» пиально отличной от явления, принадлежащей к иной принципиально области, к области «потустороннего» (}еп5ейз), недоступной знанию, но открываемой вере»1.

    Из этого с очевидностью вытекает, что, отказываясь от объяснения закона причинности как закона, непо­средственно царящего в существующем вне нас объек­тивном мире, идеалистические учения о причинности неизбежно должны прийти к выводу о каузальной рав­ноценности всех условий, предшествующих появлению какого-либо события. «Различие между юмовской и кантовской теорией причинности,— говорит В. И. Ле­нин,— есть второстепенное различие между агностика­ми, которые сходятся- в основном: в отрицании объек­тивной закономерности природы, осуждая этим, себя неизбежно на те или иные идеалистические выводы»2. Поэтому нас не должно удивлять, что буржуазные юри­сты, независимо от того, являются ли они сторонниками английского позитивизма или вслед за отцом «критиче­ской» философии Кантом считают причинность катего­рией нашего сознания, все за исходный пункт своего исследования причинной связи берут догму о равноцен­ности условий.

    На этом примере мы имели возможность убедиться, что идеалистические реакционные философские теории влекут за собой такие же реакционные выводы и в об­ласти уголовного права. Догма о равноценности усло­вий, последовательно проведенная в уголовном праве, готовит почву для последующих реакционных направле­ний в области уголовного права.

    ТЕОРИЯ АДЭКВАТНОИ ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ

    В конце XIX столетия в буржуазной уголовноправо­вой науке появляется теория адэкватной причинности, которая начинает конкурировать с теорией эквивалент­ности. Представители теории адэкватной причинности заявляют, что при ее помощи достигаются решения, соответствующие «правовому чувству», что она дает «справедливое» ограничение уголовной ответственности. Вследствие этого необходимо выяснить, в чем заклю­чается это «справедливое» ограничение ответственности и какими потребностями капиталистического обнфства была вызвана к жизни указанная теория.

    Конец XIX века — это новая фаза развития капи­талистического общества. Это — эпоха бурного роста монополистического капитала, широкого развития круп­ных промышленных предприятий. Благодаря развитию техники, капиталисты получают возможность широко использовать мощные механические двигатели, паровую и электрическую энергию и т. п.

    Работа этих предприятий связана с повышенной опасностью для жизни, здоровья и имущества занятых 'в них рабочих и служащих и других лиц, так или иначе приходящих с ними в соприкосновение. Риск ведения предприятий с повышенной опасностью юридически ло­жится на их собственников. Они обязаны возместить ущерб, являющийся результатом эксплуатации означен­ных предприятий. Но этот риск нй- может быть для них слишком обременителен. Классовый интерес диктует, чтобы были установлены узкие пределы ответственности и чтобы была ограничена обязанность возмещения ущерба потерпевшим рабочим и служащим.

    Интересы буржуазии требуют иногда ограничения и уголовной ответственности. Это происходит в тех слу­чаях, когда на капиталистических предприятиях проис­ходят так называемые «несчастные случаи на производ­стве». Предприниматели заинтересованы так определить предпосылки ответственности и, в частности, причинную связь, чтобы их ответственность была вовсе исключена. Так, буржуазный криминалист Тарновский открыто
    заявляет, что «^большинстве тех случаев, коЬда рабо­чий страдает от несчастного случая на производстве, конечно, не может иметь место наказание владельца предприятия...» [45].

    Подпись: 97[46]; расшире­ния ответственности в целях борьбы- с неугодными для буржуазного правопорядка лицами. Это достигается при помощи предложения эластичных формул, способ­ных обосновать как ограничение, так и расширение от­ветственности в зависимости от потребностей данной конкретной обстановки.

    Не удивительно поэтому, что теория адэкватной при­чинности, которая сумела удовлетворить потребности капиталистического общества периода империализма, быстро становится господствующей в области граждан­ского права и приобретает многочисленных сторонников в области уголовного права. Так, адэкватная теория совершенно вытеснила теорию эквивалентности в прак­тике гражданского сената Германского имперского су­да. Она заняла господствующее положение в судебной практике Швейцарского высшего суда как по граждан­ским, так и по уголовным делам [47]. Особое распростране­ние она получила в теории немецкого права[48]. В русской юридической литературе адэкватная теорий имела еди­ничных сторонников К

    Понятие причинной связи, по мнению представите­лей адэкватной теории, может иметь двоякое значение: строго философское и практическое. В первом случае речь идет о конкретной причинности, во втором — об абстрактной причинности, которая основана на понятии абстрактной возможности. В понимании конкретной причинности, т. е. причинности «в философском смысле слова» сторонники адэкватной теории присоединяются к идеалистическому представлению о причинной свя­зи. Причинная связь понимается ими не как реальная связь вещей друг с другом, а как чисто логическая категория.

    Исходя из агностицизма Канта2, адэкватная^еория вынуждена признать положение, последовательно выте­кающее из отрицания объективной реальности причин­ных отношений, а именно — положение о том, что для конкретного течения событий все условия одинаково необходимы и потому обладают совершенно одинако­вой каузальной ценностью. Однако эти условия, по мне­нию представителей адэкватной теории, приобретают различное значение, если их подвергнуть обобщающему рассмотрению, т. е. если исходить не из конкретной, а из абстрактной причинности. В основу понятия аб­страктной Гфичинности представители данной теорйи кладут понятие «объективной возможности».

    Понятие «объективной возможности» несовместимо, по мнению адэкватной теории, с конкретной каузаль­ностью, ибо совокупностью всех без исключения усло­вий заранее совершенно точно предопределено, насту­пит явление или не наступит. Понятие возможности строится представителями адэкватной теории путем аб­страгирования от конкретных особенностей единичного случая, на основе обобщенно мыслимых условий. Иначе говоря, выясняется не то, могло ли данное условие при данных конкретных обстоятельствах повлечь за собой определенный результат, а то, может ли вообще та­кое явление, в соответствии с общим опытным знанием человечества, вызвать подобного рода результат.

    Обыденная жизнь, а также правовые науки имеют дело, по мнению сторонника этой теории Криса, с аб­страктным пониманием причинной связи, основанном на понятии возможности. = Для юриста недостаточно выяс­нение того, является ли некоторое условие в определен­ном случае сопсННо зте циа поп наступившего резуль­тата, а необходимо, кроме того, установить, является ли это условие вообще пригодным для наступления резуль­тата подобного рода, обладает ли оно общей тенден­цией вызывать такие же результаты. Причинение тако­го характера Крис называет адэкватным причинением, противопоставляя его неадэкватному или случайному причинению. «Таким образом, там, где причиняющий момент А причинил (обусловил) результат В, А следует назвать адэкватной причиной В, а В — адэкват- н ы м последствием А, если вообще А является обстоя­тельством, способствующим В; в противном случае сле­дует говорить о «случайном» причинении и «случай­ном» эффекте» *.

    Это учение лежит в основе многочисленных модифи­каций теории адэкватного причинения независимо от того, говорят ли они об условии, являющемся «общим благоприятствующим обстоятельством для результата того же рода» (Крис), об условии, «находящемся с ре­зультатом в учитываемой связи» (Липман), об условии, «увеличивающем возможность наступления результата

    йё Незначительным образом» (Трегер), об «условии, которое в соответствии с опытом жизни по общему пра­вилу или нередко вызывает результат» (Альфельд) и т. п.

    Построенная на ложной философской основе теория адэкватной причинности не могла выставить научно проверенных критериев для ее применения на практике. Более того, она не могла выставить и правового осно-' вания для ограничения уголовной ответственности лишь случаями обобщающей причинной связи. В защиту обобщающего рассмотрения сторонники этой теории смогли сослаться лишь на то, что при его помощи до­стигаются «справедливые» и «соответствующие право­вому чувству» решения. Однако понятия «справедливо­сти» н «соответствия правовому чувству» являются слишком субъективными и неопределенными, чтобы они могли служить оправданием для применения какой-либо теории даже с точки зрения буржуазной правовой науки.

    Практическая несостоятельность этой теории обоб­щающей причинности сейчас же становится ясной, как только мы начинаем прилагать ее к случаям виновной ответственности. Ведь с точки зрения обобщающей при­чинности пришлось бы отрицать причинную связь, а вместе с тем и уголовную ответственность в тех случаях, когда преступник для осуществления своего намерения избирает какие-либо необычнее средства или исполь­зует известные лишь ему обстоятельства. Теория адэкватной причинности, как неоднократно указывалось в литературе, не может обосновать ответственность именно в случае особенно хитроумно и тонко выполнен­ных преступлений, когда причинная связь протекает атипично, не адэкватно. Пытаясь преодолеть это воз­ражение и обосновать существование причинной связи в указанных случаях, представители адэкватной теории или приходят к смешению различных оснований ответ- ^ственности, т. е. причинной связи и вины (Крис, Мокрин- ский), или же сползают на точку зрения теории экви­валентности (Рюмелин, Тарновский).

    Несостоятельность адэкватной теории обнаружи­вается и в том, что она оказалась неспособной точно определить ‘степень «объективной возможности», не-

    ч

    обходимук* &0Я обоснования уголовной ответствен­ности.

    Исходя из кантовского понимания причинной связи как априорной формы нашего мышления, представители адэкватной теории естественно должны были прийти к отрицанию ^объективного характера возможности. Это является одним из идеалистических выводов из агности­цизма любого направления.

    Понятие возможности, которым оперирует адэкват- ная теория, по • существу не отличается от понятия субъективной вероятности. Различие между этими дву­мя понятиями носит скорее количественный, чем каче­ственный характер. Оно сводится к тому, что при суж­дении о субъективной вероятности абстрагируются от обстоятельств, которые не были известны определен­ному судящему субъекту, а при суждении о возмож­ности намеренно и сознательно абстрагируются от конкретных обстоятельств, не имеющих общего, типиче­ского характера. Правда, сам Крис называет установ­ленное им понятие возможности «объективной возмож­ностью». Однако он понимает эту «объективность» вовсе не в том смысле, что возможность обладает реаль­ностью, что она выражает объективное состояние, суще­ствующее вне мыслящего субъекта, а лишь в том смысле, что суждение о возможности имеет общезна­чимый, т. е. логически обязательный характер. Назва­ние «объективной» возможностью поэтому не лишает такое понятие его субъективной природы.

    Адэкватная теория под Новыми названиями препод­носит лишь старые взгляды агностицизма. К пЬнятию объективной возможности Криса с успехом могут быть применены слова В. И. Ленина, сказанные им по поводу [49] «крупного физика и мелкого философа» А. Пуанкаре: «...объективным Пуанкаре называет общезначимое, при­знаваемое большинством людей или всеми,— т. е. чисто субъективистски уничтожает объективную истину... Со­вершенно очевидно, что новые термины нисколько не изменяют ста рой-престарой философской линии агности­цизма, ибо суть дела «оригинальной» теории Пуанкаре сводится к отрицанию (хотя он далеко не последова­телен) объективной реальности и объективной законо­мерности природы» К

    Именно ввиду субъективного характера понятия аб­страктной возможности теория адэкватной причинной связи не способна дать ясные и точные критерии для отграничения «адэкватного» причинения от «случайно­го». Установление «объективной возможности» при­чинения преступного последствия в каждом отдельном случае будет зависеть от субъективного опыта са­мого судьи, от его личных знаний и представлений и т. п.

    Между тем теория, претендующая на название «юри­дической» теории, обязана указать ясные и точные кри­терии, при помощи которых практически достижимо вынесение правильных решений. Большинство предста­вителей адэкватной теории или вовсе не пытается ука­зать какую-либо определенную степень повышения воз­можности результата данным действием или же доволь­ствуется указанием, что действие должно «не в незначи­тельной степени увеличивать возможность результата подобного рода» (формулировка Трегера, которая раз­деляется большинством современных представителей адэкватной теории).

    Характерно, что сами сторонники адэкватной теории не считают нужным скрывать эту неопределенность границы между адэкватным и случайным причинением. Так, Крис прямо указывает, что «вопрос о том, наличе­ствует ли ш сопсге!о случайное или адэкватное причи­нение, часто не может быть решен в том или ином слу­чае со всей определенностью» *.

    При этом невозможность провести границу между адэкватным и случайным причинением представители адэкватной теории объясняют специфическими особен­ностями юридической методологии. Уголовное право, по их мнению, не является точной наукой, подобно ме­ханике или физике, и потому никогда не может достиг­нуть полной определенности своих понятий; большин­ство понятий уголовного права обладает расплывчатым и неопределенным содержанием, что не препятствует уголовному суду успешно пользоваться ими для своих целей. В качестве примера сторонники адэкватной при­чинной связи приводят понятия вменяемости и невме­няемости, умысла и опознанной неосторожности и т. п.[50].

    Таким обр^ом, теория, которая объявляла, что ее задачей является установление точных границ ответ­ственности, отказывается дать ясные и научно обосно­ванные критерии и предоставляет решение вопроса всецело усмотрению суда. «Повышение возможности,— говорит Л. Трегер,— должно представлять собой неко­торое содействие, признаваемое правилами жизни. Резче эта граница не может быть обозна­чена. Это уже было осознано и прекрасно разъяснено Крисом. Тут должны вступить в дело «суждения о цен­ности» и «волевые решения практики»[51] (разрядка наша.— Т. Ц.).

    Такое привлечение свободного усмотрения суда к ре­шению вопроса о причинной связи вполне закономерно. За туманными выражениями «суждений о ценности», «волевых решений практики» и т. п. скрывается харак­терный для эпохи империализма произвол, козгорый стремятся юридически обосновать и «узаконить» пред­ставители буржуазной науки уголовного права. Опи­раясь на эти формулы, судья получает возможность сильно ограничить пределы ответственности в тех слу­чаях, когда этого требуют интересы частных предпри­нимателей. Но в то же время эти границы эластично растягиваются, когда это требуется для подавления со­противления трудящихся. В этой эластичности, гибко­сти, способности легко приноравливаться к потребно­стям конкретной обстановки следует видеть главную причину успеха адэкватной теории в буржуазном праве.

    Таким образом, мы пришли к следующим выводам:

    1)     Адэкватная теория, ввиду присущей ей методо­логической порочности, не может предложить точного и ясного критерия для установления той степени возмож­ности наступления результата, которая способна обосно­вать уголовную ответственность.

    2)    Решение вопроса о существовании адэкватной или случайной причинной связи данная теория в ко­нечном итоге предоставляет произволу буржуазно­го суда.

    3)    Неустойчивость критерия, который рекомендуется адэкватной теорией при установлении объективной

    предпосылки уголовной ответственности, широко ис­пользуется буржуазным судом для осуществления кара­тельной политики, направленной йа защиту интересов господствующего класса.

    § 4.

    ТЕОРИЯ НЕРАВНОЦЕННОСТИ УСЛОВИИ

    Особняком от главных концепций причинной связи в буржуазной науке уголовного права стоят так назы­ваемые индивидуализирующие теории, признающие не­равноценность условий для- возникновения р^ультата. Эти теории, имеющие лишь единичных сторонников, не оставили заметного следа в буржуазной уголовноправо­вой науке и не оказали влияния на судебную практику буржуазных стран. Тем не менее некоторые из них представляют известный интерес, хотя в целом и они не сумели прийти к удовлетворительным выводам. На' их построениях лежит печать идеалистического понима­ния причинности, которое не дает возможности обосно­вать положение о неравноценности условий. Предла­гаемые указанными теориями критерии разграничения причины и условия носят неясный и произвольный ха­рактер. Кроме того, представители этих теорий не суме­ли Правильно установить область применения положе­ния о*неравноценности каузальных факторов при обо­сновании уголовной ответственности.

    Теория Н. С. Таганцева. В русской дореволю­ционной литературе сторонником разграничения причи­ны и условия был проф. Н. С. Таганцев. Свое учение о причинной связи Н. С. Таганцев наметил еще в моно­графии «О преступлениях против жизни» (1873 г.)/, в это учение он внес поправки в изданном в 1878 году капитальном курсе уголовного права. В вышедших значительно позже «Лекциях» (1902 г.) точка зрения Таганцева получила дальнейшее развитие.

    Поступок человека, по мнению Таганцева, не может вызвать непосредственно последствия без содействия других привходящих сил. Поэтому для установления
    причинно^связи прежде
    всего следует выяснить, в ка­ком отношении к присоединяющимся силам должен на­ходиться человеческий поступок[52]. Вменение послед­ствия, по теории Таганцева, не подлежит сомнению в тех случаях, когда действие лица возбудило силы, вы­звавшие наступление вредного последствия. Ответствен­ность обоснована и тогда, когда лицо, хотя и не воз­буждало силы, но дало существующим и действующим силам такое направление, благодаря которому насту­пил результат. Наконец, Таганцев признает ответствен­ность и в том случае, когда человек даже не направлял сил, имеющих совершенно самостоятельный характер-,- но «дал возможность действовать этим силам в данном направлении или устранил препятствия для их деятель­ности» [53].

    Возможность вменения результата Таганцев отвер­гает только тогда, когда поступок не только не обусло­вил, но и не'" облегчил действия самостоятельно возник­ших сигл. }В пояснение этих случаев Таганцев приводит ряд примеров: кто-либо поджигает дом, но в этот са-' мый момент молния ударяет в дом и он сгорает от мол­нии; или лицо, действовавшее с намерением убить, на­носит легкую рану, а раненый вслед за этим умирает от чахотки или тифа или остается лишний день в городе и затем попадает под обвалившийся карниз, который его и убивает[54].

    Предложенная Таганцевым теория в таком виде вызвала справедливые нарекания со стороны ее крити­ков. Так, Колоколов считал, что эта теория тщетно пы­тается провести разницу между причиной и поводом и по существу ничем не отличается от теории условий. Она отвергает причинную связь именно тогда, когда «дея­тельность субъекта не составляет необходимого пред­шествующего по отношению к результату»[55]. С другой

    стороны, Сергеевский упрекает Таганцева в том, что он, показывая отсутствие причинной связи, пользуется примерами совершенно различного порядка: в случае с молнией поступок не стоит ни в какой связи с наступив­шим результатом, напротив, в случае с обвалившемся карнизом поступок, хотя и отдаленно, но обусловливает наступление результата Ч

    Действительно, своими неточными формулировками, которые иллюстрируются не всегда ясными примерами, Н. С. Таганцев дал основание для подобных замеча­ний. Поэтому в позднее изданных «Лекциях» он вносит ряд уточнений в разграничение «повода» и «причины», что составляет сущность его учения. В центре внимания Таганцева находятся те случаи, когда поступок не вы­звал и не направлял силы, а только облегчил дейс^ие этих сил. Если раньше, как мы видели, Таганцев счи­тал возможным в указанных случаях отнести результат за счет деятельности обвиняемого, то теперь он прихо­дит к другому решению. Он предлагает признать причи­няющее значение за человеческим поведением только в том случае, когда оно «настолько облегчило успех присоединившихся сил, что их независимость является мнимою, а не действительною»[56]. Напротив, если степень способствования незначительна, то он признает за дей­ствием привходящих сил самостоятельный характер, а это «прерывает» причинную связь между поведением лица и наступившим результатом. Но как определить преобладание или относительную незначительность по­ступка по сравнению с присоединившимися силами? Таганцев в самом ответственном месте не сумел вы­ставить никаких объективных критериев и предоставил решение этого вопроса в каждом отдельном случае судье.

    Такой подход Н. С. Таганцева к решению вопроса о причинной связи в уголовном праве вызван тем, что он, оставаясь на позициях позитивизма, отрицает сущест­вование в объективном мире неравноценности усло­вий. Неравноценность условий, по его мнению, можно обосновать лишь с точки зрения житейских представ­лений. Философскому понятию причинения Н. С. Та­ганцев противопоставляет «практическое понятие» при­чинности, т. е. «понятие причины в условном житейском смысле слова», которым должно, по его мнению, опе­рировать уголовное -право. В то время, как с философ­ской точки зрения причиной является вся сумма пред­шествующих условий, имеющих равноценное значение, практическая точка зрения позволяет выделять одни условия как причину, а другие рассматривать в качестве повода*. Таким образом, свободное усмотрение судьи, основанное на «условных» и «житейских» представле­ниях,— вот что предлагает >Н. С. Таганцев в качестве критерия для разграничения причины и повода. Тем самым в обоснование объективной предпосылки от- ветственности вносятся неопределенность и субъек­тивизм.

    Несмотря на несостоятельность теории Таганцева в целом, все же признание неравноценности причиняю­щих факторов с точки зрения практических потребно­стей уголовного права свидетельствует о том, что он осознал, в каком направлении должны быть устремлены усилия криминалистов при решении проблемы ответст­венности. Однако Н. С. Таганцев не отдавал себе ясного отчета в том, как следует обосновать принцип неравно­ценности каузальных факторов и каким образом этот принцип должен быть использован при установлении уголовной ответственности.

    Теория К. Биркмейера о наиболее дей­ственном условии. Среди теорий о неравноцен­ности каузальных факторов, возникших в буржуазной уголовноправовой литературе, близко к теории Н. С. Та­ганцева о разграничении причины и повода стоит «теория наиболее действенного условия» К- Бирк­мейера.

    Биркмейер, а также его ученик Р. Хергт пытаются обосновать различие между причиной и условием на основе общежитейского, обыденного понимания причин­ности К Он так же, как большинство буржуазных кри­миналистов, единственно правильным определением причины в философском смысле считает определение, данное Д. С. Миллем: причина есть совокупность всех положительных и отрицательных условий явления. Из этого положения Биркмейер делает неправильный, вывод, что, с философской точки зрения, все поло­жительные и отрицательные условия явления равной ценны.

    Однако равноценность условий, по мнению Биркмей- ера, непригодна для обоснования уголовной ответствен*^ ности. Поэтому он пытается создать особое уголовной правовое понятие причины, которое отличается отдру: гйх условий, принимающих участие в наступлении общественно опасного последствия. Под причиной в смысле уголовного права, по мнению Биркмейера, еле-, дует понимать то из условий последствия, которое внесло в возникновение последствия больше, чем дру­гие[57]. Биркмейер не отрицает того, что другие усло­вия внесли свою долю в дело возникновения последст­вия, однако он считает, что «практическая потреб­ность требует выделить некоторые условия в качестве причин/ а природа вещей предписывает признавать эти выделенные условия как наиболее дейст­венные»[58].

    В качестве критерия для отграничения наиболее дей­ственного условия от остальных условий Биркмейер предлагает руководствоваться воззрениями обыденной жизни, здравым человеческим смыслом. Уголовнопра­вовое понятие причины является, по мнению Биркмей­ера, «вульгарным понятием причины», которым опери­рует повседневная жизнь[59].

    Биркмейер не сумел привести никаких положитель­ных доводов в пользу выделения «наиболее действен­ного условия» как причины преступного последствия. Более того, он считает излишним и бесплодным- приве- дейиё какнх-ли$$ дойодов и ограничивается лишь заявлением: «Что вульгарное понятие причины должно быть понятием, на котором* обязано базироваться вся­кое уголовное уложение, это, по моему мнению, мы должны постулировать без дальнейших рассуждений» Таким образом, исходя из идеалистического понимания причинности, отвергая возможность разграничения ус­ловий в смысле качественного различения действенно­сти, присущей самим объектам, находящимся вне нас, Биркмейер не мог найти другого выхода, как призвать на помощь бессодержательное и бесплодное, понятие здравого человеческого смысла, о котором с такой иро­нией выразился Энгельс: «Но здравый человеческий рассудок, весьма почтенный! спутник в четырех стенах своего домашнего обихода, переживает самые удиви­тельные приключения, лишь только он отважится выйти на широкий простор исследования»[60].

    Обращение к здравому смыслу привело Биркмейера к утверждению лишь количественной разницы между отдельными условиями. На такой основе невозможно построить уголовную ответственность в тех случаях, когда в смысле механической энергии человек внес в возникновение результата значительно меньше, чем силы природы. Возьмем, например, следующие случаи: укро­титель зверей запирает дверь клетки, в которой нахо­дится лев, за вошедшим в клетку человеком, лев ударом' лапы убивает человека; кто-либо с намерением убийства наносит легкий удар в голову человеку, которрму не­задолго леред этим была сделана трепанация черепа, и указанное лицо умирает. С точки зрения «наиболее действенного условия» нельзя обосновать ответствен­ность этих лиц, так как и в первом, и во втором случае лицо затратило минимальную механическую энергию для достижения преступного последствия. С точки зрения теории «наиболее действенного условия», пони­маемого в механическом смысле слова, нельзя обос­новать также ответственность второстепенных соучаст­ников, которые никогда не создают «наиболее дей­ственного условия» для наступления преступного результата.

    Наконец, можно себе -представить и такие случай, когда лицо причиняет вредное последствие, не затрачи­вая на это никакой механической энергии, а лишь огра­ничиваясь психическим воздействием на другого. На­пример, слепой просит показать дорогу, ведущую в село, лицо указывает слепому путь, который, заведомо для пего, ведет слепого к обрыву; слепой идет по ука­занному пути и проваливается в обрыв. Или кто-либо с намерением убийства уговаривает своего врага остать­ся ночевать в доме, который, по его сведениям, в эту ночь будет подвергнут бандитскому налету; бандиты действительно совершают налет и оставшийся ночевать погибает вместе с остальными обитателями дома. При­мером может быть и случай, когда кто-либо, желая убить своего врага, посылает его по дороге, идущей через мост, подпоры которого, как это известно посягав­шему, подпилены неприятелем; посланный при переходе через мост проваливается в воду и погибает. Сюда же относятся все те случаи, когда преступник совершает преступление не при помощи своих рук или даже не при помощи сил природы, а выбирает для совершения пре­ступления другое невменяемое лицо, на которое оно оказывает психическое воздействие. Во всех этих слу­чаях причинная связь и, следовательно, уголовная от­ветственность, с точки зрения теории Биркмейера, не может быть обоснована, так как здесь действие челове­ка не является «наиболее действенным условием» из числа тех, которые вызвали наступление преступного последствия.                                              4 ^

    Теория С. В. Позн/ышева о разграниче­нии причины и условия. Признание существо­вания неравноценности условий кладет в основу своей теории о причинной связи русский криминалист

    С.  В. Познышев. Несмотря на то, что для наступления всякого явления необходимы все условия, значение их в возникновении явления, по его мнению, различно. «При одинаковой необходимости они могут играть раз­ные роли, подобно участвующим в пьесе актерам, кото­рые все необходимы для ее исполнения, но играют разные роли» 1.

    В отличие йт^Таганцева и Биркмейера, Познышев при установлении различия между условиями-причина­ми и простыми условиями основывается не на житей­ских взглядах, а пытается подойти к решению вопроса с точки зрения общих законов развития явлений. Для выяснения того, какими особенностями наделена при­чина, в отличие от простого условия, Познышев разли­чает три категории условий: во-первых, те отдельные явления, которые послужили непосредственным мате­риалом для возникновения нового явления (например, тело, в результате видоизменения которого образуется рана); во-вторых, определенные факторы, воздействую­щие на вышеуказанное явление и вызывающие в них определенные изменения, кцторые приводят к наступле­нию другого явления (например, удар ножом, выстрел и т. п.); в-третьих, условия, создающие обстановку, среду, в которой происходит образование этого явления (например, состояние атмосферы, температура тела и т. п.) К

    Только за второй категорией условий Познышев при­знает качество причины. Воздействуя на другие явле­ния, они производят в них изменения различного ха­рактера: либо непосредственно преобразуют эти явле­ния, либо просто соединяют их с другими, либо выде­ляют из них некоторые части и т. п. При этом, по мнению Познышева, условия-причины не обладают ни­какой особой природой; все зависит от той роли, кото­рую играют условия в процессе возникновения данного конкретного явления; и потому то, что в одном случае является причиной, в другом выступает как простое условие[61]. Наконец, причиной явления, по мнению Поз­нышева, является не только условие-причина, непо­средственно вызвавшее результат, но и те факторы, которые своей деятельностью образуют эти условия- причины.

    Применяя эти общие рассуждения к области уго­ловного права, Познышев считает, что объективное основание ответственности следует признать устэнов-
    ленным, коль скоро поведение лица было одним из условий-причин наступившего результата, хотя бы оно выразилось в простом подставлении объекта посяга­тельства под действие других факторов. Опираясь на принцип саиза саизае ез
    1 ч:аиза саизаИ, он идет еще дальше и признает достаточным для ответственности, если поведение лица выразилось в непосредствен­ном возбуждении, усилении или направлении дейст­вия одного из причинивших результат факторов, или в прекращении, уничтожении или устранении усло­вий, необходимых для наступления данного ре­зультата 1.

    Классификация условий, которую дает Познышев, носит поверхностный характер и отражает вульгарное представление о связях явлений. Познышев неправиль­но противопоставляет простое условие причине настом основании, что первое есть явление или материал, на которое воздействует фактор как причина. Это положе­ние является результатом искаженного понимания взаи­моотношения явлений. Оно предполагает, что одно яв­ление находится в пассивном* состоянии, состоянии покоя, в то время как другое явление активно воздейст­вует на него. Это представление не соответствует дей­ствительности, так как не отражает ни момента взаи­модействия, существующего между явлениями, ни внут­реннего развития самого явления.

    Существенным недостатком теории Познышева сле­дует признать ее противоречивость и непоследователь­ность. Обосновывая уголовную ответственность, Позны­шев, сам того не замечая, отходит от своих исходных позиций. Так, он считает достаточным для обоснования объективной предпосылки уголовной ответственности, если поведение лица «непосредственно или посредствен­но возбуждало, усиливало или направляло действие хотя бы одного из причинивших результат факторов» 2. Совершенно очевидно, что по этой формуле причиной в смысле уголовного права может быть признано любое человеческое действие, хотя бы самое отдаленное, если

    только оно какйдо-либо образом способствовало наступ­лению результата.

    Теория К. Биндинга об изменении рав­новесия между способствующими и пре­пятствующими результату условиями. Биндинг попытался дать разграничение причины и усло­вия на основе своеобразного понимания развития явлений. Развитие явлений, по мнению Биндинга, про­исходит в результате борьбы, которую ведут между собой силы, содействующие наступлению результата (позитивные условия), и силы, препятствующие его осуществлению (негативные условия). Обычно эти силы находятся в состоянии ,равЪовесия, в состоянии покоя. Движение и развитие возможны только тогда, когда это равновесие нарушается превзошедшем извне явлением, которое дает перевес позитивнььм условиям над негатив­ными. То способствующее условие, которое производит этот перевес, и есть причина, отличающаяся от других способствующих результату условий. Причинение изме-_ нения вследствие этого, по мнению Биндинга, идентично изменению равновесия между способствующими и пре­пятствующими условиями. Причинами являются пози­тивные условия в их перевесе над негативными К Дей­ствие человека Биндинг считает причиной наступив­шего последствия тогда, когда оно способствует содействующим результату условиям или, наоборот, ослабляет противодействующие ему условия и тем са­мым дает перевес содействующим условиям.

    Основная ошибка Биндинга заключается в положе­нии, что всякое движение представляет собой нарушение некоего равновесия между -находящимися до того в покое силами. До тех пор, пока несвязанные друг с дру­гом и противостоящие друг другу силы равны по ве­личине, они уравновешивают друг друга. Но если появляется новая сила, извне присоединяющаяся к си­лам, находящимся до того в состоянии покоя, и нару­шающая своим толчком равновесие, то положительные силы получают перевес над противодействующими и тем самым вызывают движение.

    8   Подпись: 113Это положение исходит из молчаливого предполо­жения, что в последнем условии, нарушающем равно­весие, скрыта какая-то сила, которая и начинает дейст­вовать при возникновении указанного условия. Против такого понимания движения Ф. Энгельс писал: «Если не хватает одного условия, то переноса движения нё происходит, пока это условие не рсуществится. В этом случае можно представить себе дело таким образом, будто только осуществление этого последнего усло­вия должно впервые возбудить силу и будто эта сила в скрытом виде пребывает в каком-либо теле — в так называемом носителе силы (порох, уголь). Но в действительности, для того чтобы вызвать как раз этот специальный перенос движения, налицо должно быть не только это тело, но и все другие условия»

    Теория Биндинга не смогла удовлетворить даже по­требностей буржуазного уголовного права. Она не на­шла никакого отражения в практике буржуазных судов и была раскритикована самими буржуазными крими­налистами.                                                                                          ,

    Так, указывалось, что если причиной наступления преступного последствия считать действие человека, ко­торое присоединилось к причинному процессу послед­ним и после которого наступление последствия стано­вится неизбежным, «то такой взгляд приведет нас в уголовном праве к совершенному отрицанию уголовной ответственности в каждом конкретном случае, так как последними всегда являются силы природы. Если же время появления силы не имеет решающего значения, то какой другой критерий поможет нам определить, до­стигла ли известная положительная сила победы или нет?» [62].

    Некоторые буржуазные юристы вкладывают в тео­рию Биндинга другой смысл. По их мнению, Биндийг считает причиной последствия не одно какое-либо усло­вие, а всю совокупность способствующих результату условий. Но в таком случае_отп4дает выставленное Бин- дингом положение о разграничении причины и условия.

    В этом лониман!*и теория Биндинга по существу не отличается от теории эквивалентности и представляет лишь более туманное ее изложение ^

    § 5.

    ТЕОРИЯ «ближайшей"ПРИЧИНЫ» АНГЛО-АМЕРИКАНСКОГО ПРАВА

    Основные 'положения англо-американского права, ка­сающиеся вопроса о причинной связи, сложились глав­ным образом применительно к делам об убийстве. Осо­бенности постановлений англр-американского права об убийстве ставят проблему причинной связи всегда в центр внимания суда при рассмотрении дел об убийст­ве. С одной стороны, в англо-американском праве во­прос о причинной связи все еще четко не отделяется от вопроса о виновности. Вследствие этого, вместо того чтобы сначала разрешить вопрос об объективном осно­вании уголовной ответственности и лишь после этого перейти к разрешению вопроса о виновности, оба эти вопроса решаются как единый вопрос о «ближайшей причине». С другой стороны, для наказуемости убийст­ва, как тяжкого (тиг<1ег)-, так и простого (таП51аи&Ь- 1ег), не требуется виновного отношения к наступившему тяжелому последствию, а достаточно, если тяжелое последствие наступило в результате незаконного дейст­вия. Пресловутое правило канонического права уегзап- И ш ге ПНсИа 1Шри1ап1иг отша яиае 5е^иип^и^ ех (1еНс1о все еще сохраняет здесь свое значение. Так, смерть, наступившая в результате тяжкого преступле­ния, вменяется обвиняемому даже в том случае, когда по отношению к лишению жизни у него не было ника­кой вины. «Тот факт,— говорят английские юристы,— что обвиняемый предпринял совершение тяжкого преступления, увеличивает для него риск быть обви­ненным в тяжком убийстве, если в результате его вре- ступной деятельности случайно наступит смерть»[63]. Ана-

    логичное правило существует и в отношении простого убийства, с тем отличием, что здесь не требуется со­вершения тяжкого преступления. Лицо, совершившее незаконное действие, отвечает даже за случайно насту­пившую в результате его действия смерть. Но и в том случае, когда английские юристы выдвигают требование

    о  необходимости вменения лишь неосторожных послед­ствий поступка человека, они понимают эту неосторож­ность не как нарушение той заботливости и предусмот­рительности, которые были доступны для данного конкретного действующего лица, а как нарушение за­ботливости и предусмотрительности, присущих «средне­му разумному человеку». Таким образом, и в этом случае речь идет не о виновной ответственности за на­ступившую смерть, а по существу об объективной от­ветственности за результат. Если к этому добавить, что некоторые английские юристы склонны трактовать по­нятие «незаконного действия» весьма широко, то ста­новится ясным, как далеко может простираться уголов­ная ответственность по английскому праву.

    При таком положении вещей единственное ограни­чение ответственности за наступившее тяжкое последст­вие могло бы быть ^получено лишь на основе учения о причинной связи. Поэтому мы были бы вправе ожидать ясного и четкого определения понятия причинной связи в доктрине и судебной практике англо-американского уголовного права. Между тем, англо-американское право не сумело достигнуть в решении этого вопроса положительных результатов: в понятии «ближайшей причины» нет ничего научно обоснованного, ничего опре­деленного, ничего однозначного.

    Примером научной необоснованности учения о «бли- , жайшей причине» могут служить следующие два об­стоятельства:

    1)    Как в английском, так и в американском праве до сих пор сохранилось правило средневекового уго­ловного права, согласно которому никто не может быть осужден за убийство, если лицо, подвергшееся нападе­нию, прожило год и один день после причинения ему повреждения[64]. Таким образом, сколь ни возмутительно

    будет совершенное лицом преступное деяние, лицо бу- дет освобождено от ответственности за убийство, если его жертва, помучившись в течение года и одного дня, все же умрет.

    2)    В качестве иллюстрации ненаучного характера понятия «ближайшей причины» можно привести и то, что англо-американские юристы до сих пор спорят по поводу того, можно ли причинить смерть или расстрой­ство здоровья психическими средствами. «Право не мо­жет наказывать за убийство,— говорят некоторые из этих юристов,— в том случае, когда утверждается, будто смерть была причинена единственно лишь горем или страхом, так как невозможно с какой-либо степенью достоверности проследить ' причинную связь между смертью и такими «причинами»[65]. Эта точка зрения яв­ляется настолько отсталой, что вряд ли она достойна серьезного научного опровержения[66].

    К ненаучности учения о «ближайшей причине» при­соединяется его неясность и неопределенность. Понятие «ближайшей причины» не имеет точных границ. Твердо установленным считается лишь положение о том, что «существует известный предел, за которым право отка­зывается следить за цепью причинности, почему и самое действие за этим пределом рассматривается как слиш­ком отдаленное, чтобы быть виновным»[67]. Но где нахо­дится этот предел и при помощи каких критериев он может быть установлен — этот вопрос не получает от­вета ни в судебной практике, ни в доктрине английского права. Доктрина откровенно признается в невозможно­сти «сформулировать общее правило, устанавливающее такой предел»[68], а практика сумела выработать лишь ряд положений, касающихся частных вопросов. В ка-

    честве образца неопределенности понятия «ближайшей причины» можно привести следующее правило, вырабо­танное английскими судами: если вследствие небреж­ности машиниста создается опасность крушения поезда и какой-либо пассажир, считая крушение неизбежным, выскочит из поезда и в результате погибнет, то вопрос

    о  том, была ли небрежность машиниста причиной смер­ти пассажира, решается различно, в зависимости от того, выскочил ли бы при этих условиях человек со средним самообладанием или же это сделал бы лишь человек, отличающийся большой боязливостью[69]. Не­обоснованность этого положения не вызывает удивле­ния, так как ясно, что неопределенность критериев от­ветственности необходима для буржуазного суда, ибо она предоставляет ему возможность свободно «Манев­рировать в зависимости от того, какое решение яв­ляется более выгодным с классовой точки зрения при' данных конкретных обстоятельствах.

    Английская судебная практика "широко использует эту возможность свободы маневрирования, расширяя в одних случаях уголовную ответственность и суживая ее в других случаях. И все эти удивительные решения выносятся при помощи эластичного понятия «ближай­шей причины». Так, в понятие «ближайшей причины» иногда вкладывается содержание, явно противореча­щее смыслу этого понятия. В английской судебной практике установилось правило, что если муж заразит свою жену венерической болезнью, то его действие не считается «причинением», и он не может быть осужден за телесное повреждение, хотя бы он знал, что болен, а жена ничего не знала о болезни мужа[70].

    Нужно ли говорить о том, что в данном случае во­прос о существовании причинной связи не подлежит ни­какому сомнению.

    Еще более'несправедлйвы и тенденциозны другие по­ложения, выработанные английской судебной практикой и доктриной по поводу понятия «ближайшей причины»; Законом о малолетних и несовершеннолетних 1933года[71] в Англии'было признано право родителей и хозяев под-

    дергать телесйому наказанию своих детей, подмастерьев или учеников. Если при таком наказании, учиненном в «разумных пределах» и «разумными средствами», на­ступала смерть ребенка, то такое причинение смерти считалось «несчастным случаем», за который родители и хозяева не должны были нести ответственности. «...Если наказание,— комментирует это правило англий­ский юрист,— имело явно законный повод и не выходило за пределы разумного ни по своему способу, ни даже по размерам, то тот факт, что ребенок умер в резуль­тате наказания, не является основанием для привле­чения родителей или хозяина, подвергших ребенка наказанию, к ответственности за преступное лишение жизни»[72]. Это правило,,, узаконивающее чудовищные преступления, совершаемые в отношении детей — не­совершеннолетних рабочих, поражает своей безнравст­венностью.

    Научно мало обоснованный и неопределенный ха­рактер носят и положения, выработанные- судебной практикой американских стран по вопросу о «ближай­шей причине». В качестве общего правила обычно выставляется положение, что лицо отвечает за естест­венные и вероятные последствия своей деятельности и, наоборот, не отвечает, если последствия не являются естественными и вероятными, а наступили в результа­те" какой-либо самостоятельно -вторгшейся силы. В этих случаях причинная связь между первоначальным дей­ствием и наступившим последствием считается пре­рванной[73].

    В судебной практике американских судов встречают­ся решения, в которых это правило проводится более или менее последовательно. Например, американский суд не признал причиной смерти потерпевшей действия обвиняемого Куча, который, стреляя на людном шоссе, так напугал проходившую мимо беременную женщину, что у нее произошли преждевременные роды; которые повлекли за собой тяжелую болезнь потерпевшей, а/ впоследствии и ее смерть[74]. Аналогичное решение было
    вынесено апелляционным судом штата Кентукки по делу Баша, когда раненная обвиняемым женщина за­разилась скарлатиной от лечащего ее врача и погибла от этой болезни

    Однако можно встретить и такие решения американ­ских судов, в которых понятие естественной и вероятной причины трактуется более широко. Так, по делу Кука, хотя и было установлено, что непосредственной причи­ной смерти была не нанесенная обвиняемым рана, а грубая неосторожность врачей, которые дали потерпев­шему смертельную дозу морфия, верховный суд штата Мичиган все же признал обвиняемого ответственным за смерть. В пользу своего постановления суд привел тот довод, что, если рана сама по себе, по естественному ходу вещей могла привести к смерти, то неправи^ная доза морфия, «неумело, но честно примененная врача­ми», не может прервать причинной связи между дейст­вием обвиняемого и наступившей смертью[75].

    Запутанность и неопределенность англо-американ­ского права в вопросе о «ближайшей причине» настоль­ко бросается в глаза, что в этом вынуждены сознаться и сами буржуазные криминалисты. Так, Сталибрас. счи­тает очевидным то, что английское право в этом вопро­се находится в состоянии путаницы[76]. Уейт отмечает то же самое в отношении американского права[77]. Но наи­более суровый приговор был вынесен англо-американ­ской доктрине о причинной связи другим американским комментатором Грегори. «Во имя «ближайшей причи­ны»,—говорит он,— выносилось столь много странных решений по вопросам большой общественной важности, что суды утратили- возможность даже общим образом констатировать, к чему сводится проблема ближайшей причины, и, в еще большей степени,—сформулировать правило о ближайшей причине на будущее время»[78].

    ВыяснениюТ^ущности понятия «ближайшей причины» не способствуют и исследования юристов-теоретиков. В качестве примера теоретической путаницы можно привести статью американского цивилиста Маклаф­лина

    Эта статья представляет собой попытку подробно разъяснить пределы действия «ближайшей причины» и указать силы, которые могут прервать причинную связь между первоначальным действием и наступившим по­следствием.

    Автор приходит к следующим выводам: а) действие должно быть естественной и вероятной причиной по­следствия; б) вмешивающиеся силы прерывают причин­ную связь в том случае, когда вероятность их вмеша­тельства не является высокой; в) при этом рекомен­дуется определять достаточную степень вероятности математическим способом исчисления вероятностей, т. е. путем сравнения того количества случаев, в кото­рых такие события следовали за аналогичнььми усло­виями, со всеми случаями подобного рода.

    Как ясно видно из приведенных положений, теория Маклафлина носит на себе следы влияния теории адэк­ватной причинной связи.

    В этом нас убеждает использование им математиче­ского метода исчисления вероятностей и полная неопре­деленность степени вероятности, необходимой для вме­нения преступного результата. Предлагая свои неясные формулировки, автор прямо сознается, что никакой точной степени вмешательства посторонних сил в общую цепь причинности установить невозможно. При этом автор, который считает необходимым законодательное урегулирование вопроса о «ближайшей причине», сумел выставить только следующую, ничего не товорящую формулу: «В связи с разрешением вопроса о вероятных естественных причинах необходимо и достаточно для судей и присяжных принимать во внимание только такие силы и действия, которые составляют существен­ные факторы в достижении результата. Необходимо и достаточно для судей и присяжных учитывать только совокупную вероятность вмешательства действий или

    сил подобного рода»При этом Маклафлин вовсе не считает нужным скрывать полную неопределенность предлагаемого им критерия. Он откровенно признает­ся, что понятие «ближайшей причины» является не более, как рабочей гипотезой[79], которая дает судье лишь ориентировочные положения. Вместе с тем он считает, что судье должно быть предоставлено право «в той мере, в какой это полезно, и в той степени, в какой это достаточно» в своем напутственном слове указать присяжным на те вопросы, которые они долж­ны разрешить для установления причинной связи, а также дать им свои указания о правовых вопросах, связанных с ближайшей причиной, в применении к данному конкретному случаю» [80].

    Эти слова, несомненно, подтверждают тенденцию англо-американских юристов использовать неясность и неопределенность юридических понятий для осуществле­ния классовой политики. Одним из проявлений этой тенденции является существующая для судьи возмож­ность психологического воздействия на присяжных при разъяснении в своем напутственном слове как объема подлежащих установлению фактов, так и смысла юри­дических понятий[81]. Наконец, эта же тенденция находит свое проявление в стремлении изъять ряд вопросов факта из компетенции присяжных и передать их на разрешение самого суда, превратив их, таким образом, в вопросы права. Оба эти способа нашли свое выраже­ние в теории Маклафлина, который, по существу, реше­ние вопроса о «ближайшей причине» предоставляет свободному усмотрению суда в соответствии с условия­ми данной социально-политической обстановки.

    Надо сказать, что в своем стремлении оставить во­прос о «ближайшей причине», по-существу, открытым Маклафлин не является одиноким среди американских юристов. Тем же путем идет, например, автор труда о «рациональной и ближайшей причине» Л. Грин[82].

    Грин счйЪает, что вопрос о причинной связи был за­путан юристами благодаря мифу о ближайшей причине, в которую включались не относящиеся сюда вопро­сы По его мнению, проблема, причинности должна охватывать установление следующих фактов: сущест­вует ли чисто фактическое отношение причины и след­ствия и было ли поведение обвиняемого «существенным фактором вреда»[83]. Но что означает это «фактическое отношение» и как устанавливать существенное участие лица в причинении вреда — на эти вопросы Грин не дает ответа, ограничиваясь лишь приведением примеров. Более того, он принципиально отказывается от разре­шения этих вопросов, считая целесообразным их пере­дачу на усмотрение присяжных. Вопрос о «существен­ном факторе», по мнению Грина, должен быть решен по аналогии с вопросом о «предвидении среднего ра­зумного человека», т. е. в зависимости от личных ка­честв и личного опыта самих судей[84]. Грин откровенно признается, что понятие «существенного фактора» является неточным: для одних присяжных это понятие будет иметь один смысл, а для других — иной смысл. Но для практического осуществления «правосудия» лучшего, по его мнению, желать и не надо. Всякая точ­ная и определенная формулировка была бы, по мнению Грина, слишком грубым орудием в руках присяжных. «Исследование «среднего человека» и «существенного фактора»,— говорит Грин,— допускает широчайшие ко­лебания, ограниченные только властью суда установить его предельные границы, но они являются достаточно конкретными идеями, чтобы присяжные могли понять их значение и использовать их при определении проб* лем виновности и причинности» [85].

    Приведенные слова представляют откровенное при­знание в том, что присяжные, в зависимости от обстоя­тельств данного случая, должны применять различные критерия для определения таких важнейших оснований ответственности, как вина и причинность.

    Эта неопределенность понятий, как мы видели, со­здает благоприятные условия для того, чтобы суды мог­ли надлежащим образом воздействовать на присяжных при разрешении конкретных дел.

    Однако Грин все же боится каких-либо неожидан­ностей со стороны присяжных. Поэтому для большей уверенности он предлагает ряд вопросов, относящихся к проблеме причинности, признать чисто правовыми вопросами с тем, чтобы их решение не только фактиче­ски, но и формально передать суду. Эта сфера вопросов получает у Грина наименование «пределов защиты ин­тереса истца (потерпевшего)».

    В каждом правонарушении, будь то уголовное или гражданское правонарушение, следует выяснить, по мнению Грина, защищается ли правом интерес г&тца (потерпевшего), и затем — в каких пределах право пре­доставляет свою защиту данному интересу, в частности, защищает ли оно этот интерес от такого именно риска, который был создан действием правонарушителя. При решении дела о правонарушении, по мнению Грина, следует иметь в виду, что «правовое правило является общим принципом, не имеющим точных границ до тех пор, пока они не будут, установлены судебным реше­нием по конкретному делу» При установлении пре­делов защиты в конкретном случае эти границы могут и должны постоянно меняться в зависимости от обстоя­тельств дела[86]. Для разрешения вопроса о «пределах защиты» Грин считает необходимым широчайшим обра­зом учитывать политические соображения и т. п. При­чем этот вопрос должен разрешаться не присяжными, а самим судом, так как для его решения требуется не просто установление фактов, а оценка их с точки зре­ния социально-экономической обстановки, соображений целесообразности и т. п.

    Для пояснения своих мыслей Грин приводит следу­ющий случай. По одному делу был предъявлен иск о возмещении малолетним детям ущерба, который был им нанесен отчимом, убившим свою жену и их мать. Суд отказал в иске детям, ссылаясь на то, что, если бы мать осталась жива, она не могла бы требовать возме-

    щения убйтка, причиненного ей телесными поврежде­ниями, от Лоего мужа (дело 1913 года) К Грин счи­тает, что" суд правильно разрешил этот вопрос, причем, по его мнению, суд здесь исходил именно из того, что данный интерес не защищается от того риска, который имел место в приведенном случае. Второй казус, приво­димый Грином, заключается в следующем: машинист шахты по небрежности оставил у входа в шахту откры­тый сосуд с нитроглицерином; щенок, пробегавший мимо, выпил жидкость и побежал догонять своего хо­зяина; уклоняясь от проезжавшего автобуса, щенок поскользнулся на льду, толчок вызвал взрыв нитрогли­церина, в результате чего пассажиры автобуса, шофер, хозяин со своей собачкой — все были разорваны на части. При оценке этого случая, по мнению Грина, сле­дует решить не вопрос о том, была ли небрежность машиниста ближайшей причиной случившегося взрыва, а вопрос о том, может ли право защищать интерес истцов, если, предположим, лица, находившиеся на иж­дивении погибших, предъявят иск о возмещении ущер­ба. Он приходит к выводу, что защита этих интересов не должна быть чрезмерно широкой. Аргументация его сводится к следующим соображениям. Машинист, хотя он и работал для извлечения прибыли, но выполнял при этом общественно полезную работу; если на него возло­жить слишком высокую ответственность, то тогда никто не захочет заниматься такой деятельностью, и от этого могут произойти тяжелые экономические последствия. Далее, если на мастера возложить слишком большую ответственность, тот переложит эту ответственность на хозяина шахты, последний — на потребителей его про­дукции. А это, по мнению Грина, было бы слишком большой ценой за гибель такого количества людей[87].

    Теперь понятно, какими соображениями руководст­вуется Грин, создавая свою теорию о «пределах защи­ты интересов». Он борется за интересы собственников опасных предприятий, производящих всякого рода взрывчатые и т. п. материалы, и хочет найти «закон­ные» формы, при помощи которых они будут осво­бождаться от ответственности за увечья и даже

    смерть, причиняемые ими рабочим и мирным граж­данам.

    Из рассмотрения теорий двух американских авторов ясно видно, что поход, предпринимаемый в последнее время против понятия «ближайшей причины», имеет своей задачей не установление научного смысла поня­тия причинной связи, не предоставление судам точных и определенных критериев для суждения о причинно­сти, а опустошение этого понятия в интересах защиты собственников, особо опасных предприятий от справед­ливых исков, предъявляемых потерпевшими.

    Таким образом, отмеченные Энгельсом общие харак­терные черты английского права: неясность, внутренняя противоречивость, казуистичность и классовая направ­ленность *, наложили свою печать и на разработку гцо- блемы причинной связи в англо-американском уголов­ном праве.

    1  См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр.-638—642.

    +


    --------------------------------- Ш-------------------------------------

    ВОПРОС О ПРИЧИННОЙ связи В СОВЕТСКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

    | оветские криминалисты, занимающиеся вопросом причинной связи в праве, признают причинность не априорной категорией мышления, а объективной связью, существующей независимо от сознания, и дока­зываемой практической деятельностью человека. Далее, они признают, что в причинной связи с последствием может находиться лишь такой поступок, который был его необходимым условием, соп<1Шо зте яиа поп.

    Но многие советские криминалисты не считают'до­статочным для признания причинной связи в праве установление того, что действие человека было одним из необходимых условий общественно опасного последствия, и ищут путей для ограничения причинной связи как объективной предпосылки уголовной ответственности.

    Установление того, что поступок лица является не­обходимым условием наступившего последствия, не при­знается достаточным для обоснования объективной предпосылки уголовной ответственности прежде всего в тех случаях, когда- причинная связь между действием лица и наступившим последствием осложнилась вслед­ствие вклинивания в ее развитие действия потерпевше­го или действий других лиц, или же сил природы.

    Пример первого рода: кто-либо с умыслом убийства стреляет в другого и легко ранит его. Потерпевший сам начинает лечить рану домашними средствами. В ре­зультате нагноения раны у него возникает гангрена, и он умирает от заражения крови. Пример вклинивания в развитие причинного ряда действий третьих лиц: по­терпевший, легко раненный в ногу, по дороге в больни­цу погибает -от автомобильной катастрофы, происшед­шей в результате неосторожности шофера.

    Наконец, для иллюстрации случаев, когда в течение причинности вклиниваются силы природы, можно при­вести следующий пример: одно лицо во время драки на­носит другому удар камнем и причиняет ему легкое телесное повреждение. В нанесенную потерпевшему лег­кую рану попадает бацилла столбняка, в результате чего потерпевший погибает.

    Вторую категорию случаев, при которых, по мнению многих советских криминалистов, недостаточно уста­новления того, что действие лица было необходимым условием наступившего общественно опасного послед­ствия, составляют деяния, характеризующиеся необыч­ным течением причинной связи, совершенные, однако, с расчетом именно на такое ее течение.

    Например, кто-либо посылает человека во «время гро­зы в лес в надежде, что молния убьет его. Молния дей­ствительно поражает человека. Или, желая освободить­ся от платежа алиментов, лицо уговаривает другого полететь на самолете, рассчитывая на аварию и гибель иждивенца, что и случается в действительности.

    Если в приведенных категориях случаев причинную связь между действием человека и наступившим обще­ственно опасным последствием понимать в смысле не­обходимого условия, то это, по мнению многих совет­ских криминалистов, может привести к необоснован­ному расширению ответственности. Так, пришлось бы наказывать за умышленное оконченное убийство лицо, которое с намерением убийства стреляет в своего врага и лишь легко ранит его, если последний погибает в боль­нице от пожара, возникшего по неосторожности боль­ничного служащего и т. п. Точно так же лицо, послав­шее в лес во время грозы человека, пришлось бы при­влечь к ответственности за умышленное убийство, если это лицо желало таким путем избавиться от иж­дивенца.

    Для того чтобы избегнуть такого необоснованного расширения уголовной ответственности, некоторые со­ветские криминалисты пытаются ограничить самое по­нятие причинной связи. При решении вопроса о том, какой характер должна носить причинная связь для того, чтобы обосновать объективную предпосылку уго­ловной ответственности, советские криминалисты идут различными путями.


    Подпись: 129Теории «необходимого причинения» в советской уголовноправовой .литературе придерживаются проф. М. Д. Шаргородский, дроф. Н. Д. Дурманов, Т. Л. Сер­геева, М. И. Ковалев, П. Т. Васьков, М. И. Якубович,

    В.   Ф. Кириченко [88]. Эту теорию поддерживает и ряд пред­ставителей других отраслей права: проф. Б. С. Анти­монов, проф. Л. А. Лунц, проф. Е. А. Флейшиц, проф. Т. К- Матвеев, И. С. Самощенко и, частично, П. Г. Се­менов [89].


    По мнению сторонников этой теории, не всякое дей~ ствие, находящееся в связи с общественно опасным по- следствием, может обосновать ответственность. Для ограничения круга действий, которые могут рассматри­ваться в качестве объективной предпосылки ответствен­ности, они предлагают привлечь диалектические кате­гории необходимости и случайности.

    После установления того, что действие человека было одним из необходимых условий последствия, пред­ставители рассматриваемой теории предлагают решить вопрос о том, является ли это последствие необходимым или случайным последствием совершенного лицом дей­ствия. «Необходимое последствие есть проявление за­кономерности развития данного явления, оно внутренне ему присуще. Случайное последствие закономерно не вытекает из данного явления, хотя оно само причинно обусловлено. Оно наступает потому, что в своем разви­тии данная закономерность переплетается с действием других посторонних для нее обстоятельств» *.

    Уголовная ответственность, по мнению представите­лей рассматриваемой теории, ни при каких условиях не может быть связана со случайными последствиями че­ловеческого действия. «Вопрос об ответственности за наступившие последствия может быть поставлен и по­ложительно решен лишь тогда, когда эти последствия были необходимыми, закономерными последствиями совершенного лицом действия, имели в нем свое осно­вание»[90]. При этом «необходимое причинение» согласно указанной теории обосновывает лишь объективную предпосылку уголовной ответственности. После уста­новления того, что поступок человека находился с по-

    Следствием «прйчйнно-необходимой» сйязй, ставится уже вопрос о^вине, т. е. оч субъективной предпосылке уголовной ответственности. "

    Такова в общих чертах теория, разграничивающая «причинно-необходимые» и «причинно-случайные» по­следствия деяния К

    Правильность привлечения к решению вопроса о причинной связи в праве диалектических категорий не­обходимости и случайности и ограничения ответствен­ности путем вменения лишь необходимых последствий поступка человека вызывает у нас сомнения.

    Разрывая необходимость и случайность и объявляя общественно опасное последствие или необходимым, или случайным, теория «необходимого причинения» допус­кает резкое противопоставление указанных понятий и не учитывает их диалектического характера.

    Диалектический материализм подвергает суровой критике как точку зрения механического материализма, отрицающего существование объективной случайности и видящего в природе и обществе лишь господство простой, непосредственной, внешней необходимости, так и метафизическое противопоставление друг другу ука­занных категорий. В необходимости и случайности диалектический материализм видит категории, находя­щиеся друг с другом в диалектическом единстве. Вспом­ним известные слова Ф. Энгельса: «В противовес обе­им этим концепциям выступает Гегель с совершенно неслыханными до того времени положениями, что слу­чайное имеет некоторое основание, ибо оно случайно, но точно так же и не имеет основания, ибо оно случайно; что случайное необходимо, что необходимость сама определяет себя как случайность и что, с другой сторо­ны, эта случайность есть скорее абсолютная необходи-

    мость»[91] Далее Ф. Энгельс указывает, что «естествозна­ние предпочло просто игнорировать эти положения как парадоксальную игру слов, как противоречащую себе самой бессмыслицу, закоснев теоретически, с одной стороны, в скудоумии вольфовской метафизики, соглас­но которой нечто является либо случайным, либо необ­ходимым, но не тем и другим одновременно, а с другой стороны — в едва ли менее скудоумном механическом детерминизме, который на словах отрицает случайность в общем, чтобы на деле признавать ее в каждом от­дельном случае»[92]. '

    /Указанные положения Ф. Энгельса могут быть по­пы лишь в том случае, ^сли исходить из того, что в ь природе и обществе нет только случайных или толь- I ко необходимых явлений, а что необходимость и слу­чайность являются двумя сторонами одного и то& же явления, при этом любого явления в природе и обще­стве. В. И. Ленин указывал, что «чистых» явлений ни в природе, ни в обществе нет и быть не может — об этом учит именно диалектика Маркса, показывающая нам, что самое понятие чистоты есть некоторая узость, одно­бокость человеческого познания, не охватывающего предмет до конца во всей его сложности»[93]. 1

    Диалектический материализм понимает Необходи­мость как главное, определяющее направление, как существенное в развитии явления. Напротив, случай­ность выступает в явлении как неглавное, несуществен­ное, индивидуальное. Необходимость означает внутрен­нюю закономерность явления, она коренится в самой сущности, в глубокой природе явления, определяется его внутренней структурой. Напротив, случайность ле­жит на поверхности явлений, она представляет лишь внешнюю форму проявления необходимости и ее допол­нение.

    Необходимость характеризуется не только моментом закономерности, но и моментом неизбежности. Необхо­димость при наличии соответствующих условий неиз­бежно должна осуществиться. Необходимое явление — это такое явление, которое в своих главных, основных
    чертах должно Произойти так, а не иначе. Характеризуя подъем революционных сил трудян[94]йхся России 1910—1912 гг., В. И. Ленин писал: «Ход событий за последние полтора года показывает с очевидностью, что в этом подъеме нет ничего случайного, что наступ­ление его совершенно закономерно и с неизбежностью обусловлено всем предыдущим развитием России»'.

    + Случайность, напротив, в данных условиях может "^осуществиться, но может и не осуществиться. Случай­ное— случайно по отношению к общему, закономерно­му. Но это не значит, что случайность — абсолютное понятие. Случайное в одном отношении, в одной связи, в одной группе явлений, может быть необходимым в отношении другого продевса действительности, другой группы явлений. Случайное —по отношению к своему собственному основанию — необходимо. Следовательно, необходимость и случайность — относительные понятия.

    Необходимость является выражением внутренней природы развития явления. Напротив, случайность — выражение природы внешнего воздействия. Однако ни одно явление не определяется целиком внутренней его природой либо целиком — природой внешнего воздейст­вия. Следовательно, не существует ни абсолютной не­обходимости, ни абсолютной случайности. «Поскольку явление определяется его внутренней природой, по­стольку оно необходимо, поскольку явление определяет­ся внешним воздействием на него — оно случайно. Но так как одно и то же явление одновременно опреде­ляется внутренней природой и внешними воздействия­ми, то оно одновременно и необходимо и случайно»2.

    Необходимость, с точки зрения диалектического ма­териализма, есть выражение общего в развитии явле­ния. «Необходимость=«общее бытия» (всеобщее в бы­тии)...»3. В противоположность необходимости, случай­ность носит единичный характер. Необходимость прояв­ляется в отдельных предметах, явлениях, событиях, которые всегда имеют индивидуальные особенности.

    НеЪбходимость и случайность — противоположные понятия, однако они не противоречат друг другу, а

    находятся друг с другом в диалектическом единстве. «...Случайность,— пишет Ф. Энгельс,— это только один полюс взаимозависимости, другой полюс которой назы­вается необходимостью»1.

    В чем же диалектический характер необходимости и случайности?

    Точно так же, как общее может проявиться только через единичное, так и необходимость может проявиться лишь через случайное, что придает необходимости специфическую форму ее проявления.' В. И. Ленин ука­зывал на диалектический характер” необходимости и случайности, аналогичный диалектике общего и единич­ного: «Общее существует лишь в отдельном, через от­дельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона илиН^ущ- ность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее и т. д. Всякое отдельное ты­сячами переходов связано с другого рода отдельными (вещами, явлениями, процессами) и т. д. Уже здесь есть элементы, зачатки понятия необходимости, объек­тивной связи природы е!с. Случайное и необходимое, явление и сущность имеются уже здесь, ибо говоря: Иван есть человек, Жучка есть собака, это есть лист дерева и т. д., мы отбрасываем ряд признаков как слу­чайные, мы отделяем существенное от являющегося и противополагаем одно другому»2.

    Отсюда совершенно понятно, почему Ф. Энгельс на­зывал случайность «дополнением и формой проявления» необходимости3. Необходимость всегда прокладывает себе дорогу сквозь бесчисленное множество случайно­стей. Так, говоря об истории развития общества, Ф. Эн­гельс указывал, что в истории действуют люди, одарен­ные сознанием и волей, ставящие себе определенные цели, подчиняющиеся в своих действиях разуму или Страсти, поэтому история кажется нам ареной слу­чайностей. Однако там, «где на поверхности происходит игра случайности, там сама эта случайность всегда

    1  К. Маркс и ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах, т. II, 1955, стр. 306.

    7  В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 359.

    8  К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные письма, Госполит- издат, 1947, стр. 470.

    оказывается подчиненной внутренним, скрытым зако­нам. Все дело лишь в том, чтобы открыть эти законы» [95]. Таким образом, необходимость всегда проявляется в случайности, так как она не может проявиться иначе, чем в отдельных явлениях, в индивидуальных событи­ях. Именно поэтому Ф. Энгельс писал: «...То, что утверждается как необходимое, слагается из чистых случайностей, а то, что считается случайным, представ­ляет собой форму, за которой скрывается необходи­мость» [96].

    Для иллюстрации соотношения необходимости и слу­чайности, их единства и их взаимопроникновения друг в друга приведем примеры из области уголовного права.

    Капитализм содержит з себе условия, которые неиз­бежно, в силу внутренних противоречий капиталисти­ческого строя, порождают преступность. В этом — необ­ходимость преступности в капиталистическом мире. Но необходимость преступности при капиталистическом строе проявляется не иначе, как в форме отдельных, единичных преступных деяний, т. е. в форме случай­ностей. Поскольку в каждом отдельном преступном деянии проявляется общая закономерность, вытекающая дз внутренних условий капиталистического строя, по­стольку можно сказать, что конкретное преступление есть форма проявления необходимости. Но поскольку каждое отдельное преступное деяние могло быть, но могло и не быть, так как общая линия развития все равно нашла бы свое проявление, если не в этом, то в других конкретных преступных деяниях, постольку это конкретное преступное деяние есть случайность.

    При этом не следует забывать, что каждое преступ­ление имеет свои причины, которые обусловили его со­вершение. Но эта обусловленность .является случайной и внешней по отношению к внутренней необходимости, т. е. к экономической необходимости преступности в капиталистическом обществе. Следовательно, соверше­ние преступления определенным конкретным лицом есть случайность, но именно в этих случайностях и раходит свое проявление внутренняя необходимость преступно­сти при капиталистическом строе.

    Можно привести и другой пример. С. открыл беспо­рядочную стрельбу в узком проходе между двумя по­ездами, где находилось много народу, и при этом убил двух провожающих. Сторонники теории «необходимого причинения» утверждают, что тут связь между дейст­вием лица (стрельбой) и наступившим результатом (смерть двух провожающих) носит необходимый, за­кономерный характер, следовательно, она «внутренне присуща данному действию в конкретных условиях его совершения»

    Соответствует ли такое утверждение диалектическо­му пониманию необходимости и случайности? Нам ка­жется, что нет. Учитывая диалектическую природу не­обходимости и случайности, можно было бы прийти к следующим выводам: то, что человек рождается, разби­вается и, наконец, умирает, это является естественной необходимостью, так как обусловлено естественными свойствами человеческого организма. В этом смысле можно сказать, что в наступившей . смерти двух лиц нашел свое проявление закон человеческой природы, следовательно, смерть указанных лиц "была необходи­мостью. Но то, что эти лица умерли от пули, это яв­ляется случайностью, так как из внутренних свойств организма человека вытекает вообще необходимость его смерти, но вовсе не вытекает необходимость смерти именно от данной причины в данное время и в данных . конкретных условиях. От выстрела С. могли умереть совсем другие лица, пуля могла попасть в указанных лиц и не убить их и т. п. Таким образом, смерть чело­века — необходимость, но осуществление этой необходи­мости зависит от определенных условий, которые в каждом конкретном случае выявляют эту необходимость в различной индивидуальной форме, т. е. в форме слу­чайности.

    В то же время мы можем оказать: если пуля попа­ла в человека и убила его, то смерть жертвы с необ­ходимостью была обусловлена внешним воздействием выстрела на тело человека, т. е. была причинена дейст­вием другого человека. Тут мы тоже имеем дело с необходимостью, но не с внутренней необходимостью,

    означающей внутреннюю закономерность развития яв­ления, а с внешней необходимостью, необходимостью как элементом причинности, означающей, что, если имеется налицо причина, имеется и следствие, и что ни одно явление не может возникнуть без причины

    Неудивительно поэтому, что представители теории «необходимого причинения» при рассмотрении конкрет­ных примеров из судебной практики, желая доказать наличие «необходимого причинения», на самом деле доказывают вообще существование причинной связи, т. е. необходимый характер связи причины и следствия. Так, анализируя указанный пример, проф. А. А. Пионт­ковский пишет: «Тем не менее наступивший преступный результат является необходимым последствием действий

    С.; реальная возможность гибели людей была создана его дёйствиями, случайность, которая при этом опосред­ствовала превращение возможности в действительность, не меняет характера необходимой причинной связи между действиями С. и наступившими последствиями»[97].

    То обстоятельство, что смерть людей была необхо­димым последствием выстрела, вовсе не доказывает не­обходимости как диалектической категории в отношении этой связи. Напротив, с точки зрения диалектики необ­ходимости и случайности, именно встреча пули и орга­низма человека как пересечение двух внутренне не связанных закономерностей (законы взрыва пороха и полета пули являются внешними по отношению к че­ловеку и наоборот) носит случайный характер, но эта случайность обусловила смерть человека.

    Желая избежать упрека в недооценке диалектиче­ского характера необходимости и случайности, сторон­ники теории «необходимого причинения» ссылаются на их относительный., характер. Но как ими понимается эта относительность?

    В связи с указанным вопросом проф. А. А. Пионт­ковский приводит следующий пример: один гражданин нанес другому легкое телесное повреждение, но ране­ный погиб на пути в больницу, так как его переехала

    автомашина. «В данном случае,— пишет он,— собы­тие — гибель потерпевшего — является одновременно и случайным и необходимым. Смерть потерпевшего яв­ляется случайным последствием действий лица, нанес­шего ему легкое ранение, и одновременно необходимым последствием нарушения трудовой дисциплины на ав­тотранспорте, совершенного водителем автомашины»

    Нам представляется, что смерть лица является слу­чайной не только по отношению к легкой ране, но и по отношению к автомобильной катастрофе. Конечно, яв­ление «смерть» имело определенные причины — нару­шение транспортной дисциплины и т. п. Но эти причины не являются глубокими, внутренними. Смерть человека в результате автомобильной катастрофы отнюдь не вытекала с внутренней закономерностью из жизням и деятельности этого человека. Случайна сама встреча автомашины, как одной закономерности, с организмом человека, как с другой закономерностью. Однако вследствие внутренних свойств организма человека это внешнее воздействие причинило определенный ре­зультат.

    Предлагая принимать во внимание не случайные причины преступного последствия, а лишь его внутрен­ние необходимые причины, представители теории «необ­ходимого причинения», строго говоря, делают невоз­можным исследование конкретной причинной связи во всей ее полноте и со всеми ее индивидуальными осо­бенностями. Этот момент правильно подчеркивается В. И. Кофманом, который пишет: «...Всякая конкретная обусловленность результата противоправным действием другого лица, т. е. то, что понимается под причинной связью в праве, будет лежать, с философской точки зрения, в области внешней случайности, ибо только воздействие случайных факторов индивидуализирует данное явление, придавая ему те или иные черты, отли­чающие его от других явлений, в которых проявляется та же необходимость» [98]. Следует поэтому признать пра­вильным высказанное в литературе мнение, что теория «необходимого Причинения» не согласуется с положе­ниями диалектического материализма [99].

    Отстаивая теорию «необходимого причинения», не­которые ее представители заявляют: «Иногда приходит­ся встречщъся с утверждениями, что понимание необ­ходимости диалектическим материализмом с его разли­чием между необходимостью и случайностью примени­мо к рассмотрению природы или общества в целом и не должно относиться к рассмотрению отдельных, инди­видуальных явлений, например, отдельных человеческих действий, чем занимается, в частности, уголовное и гражданское право.

    юридически-значимого причинения, «Правоведение» 1960 г. № 3, стр. 46 47.

    Вызывает недоумение заявление сторонника теории «необхо­димого причинения» М. Ковалева, что «...основной ошибкой Т. В. Церетели при рассмотрении теории необходимого причинения является неверное представление о двух видах случайности. Т. В. Церетели неправильно считает, что случайность — это только форма проявления необходимости. В сущности, когда случайность придает лишь определенную форму необходимости, последствие не случайно, оно необходимо в своем существе, но ее индивидуаль­ность определяется рядом случайных обстоятельств. Поэтому рас­суждения Т. В. Церетели о том, что в этих случаях результат случаен, не соответствует действительности» (М. И. Ковалев, Соучастие в преступлении, «Ученые записки Свердловского юриди­ческого института», Свердловск, 1960, стр. 202).

    Во-первых, из моих рассуждений и анализируемых примеров ясно видно, что я ни одно наступившее явление не считаю только случайным или только необходимым, а лишь тем и другим одно­временно.

    Во-вторых, преступное последствие никогда не может быть «необходимым в своем существе», так как оно никогда не вызы­вается «внутренними причинами», а всегда — внешним воздействием (воздействие выстрела на тело человека нельзя считать вну­тренней причиной смерти, т. е. проявлением внутренней природы человеческого организма). Но это внешнее воздействие на тело человека вызвало смерть вследствие того, что организм человека (в данном случае «пассивное» тело) обладает определенными внутренними свойствами, т. е. является смертным. Таким образом результат произошел вследствие взаимодействия, пересечения двух различного рода закономерностей, поэтому он необходим и случаен одновременно.

    1 См. В. И. К о фман, Основные вопросы причинной связи в свете общей проблемы гражданской, ответственности, «Вестник Ле­нинградского университета» 1950г. № 10, стр. 116—128; }. Ьек-

    5с Н а $, ГМе' КаизаШа! Ъе1 с1ег уегЬгесЬепзсЬеп НапсНип^, ВегНп,

    1952, 5 . 52—57; 3. КеппеЬег^, Б1е»оЪ]ек1луе ЗеИе (1ез УегЬге- сЬепз, ВегПп, 1955, 5. 47—51; «ЬеЬгЬисЬ <1ез 51га1гесЫ$ с1ег ООН» АНвешешег ТеП», ВегНп, 1957, 5. 351—355.

    Но такая попытка отвести понимание необходимости диалектическим, материализмом от решения вопроса о причинной связи в уголовном и гражданском праве не обоснована. Этот взгляд означает по существу пропо­ведь методологического дуализма в изучении*., внешнего мира. Категория необходимости и случайности сохра­няет свое полное значение и при рассмотрении индиви­дуальных явлений» *.

    Однако, как мы видели, вопрос на самом деле за­ключается вовсе не в том, что понятие необходимости неприменимо к отдельному явлению, а в том, что в каждом единичном явлении есть сторона случайного и сторона необходимого, и потому для того, чтобы пол­ностью понять и изучить какое-либо явление, нельзя метафизически противопоставлять эти стороны др^г другу или попросту отбросить одну из этих .сторон.

    Мы не сумеем изучить причины преступности, если не примем во внимание диалектического характера ука­занных категорий. Более того, даже при рассмотрении отдельного конкретного преступления советский судья обязательно должен исследовать его как со стороны общей закономерности (преступление как проявление пережитков капитализма в сознании определенной ча­сти советских граждан), так и со стороны индивидуаль­ной формы его проявления (данное конкретное преступ­ное деяние, совершенное данным лицом в определенных индивидуальных условиях). На это справедливо указы­вает И. Лекшас: «Уголовный судья должен интересо­ваться как необходимым, так и случайным в преступ­лении, если он хочет правильно исследовать конкретное преступление.

    Кто, например, говорит о преступлении только как о классовой борьбе, не исследуя при этом всех подроб­ностей, всех особенностей этого преступления, тот на деле удаляется от истины. Он забывает, что он может говорить о необходимости, о классовой борьбе, которая
    проявилась в эирм преступлении, лишь тогда, когда он изучил явление, Случай, в котором осуществилась необ­ходимость... И' наоборот: кто занимается только внеш­ним явлением, кто исследует только случайное, не вни­кая в действие определенной закономерности,— тот также далек от истины, ибо он являющееся, случайное может понять, лишь познав в нем необходимое» 1.

    Следовательно, установление необходимости в слу­чайности при Исследовании преступления не однозначно с исследованием причинной связи как одного из эле­ментов объективной стороны преступления.

    Пытаясь приспособить теорию «необходимого, причи­нения» к практическим потребностям уголовного права, сторонники ее ^ают различное толкование самого поня­тия «необходимого причинения».

    Так, по мнению, Т. Л. Сергеевой, «последствие сле­дует признать необходимым тогда, когда преступный результат бый действительно причинен обвиняемым при наличии определенных для наступления этого резуль­тата условий» 2.

    Однако, если необходимым является всякое послед­ствие, «действительно» причиненное при наличии опре­деленных условий, то в таком случае понятие необхо­димости и понятие причинности совпадали бы, а поня­тие случайности следовало бы вовсе отрицать. По поводу такого понимания необходимости Ф. Энгельс писал: «Если тот факт, что определенный стручок за­ключает в себе шесть горошин, а не пять или семь, представляет собой явление того же порядка, как закон движения солнечной системы или закон превращения энергии, то на деле не случайность поднимается до уровня необходимости, а необходимость снижается до уровня случайности» 3.

    Некоторые криминалисты пытаются раскрыть поня­тие необходимой причинной связи при помощи катего­рии реальной возможности. На такой точке зрения стоит, например, проф. А. А. Пионтковский. По его мнению, «наступивший результат является необходи- - - - - — »

    1   3. ЬеквсЬаз, Б1е КаизаНШ Ъе1 йег уегЬгесЬепзсЬеп Нап<1- 1ипд, ВегЦп, 1952, 5. 56.

    а Т- Л. Сергеева, Вопросы виновности н вины в практике Верховного Суда СССР по уголовным делам, М.— Л., 1950, стр.,80.

    *  К. Маркс н Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 534.

    _мым пбслеДствием совершённого действий, когда уже в конкретных условиях его совершения имелась объек­тивная реальная возможность его наступления, когда его наступление являлось закономерным» Напротив, «преступный результат является случайным последст­вием совершенных действий, когда в конкретных усло­виях его совершения объективно не содержалось реальной возможности его наступления, когда его на­ступление не являлось закономерным последствием»[100]. В более поздней работе такой переход от необходимо­сти к реальной возможности А. А. Пионтковский ар­гументирует тем, что «закономерные, необходимые последствия данного явления ранее выступают лишь как возможные, как нечто, внутренне присущее разви­тию данных действий, событий»[101].

    Однако судья исследует действительно настуш$шее последствие и причины его наступления. Замена иссле­дования действительной причинной связи исследова­нием содержащейся в действии лица возможности на: ступления преступного последствия означает отождест­вление возможности с действительностью. Между тем эти понятия являются различными. Нельзя, конеч­но, отрицать того, что реальная возможность содержит в себе сторону действительности. Она потому и реаль­на, что имеет свои корни в действительности, опреде­ляется условиями, существующими в ней, выражает существующую в действительности тенденцию к разви­тию в определенную сторону. Однако по отношению к другой, еще не осуществившейся действительности она является лишь возможностью, она еще не действитель­на. Сказать, что событие возможно, это значит утвер­ждать, что в реальной действительности имеются усло­вия, беспрепятственное воздействие которых может повлечь развитие явления в определенную сторону. Но это значит в то же время, что в этой же действитель­ности имеются и иные условия, которые могут повер­нуть процесс развития в другую сторону. В реальной

    действительности могу? суЩестбоватгь условия, который содержат * не бдну единственную возможность, а не­сколько возможностей, вследствие которых возмож­ность определенного рода может осуществиться, но может и не осуществиться.

    При исследовании причинной связи между действи­ем лица и наступившим общественно опасным послед­ствием мы всегда имеем дело с уже осуществившейся возможностью, которая, следовательно, есть уже не возможность, а действительность. Почему исследование действительной причинной связи должно быть замене­но исследованием лишь ее возможности — это непонятно и сторонниками выставленного положения не обосно­вывается.

    Далее, неправильно утверждение, что последствие следует считать случайным тогда, когда в конкретных условиях совершения действия объективно не содержа­лось реальной возможности его наступления. Ведь если бы в конкретных условиях совершения деяния не было возможности наступления общественно опасного последствия, то ясно, что это последствие и не могло бы осуществиться К

    Сторонниками теории «необходимого причинения» была предпринята и другая попытка использовать ка­тегорию возможности для раскрытия содержания необ­ходимого причинения. Так, по мнению Т. Л. Серге­евой, «необходимое», или «действительное», причинение преступного последствия имеет место тогда, «когда по­ведение лица, являясь одним из необходимых условий наступления преступного результата, вместе с, тем пре­творило в действительность реальную возможность на­ступления этого результата, созданную им самим, дру­гими лицами или иными силами, или активно участво­вало в этом претворении совместно с другими лицами или силами»[102].

    К такому пониманию «необходимой причинной свя­зи» примыкает также проф. Г. К. Матвеев[103]. Наконец, и

    по мнению О. С. Иоффе, юридически значимая причин­ная связь существует безусловно, если «в качестве об­стоятельства, превратившего возможность в действи­тельность, выступило неправомерное поведение чело­века»

    Положение, что причинную связь между действием человека и наступившим общественно опасным послед­ствием следует считать существующей лишь тогда, когда действие «претворило в действительность реаль­ную возможность наступления этого результата» или когда оно «активно участвовало в этом претворении», по нашему мнению, непригодно для раскрытия содер­жания причинной связи между действием человека и наступлением общественно опасного последствия.

    Предложенное Т. Л. Сергеевой решение вопроса ис­ходит из следующих предпосылок: вначале сущес^ует возможность осуществления преступна ^ результата, которая может быть создана или самим обвиняемым, или другими силами; затем обвиняемый эту существу­ющую уже возможность своим поступком превращает в действительность.

    Применим эти рассуждения к следующему примеру: кто-либо столкнул находившегося на перроне вокзала человека под поезд. Когда и в какой момент тут суще­ствовала возможность преступного последствия, кото­рая затем была превращена в действительность? До тех пор, пока человек стоит на перроне и его не толкают, никакой возможности его смерти от поезда еще нет. Она существует разве лишь в воображении обвиняе­мого. А когда обвиняемый уже столкнул человека под поезд, тут уже не возможность, а действительный пре­ступный результат. Такое расчленение одного акта и выделение момента, когда действием лица создана воз­можность наступления преступного последствия, может иметь место лишь тогда, когда указанные моменты по времени отделяются друг от друга, но в действительно­сти это встречается довольно редко.

    Подпись: 145

    По формуле Т. Л. Сергеевой лицо должно избегнуть уголовной ответственности также во всех тех случаях, когда оно выбирает в качестве орудия для совершения преступления невменяемого или другое лицо, дейст­вующее невиновно.

    Наконец, по этой формуле нельзя обосновать ответ­ственность соучастников, так как ни пособник, создаю­щий условия для совершения преступления, ни подстре­катель, вызвавший в исполнителе решимость совершить преступление и, следовательно, являющийся душой и инициатором преступления, не предпринимают дейст­вия, претворяющего в действительность возможность преступного результата, и не участвуют в ее претво­рении.

    Существуют и другие попытки определения «необхо­димой» причинной связи. Так, по мнению некоторых за­щитников этой теории, «необходимая» причинная связь между действием человека и общественно опасным по­следствием имеется тогда, когда «такого рода действие влечет за собой следствие того же рода, что и данный результат»[104]. Тут мы'имеем дело с обобщающим рас­смотрением причинной связи: только такое действие есть причина результата, которое вообще вызывает результаты, однородные с наступившим.

    «Необходимая» причинная связь в таком оформле­нии мало чем отличается от адэкватной теории, и по­тому против нее могут быть выдвинуты те возражения, которые выдвигались против теории адэкватной при­чинности.

    Как правильно указывается в литературе, теория необходимого причинения не может удовлетворить практических потребностей уголовного права. В част­ности, она не может обосновать уголовную ответствен­ность в случае присоединения «йобочных» причин, от­носящихся к совершенно иной закономерности, чем действие человека, но учтенных Лш сознательно цдполь- зованных лицом для осуществления своего преступного замысла. В этом случае сторонники теории «необходи­мого причинения» или должны вовсе освободить лицо от уголовной ответственности^ (и тогда наиболее опыт­ные и коварные преступники должны остаться безна­казанными), или же они должны признать, что предви­дение причинной связи превращает случайную связь в необходимую1, В последнем смысле и решается вопрос сторонниками теории «необходимого причинения». Так, по мнению А. А. Пионтковского, в случаях, когда пере­сечение двух рядов причинной цепи сознательно на­правлялось действующим лицом, «совершенное лицом действие существенно меняет свое содержание, превра­щается в такое действие, закономерным последствием которого является наступление общественно опасного последствия»2[105] Проф. А. А. Пионтковский приводит в пользу своего взгляда тот аргумент, что действие лица следует рассматривать как единство объективного и субъективного, а если лицо предвидело развитие при­чинного" ряда, то вся цепь причинности приобретает

    характер необходимости1. Возьмем, например, случай, когда Сидоров '•йаносиг Алексееву телесное поврежде­ние, при этом он, зная о предстоящем поджоге больни­цы, рассчитывает на то, что Алексеев попадет в боль­ницу и погибнет от пожара. В этом случае, по мнению сторонников «необходимого причинения», причинная связь между действием Сидорова и гибелью Алексеева носит необходимый характер, в то время, как она была бы случайной, если бы Сидоров не был осведомлен о предстоящем пожаре: «Пожар, возникший хотя бы и от руки другого человека, был использован Сидоровым как орудие убийства. Это есть своеобразное посредст­венное причинение — такое же, как посредственное при­чинение, когда используются для достижения определенных преступных целей невменяе­мый, несовершеннолетний или просто человеческое за­блуждение» 2.

    Что действие человека является единством внешнего и внутреннего, объективного и субъективного,— это не подлежит сомнению. Однако не подлежит сомнению и то, что вопрос о причинной связи относится к сфере объективного, а не субъективного, в то время, как внутреннее, психическое отношение лица к своему дея­нию и его последствиям, относится к области вины, а не к области причинной связи. Это не оспаривается и самими сторонниками «необходимого причинения». Из этого положения следует, что наличие или отсутствие причинной связи не может зависеть от того, сознает ли действующее лицо все звенья причинной связи и все последствия своего действия. Вйесение субъективного момента, т. е. момента предвидения, в чисто объектив­ное понятие причинной связи сближает теорию «необ­ходимого причинения» с адэкватной теорией, которая также была вынуждена корректировать недостатки фор­мулы адэкватного причинения путем внесения в понятие причинности моментов виновности.

    Ничего не могут изменить чисто субъективные мо­менты знания или незнания, предвидения или непред- - [106]

    видения и в существовании категорий необходимости, и случайности. Категории необходимости и случайно­сти являются объективными категориями, не завися­щими от сознания и воли. Отсюда ясно, что предвиде­ние развития конкретной цепи причинности не может превратить случайность в необходимость.

    Далее, по поводу рассматриваемой теории справед­ливо указывалось, что, если не всякая, а лишь «необ­ходимая связь» обосновывает уголовную ответствен­ность, то основная задача ее сторонников должна была бы заключаться в том, «чтобы дать критерий отличия необходимых связей, влекущих ответственность, от связей «случайных», не влекущих ее. Этот критерий — основное, что нужно суду для разрешения конкретного дела» К Однако, как мы видели, такого критерия сто­ронники рассматриваемой теории не сумели дать. В&лее того, некоторые из них заявляют, что правовые науки и не нуждаются ни в каких дополнительных критериях для разграничения объективных причинных связей, а должны неуклонно руководствоваться положениями марксистско-ленинской философии о необходимости и случайности[107].

    Против этого следует возразить, что если ученые юристы не могут до сих пор выработать единообраз­ного понимания «необходимой» и «случайной» причин­ной связи, то тем более трудно требовать правильного и единообразного применения этих понятий со стороны судебных органов.

    Между прочим, любопытно отметить тот факт, что существующая долгие годы и имеющая многочисленных сторонников среди криминалистов и цивилистов теория «необходимого причинения» не нашла отражения в су­дебной практике. Нельзя привести ни одного пригово­ра, который основывал^ бы рассмотрение причинной связи между действием преступника и наступившим об­щественно опасным последствием на этой теории. Объ­яснить это можно лишь тем, что рассматриваемая тео­рия, лишенная правильной философской основы, в то

    же время не сум&да выставить критериев, которыми могла бы руководствоваться судебная практика. Даже в тех случаях, когда судебные органы считают целе­сообразным ограничить понятие причинной связи, это ограничение достигается не путем признания юридиче­ски значимым «необходимого причинения», а при по­мощи других понятий, например, «прямой» или «непо­средственной» или «ближайшей» причинной связи.

    Однако господство теории «необходимого причине­ния» может все же создать почву для неправильных выводов и направить судебную практику по нежела­тельному пути. В частности, у судей может возникнуть представление, будто ответственность за наступившее общественно опасное последствие может иметь место лишь в том случае, когда поступок* лица неизбежно должен был повлечь за собой наступление такого по­следствия, и что, наоборот, не может быть ответствен­ности за поступок, действительно вызвавший наступле­ние общественно опасного последствия, если только это последствие могло и не наступить[108]. Требование ответ­ственности лишь за необходимые последствия поступка может, таким образом, привести к давно уже преодо­ленной и представляющей чисто исторический интерес точке зрения, которая, например, для обоснования от­ветственности за убийство требовала безусловно смер­тельного ранения.

    Из опубликованной судебной практики можно при­вести два дела, в которых говорится об отсутствии при­
    чинной связи по тем мотивам, что преступный резуль­тат не был неизбежен и он мог бы не наступить.

    Одно из этих дел относится к 1937 году. Обстоятель­ства его заключаются в следующем:

    Народный суд Ленинского района Азербайджанской ССР признал шофера Ц. виновным в том, что он на шоссейной дороге наехал на Ю. и нанес ему тяжкие ушибы, от которых Ю. через два дня умер. Суд приго­ворил Ц. по ст. 176 УК Азербайджанской ССР 1927 го­да (убийство по неосторожности) к двум с половиной годам лишения свободы. Кассационная коллегия Вер­ховного Суда Азербайджанской ССР приговор оставила в силе. Судебная коллегия по уголовным делам Вер­ховного Суда СССР не согласилась с означенным при­говором, признав, «то действия Ц. не находятся в при­чинной связи со смертью Ю. Свое мнение коллегия обосновала следующим образом: «...если даже при­знать, что в -действиях Ц: имеются признаки неосто­рожности, то во всяком случае ее результатом была непосредственно не смерть. Хотя в данном случае ко­нечный результат получился такой же, как и при не­осторожном убийстве, но этот результат во.все не неизбежен и мог не наступить. .Поэтому в случаях, аналогичных настоящему, признаки квали­фикации лежат в непосредственном результате неосто­рожных действий, конечный же результат учитывается лишь при выборе меры наказания» [109] (разрядка наша.— Т. Ц.). В соответствии с этим Судебная коллегия пере­квалифицировала действия Ц. на ч. 1 ст. 183 УК Азер­байджанской ССР 1927 года (неосторожное телесное повреждение) и снизила ему наказание до одного года исправительно-трудовых работ.

    Таким образом, несмотря на то, что действие Ц. вы­звало тяжкие ушибы, от которых Ю. через два дня скончался, Судебная коллегия Верховного Суда СССР не сочла возможным вменить в вину Ц. эту смерть ра том основании, что «этот результат вовсе не неизбежен и мег не наступить».

    Второе дело относится к значительно более поздне­му времени. 3. был признан виновным в том, что во­время драки нанес Ш. перочинным ножом тяжкое те-

    лесное повреждеЛ*е, опасное для жизни, от которого Ш. после двух операций скончался. Военный трибунал осудил 3. за тяжкое телесное повреждение со смертель­ным исходом.

    Военный трибунал военного округа определением от 17 ноября 1959 г. переквалифицировал действия 3. на ту часть соответствующей статьи УК, которая преду­сматривала простой вид тяжкого телесного поврежде­ния. В основу своего решения Военный трибунал поло­жил следующие соображения: при первой операции брюшной полости по недосмотру врача не была обна-. ружена и ушита рана в задней стенке желудка. Между ^ тем в заключении судебномедицинских экспертов ука­зывается, что в данном случае проникающее ранение живота не являлось безусловно смертельным повреждением и при ушивании обоих отверстий развитие перитонита со смертельным исходом было бы менее вероятным. На этом основа­нии военный трибунал округа сделал вывод об отсутст­вии причинной связи между преступными действиями

    3.   и смертью Ш.

    Председатель Военной коллегии Верховного* Суда СССР внес протест на это определение, полагая, что допущенная при оперировании III. ошибки не устраняет причинной связи между преступными действиями 3. и смертью Ш., поскольку смерть наступила не от врачеб­ного вмешательства, а в результате нанесенного 3. ра­нения. Военная коллегия Верховного Суда СССР согла­силась с протестом, укдзав, что, хотя при ушивании обоих отверстий на желудке во время первой операции развитие перитонита было бы менее вероятным, но полностью исключить возможность этого осложнения нельзя даже при своевременно и правильно ушитых ранах[110].

    В данном случае ошибочное решение по делу 3. вы­шестоящим судом было исправлено. Однако требование вменения только необходимых последствий деяния мо­жет увлечь судебную практику на неправильный пу^ть, приводящий к необоснованному ограничению уголовной ответственности.

    ДРУГИЕ ПОПЫТКИ РЕШЕНИЯ ВОПРОСА

    О  ПРИЧИННОЙ СВЯЗИ В СОВЕТСКОЙ ЮРИДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

    Проф. А. Н. Трайнин выдвинул теорию, предлагаю­щую решить вопрос о причинной связи в праве на осно­ве учета различных «степеней причинения».

    Он исходит из того, что любой элемент состава пре­ступления может иметь различные степени. Так, вина может быть умышленной или неосторожной, сам умысел может быть заранее обдуманным или внезапно возник­шим, или же причиненный преступником ущерб шжет быть большим или меньшим. Даже такой признак соста­ва, как «незакономерное действие по службе», допускает разные степени. При этом «снижение одного из элемен­тов состава до ничтожного уровня способно каждый со­став лишить уголовноправового значения» [111]. В этих случаях, по мнению проф. А. Н. Трайнина, следовало бы прибегать к примечанию к ст. 6 УК РСФСР 1926 года, (ч.2 ст.7 УК РСФСР 1960 года), освобождающему от ответственности вследствие отсутствия общественной опасности деяния.

    В этом отношении не отличается от других признаков состава и причинение общественно опасного последствия. И оно может иметь различные степени, а «доведение до елвчуловимого уровня роли причиняющего результат дей­ствия неизбежно ставит «под удар» соответственный состав»2.

    В этих, как и в других случаях «снижения степени одного из элементов состава», действие лица не мо­жет влечь за собой ответственности; причинная связь «в микроскопической дозе» не может представлять собой объективного основания уголовной ответствен­ности.

    Указанная ^очка зрения вызывает возражения. Пре­жде всего нельзя согласиться с тем, что признаки состава преступления всегда допускают степенение1. Возьмем, например, состав, содержащийся в ст. 103 УК РСФСР. Признаками этого состава преступления являются: а) лишение б) жизни в) другого г) человека, д) совер­шенное умышленно. Какой из этих пяти элементов со­става может быть выражен в количественных признаках

    и,  следовательно, допускать степенение? Человек может быть или лишен жизни, или не лишен ее, но не может быть лишен ее в большей или меньшей степени. Лишение жизни может относиться или к человеку, или иному су­ществу. Если лишили жизни не человека, то нет состава убийства. Нет состава убийства и при лишении жизни не другого человека, а себя самого. Наконец, убийство может быть совершено или умышленно, или неумышлен­но, но сам умысел не может иметь степеней, не может быть большим или меньшим. В частности, умысел пря­мой и эвентуальный или умысел заранее обдуманный, или внезапно возникший отличаются не какими-либо раз­личными степенями, т. е. количественно, а по своему разному характеру, разному качеству. Не допускают сте- пенения и многие другие признаки состава, например, «чужая» вещь в составе 'похищения имущества, «незако­номерное действие по служ'бе» и т. п. Вещь является или чужой, или своей, но она не может быть более или менее чужой, действие по службе может быть или законо­мерным, или незакономерным, но оно не может быть незакономерным в большей или меньшей степени, хотя это незакономерное действие может нарушать более важную или менее важную обязанность и по­влечь различные по тяжести общественно опасные по­следствия.

    Нельзя согласиться и с тем положением, что приме­нение примечания к ст. 6 УК РСФСР 1926 года (ч. 2 ст. 7 Основ уголовного законодательства) происходит ввиду «снижения до ничтожной степени одного из признаков состава».

    Применение ч.2 ст. 7 Основ (малозначительность дей­ствия, влекущая за собой отпадение общественной опас­ности) зависит от совокупного учета целого ряда обстоя­тельств, среди которых немаловажную роль играют социальная значимость объекта, подвергшегося посяга­тельству,- созданная действием степень опасности повреждения объекта, цель действия, условия места и времени совершения деяния и т. п.

    Переходя к вопросу о различных «степенях причине­ния» общественно опасного результата, следует отметить неточность терминологии; к которой прибегает проф. А. Н. ТрайнинуПричинение само по себе не может иметь степеней. Следствие или причинено, или не причинено. Нет большей или меньшей степени причинения. След­ствие всегда равно своей причине, так как является не чем иным, как проявлением причины. Применяемая проф. А. Н. Трайниным терминология может вызвать представление, будто им допускается существование «малых причин с большими следствиями»[112].

    *        На самом деле проф. А. Н. Трайнин имеет в виду другое. Исходя из идеи о неравноценности каузальных факторов, он считает, что в тех случаях, когда действие лица, хотя и было одним из необходимых условий обще­ственно опасного последствия, однако сыграло слишком незначительную роль в зозникновении последствия, это действие не может быть принято во внимание уголовным правом. В таком случае основная задача проф. А. Н. Трайнина должна была заключаться в том, чтобы установить, какая степень содействия ‘общественно опас­ному последствию имеет значение для уголовного права и — что самом главное — каким критерием следует пользоваться для решения этого вопроса. Но этот ре­шающий момент остался неуточненным, вследствие чего концепция -проф. А. Н. Трайнина о причинной связи в уголовном праве не получила своего логического завер­шения2.

    Авторы, -уэ^бника советского уголовного права для юридических школ признают причинную связь между действием лица и общественно опасным последствием, су­ществующей лишь тогда, когда наступивший вред яв­ляется непосредственным результатом этого действия. Так, они приводят следующие примеры из нашей судеб­ной практики: Васильев нанес легкую рану Гаврилову, который при этом упал На землю. Во время падения Гаврилова на землю в его рану попала бацилла столбня­ка, что вызвало тяжелое заболевание и затем смерть Гаврилова. Другой пример: гражданка И., возвращаясь из бани с новорожденным ребенком, поскользнулась при входе в дом и упала вместе с ребенком, который при этом стукнулся головой 9 стену и от полученного ушиба на следующий день скончался. Анализируя указанные случаи, В. Д. Меньшагин и 3. А. Вышинская' пишут: «В первом случае нет причинной связи между нанесе­нием Васильевым раны Гаврилову и наступлением смерти последнего, так как смерть Гаврилова явилась не непо­средственным результатом нанесения Васильевым раны Гаврилову, а наступила в силу случайного обстоятель­ства — попадания бациллы столбняка. Во втором случае, наоборот, имеется налицо причинная связь между паде­нием гр-ки И. и наступлением смерти ее ребенка, так как' смерть ребенка явилась непосредственным результатом падения гр. И.» *.

    Указанная точка зрения получила отражение и в практике наших судебных органов. Нередко при помощи «непосредственной» или «прямой» причинной связи про­исходит установление юридически значимой связи. Так, по делу К., совершенно аналогичному с делом Васильева* Уголовно-кассационная коллегия Верховного Суда РСФСР признала, что между ранением Р. и его смертью нет «непосредственной причинной связи», так как «потерпевшему Р. нанесены легкие телесные поврежде­ния, которые не только не могли повлечь за собой смерть потерпевшего,, но и не оставляли длительного нарушения функций какого-либо из органов» [113].

    В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 23 октября 1956 г. было указано, что «смерть Д. не на­ходилась в ближайшей и непосредственной причинной связи с ранением...» [114].

    Наконец, в -постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 1 декабря 1960 г. говорится, что «поскольку действия И., заключавшиеся в нанесении У. удара ножом, не находились в^прямой причинной связи с его смертью, эти действия подлежали квалификации не как окончен­ное преступление — убийство, а как покушение на убий­ство» [115]. ■

    Признание юридически-значимой причинной связи лишь в том случае, когда действие человека является «непосредственной», или «прямой», или «ближайшей» причиной общественно опасного последствия, не позво­лило бы прежде всего обосновать уголовную ответствен­ность соучастников. Действия шодстрекателя или пособ­ника никогда не бывают непосредственной причиной наступившего преступного результата, с которым они связаны лишь при посредстве действия исполнителя. Далее, требование непосредственной причинной связи не дает возможности обосновать ответственность и в слу­чаях посредственного причинения, когда кто-либо ис­пользует для совершения преступления другое невиновно действующее лицо.

    Наконец, непосредственная лричинная связь между действием и наступившим общественно опасным резуль­татом не всегда бывает и в тех случаях, когда одно лицо само, без соучастников совершает преступление. Нередко между действием как начальным моментом причинности и общественно опасным последствием как ее конечным моментом, интересующим уголовное право, вклинивается ряд обстоятельств, которые придают течению причинно­сти то или иное направление. В ряде случаев эти при­входящие обстоятельства сознательно учитываются пре­ступником и вводятся им в свой план для достижения преступного результата. В других случаях их вступление в развитие причинности хотя и не предвиделось дейст­вующим Лщом, но должно было и могло быть учтено им в момент действия. Наконец, в течение причинности мо­гут включиться новые, неожиданные обстоятельства, ко­торые отклоняют в сторону развитие причинного ряда и не могли быть предвидены действующим лицом. Незави­симо от того, какова будет уголовная ответственность, мы должны признать во всех указанных случаях наличие причинной связи. Напротив, отрицание причинной связи в случае, когда причинная связь не носит «непосредст­венного» характера, может привести к решениям, не со­ответствующим социалистическому правосознанию и справедливости. Возьмем, например, случай, часто при­водимый в литературе. А. с целью убийства наносит Б. телесное повреждение Б. остается лежать морозной ночью на улице, что резко ухудшает состояние раненого, и он умирает, хотя сама по себе рана и не была безуслов­но смертельна. Если требовать для уголовной ответствен­ности «непосредственной» причинной связи, то А. нель­зя было бы вменить в вину смерть Б., так как на конкретное развитие причинной связи и наступление смертельного исхода повлияло длительное пребывание раненого на морозе. Между тем такой вывод противоре­чил бы и здравому смыслу, и общим принципам ответст­венности в советском уголовном праве *.

    Вопросы причинной связи подробно рассматриваются в работе проф. О. С. Иоффе «Ответственность по совет­скому гражданскому праву».

    О. С. Иоффе решает вопрос о причинной связи в пра­ве на основе категории возможности. Однако в то время, как А. А. Пионтковский использует категорию возмож­ности для раскрытия содержания понятия необходимого причинения, О. С. Иоффе придает ей самостоятельное значение. Подвергнув справедливой критике теорию «не­обходимой причинной связи», он признает, однако, нужным разграничивать различные степени причинения. Разграничение причинных факторов в зависимости от их причиняющей действенности, по мнению О, С. Иоф­
    фе,
    возможно на основе категорий возможности и дей­ствительности, «так как возможность наступления ре­зультата, созданная неправомерным поведением, бывает более или менее отдаленной, а своей максимальной на­пряженности степень причинения достигает тогда, когда неправомерное поведение превращает результат из воз­можного в действительный» [116].

    В соответствии с изложенным О. С. Иоффе считает причинную связь бесспорно существующей тогда, когда именно неправомерное поведение человека сыграло роль обстоятельства, превратившего возможность наступления результата в действительность.. Наряду с указанным по­ведением правовую значимость, по его мнению, имеет и такое поведение- лица, которое создавало конкретную возможность наступления вредного последствия.

    Дальше О. С. Иоффе разъясняет, какие обстоятель­ства превращают возможность результата в действитель­ность, и какие — создают конкретную возможность его наступления. К числу 'первых он относит «факты, при­чиняющая сила которых проявила себя в индивидуаль­ных особенностях наступивших последствий»2. К числу вторых — объективно повторяющиеся обстоятельства. «Если эти обстоятельства,— пишет О. С. Иоффе,— носят объективно повторяющийся'характер и в связи с ними находится поведение человека, то это означает, что оно создало конкретную возможность результата. При объек­тивной неповторяемости в данной конкретной ситуации тех же обстоятельств находящееся в связи с ними пове­дение создает лишь абстрактную возможность результа­та, исключающую ответственность» С

    Хотя сам О. С. Иоффе и настаивает на отличии своей теории от теории адэкватного причинения, однако, по нашему мнению, его точка зрения близка к последней. Ведь н представители адэкватной теории, ставят вопрос

    о  повторяемости связи между поведением лица и насту­пившими последствиями, когда хотят установить, но­сит ли в данном случае эта связь типичный или атипич­ный характер.

    Поскольку^еория О. С. Иоффе сближается с теорией адэкватнбго причинения, постольку против нее могут быть выдвинуты те же возражения, которые приводятся против адэкватной теории.

    В частности, непонятно, как часто должно повторять­ся последствие при существовании определенных обстоя­тельств, какая степень возможности наступления обще­ственно опасных последствий обосновывает ответствен­ность? На эти вопросы О. С. Иоффе не дает ответа.

    Наконец, точка зрения О. С. Иоффе не может обосновать ответственность во всех тех случаях, когда преступник воспользовался для достижения своих пре-к ступных целей известными ему особыми обстоятельства­ми, которые хотя вообще не способны вызвать общест­венно опасное последствие, но в данной конкретной ситуации способствовали его возникновению. Следова­тельно, эта точка зрения без достаточного основания ограничивает ответственность.

    Категорию возможности использовали и мы для уста­новления 'понятия причинной связи в уголовном праве в своей диссертации, защищенной в 1949 году[117]. В этой работе мы исходили из положения о неравноценности каузальных факторов и активного, производящего ха­рактера причину по отношению к следствию. Отсюда мы делали вывод, что «только такое действие следует счи­тать причиной наступившего общественно опасного по­следствия, которое не только было необходимым условием его возникновения, но в то же время име­ло активный, производящий характер по отношению к нему» 3.

    Такой активный, производящий характер действия человека как причины, отличающий его от условия, мы признавали тогда, когда «без данного поведения пре­ступное последствие не имело бы места, если при этом в момент совершения поступка лицо имело реальную возможность вмешаться в объективный ход событий и своим вмешательством оказать воздействие на этот ход событий»

    «Вопрос о том, имеет ли лицо реальную возможность оказать воздействие на фактический ход событий, ре­шается советским судьей на основе знания услрвий дан- 'ной конкретной обстановки й законов, управляющих раз­витием данной закономерности»[118].

    Впоследствии я убедилась, что шла по неверному пути- Прежде всего неправильно при установлении уго­ловной ответственности противопоставлять причины ус­ловиям. Это привело бы к необоснованному ограничению ответственности. Для установления последней достаточ­но, если поступок лица является необходимым условием наступившего общественно опасного последствия. Далее, причину какого-либо явления нельзя рассматривать в от­рыве от следствия, и поэтому вопрос о наличии или от­сутствии причинной связи нельзя решать при помощи категории возможности. Это неизбежно привело бы к отожде^твлению понятия действительности и возможно­
    сти. Поскольку причинная связь есть действительная связь между двумя явлениями, постольку нельзя заме­нить ее возможной связью.

    Это не значит, что предложенный критерий возмож­ности вмешательства в действительный ход событий во­все не имеет значения для уголовной ответственности* Как мы в дальнейшем увидим, указанный критерий при­годен для раскрытия понятия общественной опасности, которое имеет значение при установлении объективных пределов ответственности.



    [1] См. Н. С. Таганцев, О преступлениях против жизни по русскому праву, т. I, СПБ, 1873, стр. 177—179; Н. Д. Сергеев­ский, О значении причинной связи в уголовном праве, ч. II, Ярославль, 1880, стр. 3—О,

    [2] См. Н. Д. Сергеевский, О значении причинной связи в уголовном праве, ч. II, Ярославль, 1880, стр. 6 и след.

    [3]  Об истории вопроса о причинной связи см. Н. Д. Сергеев­ский, О значении причинной связи в уголовном праве; Н. С. Та­га н ц е в, О преступлениях против жизни по русскому уголовному праву, т. I. СПБ, 1873, стр. 140—206; его же, Курс русского уго­ловного права, часть Общая, книга первая, отд. III, СПБ, 1878, стр. 297—324. Историю вопроса о причинной связи в советркой юри­дической литературе см. М. Д. Шаргородский, Преступления против жизни и здоровья, М., 1948, стр. 106—112.

    [4]  Некоторые английские авторы прямо указывают, что в уго­ловном праве вопрос о причинной связи «возникает только в связи с убийством» (см. наппимер, А. 5 1 а 1 1 у Ь г а з 5. А Сопюа- Г150П о! 1Ье Сепега! Рппс‘ф1ез о! спш'ша! Ьате ш Еп^1ап(1 чуНЬ 1Ье «Рго^еНо <1е!:пШуо сИе т пиоуо сосИсе репа1е» о! АИге^о Коссо — «ТЬе Мос1егп АрргоасЬ Сптша1       Ьол^ол, 1945, р. 398).

    [5] Д. С. Милль, Система логики силлогистической и индуктив­ной, М., 1914, стр. 299.

    *   I Ь1 с], р. 1—2.

    [7]       Н. Т агпоУзк1, ие зузктаИзсЬе ВедеиШпд с!ег -а<1аяиа{еп

    КаизаШа1з1Ьеопе Гйг ёеп АиПэаи ёез УегЪге^епзЪестШз, ВегНп — Ье1р21^, 1927, 3. 1.

    [9] Ь. Т г а е 2 е г, Эег Каиза1Ье&пН 1гп 5*га*- ипй 2ш1гесЫ, МагЬиг^, 1904, 5. 2.

    [10]    М. К й ш е И п, Э1е Уеплгепйип# йег Саи$а1Ье§пНе т 51га1- ипб СпгНгесМ, ТйЫп^еп, 1900, 5. 9; так же Ь. Тгаед;ег, ар. сИ., р. 2.

    [11] См. М. КйтеПп, ор. ей., р. 8—12; Ь. Тгае^ег, ор. сИ., р. 2.

    [12]    №. $ а и е г, СгипсНаееп с!е$ $га1гесМз, ВегНп — Ье1р21д, 1921, 5. 421—427.

    [13] «ЬеЬгЬисЬ <1ез 51га{гесМз ёег Оеи($сЬеп ОетокгаИзсЬеп Ке- риЬНк, АЛ^ететег ТеИ», ВегПп, 1957, 3. 348—349.

    [14] Т а м ж е.

    [15] Д. Юм, Исследование о человеческом уме, Петроград, 1916, стр. 80.

    * Там же, стр. 85.

    * Д. Юм, Трактат о человеческой природе, Юрьев, 1906, стр. 84—90.     '

    [18] Д. С. Милль. Система логики силлогистической и индук­тивной. М., 1914, стр. 305—309.

    * Т а м же, стр. 307.

    [20] Д. С. Милль, Система логики силлогистической и индук­тивной, М.г 1914, стр. 298.

    1 См. особенно М. Виг I, ОЪег КаизаНШ ипд Йегеп Уегап1^ог- 1ип&, Ье1р21д, 1873.

    [22] См., например, Е. Мегдег, $га!гесЫ, Ет ЬеЬгЬисЬ, Мйп- сЬеп ипс1 Ьейрг-йд, 1933, 5. ИЗ.

    [23] Представителями теории эквивалентности в русской дорево­люционной литературе были: Г. Колоколов («О соучастии в преступлении», М., 1881, стр. 1—40; его же, Уголовное Право, Общая, часть, М., 1905, стр. 278—315), Н. Д. Сергеевский («Русское уголовное право, Пособие к лекциям», Петроград, 1915, стр. 288—293); П. П. Пусторослев («Причинность и обуслов­ленность в уголовном праве», «Журнал Министерства юстиции» 1906 г. № 8, стр. 35—43; его же, Русское уголовное право, Общая часть, вып. I, Юрьев, 1912, стр. 18—21), Э. Я. Немировский

    («Основные начала уголовного права», Одесса, 1917, стр. 373—400).

    [25]    №. Ма1ап1ик, 1еЬгЬисЬ (1е5 51гаГгесЫз, В. 1, Меп, 1947, 5. 89, 93; Ф. Н о в а к о в с к и й, Австрийское уголовное право, «Современное зарубежное уголовное право», т. III, М., 1961, стр. 606—607.

    [26]Кинсаку Тайто, Японское уголовное право, «Современ­ное зарубежное уголовное право», т. I, М., 1957, стр. 2П9.

    9 М. В и г I, ОЪег КаизаНШ ип<1 йетеп УегапЫог1ипд, Ьегр- гГд, 1873, $. 1.

    [28]                              См. Г. Колоколов, О соучастии в преступлении, М., 1881, стр. 11—12; К. В1гкте.уег, ОЬег игзасЬепЬе^гШ ип(1 Каиза- ]2изаттепЬапв 1гп 51гаГгесН1, Ьейрг]^, 1885, 5. 13; Р. Вего1г- Ь е I т е г, Ие   1т 81га!гесЫе, МйпсЬеп, 1903. 3. 334.

    [29]    Эта статья предусматривает телесное повреждение, которое имело своим последствием тяжелое увечье.

    [30]    Эта статья предусматривает телесное повреждение со смер­тельным исходом.

    [31] Следует отметить, что новеллой от 4 августа 1953 г. в Фе­деративной Республике Германии в Уголовное уложение 1871 года был введен § 56 следующего содержания: «Если закон связывает с особыми последствиями деяния повышенное наказание, то оно применяется в отношении лица лишь в том случае, если это послед­ствие было вызвано им по крайней' мере по неосторожности». Указанный параграф исключает возможность вменения тяжелого последствия без наличия вины (см. КоЬ1гаизсЬ-Ьап^е, 51га!^езе12ЬисЬ, 43. АиПаде, ВегНп, 1961, 5. 211). В связи с введе­нием § 56 немецкие авторы указывают, что чрезмерное расширение ответственности за деликты, квалифицируемые по тяжелому резуль­тату, уже не может служить аргументом против теории эквива­лентности: «...лицо хотя и «причиняет», но оно в случае * не­предвидимого каузального течения' не действует неосторожно» (К. МаигасЬ, Оеи1зсЪез $га!гесМ, АИртпетег ТеП, Каг1згиЬе, 1954, $. 157).

    [32]    А. Н. Трайнин, Общее учение о составе преступления, М., 1957, стр. 161.

    [33]    Л. Ь' е к з с Ь а 5, 01е КаизаПШ Ье1 бег уегЪгесЬепзсЬеп Нап4- 1ип^, ВегИп, 1952, 5. 25.

    * См. А. Н. Трайнин, Общее учение о составе преступле­ния, Мм 1957, стр. 163.

    [35]   Этот вывод вполне согласуется с учением Д. С. Милля, кото­рый утверждал, что «показать отсутствие всякого научного осно­вания для различения причины явления от его условий может лучше всего та произвольность, с какою мы выбираем среди условий явления то, которое начинаем называть причиной» (Д. С. М и л л ь, Система логики силлогистической и индуктивной, М., 1914, стр. 297).

    * М. В и г 1, КаизаНШ цпй Шге з1га1гесШоЬеп Вег1еЬипдеп, 1885, $.13,

    [36]    См. главу седьмую настоящей работы.

    [37]    См. главу восьмую настоящей работы.

    [38]    Сч. Е. Н а г 1 ш а п п, ор. сК., р. 6.

    [39]     Р. ЬI з г I, 0)е с1е1егш1п:5115сЬеп Ое^пег дез 2тоескз1гаГе, *51га{гес11*ПсЬе Аи!за1ге ип<1 Уог1га^е», В. 2, ВегИп, 1905, 5. 59.

    [40] I Ь 1 «I.

    [41] I Ь I р. 60. Аналогичную аргументацию в пользу сохранения деяния в качестве основания наказуемости приводит Э. Я. Неми- ровский («Меры социальной зашиты и наказание в связи с сущно­стью вины», «Журнал Министерства юстиции» 1916 г. №2, стр. 38),

    [42]            См. Е. Н а г 1 ш а п п, ор. с!1, р. 89.

    [43]    См. например, Ь. Тгае^ег, Бег КаизаШе^пН т 5(га1- ипс1 2т1гесН1, МагЪигдг, 1904, 5. 2; М. КйтеПп, 6:е Уепуепбип^ <1ег Саи5а1Ье^п!1е т 51га!- ипс! СлуПгесЫ, ТйЬт^еп, 1900, 5. 9.

    [44]   В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 151.

    [45]  Н. Тагпотозк], ЭГе $у$1ета1|зсЬе Ве^еиЫпд бет ас!аяиа- 1еп КаизаНШзШеопе 1йг (1еп АиГЪаи с!ев УегЬгесЬепзЬе^пНз, Вег- Пп — Ье1р21%, 1927, 5. 255.

    [46]   Так, Крис заявлял: «Точное размышление указывает на то, что положения, касающиеся действий (Мгкип^еп), собственно го­воря, выражают не то, что может быть познано и наблюдаемо на конкретном событии, но нечто, нами теоретически привнесенное» (см. Кпез, ор. сИ., р. 22). Еще яснее выступает кантианское по­нимание причинности у Липмана: «Причинное отношение лежит не в вешах, а является синтезом нашего сознания, рас­судочным понятием, благодаря которому мы мыслим одно явление как необходимо связанное с д р у г и м... При этом необходимо иметь в виду, что тем самым отрицается не существование действующих сил, как это до­пускает распространенное философское направление, примыкая к неправильно понятому кантианскому рассуждению, а отрицается их познаваемость» (М. Ы е р ш а п п, ЕЫеНипд.., 5. 49).

    [47]   См. О. А. Сегшапп, Оаз УегЪгесЬеп 1гп пеиеп 51га!гесЬ{, 2йпсЬ, 1942, 5. 163; Ои1сЛтапп, 2иг ЬеЬге уоп ёег з1га1гесМ- ПеН ЬеНеи15атеп КаизаНШ, «ЗсЬшеюепзсЬе 2еИзсЬпЙ 51гаГ- гесЬЬ, 1945, Н. I, 5. 112113.

    [48] См. Л. К г ] е з, ОЬег <5еп Ве^Ш йег о^есНуеп МбдЛсЬкеИ ипс! елт^е Ап^еп^ипдеп *}е$зе1Ъеп, Ъер21888; М. КйтеПп, Е)1е Уепуепс1ип& с!ег Саи$а1Ьегеп1!е т о!га!- ипс1 См1гесЫ, ТйЪт-

    [49]          X К г е б, ор. ей., р. 44; так же Ь. Т г а е д с г, ор. ей., р. 163.

    [50]   Ь. Т г а е ^ е г, ор. ей., р. 164—165.

    [51] Ь. Т г а е д е г, ор. сИ., р. 165.

    [52]    См. Н. С. Таганцев, О преступлениях против жизни по русскому уголовному праву, т. I, СПБ, 1873, стр. 182—190; его же, Курс русского уголовного права, часть Общая, СПБ, 1878, стр. 309—321.

    [53] Н. С. Таганцев, Курс русского уголовного права, часть Общая, СПБ, 1878, стр. 310.'

    [54] См. там же, стр. 311.

    [55]    Г. Колоколов, О соучастии в преступлении, М., 1881, стр. 17.

    [56]    Н. С- Таганцев, Русское уголовное право, Лекции, СПБ, 1902, стр. 672.

    [57] К. В I г к ш е у е г, ор. с1.9 р. 17.

    8 I Ь 16.

    МЫс1, р. 9.

    [60] К- Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 21.

    [61] См. там же, стр. 330.

    [62] С. В. Позньгшёв, Основные начала науки уголовного права, М., 1912, стр. 322.

    [63]                                         Р. 51 е р Н е п, А           о! 1Ье Сппйпа1 Ьамг, 8 е<Ш., Ьу

    Ь. Р. 51игце, Ьоп<1оп, 1947, р. 219, по1е 7.

    [64]                                                                 См., например, Э. Д ж е н к с, Английское право, М., 1947, стр. 152; Л. М П1 е г, Напс1Ьоок оГ Спшша!                                      51. Раи1, 1934,

    р. 80.

    [65]        См. Л. В. № е 11 е, ТЬе Спгтпа1 Ьа^г апд Из Еп?огсетеп1, СЫса^о, 1947, <р. 155.

    [66] Для сравнения было бы небезынтересно вспомнить, что рус­скими учеными этот вопрос был разрешен еще в середине прош­лого века. Достаточно сослаться на статью проф. Легоннна «При­чинение смерти и вреда здоровью психическими средствами», в кото­рой Легонин убедительно доказал, что смерть, наступившая в резуль­тате психической травмы, по своему характеру не отличается от смерти, наступившей в результате физического воздействия (см. «Юридический вестник» 1879 г., апрель).

    [67] К. Кенни, Основы уголовного права, М., 1949, стр. 139.

    [68]    Там же, стр. 140.

    [69]       См. К. Кенни, Основы уголовного права, М., 1949, стр. 141.,

    [70] См. там же, стр. 163.

    8 Указанный закон частично отменен только в 1948 году.

    [72] К. К.еннн, Основы уголовного права, стр. 117.

    [73]    См. МсЬаи^ЬПп, Ргохипа!е Саиве, «Нагнан! Ьаъг Кеу‘1еАг», 1925, N 2, р. 155—159; Л. МШег, ор. еН., р. 80—93.

    8 См. 3. В. ^еНе, ТЬе Сгшнпа1 апс! Из ЕпГогсешеп!, СЫса^о, 1947. р. 157—159,

    [75] I ЬЫ, р. 164—167.

    [76] См. З^аПуЬгазз, А Сотрапзоп оУ 1Ье Сепега1 Рппар1ез оГ Сптта! Ьа^ т Еп^1апгё   {Ье «Рго§е11о йеПпШуо (Не ш гшоуо сосИсе репа!е» оГ А1!ге<1о Носсо «ТЬе Мос1егп арргоасЬ 1о Сппипа1 Ьау», Ьоп<1оп, <1954, р. 398—399.

    [77]   См. 3. В. е 11 е, ор. сИ., р. 156.

    Б Цитируется по Л: В. №еНе, ор. сИ., р. 156.

    *   IЫ д, р. 190.

    МЫй, р. 199.

    [81]      См. С. Л. Зивс, Современный суд присяжных в Англин,

    *  См. Ь. О г е е п, Н-аНопа!е о! Ргохша1е Саизе, Капзаз, 1927,

    *    А, р. 137.

    *  1 Ы Л, р. 137—141.

    [85] 1ЬЫ р. 140.

    [86] I Ы с!.

    [87] I Ь 1 (I, р. 196,

    [88] См. М. Д. Шаргородский, Причинная связь в уголов­ном праве, «Ученые труды ВИЮН», вып. X, М., 1947, стр. 176—203; его же, Преступления против жизни и здоровья, М., 1948, стр. 106—142; «Вопросы общей части уголовного права», Л., 1955, стр. 43—85; «Некоторые вопросы причинной связи в теории пра­ва», «Советское государство и право» 1956 г. № 7; Н. Д. Дур­манов, Общие основания учения о причинной связи в уголовном праве, «Вопросы уголовного права», Институт права АН СССР, М., 1945, стр. 34—35; Т. Л. Сергеева, «Вопросы причинной свя-‘ зи в судебной практике по уголовным делам Верховного Суда СССР», «Советское государство и право» 1950 г. № 3; ее же, Вопросы виновности и вины в практике Верховного Суда СССР по уголовным делам, М., 1950, стр. 70—92; М. И. Ковалев, П. Т. Васьков, Причинная связь в уголовном прав$ М., 1958; М. И. Ковалев, Соучастие в преступлении, ч. I, Свердловск,

    1960, стр. 156—234; М. И. Якубович, В. Ф. Кириченко, Советское уголовное право, М., 1958, стр. 61—64.         

    [89]      См. Б. С. Антимонов, К вопросу о понятии и значении

    [90] Там же.

    'К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 535.

    [92] Та м же.

    8 В. И. Ленин, Соч., т. 21, стр. 210.

    [94] В. И. Левин, Соч., т. 38, стр. 260.

    [95]    К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения в двух томах» т. II, 1955, стр. 371,

    [96]   Там же, стр. 368.

    [97]    А. А. Пионтковский, Учение о преступлении, М., 1961, стр. 217.

    [98] В. И. К о ф м а н, Основные вопросы причинной связи в све­те общей проблемы гражданской ответственности, «Вестник Ленин­градского университета» 1950 г. № 10, стр. 18; его же, Границы

    [99] А. А. Пионтковский, Проблема причинной связи в пра­ве, «Ученые записки ВИЮН и ВЮА», М., 1949, стр. 83; его. же, Учение о преступлении, М., 1961, стр. 214—215гтакже Б. С. Анти­монов, Значение вины потерпевшего при гражданском правона­рушении, М., 1950, стр. 193—194; М. Д. Шаргородский, Не­которые вопросы причинной связи в теории права, «Советское государство и право» 1956 г. № 7, стр. 46.

    [100]       «Уголовное право, Общая часть», М., 1948, стр. 305.

    [101]  А. А. Пионтковский, Учение о преступлении, М., 1961, стр. 215—217.

    [102]   Т. Л. Сергеева, Вопросы виновности и вины в практике Верховного Суда СССР по уголовным делам, М.— Л., 1950, стр. 90.

    [103]   См. Г. К- Матвеев> Вина в советском гражданском праве, Киев, 1955, стр. 73.

    [104] О. С. Иоффе, Ответственность по советскому граждан­скому праву, Л., 1955, стр. 228. Следует, однако, оговорить, что О. С. Иоффе не признает деления причинных связей в праве на необходимые и случайные и. указанный критерий для него высту­пает не как дополнительный и разъясняющий понятие необходи­мого причинения, а как самостоятельный.

    [105] А. А. Пионтковский, Учение о преступлении, М., 1961, стр. 240.

    [106]       См. А. А. Пионтковский, Учение * а преступлении, М.,

    1961, стр. 240; см. также М. И. К о на л ев, П. Т. Васьков, Причинная связь в уголовном праве, М., 1958, стр. 42—43.

    3  М. И. К о в а л е в, П. Т. Васьков, Причинная связь в уго­ловном праве, М., 1958, стр. 43.

    [107]    См. Г. К. Матвеев, Вина в советском гражданском праве, Киев, 1955, стр, 75.

    [108] Такое понимание «необходимой причинной связи» прогляды­вает в работе М. И. Якубовича и В. Ф. Кириченко. По их мне­нию, необходимая причинная связь имеет место тогда, когда «уже само действие (бездействие) было таким, что без всякого влияния посторонних сил или посторонних обстоятельств оно могло при­вести к наступлению данных последствий. Например, если один гражданин стреляет в другого^и убивает его, то уже само дей­ствие (выстрел) в данном случае является таким, что от него с неизбежностью (разрядка наша.— Т. Ц.) может наступить преступный результат» (М. И. Якубович, В. Ф. Кириченко, Советское уголовное право, М., 1958, стр. 62).

    Ни одно явление само по себе, независимо от «всякого влия­ния посторонних сил или Посторонних обстоятельств» не может породить никакое другое явление. Тем более не может быть речи

    о  неизбежности наступления преступного результата от дей­ствия человека, взятого изолированно от всяких посторонних сил и обстоятельств.

    [109]   «Советская юстиция» 1938 г. № 23—24, стр. 81.

    [110]   См. т а м ж е.

    [111]  А. Н. Трайнин, Состав преступления, по советскому уго­ловному праву, М., 1951, стр. 113.

    [112]   Л. ЬекзсЬаз, 01е КаизаНШ Ье1 бег уегЪгесЬепзсЬеп Напй- 1ип&, ВегНп, 1952, 5. 50.

    % См. О. С. Иоффе, Ответственность по советскому граждан­скому праву, Л., 1955, стр. 227; М. Д. Шаргородскнй, Неко­торые вопросы причинной связи в теорйи права, «Советское госу­дарство и право», 1956 г. № 7, стр. 44.

    [113]    «Сборник определений уголовно-кассационной коллегии Вер^ ховного Суда РСФСР», М., 1925, вып. I, стр. 77—79. '

    [114]   Между прочим, цивилист В. И. Кофман признает в этих слу­чаях непосредственную причинную связь (см. его, Границы юри- дически-значимого причинения, «Правоведение» 1960 г. № 3, стр. 51).

    [115]         «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1961 г. № 4, стр. 10— Ц.

    [116] Там же, стр. 233.

    8      Там же.

    [117] Т. В. Церетели, Причинная связь в уголовном праве, ав­тореферат докторской диссертации, М., 1949, стр. 11.

    Близко к указанному решению вопроса подходит В. Г. Смир­нов. Он считает, что установление причинной связи в смысле сопс!Шо зте чиа поп хотя и необходимо, но недостаточно для обоснования уголовной ответстаенности, так как «не позволяет дать дифференцированной характеристики отдельных причин (условий), он нивелирует различия между взаимодействующими факторами, вызвавшими результат» (см. «Советское уголовное право, часть Общая», Л., 1960, стр. 269). Для такой дифференциации, по мне­нию В. Г. Смирнова, с успехом может быть использована кате­гория реальной (практической) возможности. В соответствии с указанным, В. Г. Смирнов считает, что «действие (или бездей­ствие) человека может быть признано юрндически-значимой при­чиной общественно опасного результата.., когда данный человек в данной конкретной обстановке имел реальную (практическую) возможность вмешаться в характер стечения и взаимодействия факторов, вызвавших этот результат...» (там же, стр. 273). См. также «Правоведение» 1957 г. № 1, стр. 155.

    г Т а м же.

    [118]   Т. В. Церетели, Причинная связь в уголовном праве, автореферат докторской, диссертации. М., 1949, стр. 9.